Война закончилась.

Имперский Дворец был уничтожен. Он являл собой архитектурную застройку, от чьих масштабов перехватывало дыхание; мраморную корку размером с континент, покрывающую евразийский массив суши и тянущуюся от засушливого восточного побережья до высохшего западного моря. Ныне же Дворец превратился в руины, не подвергшиеся уничтожению регионы оказались загрязнены, а не оставленные секторы объяло пламя.

Вся эта священная порода превратилась в шлак. Использованный при строительстве камень имел не только терранское происхождение. Свой вклад внесла и Луна, и Марс, и ещё множество лун, что вращаются в космосе, танцуя свой степенный балет вокруг газовых гигантов системы Сол. Долгий путь экзосистемных камней заканчивался здесь, на Терре, но начинался он на заново открытых и завоёванных мирах, чьё население знало о Старой Земле лишь по передаваемых шепотом мифам и теперь добывало мрамор для дворца, который эти люди никогда не увидят.

Но больше всего собственных костей для проекта отдала сама Терра. Её уже разграбили в Тёмную Эпоху Технологий и покрыли шрамами от непостижимых разрушений, случившихся в последующую Эпоху Раздора, однако она пострадала вновь, когда имперские амбиции разработали и опустошили планетарную кору. Народ Императора вырвал из планеты драгоценную породу, оплаченную потом рабов, заключённых и сервиторов, и Терра отдала свои кости, пусть у неё и не было особого выбора. Камень вытягивали под взором адептов, загружая в понукаемые кодом имперские машины.

Отполированный. Отшлифованный. Обработанный. Превращенный в искусство архитекторами. Претворённый в реальность рабочими. Ставший зубчатыми стенами благодаря солдатам.

И теперь ничего этого не осталось. Континент сравняли с землей, а полушарие обратили в руины.

Единственная башня падёт, и пыль от неё заполнит городской квартал на многие часы. Предсмертный дым двух обрушивающихся шпилей окутает район на многие дни, обращая воздух в серую пыль. Однако, наблюдатель, что сейчас дрейфует над опустошённой Террой, не увидит падения одинокого шпиля или гибель всего двух башен. Дворец богов и полубогов подвергся тотальному разрушению. Этот наблюдатель увидит лишь последствия: пыль, пыль, пыль — от горизонта до горизонта.

Как гласила аксиома из более просвещённой эпохи: «Общество становится великим, когда старики сажают деревья, зная, что в их тени им уже никогда не отдохнуть.» Данное изречение говорит не только о жертве, но и о мечте. О будущем, рожденном в деяниях альтруистичных мертвецов. Без подобной жертвы и лишенная мечты, ныне Терра пылала из-за оружия, которое приобрело форму людей.

В высотах, куда жизнь не может вскарабкаться без помощи, выше самых тонких границ атмосферы, на орбите стоял бросивший якорь флот Магистра Войны.

Космос больше не был пустотой. Некогда за пределами Терры находился холодный вакуум космоса, который теперь сгустился от просачивания в него нереальности. Цвета без названий протягивали свои щупальца вокруг армады, обвивали корабли когтистым туманом и погружали свои подёрнутые дымкой протуберанцы в экзосферу планеты.

Пустотная мгла сливалась в фигуры и формы, что были в тысячи раз крупнее самих кораблей; в вырисовывающиеся обещания наблюдающих богов. В той мгле открывались и закрывались глаза размером с луны, обнажались зубы длиной с континенты, а гигантские крылья, способные затмить солнце, расправлялись, складывались, сгнивали и вырастали вновь. Суда на орбите поглощали этот туман, чья пропитка искажала их металлические конструкции. Открыть вокс-канал означало услышать горящие души.

В других местах галактики беженцы из расы аэльдари на своих искусственных мирах узнали бы эти образы нереального чуда. Переплетённые варп и реальность, объединённые в ядро абсолютного страдания, окажутся слишком знакомы их провидцам. Именно так века назад сей вид породил собственное гибельное божество. Именно так умерла их империя.

Тысячи членов экипажа взирали на токсичные небеса и мир под ними, взирали на то, как их победа обращалась в пепел. Терра умирала. Саванты и научные работники Нового Механикума Кельбора-Хала могли постичь точные нити уничтожения, ухватить тонкое равновесие жизни и физических процессов, отброшенных во имя цареубийства, однако истина была очевидна каждому. Всякий, кто выглядывал в орудийный порт или смотрел через широкие окна командной палубы, отчётливо это видел.

Не нужно быть экспертом, чтобы понять — война убила Терру. Достаточно просто иметь глаза.

Лотара Саррин наблюдала за погубленным миром с мостика боевого корабля «Завоеватель». Ссутулившись, она сидела на своем командном троне, а её ухудшившийся внешний вид говорил о том, что женщина находилась на самой грани смертельного обезвоживания. Лотара смотрела на мир, который помогла разрушить.

Когда-то она была гордой. Она праведно отдавалась восстанию, хранила верность высоко ценившему её Легиону, экипажу под своим началом и солдатам, коих защищала. Она была убийцей флотов, охотницей звёзд, командующей одним из самых могучих кораблей, когда-либо задуманных и созданных человеческой изобретательностью. Её послужной список украшали клятвы и похвалы, а форму отмечала Окровавленная Рука Двенадцатого — наивысшая честь, которую мог получить от Легиона смертный.

Лотара до сих пор хранила верность. Даже когда безумие кралось по её кораблю, она оставалась верной. Даже когда Пожиратели Миров буйствовали в помещениях и залах, вырезая собственных сервов и рабов. Даже когда ей пришлось казнить воинов, вместе с которыми Лотара служила многие годы, и которые потеряли веру в путь Магистра Войны. Даже когда каждая капля воды в резервуарах экипажа оказалась испорченной кровью. Даже когда её ночи превратились в бессонные приступы эпилепсии с мерцающими, быстро возникающими и проходящими кошмарами, вызванными кричащими из теней судна мёртвыми товарищами, что были обречены скитаться призраками. Даже когда деградирующий «Завоеватель» начал постепенно входить и выходить из реальности, а целые участки смертоносного корпуса отдавать тошнотворным запахом варп-коррозии. Даже когда кожа женщины принялась отслаиваться из-за ран, вызванных проявлением её грехов на поверхности плоти.

Лотара Саррин поклялась в верности до самого конца, и теперь конец настал. Она не ожидала, что он будет выглядеть подобным образом.

В её глазах отражался нездорово-серый шар с ореолом фиолетового безумия. Не видно ни сожжённых континетов, ни высохших океанов, ни признаков жизни. Всё скрывал слой нечистого мрака. Сканеры «Завоевателя», когда они вообще функционировали, не могли пронзить пыль. Терра выглядела не как Терра, а как Венера. Планета задыхалась под похожим грязным небом.

В сумбурных отчетах анализировалась омрачённая атмосфера. Мраморной пыли в воздухе было столько, что она уничтожала любую надежную вокс-свзяь, но это было ничто по сравнению с истинным ущербом. Частые ядовитые испарения вихрями поднимались над миллионом взрывов на поверхности и орбитальными залпами, терзающими богатую природным коксом земную кору Терры. Попадания и разрывающий мир жар от орудийного огня армады Магистра Войны разрывали Дворец, оставляя воронки и прокладывая глубокие расселины в окружающих территориях. Умирающие титаны также вносили вклад своими лебедиными песнями — их сердца-реакторы обращались в новые звезды, когда те пали в руинах, ставших могилами для их провалившегося похода машин.

Всё это лишь усиливалось, когда воспламенялись и перегорали газы, которые покоились в стабильном состоянии под землей. Такие созданные взрывами поры на коже Терры порождали элемент, известный мудрецам Марсианского Механикума как сульфа диоксид. Химические щупальца сего яда извивались в загрязненных небесах, губя их ещё сильнее и делая более едкими.

И это было не всё. Земля истекала лавой из гноеточивых нарывов, а пирокластические потоки горящего газа и вулканической тефры, хлещущие из рассеченной поверхности, окутывали охваченные войной регионы стремительно рассеивающимся дымом и грязью. Засорившие воздух пепел и пыль теперь соединились, напластованные, но неразделимые, они превратились в бледно-серую завесу, лишавшую обзора и дыхания. Пылевая паста облепила легкие миллионов выживших. Оставаясь вне Дворца без изолирующих противогазов люди просто-напросто задыхались, но идти было некуда.

Кроме того, разрушение Имперского Дворца высвободило химикаты, которые использовались заброшенной промышленностью Терры. Разгерметизация нескольких дворцовых фабрик вызвала утечку технологического вещества, обозначенного как мэфал айсоцианит. Этот газ припадал к земле с хищническим намерением, едва ли не говорившем о разумности, заполнял нижние уровни оставшихся бастионов и растворялся в глазах и глотках защитников невидимой приливной волной химической отравы. Он ослеплял, обжигал и убивал за считанные часы. Астартес могли пережить его воздействие, хотя газ все равно изувечил многих из них. Ордам человеческих защитников и беженцев повезло меньше.

Последней, но далеко не самой меньшей опасностью стала радиация. По чьему-то замыслу или просто из-за несчастного случая, но за время войны оказались вскрыты подземные хранилища с безымянными материалами Тёмной Эпохи. Множество газообразных элементов, со вздохом вырвавшихся из тех древних бункеров, были едва понятны и не поддавались нынешнему соглашению о наименованиях, однако их радиоактивное заражение стало губительно знакомым. Они являли собой смерть, заключительный кошмар из прошлого, самое последнее дыхание забытой эпохи.

Лотара взяла последний увиденный ею отчет и передала одному из немногочисленных мудрецов Механикума, оставшихся на борту «Завоевателя». Его аугметика покрылась ржавчиной, которая раздражала омерзительную кожу, а вены, походившие на разряды молнии, явно говорили о септицемии. Ответ ему пришлось ввести на кнопочной панели для речи, так как вокодер разложился и не подлежал ремонту. Он даже не ступал на поверхность мира; всё это сделал с ним «Завоеватель».

Лотара трижды прочитала напечатанный им ответ, дабы убедиться и точно понять, что именно война сделала с Террой. И вот оно — мир был разбит размалывающей совокупностью всех факторов. Абсолютное уничтожение колыбели человечества. Война, объявшая огнем галактику, теперь покрывала каждый дюйм поверхности Терры, омрачала её небеса и врезалась в минеральную плоть планеты.

Однако её внимание упорно привлекала не слепота и не токсичное воздействие, а одна из простых, прямолинейных оценок техножреца в середине его анализа. Он подробно изложил, как элементы сульфурика из ран мира просачивались в воздух и рассеивали входящий свет Сола в видимой людям части спектра. Данное объяснение придавало короткой заметке однозначный смысл:

Для тех, кто находится на поверхности, солнце стало красным.

Лотара никак не могла избавиться от этого образа.

Теперь она смотрела с орбиты через экран окулуса туда, где серая завеса скрывала целую планету. Они прибыли захватить Тронный Мир, а вместо этого обернули его в погребальный саван.

— Кхарн, — прошептала Лотара сухим от жажды голосом.

Впервые за многие часы, или, возможно, дни, она заговорила вслух. Ближайшие к ней члены экипажа не обратили на это никакого внимания. Они горбились над своими консолями, затерявшись в собственной боли.

— Кхарн? — повторила Лотара.

Кхарн стоял недалеко от её командного трона. Его лицо представляло из себя рассеченную путаницу шрамов и боевых скобочных швов. Он ничего не сказал. Он больше никогда ничего не говорил.

Сжавшийся желудок стал единственным предупреждением, которое она получила. Внутренности всколыхнулись с такой силой, что её скинуло с трона и бросило на колени, в ушах звенело от давления, а меж разомкнувшихся губ протянулись ниточки слюны. Лотара закричала от внезапной боли и поднимающегося в горле яда, после чего вопль женщины сменился горячей струей рвоты, со шлепком ударившей по палубе.

Ловя ртом воздух, она взглянула на свою последнюю полупереваренную трапезу. Лужа водянистой желчи, несколько лоскутов слизистой оболочки желудка и три чьих-то пальца.

На несколько драгоценных секунд неверие пересилило изнеможение. Лотара отскочила от лужи и принялась затаскивать себя обратно на трон. Всего лишь выходка её бессонного разума. Вот и всё. Вот и всё.

Кхарн подошёл к капитану флагмана и опустился на колено, чтобы сравняться с ней. Он не предлагал руку помощи, пока женщина тянулась к трону на дрожащих конечностях. Космодесантник не был вооружён, и Лотара не могла припомнить, видела ли она его без топора прежде. Когда капитан взглянула на лоскутную развалину его лица, из глаз женщины потекли тонкие струйки крови.

С этими нечестивыми слезами её страдающее от жажды и шелушащееся тело потеряло ещё больше ценной жидкости.

— Кхарн, — прошептала она. — Что мы наделали?

Такой же вопрос задавался и на Терре, и над ней, мужчинами и женщинами по обе стороны конфликта.

У Кхарна же ответа не было.

Где-то среди той пыли, в слабеющем свете багрового рассвета охотился гладиатор. Он шёл шатаясь, а срываясь на бег постоянно оступался. От хоть какого-то чувства изящества, которым он некогда обладал, ныне осталось лишь расщеплённое воспоминание. Его движения походили на движения инфицированного животного, а разум сгорал в огне позывов, что поглощали рассудок. Украшенный гребнями шлем гладиатора живо поворачивался из стороны в сторону звериными рывками. Гладиатор двигался так, словно страдал бешенством.

Разбитые враги спасались бегством. Это случилось минуты назад. Часы назад. Дни. Сейчас он их не видел и не был уверен, в какую именно сторону те убежали. Сочленения его доспеха сердито ворчали, когда голова гладиатора резко дергалась к теням в пепле и звукам, приглушённым до состояния нереальности. Цепной топор покоился в бронированном кулаке, но оружие принадлежало не ему. Он даже не помнил, где нашел его. Иногда зубья топора рычали, сгрызая грязный воздух, а кровь, покрывавшая клыки оружия, высохла и превратилась в песчанистую пасту.

Гладиатор носил имя, хотя в тот момент он едва ли его знал. Ещё он выполнял почётную и жизненно важную роль в рядах своего Легиона, которая была чем-то, что вымыло из головы давлением в черепе. Имплантированная вплотную к его мозгу машина боли вгрызалась глубоко и представляла из себя щёлкающего паразита, трапезничающего его центральной нервной системой.

Он вглядывался в пыль пуская слюни. В такие моменты, которые приходили всё чаще и чаще, гладиатор был не столько мыслящим существом, сколько сосудом, переполненным внезапными желаниями сиюминутного инстинкта.

Тик-ток, тик-ток, пели Гвозди Мясника, посылая в мякоть его разума покалывающие электрические сигналы. Это боль, уверяла машина, и ты будешь чувствовать её до тех пор, пока я не позволю тебе ощутить наслаждение. И потому он, словно акула, торопился и продолжал движение. Остановка порождала острые поцелуи импланта глубоко внутри черепа, там, где гладиатор не мог почесать.

Всё менялось. Всё уже изменилось. Машина боли пересоставляла карты разума, расстраивая химические мыслительные процессы. Некогда адреналиновое насилие дарило экстаз, теперь же приносило лишь слабое облегчение. Да, бесценное, но едва ли его можно было сравнить с прежними ощущениями. Раньше гладиатор преследовал чувство самозабвенного восторга, а сейчас гнался за дразнящими ласками успокоения. Их никогда не хватало для достижения настоящего удовольствия, не хватало даже близко, но, по крайней мере, с ними прекращалась и боль.

Его броня являла собой доспех из собранных с мертвецов частей, к чьей поверхности цеплялся слой пепла. На протяжении многих лет он носил белый керамит с крестоносной геральдикой XII Легиона, и сейчас этот ублюдочный комплект, в котором была запечатан гладиатор, лишь наполовину состоял из своих изначальных компонентов. Он не помнил, как перекрашивал броню, и не помнил, чтобы давал сервам разрешение сделать это вместо него, однако, те небольшие участки, с которых ненадолго сметало пыль, являли взору артериально-красный цвет вместо знакомого грязно-белого.

Да, всё менялось.

И данное обстоятельство его не беспокоило. Быть может, потом, обременившись настоящим грузом размышлений, но в редкие моменты, когда он обращал свой разум в том направлении, Гвозди начинали грызть достаточно сильно, чтобы вызвать мышечный тремор. Они обещали гладиатору покой лишь если он будет бежать, реветь, убивать, калечить, жечь, и поэтому он делал всё это когда мог, либо же пьянел от боли, когда не получалось.

В какой-то смутно припоминаемый момент времени гладиатор попытался вскрыть себе череп ударами о стену, ритмично впечатывая лоб в разбитый мрамор и рассчитывая вытянуть из своей головы эту мерзость. Поначалу сработало, но затем боль вернулась, став в два раза мучительнее. То было наказание за его членовредительство. Кара за попытку самоубийства.

Гладиатор зашагал вперёд, и движение умиротворило Гвозди.

В пепельных пустошах он был не один. Его братья, а также создания, которые ими притворялись, сбились вокруг него неплотной группой. Вместе, но одновременно и обособленно, они проходили сквозь мглу. Одни были сотканы из огня, другие были сотворены из крови, принявшей форму чудовищ. Некоторые уже целую жизнь приходились ему братьями, а кто-то лишь носил кожу родичей гладиатора.

Апотекарий.

Он услышал это слово, когда поднялся на осыпь загрязнённых булыжников. Сам звук был знакомым, хотя и не его значение. Отравленные камни соскальзывали под весом сапог гладиатора. Гибель стене принёс артиллерийский огонь, причём достаточно недавний, так как она все ещё дымилась. Он принялся подтягивать себя вверх по разбитому склону, а почувствовавшие решимость гладиатора Гвозди, пусть и могли бы проявить милосердие, всё равно пронзили его. С губ сорвалось животное мычание: непроизвольное, искреннее и обречённое.

Апотекарий. Вновь это слово. Оно задерживалось в его искажённых мыслях, словно хотело что-то значить. Апотекарий. Апотекарий. В следующий раз гладиатор услышал, как его громко прокричали:

— Апотекарий!

Оно означало имя. Или проклятие.

Гладиатор прекратил подъём и обернулся, высматривая в пыли силуэты братьев и крадущихся существ, которые заявляли, что они его братья. Те кучкой стояли в начале склона из булыжников, а их доспехи больше не были красными. Пепельно-серая пыль вернула его товарищам-легионерам их изначальную грязно-белую геральдику.

— Каргос! — заорал ему один из них.

В один миг слова вновь наполнились смыслом. Гвозди кололись, словно глумясь над возвращением к нему мыслительных процессов, однако их мандибулы затуплялись о самосознание, что тонкой струйкой вливалось в гладиатора.

Гладиатор — Каргос, подумал он, Я — Каргос — попытался вызвать их по воксу, однако в эти дни вокс-сеть была бесполезна. Через голосовую решетку вырвался его ответный крик, слова были усилены и звучали грубо.

— Кто зовёт?

Ответ был не ответом вовсе, а требованием.

— Медик!

Каргос наполовину соскользнул вниз по скалобетонным булыжникам. Скопление силуэтов приобрело очертания, а затем превратилось в фигуры его братьев. Его настоящих братьев, а не существ, претендующих на братство.

Пало двадцать девять родичей Каргоса. Их тела оттащили выжившие, которым хватило здравомыслия сопротивляться песне Гвоздей. Каргос окинул взглядом лежащие неплотными рядами изломанные останки, уже завернутые в саван из серо-белой пыли. Доспехи покойников отмечали попадания болтов и разрывы от ударов цепными клинками, через разорванный керамит виднелось исковерканное мясо.

Каргос обратил свой взор на выживших, тех Пожирателей Миров, что ещё стояли на ногах. Остальные ступали мимо них в пыли, взбираясь на склон из булыжников и выискивая добычу по приказу машин боли, которые вгрызались в их мозги. Даже те, кому хватало самоконтроля работать с мертвецами Легиона, страдали от яростных спазмов и судорог. Эта заупокойная служба, столь же грубая и небрежная, как и любой другой ритуал XII Легиона, требовала предельной концентрации от тех, кто был способен выполнять её.

— Чего ты ждешь? — проворчал один из них.

Из-за корки пыли на доспехе Каргос не смог определить личность воина.

— Собери с них жатву, — приказал воин.

Каргос опустил взгляд на собственную броню, на пустой пояс и бандольер. Когда именно он потерял орудия своего ремесла? Металлические пузырьки со стимулирующими сыворотками и боевыми наркотиками исчезли, а от нартециума осталась лишь разбитая развалина. Попадание болта превратило его в оболочку без инструментов, дисплей сканера треснул и стал чёрным, а соединение с источником электропитания доспеха отсутствовало. Бесполезной была даже кнопочная панель на наруче, места с отсутствующими клавишами складывались в отчаянную беззубую улыбку.

Неважно. Для сбора жатвы ему не требовались специальные инструменты, он мог воспользоваться своим ножом. Процесс извлечения органов будет сложнее и рискованнее, но Каргос уже делал это прежде. Просто нужно было работать быстро и аккуратно, чтобы загрязненный пеплом воздух не заразил вытащенные наружу мясистые узлы.

Апотекарий склонился над первым телом и достал нож. С таким оружием простой смертный мог идти на войну, но в хватке Каргоса он был лишь зазубренным и потускневшим тесаком.

— Кто это был? — спросил Каргос у братьев.

Ему не ответили. Апотекарий чувствовал, как они шаркали в пыли, с трудом заставляя себя оставаться с мертвыми вместо того, чтобы двигаться дальше в поисках добычи. Возможно, Пожиратели Миров просто-напросто не знали, кто умер; отделения оказались рассеяны, вокс не работал, а пыль стала для них великим уравнителем, обратив всех в призраков самих себя. Сейчас едва ли имело значение кто кем был.

Каргос потянулся к примагниченным к поясу герметичным ячейкам — армированным керамитовым цилиндрам с внутренним охлаждением, которые были отмечены рунами награкали. Он носил с собой десятки таких, и каждая являлась капсулой для прогеноидов павшего брата Легиона. После сбора геносемени убитый мог обрести жизнь в создании нового поколения воинов, и за месяцы войны Каргос вытащил прогеноиды из горла и груди многих своих родичей.

Вот только сейчас пальцы задевали голые керамитовые пластины. Он больше не носил с собой десятки цилиндров, их осталось три, да и те оказались пробитыми и пустыми.

Пробежавший по коже Каргоса мороз оказался настолько сильным, что остудил даже жгучую боль, вызванную в затылке Гвоздями. На этой войне и так погибло множество легионеров, чьи прогеноиды так никто и не извлек. Сколько же успел собрать Каргос лишь для того, чтобы затем потерять их генетическое наследие в судорожном небытие между вспышками ясности? За это он мог умереть. В лучшие и более вменяемые времена его Легион казнил апотекариев, повинных в столь серьезном проступке. Мог казнить и сейчас.

Каргос почувствовал на себе взгляды братьев. Он знал, что те до сих пор держали в руках оружие.

— Я не могу, — признался им апотекарий. — Я не могу этого сделать.

Они продолжали молчать, и Каргос ощутил на себе бремя их безмолвного осуждения. Апотекарий поднялся на ноги для принятия приговора. Гладиаторы всегда храбро встречали свою судьбу, ибо лишь трусы умирали на коленях.

Но там никого не было. Остальные Пожиратели Миров исчезли. Их поглотила пыль, если они вообще когда-нибудь тут находились. Каргос опустил взгляд и увидел, что тела тоже пропали. Он стоял в пыли один. Стоял в абсолютном одиночестве.

Да, один, но с резким пощипыванием вдоль спинальных нервов. Гвозди кусались, даруя стимулирующую пульсацию боли и обещая ещё больше, если апотекарий продолжит стоять. Шатаясь и оступаясь, он развернулся, более не являясь Каргосом. Теперь он вновь был гладиатором.

Экипаж «Боевой гончей» «Хиндара» гордился своими усилиями. Восхождение к Внутреннему Дворцу было непростой задачей, ибо пыль пресекала на корню любые попытки воспользоваться кораблями-саркофагами, а рухнувшие секции Последней Стены являли собой многокилометровой высоты структурные оползни из обломков. Подъём по ним выходил далеко за пределы возможностей стабилизаторов, установленных на большинстве титанов. Первую горстку богомашин, которым удалось достигнуть районов Внутреннего Дворца, встретила пустошь с разбитым обстрелами мрамором, где разрозненные титаны оказались самыми высокими из всех ещё стоявших объектов. Целые участки бастионов, замков, шпилей и колоннад лежали в руинах, обращенные в пыль ударами с орбиты или наводнённые ордами Магистра Войны из числа пехоты и бронетанковой поддержки, что уже хлынули во Внутренний Дворец.

Титаны Марсианского Механикума были лишены роскоши столь стремительного продвижения. Когда они начали прибывать, лишь немногие из верных титанов встали на пути их осторожного наступления, так как большая часть лоялистов либо кружила вокруг уцелевших бастионов, либо бежала к безопасному Санктум Империалис.

«Хиндара» и её экипаж входили в первую волну богомашин, что поднимались по обвалу Последней Стены. Эта брешь, лишь одна среди десятков других, представляла из себя обширный склон из расколотого камня, стоявший между титанами и возмездием, которого они жаждали. Восхождение заняло несколько дней утомительных попыток шаг за шагом и насилия над покрасневшими стабилизаторами, компенсаторами и гиробалансировщиками. Лишь термоядерное дыхание реактора за спинами вынудило их остановиться, после чего они позволили железному огню остыть, а техножрецам умиротворить машинный дух. Когда показания приборов перестали гореть красным, «Хиндара» начала делать очередные шаги.

Иные титаны отступили к своим кораблям-гробам, намереваясь попасть на плато по воздуху, хотя мало кто добился хоть какого-то успеха, ибо пыль прогрызала себе пусть сквозь воздухозаборники двигателей и выводила из строя большую часть посадочных модулей, которые решались попытать удачи. Некоторые богомашины обрушивали свои орудия на несокрушенные секции стены, пробивая плав-вооружением скалобетон, распыляя камень и проделывая конверсионными излучателями дыры в величайших оборонительных сооружениях Рогала Дорна. Время, время, время. Всё это занимало время, пока защитники отступали к укреплениям Дворцового Кольца.

Множество титанов пыталось подняться наверх. Каждый шаг должен был быть в равной степени рассчитан и обдуман, ибо пустотные щиты каждой богомашины держались опущеными, чтобы перенаправить энергию на другие системы. Наземные команды — те немногие подразделения скитарийской пехоты, коим доверяли в том плане, что они не бросятся вперед ради погони за убийствами — делали всё возможное для расчистки небольших участков обвала, куда затем смогла бы с силой и шумом опуститься когтистая ступня.

«Хиндара» дважды упала за время своего восхождения. В первый раз, ещё в самом начале, она просто сползла из-за ошибки в расчёте стабилизационной компенсации, отчего богомашина стала заваливаться вперёд. Несмотря на все риски, самым безопасным было именно падение вперёд; модератус Отеш с холодной ясностью двигала рычаги управления, регулируя положение увлекаемой вниз ноги. Титан пробил каменную насыпь своей конечностью под острым углом и замер на месте на несколько драгоценных секунд, необходимых Отеш для разворота «Хиндары» и возвращения ей устойчивости. Действия модератуса вызвали у остальных членов экипажа одобрительные возгласы и рукоплескания. Даже титаны, находившиеся достаточно близко, чтобы видеть силуэт «Хиндары» в пыли, выразили по воксу своё признание или же, как в некоторых случаях, просто поглумились, однако прерывающаяся коммуникационная сеть едва позволяла уловить смысл хотя бы части таких сообщений.

А вот второе падение оказалось хуже. Ближе к вершине, куда «Хиндара» добралась за долгие дни медленного продвижения, валуны осыпались вниз под её ногами, что уже случалось со многими другими титанами. Реактор взревел от досады — и, если говорить откровенно, от страха — машинного духа. Всё происходило до ужаса медленно: скрежет трущихся камней, жалобный вой деформируемого железа и омерзительно безмятежный наклон опрокидывающейся богомашины. «Хиндара» валилась вбок и назад, а её стабилизаторы визжали, освобожденные от гнёта всякого давления.

Экипаж знал — они мертвы. Падение с такой высоты означало смерть. Даже если бы они выжили, а это было маловероятно, и даже если бы их титан не разбился вдребезги при кувырканиях по склону, что было еще менее вероятно, скорее всего «Хиндару» бы не подняли на ноги и за несколько недель, если бы подняли вообще. На идущей войне не осталось даже подобия координации и организации для таких работ. Члены экипажа всё прекрасно знали, эта мысль держалась в их головах с каждым шагом наверх, и она же вспыхнула в умах каждого, когда титан стал выгибаться назад.

Камни скрежетали и гремели, они всё соскальзывали и соскальзывали вниз.

Через клонящиеся глаза-щели титана члены экипажа видели перед собой пропадающего из виду «Разбойника» Мортис «Варкарнерикс». Она была еще ближе к вершине, а окружал её небольшой рой технотрэллов-рабочих, которые трудились вокруг пяток своей богомашины. Чтобы добраться сюда, титану Мортис потребовалось больше недели. Принцепс Ульенни Груни даже не задумывалась перед тем, как слова небрежно выплеснулись из её рта. Никаких криков. Никакой паники. Лишь шёпот с нутряной хрипотцой.

— Выпустить «Медвежью лапу».

У модерати-секундус Химмара Кула было лишь полсекунды на то, чтобы оптимально соотнести чередующиеся данные о секторах обстрела с собственными предположениями. Времени не хватило даже на фиксацию огневых скоб, однако, следуя мышечной памяти, он двинул рукой «Хиндары» и зажал оба спусковых устройства. Кабина содрогнулась от отдачи его стрельбы вслепую, а сама богомашина заскулила, когда гнездо руки приняло на себя основную тяжесть пуска «Медвежьей лапы» без фиксации скоб.

Начало соскальзывания и выстрел разделяло лишь полдюжины ударов сердца, но время не имело никакого значения. Они могли потратить хоть целый день на размышления. Это было неважно. Для огня у них имелась лишь одна-единственная мишень.

Гарпун попал в спину «Варкарнерикс». Еще пятью метрами выше, еще одной секундой позже, и они бы промазали.

«Медвежья лапа» с тремя когтями пронзила заднюю броню панциря «Разбойника», где композитное покрытие из адамантия, пластали и керамита было тоньше всего. Она вошла с громовым треском, погружаясь всё глубже во внутренности богомашины и раскидывая по машинному отделению окровавленные останки двух техножрецов. Гарпун прошёл мимо реактора «Фетида», служащего титану сердцем, однако пробил техническую колонну хребта «Варкарнерикс» на всю свою длину. Гигантская «лапа» сжала божественный, но ныне искорёженный металл, после чего крепко сомкнулась с активационным лязгом макромагнитной фиксации.

«Варкарнерикс» прекратила движение. Какое-то мгновение возвышающаяся богомашина недвижимо смотрела на крутой подъем с едва-ли не философским спокойствием, а находившиеся в её тени скитарии и сервиторы просто стояли, не в силах поверить собственным исцарапанным линзам, заменявшим им глаза. Они были верующими у ног своего божества, и только что в спину их богини вонзилось копье.

«Хиндара» дернулась, выгнулась и начала поворачиваться под широким тупым углом. Оба модерати работали с рычагами, их костяшки побелели, а зубы были стиснуты, ведь им приходилось проявлять всё свое мастерство в управлении механизмами, чтобы выровнять ноги.

— Не на чем стоять, поверхность уходит из-под нас, не на чем стоять… — говорила модератус Отеш.

— Нет, — мямлила принцепс Ульенни, единственное слово превратилось в тихий монотонный напев. — Нет, нет, нет.

Одна ступня с грохотом ударила о землю. Камень под ними задрожал, начал трястись всё сильнее, а потом продолжил скользить вниз. Рухнула вторая ступня, круша поверхность, затем снова первая. Титан шатался на камне, нетвердо стоя на ногах словно раненный волк. Двигатели в руке с гарпуном вращались, пока экипаж тянул закрепившуюся «Медвежью лапу», чтобы вернуть богомашине устойчивое положение. Священное железо в плече «Хиндары» скрипело по мере того, как гнездо конечности испытывало напряжение и деформировалось от усилий титана.

Вот тогда-то «Варкарнерикс» и закричала. «Разбойник» дал волю своему боевому горну и испустил вопль, который заглушил грохот обвала. В тот момент богомашина звучала до жалости, до ужаса живой.

— Мы устойчивы. — Из-за неверия модератус Кул смеялся невесело. — Мы устойчивы.

И он оказался прав. Ноги «Хиндары» застыли, а визг сочленений стал сходить на нет, когда их протесты прекратились. Кабина больше не кренилась. Они были устойчивы. К ним повернулась «Варкарнерикс».

По крайней мере, она начала поворачиваться, чего не позволили бы оставшиеся от спины обломки; титан никогда бы не смог завершить этот поворот, как и не смог бы вновь ходить, не смог бы вести очередную войну. Поворот сменился креном, а тот, в свою очередь, перетёк в падение.

Боевой горн «Варкарнерикс» вновь издал крик — последний вопль преданного божка. Богомашина выпустила плазму через щели в панцире, без толку выдыхая отравленный огонь в загрязненный воздух. Было ли это актом бездумной паники или же неприкрытой злобы, однако «Варкарнерикс» открыла огонь из своих орудий, и её руки извергли потоки ослепляющего лазерного огня, которые отдавались эхом будто гром. Сей предсмертный залп расплавил последователей богомашины и выжег камни вокруг до состояния чёрного стекла.

— Разъединиться! — приказала Ульенни. — Она переваливается! Разъединиться!

Но они не могли этого сделать. «Разбойник» собирался утянуть их с собой в падении вниз по склону. Экипаж «Хиндары» спас себя лишь для того, чтобы затем обречь на гибель, и титан не мог разъединиться. Кул вновь попробовал сделать что-то рычагами, он снова жал на спусковые устройства, а потом еще раз, и еще раз. Макромагнетики были отделены, хватка «Медвежьей лапы» ослабла, однако гарпун всё еще сидел в ребрах «Варкарнерикс». Он вонзился слишком глубоко.

— Взорвать линчзатворы.

Не было никакой необходимости отдавать приказ, так как Кул уже принялся за дело. Реактор «Хиндары» оскорблённо вспыхнул, когда мощность и температура скакнули до предельных значений. Бах, бах, бах. Это сработали аварийные отказобезопасные заряды в плече титана, что взорвали линчзатворы, крепящие пусковую установку «Медвежьей лапы» к корпусу.

«Хиндара» ампутировала себе руку как раз вовремя. «Варкарнерикс» рухнула на склон, врезавшись лицом и мгновенно убив собственный экипаж. От удара невероятно тяжелого корпуса поверхность содрогнулась, приведя в движение очередной оползень. Хлынувший каменный поток подхватил огромные булыжники, и всё это устремилось вниз по уклону протяженностью во многие километры. Находящиеся ниже титаны, чью декоративную покраску стёр пепельный воздух, и которым приходилось терпеть ухудшившуюся работу сканеров, принялись тяжеловесно отходить в сторону либо же изо всех сил готовиться к столкновению. Это была далеко не первая такая волна. Сквозь хламный град помех и мусорного кода экипаж «Хиндары» слышал голоса, что проклинали их и хвалили за столь вероломное выживание.

Один такой звучал громче остальных — влажное потрескивание, идентифицировавшее себя как «Теллум ире». То была «Боевая гончая» Мортис, находившаяся достаточно близко, чтобы увидеть игру теней в пыли, и теперь она бесилась от злости на «Хиндару».

Модератус Отеш покачала головой. С лица женщины еще не сошла бледность, вызванная отступающей паникой.

— Они бы открыли по нам огонь, будь у них возможность.

Но такой возможности у них не имелось. «Теллум ире» стоял слишком далеко, ниже по склону, и, скорее всего, его положение на земле было в достаточной мере неустойчивым, чтобы не рисковать и не стрелять из орудий.

Ульенни слушала их несвязные речи, а её сердцебиение, меж тем, замедлялось, возвращаясь к норме. Она ощущала холодок от содеянного, однако это беспокойство так и не переросло в чувство вины. Все равно в армиях Мастера Войны больше не было никакого порядка. До тех пор, пока «Хиндара» оставалась впереди других машин Мортис, никакие последствия на неё не обрушатся; едва-ли теперь сохранялась хоть какая-то структура подчиненности, чтобы потом пришлось отвечать. С тех пор, как пала стена, каждая богомашина была сама по себе.

— Это принцепс Ульенни из Аудакс. Я говорю за «Хиндару».

Она не имела ни малейшего понятия, дойдет ли её передача до «Теллум ире», но место отсутствующей вины заняла вновь пробужденная гордость. Ей не нравилось, когда с ней так разговаривают.

«Теллум ире» ответил: еще больше гнева, щедро сдобренного обещаниями возмездия. Ульенни некоторое время слушала титана Мортис словно музыку на фоне, обнажая свои окровавленные десна в улыбке, после чего передала отрывистый ответ:

— Машина уничтожена.

И закрыла канал связи.

Смерть коснулась их два дня назад, почти у самой вершины бреши. С тех пор «Хиндара» поднялась до самого конца, прошагала сквозь пролом и теперь кралась по разрушенным районам Внутреннего Дворца, час за часом ведя тяжёлые бои. Однорукий титан воссоединился с силами Легионес Астартес, что осаждали бастион Меру, после чего помог им обрушить стены и уничтожить вражеские танки залпами турболазера.

Мало каким транспортам снабжения Легио Аудакс удалось преодолеть Последнюю Стену, которая изолировала «Хиндару» в авангарде. Истина же заключалась в том, что с момента своего первого развертывания на поверхности Терры, богомашина уже целые месяцы находилась в поле, а ведь она видывала лучшие дни и до ампутации. Побочный ущерб копился, более серьезные, оставшиеся без ухода раны гнили в её железных костях. В ночь перед падением бастиона Меру из-за злостного поворота судьбы в бок головы «Хиндары» ударила ракета. Она пролетела в тот момент, когда щиты упали, оставила на кабине шрамы в виде подпалин, повредила несколько систем управления и разбила армированное стекло глаз-щелей. Теперь они были рассечены трещинами, по сложности напоминавшими паутину, а обзор экипажа, который и так пострадал из-за пепла, стал ещё хуже.

Теперь шагающая богомашина прихрамывала, сочленения её правой ноги стали стопориться после пушечного огня лоялистов. Кроме того, приходилось беречь запасы энергии. Пустотные щиты больше не зажигались по команде, а по кабелям-нервам проходила боль от ранений. Чтобы усмирить машинного духа, становившегося всё более капризным, экипаж держал реактор приглушенным.

Каждый дворцовый бастион являл собой город-крепость, и все вместе они окружали Санктум Империалис, образуя его границы. Самым уродливым был бастион Меру — зверского вида подобие настоящего замка. Старые инфоспурты описывали его как дворец, однако прежняя красота исчезла, когда Рогал Дорн облёк сооружение в слои скалобетона и керамита, а на стенах оставил целые рои противопехотных турелей. Разрушать бастион было настоящим удовольствием; очередная крепость лоялистов пала жертвой неумолимого марша, направлявшегося к Санктум Империалис.

Уже многие дни не встречалось ни единого признака присутствия примархов: ни огненного ангела, коим стал Ангрон, ни того создания, которое раньше должно было быть Мортарионом. По слухам, Пертурабо покинул осаду, однако Ульенни до сих пор видела в орде прорву Железных Воинов, поэтому кто знает, в чём заключалась истина? Потрескивающие передачи с орбиты сулили грядущую высадку Хора, но принцепс считала эти скандирующие обещания ничем не лучше пропаганды. Она сосредоточилась на войне прямо перед собой, а не на идущих сверху молитвах.

Следующим оказался бастион Авалон, чьи зубчатые стены являли собой темные расплывшиеся очертания на горизонте. По зашифрованному воксу пришла весть об отступающих по всему фронту врагах, однако без организованной разведки никто не мог сказать этого наверняка. Тем не менее, та горстка офицеров, которые все еще передавали приказы, уверяла, что Авалон уже бросили, а его защитники вливались в поток беглецов на протяжении многих дней, стремясь добраться до других бастионов.

Нетерпеливый дух «Хиндары» психосоматически бился в разуме Ульенни, порождая монотонную красную пульсацию. Её экипаж держал реактор скованным, дабы воинственная душа богомашины не заставила их нарушить целостность подразделения. В настоящий момент Пожиратели Миров, Гвардия Смерти и Альфа-Легионеры бежали перед титаном керамитовой волной. Десантно-штурмовые корабли не прикрывали сверху, ибо этап поддержки с воздуха подошёл к решительному концу, однако строй пехоты ломали жукоподобные силуэты легионных танков, а в грязных небесах реяли крылатые твари: краснокожие создания с очертаниями мужчин и женщин, раздутые существа в форме чужацких мух и те, кто на фоне прочих выделялся слоями брони. Последних экипаж «Хиндары» называл демонами.

Каждый раз, как Ульенни пыталась посмотреть на них, её взгляд скользил куда-то в сторону, и сразу после этого она тут же забывала, где те вообще находились.

Орде хватало численности, чтобы закончить войну, а вот оставшиеся силы защитников могли лишь отсрочить поражение. Тем не менее, потери грозили быть воистину ужасными. Ульенни не горела желанием умирать из-за упертости Императора, нет, она хотела жить и видеть, как претворяются в реальность амбиции Мастера Войны. Она жаждала нового Империума, обещанного Хором. Вечной империи. Царства человечества, которое никогда не падёт.

«Хиндара» зарычала, ощутив беспокойство принцепса, но остуженный реактор притуплял дух богомашины и не давал сделать что-то большее.

И снова эта мелкая предательская мысль, от которой Ульенни никак не могла до конца избавиться. Хор был героем, Мастером Войны Империума, усмирителем галактики. Конечно же она последовала за ним. Легио Аудакс охотно взял цвета примарха и связал свою судьбу с его. Но что останется после войны? Что останется от Терры и армий, сражающихся за неё?

Вне всяких сомнений даже сейчас на границах Империума пробуждались дремлющие государства чужаков, которые осмеливались бросать завистливый взгляд на миры, потерянные ими во время Великого Крестового похода. Хватит ли оставшихся воинств Мастера Войны на то, чтобы сохранить цельность Империума? И как те воинства будут выглядеть, лишённые порядка, дисциплины и человечности? Легионес Астартес уже сходили с ума от крови и сражались бок о бок с этими… этим существами, а полки Имперской Армии, носившие Око Мастера Войны, были не лучше. Ульенни Груни не хотела мира. Мир — это скучно. Мир для слабых. Ей же хотелось войн, где она могла побеждать.

Механикум, да будет благословенно это имя, обращался сам против себя, вещая на визгливых арго мусорного кода. Бредящие пророки призывали отказываться от собственной Личности и погружаться в Манифольд, сливаясь с машинным духом, а культы с конфликтующими философиями, что раньше ни в чем друг с другом не соглашались, но, по крайней мере, сдерживались и просто чурались идеологий соперников, теперь вопили в некоем подобии разрозненного единства, молясь о жертвоприношении плоти и души ради перерождения в колыбелях из священного железа.

«Хиндаре» хотелось того же. Ульенни чувствовала это.

Пока что богомашина ждала, а женщина, служившая титану разумом, пристально смотрела на бронированную волну, что катилась к силуэту далеких зубчатых стен. Это был первый миг спокойствия, который принцепс могла припомнить за долгое, долгое время.

За прошедшие месяцы физический мир Ульенни сузился до пределов кабины «Хиндары», и покидала она его лишь при смешивании собственных чувств с чувствами машины, живя её глазами и орудиями, ощущая движения титана как свои собственные. Когда она в последний раз дышала свежим воздухом, а не вонью пота, выходящей из фильтрационных щелей за головой? Когда она в последний раз пила что-то кроме переработанной мочи ближайших товарищей? Когда она в последний раз вообще сдвигалась со своего контрольного трона?

Ульенни вдохнула, ощущая запах собственных экскрементов. Её выходные фильтры сломались… но когда? Дни назад? Недели? Ноги покрылись коркой из выделений, а униформу пятнала рвота, которая смердела несвежей питательной пастой. Стоило принцепсу впервые заметить эту вонь различных мерзостей, чья засохшая масса скрепляла женщину с троном, как та стала вездесущей. Практически невыносимой.

Мутный взгляд Ульенни мельком зацепил её руку. Та была чёрной лапой, сплавленной с металлом…

— Мой принцепс?

Пробуждённая от грёз, она обратила опухшие глаза к Отеш.

— Модератус, — подтвердила Ульенни.

Пески Марса, но ведь она так устала, так чертовски устала.

— Ждём вашего приказа, мой принцепс.

Ульенни уставилась на своего товарища по службе на титане. Отеш была гнилым трупом с болезненно-темной кожей и сухими глазами. Теперь принцепс чувствовала и исходящий от неё запах — сладковатую вонь испорченного мяса. Смерть настигла модератуса как минимум неделю назад, еще до того, как они начали восхождение. В какой-то момент перед собственной кончиной Отеш перегрызла себе язык, и сейчас мухи тучнели на её лице, то заползая, то выползая из разинутого рта.

Ульенни открыла глаза. Или же закрыла. Видение прекратилось, а может и снова началось. Она не могла сказать наверняка и не была уверена, имеет ли это теперь вообще хоть какое-то значение.

— Мой принцепс? — повторила Отеш.

— Ты мертва, — произнесла Ульенни. Или подумала. Женщина не понимала, говорит она или думает. Даже будучи приглушенным, реактор «Хиндары» продолжал давить на её подсознание; непрекращающееся давление на серое мясо внутри черепа. — Отеш, ты мертва?

— Мой принцепс? — услышала Ульенни или представила, что услышала.

Слова произнесла либо Отеш, либо существо, носившее кожу модератуса, либо их и вовсе никто не произносил.

Ульенни ощутила на лице теплую влагу. Она плакала. А может быть это кровь снова шла из её глаз.

— Идём, — произнесла принцепс, обхватывая руками подлокотники контрольного трона.

Она чувствовала и слышала скрип перчаток. Ульенни всё ещё их носила, и руки не были чёрными лапами, сплавленными с металлом. Не были. Не были. Тем не менее, женщина не смогла заставить себя посмотреть на них, чтобы убедиться.

— Мы идём. Наступаем вместе с ордой.

«Хиндара» с грохотом и лязгом зашагала вперёд. Давление в голове Ульенни ненамного ослабло, а запах гнусностей отступил.

«Боевая гончая» подняла оставшуюся руку с оружием, на смену ковыляющей походке пришёл бег вприпрыжку, и земля затряслась, когда титан начал обгонять пехоту. Они прорывались сквозь ряды наполовину скрытых в пыли существ, на которых было больно смотреть.

Теперь Ульенни не отрывала глаз от стен. В пылевой мгле проступали срезанные бомбардировкой шпили, рухнувшие зубцы и разрушенные оборонительные турели. Если Авалон действительно был заброшен, значит по просторам ничейной земли между их местоположением и вратами Вечности текли потоки беженцев и отступающих солдат.

Для «Хиндары» это означало добычу. Душа богомашины обратилась к своему командиру с призывом, который принял форму соматического толчка через их переплетённое соединение. Кожу принцепса защипало. Она приоткрыла рот, и меж испорченных зубов протянулись ниточки крови.

Стены бастиона Авалон продолжали расти: мрачнеющие, распадающиеся. А затем появилось нечто новое. Прямо над зубцами, в спокойных пепельных небесах воссияла одинокая звезда.

Даже через железные кости титана принцепс услышала, как легионеры стали издавать восторженные крики и скандировать у ног богомашины. Они выкликивали «Хиндару», Гора, созданий посреди них — и Ангрона, Ангрона, Ангрона.

Новорождённая звезда начала падать, оставляя за собой огненный след.

Он снова двинулся с ордой, на этот раз бок о бок с Инзаром. Бесконечный марш сводился к тому, чтобы ставить одну ногу перед другой, его глухие шаги вызывали уколы Гвоздей в задней части его мозга. Они причиняют боль, в последнее время у них появились клыки, но в присутствии Инзара они отчего-то причиняют меньше боли. Его голос был одним из тех, что ослабили эту ядовитую капельницу.

Думать тоже стало немного легче. Он начинал кое-что вспоминать. Кем он был. Что он сделал. Имена воинов вокруг него. Там был Драелат, центурион 53-й штурмовой роты. Там был Рангор, украшенный гладиаторскими клинками. Каргос не мог вспомнить звание воина, но он знал, что Рангор жульничал в азартный игре «Костяшки пальцев» на борту «Завоевателя».

Странно, то, что возвращалось к нему сейчас.

Каргос взглянул на Инзара, пока они маршировали в этом ломаном ритме. Несущий Слово, казалось, мало изменился, и в этом было странное утешение. Это напомнило Каргосу о былых временах. Когда Несущие Слово послали своих Капелланов в другие Легионы на пике Великого Крестового похода, многие расценили это как акт ненужного братания. Пожиратели Миров были среди тех, кто относительно быстро согласился на их прикомандирование. Инзар был хорошим примером того, почему они согласились; он служил в Восьмой штурмовой роте, и капитан Кхарн очень восхищался его холодным упорством, доверяя советам Инзара.

Если бы Легион Лоргара послал просто проповедников, сыны Ангрона никогда бы не даровали им ни минуты милосердия. Но Несущие Слово послали воинов-жрецов, которые были гораздо больше воинами, чем священниками. Капеллан не был знаком с правилами поведения в военное время. Когда в дебатах возникали понятия воинской чести, они заставляли его вздыхать; он настаивал на том, что такие вещи придуманы мужчинами и женщинами, желающими опоясать себя лоскутным отрицанием.

— Не праведность делает воина, — сказал тогда Инзар. — Война делает. Настоящий воин сделает всё необходимое, чтобы выиграть войну. Всё остальное было эфемерным. Таково было кредо Инзара с Колхиды, и это чувство обеспечило ему теплый прием в Пожирателях Миров.

— Это были хорошие годы, не так ли?

Каргос прочистил горло. — Что?

— Годы, когда мы сражались вместе, в Великом Крестовом походе. Жестокое время, мой друг. Годы спокойной службы. Я часто думаю о них.

Каргос кивнул. Это были хорошие дни. Галактика, простирающаяся перед ними, непокорённая, готовая быть разорванной на части клинками Легиона и разделенной желаниями примархов.

— Я всегда чувствовал родство с теми, кто принадлежит к вашей линии крови, — признался Инзар. — Многие из моих сородичей донесли слухи о воинских ложах и культах гладиаторов до других Легионов, но те из нас, кто сражался с Пожирателями Миров, никогда не нуждались в проповедях. Славная истина заключается в том, что вы и ваш Легион с самого начала созрели для просветления.

— Просветление. Чертовски подходящее слово для того, где мы находимся сегодня.

— Не говори о своих благословениях как о проклятии, — сказал Инзар. — Гвозди мучают тебя, но разве вместе с этим ты не становишься сильнее? Более мощная мускулатура? Быстрее рефлексы?

— Снова ты и твоя дерьмовая философия, — проворчал Каргос. — Избавь меня от твоего поверхностного медицинского анализа. Я Апотекарий.

Был Апотекарием, подумал он. Был.

Каргос облизнул потрескавшиеся губы. Это было не смешно, но он чувствовал, как смех поднимается, как желчь. Он боролся с тошнотворным чувством так долго, как только мог, но оно всё равно мучило его: внезапный приступ смеха, который вырвался наружу, как серия прерывистых завываний. В этом звуке не было веселья. Он смеялся только потому, что машина в его черепе в тот момент ущипнула эти нервы, и он танцевал под их песню.

Каргос несколько раз так смеялся за последние недели. Это было хуже, чем боль, когда тебя заставляли биться в конвульсиях от удовольствия, которого ты не чувствовал.

Инзар никак это не прокомментировал. Он продолжал говорить так, как будто не было никакого смеха. Его тон был тёплым от веселья.

— Ваше призвание — это та самая причина, по которой вы должны лучше, чем кто-либо другой, знать, что нельзя отвергать полученные вами благословения. Избавься от стыда, брат мой.

Каргос проворчал что-то, что не было ни согласием, ни отрицанием. Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то разговаривал с ним вот так, обмениваясь братскими шутками? Он просеивал мутный от крови туман, который выдавал себя за его мысли. Он не знал. Казалось, прошла целая вечность.

У него были лишь отрывочные воспоминания о первых анализах Гвоздей, отчётах, которые он видел на сверкающих гололитических дисплеях. Эти диаграммы мускулатуры — показания его братьев, с которых сняли цифровую копию, рассказали целую историю.

Даже генетически перекованное тело Космического десантника было в основе своей смертным. Сигналы между мозгом, мышцами и центральной нервной системой работали в пределах разумного. Гвозди разрушили эти границы. Машина боли перезаписывала электрические импульсы между мозгом и телом, позволяя воинам злоупотреблять своими телами, усиливая кинетику в мышцах и сухожилиях, независимо от того, были они восприимчивы к ней или нет. И вместе с этим пришла радость. По мере того как все остальные эмоции притуплялись (прискорбный побочный продукт технологии имплантата), адреналиновый восторг от жестокости возрастал стократно.

По желанию Ангрона Апотекарии Легиона вбили Гвозди в черепа всех своих братьев. А затем, праведно довольные своей работой, хирурги-мясники XII-го Легиона имплантировали их друг другу. Они пожертвовали утешением безболезненной жизни ради большей физической силы на поле боя.

Инзар обратил свои красные линзы на Пожирателя Миров.

— Жертва должна причинять боль, Каргос. Вот что делает это жертвой. Вы отказываетесь от чего-то ценного, чтобы заработать что-то большее. Мне не жаль тебя, брат. Я восхищаюсь тобой. Ваша сила, ваша самопожертвование вдохновляют всех нас.

После этого воцарилась тишина. Сколько именно это продолжалось, Каргос не знал. Он был тем, кто нарушил это, в то непостижимое время позже.

— Кхарн, — сказал он в пыль.

Инзар повернул свой шлем в сторону Пожирателя Миров. — Брат?

— Я был тем самым, — сказал ему Каргос. — Тот, который нашёл Кхарна.

— Аа, — глубокий голос Инзара стал добрым, знающим. — Ты говоришь об Истваане. Я знаю эту историю, мой друг. Ты уже рассказывал мне её раньше.

— Нет. Скейн нашёл его на Истваане III. — Каргосу удалось сдержать угрозу нового приступа смеха. — И Скейн позвал меня. — В тот день целую жизнь назад, в самом начале всего, они вытащили своего капитана из-под гусениц Ленд Рейдера. Сколько времени прошло с тех пор, как Каргос думал об Истваане?

— Я до сих пор не видел Скейна во время войны, — отметил Инзар.

— Это потому, что он мёртв.

— Ах, это меня огорчает. Он был отличным солдатом.

— Хннх. Хотя и предатель, в конце концов. Он пытался убежать от «Завоевателя». Лотара казнила его.

— В самом деле? Тогда корабельная госпожа Саррин сделала то, что должно было быть сделано. — Инзар был практическим философом в таких вещах. — Но ты говорил о Кхарне.

Каргос хмыкнул в знак согласия вместо того, чтобы кивнуть. Ещё один небольшой сдвиг в обыденности жизни с тех пор, как он получил имплантат. Движения головой, даже чтобы кивнуть, иногда пробуждали Гвозди.

— Они сказали, что его зарубил Чёрный рыцарь.

— Я понимаю. Как интересно. — Улыбался ли Инзар за своим лицевым щитком? Каргос так и думал. Несущий Слово говорил так, словно ему рассказывали довольно трогательную историю. — И ты взял это с тела Кхарна, или он завещал это тебе своими последними словами?

— Взять что? Я ничего не брал у Кхарна. — Каргос вздрогнул. Он собирался снова рассмеяться, Гвозди собирались заставить его сделать это, а он не хотел. Не так скоро после последнего раза.

Инзар был воплощением терпения. — Ты ничего не взял, друг мой?

— Прекрати ухмыляться мне, ты, колхидский ублюдок. Я слышу это в твоем голосе.

Когда они тащились вперёд вместе, Инзар взмахнул своей пилообразной булавой крозиус. Он нацелил его на оружие, свободно зажатое в правой руке Каргоса.

— Если ты ничего не взял у Кхарна, тогда почему ты носишь его топор?

Боль может уничтожить человека. Можно страдать так сильно, что никакая индивидуальность не сможет существовать в том, что осталось. Среди умирающих такая степень страдания встречается достаточно часто, но не ограничивается неизлечимыми и обречёнными. Боль может заставить человека обезуметь. Боль может быть такой сильной, что она подавляет всё, кроме способности тела испытывать агонию.

Существо, которое когда-то было Ангроном, узнало, что ярость могла сделать то же самое.

Насколько он всё ещё оставался собой, Ангрон превратился в бурлящее скопление синапсов. Он не обладал способностью рассуждать, потому что вихрь в его голове не позволял никаким ощущениям или воспоминаниям формироваться в мысли. Вместо мозга у него теперь был ядовитый суп вперемешку с искрящимися кабелями. Вместо многослойного ума он обладал столь неприкрытой и глубокой яростью, что она граничила с экзальтацией.

Без высшей мысли всё стало инстинктом, обесцвеченным красным, противодействующим самому себе.

Самое печальное заключалось в том, что от Ангрона не осталось практически ничего даже для того, чтобы он мог оплакивать свою судьбу. Его братья-примархи, как бы они ни были обмануты, всё ещё обладали частицами измученного сочувствия, лежащими в основе их иллюзий. Неважно, какой обман им предлагали, и какую ложь они внушали себе, внутри них оставалась какая-то йота познания, что ещё больше подпитывало их силу потоком сожаления и страданий. Но Ангрону, брату, который громче всех кричал о свободе, не позволили даже увидеть, каким абсолютным рабом он стал.

Бессмертие имело множество разновидностей. Не все были такими привлекательными, какими казались.

Может быть, это причинило бы больше страданий, если бы Ангрону позволили получить кусочек сознания, достаточный, чтобы позволить ему страдать от этого осознания. Другое божество-покровитель могло бы позволить такому пробуждённому осколку существовать внутри своей марионетки, упиваясь беспомощной агонией души в его хватке.

Но Кровавый Бог был Отцом Резни и Повелителем Войны, и его не волновала космическая ирония. Страдания его слуг были неуместны. Ничто не имело значения, кроме пролитой ими крови… и немногие из его рабов служили этой цели так же хорошо, как существо, которое когда-то было Ангроном с Нуцерии.

Ангрон шёл впереди армий, скандирующих его имя. Он парил над ними, пролетая сквозь пепельный суп, в который превратился воздух Терры. Некоторые из тех, кто стоял за ним и под ним, были смертными, его сыновьями и дочерьми в вознесении и проклятии. Другие никогда не рождались из плоти, крови или костей. Они обрели форму из царства за пределами реальности, и теперь он был похож на них. Он жил не так, как жил смертный человек. Он был воплощён. Привязанный к этому холодному плану существования только кровопролитием. Каждой секунде его существования на Терре угрожало притяжение воющей пустоты. Он убил всех, он разрушил всё, удерживаясь за воплощение только через резню.

Под ним пылал Авалон, один из последних оставшихся бастионов Палатина. Он знал это лишь самым смутным образом, не как крепость с защитниками — он прошёл мимо такой согласованности, — но скорее как воспоминание об обещании, за которым он гнался. Кто-то был в Авалоне. Он тоже знал это, не задумываясь. Он знал это так, как раб боится прикосновения кнута даже во сне.

Кто-то должен был быть здесь. Кто-то, чья горячая кровь стекала бы по его горлу дымящимися глотками. Кто-то, чья смерть привязала бы его к этой жизни, освободив от боли тянущей пустоты преисподней.

И всё же.

Бастион Авалона был бескровным полем битвы. Враг уже покинул его, эвакуировавшись раньше орды. Ангрон почувствовал это полное отсутствие жизни, когда парил над безмолвными зубчатыми стенами. Он ничего не знал о том, что это может означать с тактической или логистической точки зрения. Он знал только, что здесь не было ничего, что можно было бы убить. Не то единственное существо, которому нужно было умереть. Вообще никого.

Вот тогда кислота снова плеснула ему в глаза. В эти безвозвратные, бескровные мгновения к нему пришло видение: единый образ, кипящий в суматохе его чувств. Это был стимул, загоняющий его глубже и подстегивающий его, поскольку он хлестал по тому, что осталось от его разума.

Крылья.

Белые крылья, испачканные кровью. Крылья, развевающиеся на золотых доспехах. Крылья, по которым он пускал слюни, жаждя сломать их в своих когтистых руках. Крылья, которые он вырвал бы из гнёзд из мышц и костей.

Он взревел на белизну в своей голове, выплескивая бессловесную ярость. Здесь нечего разрушать, некого убивать. Мёртвый камень. Холодный металл. Пусто, всё это, пусто.

Крылья. Крылья ангела. Крылья из белых перьев, золотой ангел.

Молния сверкнула вокруг черепных имплантатов, паразитирующих в его мозгу. Это было почти достаточно жестоко, чтобы заставить его упасть с неба.

Крылья. Крылья его брата. Его брат, ангел, чья кровь потекла бы по его горлу и принесла бы силу и прекращение боли.

Его брат, которого здесь не было.

Ангрон потряс небо очередным ревом карнозавра, животной попыткой разрядить боль. Это полностью провалилось, как и всегда. В эти моменты даже те ничтожные обрывки личности, которыми он всё ещё обладал, тонули в песне Бога Войны, которая формировала каждый атом его существа. Но где-то в пыли внизу он почувствовал жар жизни, и этого было достаточно, чтобы привлечь внимание его ослабевшего мозга и его первобытного голода. Вспышка, не более того, но достаточно.

Ангрон нырнул вслепую, оставляя за собой огненный след. Грациозный, как горгулья, быстрый, как падающая звезда. В конце концов, здесь была добыча.

Демон родился в тот момент, когда умерла королева, отравленная королём, которого она любила. Когда она испустила свой последний вздох, запутавшись в шёлковых простынях с кровавым узором, демон издал свой крик рождения в царстве за гранью реальностью.

Потерянная душа королевы, вырванная из её тела в бурлящий варп, была первой вещью, которую этот демон когда-либо пожирал. Возможно, в этом была какая-то мрачная поэзия.

История — этот прожорливый лжец — придёт, чтобы проглотить имена вероломного короля и королевы, которую он предал. В рамках безграничного космоса их правление не значило ничего; всего лишь два человека в рое квинтиллионов, правящих ещё одной империей морального тщеславия в ещё одном мире, вращающемся в бесконечной тьме. Истинное влияние на их жизнь оказало убийство в полночь, война, последовавшая за убийством, и чума, последовавшая за войной. Столько страданий из-за горстки трав в одной чашке вина.

Существо, рождённое в результате их действий, не знало имён тех, кто ответственен за его происхождение. Предательство было его настоящим отцом, болезнь — его настоящей матерью. Оно росло за завесой, отделявшей реальность от нереальности, обретая форму в приливах и отливах. В этом кипящем водовороте безумия существовали управляющие законы, но они ничем не напоминали материальную физику. Времени там не существовало как явления.

Демон рос. Расцвело его осознание. Вместе с этим расцвела его сила.

Этому существу были даны имена культами, которые поднялись, чтобы поклоняться ему, а также мужчинами и женщинами предполагаемого благочестия, которые стремились уничтожить его. Он принял имена, поклонение и ненависть как должное.

Безвременье закончилось в точке между навсегда и никогда. Демон проявился в мире, который когда-то назывался Землей, а теперь называется Терра. Он был привлечён сюда бесчисленным множеством своих сородичей, чтобы выразить своё отвращение и ярость у разрушенных стен сражающегося изо всех сил Императора Человечества. Все вневременное существование якши привело к этому моменту. Наконец-то демон смог принести свою породу мучений в мир бодрствования.

Больше не мечта, когда оно вырвалось из варпа в реальность.

Его руки представляли собой когти с девятью суставами, сросшиеся с рукоятью проржавевшего меча. Его единственный глаз был выпуклым, молочного цвета, покрытым коркой, полузакрытым. В раковой плазме, которая сошла за его плоть, он нес чуму, которая когда-то пронеслась по давно забытому королевству короля и королевы. Это вызывало слюноотделение от вирулентности. Всё его существо кричало о болезни.

Он умер через четыре секунды после проявления.

И он умер в результате бойни. Потрошение превратило его в веер разорванных ошмётков уже растворяющегося тела. Останки демона, разматывающаяся спираль эктоплазменной слякоти, сгорели дотла в грязном воздухе измученного мира.

Его убийцей был воин Астартес в потрескавшейся от войны броне, с зазубренным ножом, зажатым в одном кулаке, и цепным мечом в другом. С обоих лезвий стекали струйки неземной крови. На его нагруднике был крылатый череп, отлитый из кованой бронзы. Это был символ Империалис, символ неразбавленной верности, который носили всё ещё стоящие в строю воины. На одном из его наплечников символическим энохианским шрифтом было написано имя Нассир Амит.

В соответствии со всем своим видом, Амит был и не был, строго говоря, человеческим существом. Точнее было бы сказать, что воины Легионес Астартес были подвидом, созданным на основе манипулируемого видения человеческого шаблона. Точнее всего было бы сказать, что Амит едва ли был человеком в каком-либо значимом смысле, а скорее живым оружием гибридизированного генокода, заключённым в слои закалённого керамита.

Некоторые из его сородичей восстали против этой идеи чистого оружия. Другие приняли это. По обе стороны войны были приверженцы обоих принципов.

Амит твердо принадлежал к числу последних. Заботы, которые обременяли человечество, отвлекали его от достижения цели. Он оставил свою человечность позади как нечто, что ему наскучило.

Он ничего не мог разглядеть в пыли. Не разбросанные обломки Дворцового небоскреба павшего где-то на севере, востоке и юге. Не последний барьер Дельфийской зубчатой стены на западе. Мир укутался полотном пепла и дыма. Звуки артобстрела были постоянным, постоянным спутником его чувств в течение нескольких месяцев подряд, и теперь даже барабанный бой бомбардировки затих — превратился в густой шепот откуда-то из-за пепла, которым был забит воздух. Кружащийся пепел, который по-сути и был воздухом.

И экстрапространственные ксеносы были здесь. Существа.

— Демоны. Ты знаешь, что они демоны. Почему же ты сопротивляетесь этому слову? — лишь изредка проявлялся в пределах Палатинского Кольца. Император, в Своей славе, ещё сдерживал их.

Но не больше.

Амит стоял в самом сердце мира, задыхающегося от пепла, и снова вызывал по воксу подкрепления, отчёты и приказы, которые больше не поступали. Это был девятнадцатый раз, когда он патался выйти на связь с тех пор, как пал Бастион Пифии. Он не видел другого выжившего или даже одного из врагов в течение нескольких часов.

Ещё до того, как вокс вышел из строя, выжившие знали, что всё кончено. Джагатай Хан был смертельно ранен, а возможно уже был мёртв. Последняя Стена пала, а вместе с ней и районы Внутреннего Дворца. Они также знали, что будет дальше — это было повторено тысячу раз и более по линиям связи предателей тоном ухмыляющегося триумфа: Гор был готов совершить высадку. Его вестник, Ангрон, расчищал последний путь, обрывая каждую жизнь между Последней Стеной и Вратами Вечности.

Затем вокс начал умирать. С других боевых постов ответило ещё меньше напряжённых голосов. Они не предлагали никакой помощи друг другу, только рассказывали о своих собственных бедах — некоторые с мрачным юмором, некоторые с болезненными проклятиями, некоторые с плаксивой, неприкрытой честностью. Слова, которые потрескивали в ответ по затухающим вокс-каналам, были по-разному задыхающимися или натянутыми от подавления боли и эмоций. Каждый тон намекал на раны, в которых говорящие не хотели признаваться. Стрельба была фоном для каждого сообщения, а слепота была объединяющим для них всех фактором. Все они были окружены. Никто не мог вырваться, и никто ничего не мог видеть.

Бастион Пифии пал три часа назад. Амит добавил свой собственный окончательный отчёт к аудиомиазмам вокс-сети, прежде чем покинуть крепость. Он был одним из последних защитников, покинувших бастион, и бастион вокруг него сотрясался, осыпаясь дождем обломков, когда он разваливался на куски.

— На юг! — приказал он своим выжившим воинам и беженцам, которых они были вынуждены защищать. — Не ходите за Разави, они уже эвакуируются оттуда. Направляйтесь к бастиону Голгофа. Если вы не сможете добраться до Голгофы, бегите в Санктум.

Насколько он знал, он послал их на смерть в пустоши. В любом случае, никто достоверно не знал, в какой стороне сейчас юг. Большинство приборов проецировали случайные данные о направлении и регистрировали течение времени случайными скачками. Два патруля, встретившиеся в пепле, сообщили бы, что это были два разных дня недели. Все было испорчено пылью или помехами от…

Демоны, они демоны …от нематериальных ксеносов, перенесённых из их реальности в эту.

Амит не стал снимать шлем, чтобы не встречаться лицом к лицу с пепельным воздухом Терры. Даже его улучшенные лёгкие не справились бы с такой концентрацией микрочастиц, при вдохе которых лёгкие забивались тягучей смолой в течении нескольких минут. Вместо этого он шёл по неровной земле, через провалы и кратеры, которые когда-то были дорогами, площадями и колоннадами — всё это было превращено в ничто орбитальной бомбардировкой; огнем Титанов; артиллерией; авангардными отрядами орды Архипредателя Гора. Всё это было уничтожено в результате актов глупой ненависти.

Земля была заражена. Он был осторожен там, где ступал, обходя участки, где земля была покрыта мозолями и бородавками, держась подальше от колышущихся луж не-воды, которые воняли, словно рак. Кто же знал, что мрамор может выделять гной? Кто бы мог подумать, что почва может кровоточить?

Оправиться от этого было невозможно. Независимо от того, кто выиграет эту войну, Терра навсегда сохранит эту болезнь в своей сердцевине.

Амит продолжал идти. Он должен был соединиться с одним из конвоев. Какое-то время ему составлял компанию только звук его собственных шагов, и к этому времени он уже давно вымотался, погрузившись в глубокую усталость, которая разъедала его до костей. Когда он в последний раз по-настоящему спал? Полчаса, украденные несколько недель назад в баре «Горгона», перед великой битвой за удержание Сатурнианской Стены? Это было похоже на другую жизнь. Ту, которая принадлежал кому-то другому.

Он проходил мимо тел, некоторых из врагов, некоторых из его братьев и кузенов или солдат, которыми они командовали. Большинство из них забирала взбаламученная земля, щупальца нереальной материи смыкались вокруг мёртвых и сплавляли их с заражённым камнем. Другие тела медленно сливались, соединяясь с клейкой грязью, набухая в массы омертвевшей плоти. На пустыре рос сад, полный фруктов, которые не имели права созревать.

Он шёл дальше. Прицельная сетка Амита дрейфовала незапертой в небытии белой пыли. Он не искал живых врагов. Он искал хоть кого-нибудь живого.

Такие затишья случались на войне. Внезапная неземная тишина между затянувшимися часами битвы. Времена, когда даже отдалённые раскаты артиллерии растворялись в сомнительной тишине. И наоборот тоже: внезапные взрывы звука и адреналина между медленно тянущимися часами ничего.

Тем не менее, тем не менее. Всё ещё. Неприятная мысль пробежала холодом по его спине, чувство изоляции; что война действительно закончилась, и он был единственным, кто всё ещё был жив. Последний выживший в некрополе человечества.

За этой мыслью последовала другая: что он сам мертв. Возможно, он погиб в бою и теперь заблудился в этих белых пустошах. Может быть, смерть привела его сюда, в изгнание в пепельном чистилище.

Помехи.

— Бастион Пифии пал.

Помехи.

— Есть там кто-нибудь?

Помехи.

Сколько времени прошло с тех пор, как он видел своего отца? В последний раз, когда он был в присутствии Ангела Императора, Сангвиний сам был на грани истощения, стремясь сражаться везде одновременно и теперь, когда Хан пал, а Дорн был окружен. Был ли примарх сейчас в одном из Палатинских Бастионов, организуя его оборону? Или он всё ещё был там, паря над пеплом в поисках врагов на земле?

Амит наткнулся ещё на несколько тел. Ещё больше людей, погибших при бегстве с Пифии или одного из других бастионов. Пыль уже осела на них, покрывая их радиационные ожоги и придавая им толику достоинства. Один из них умер с открытым ртом — теперь он был полон, полон серого порошка — и его вялая рука покоилась на вспененном камне, пальцы скрючились в дюйме от упавшего лазгана.

Они умерли так легко, эти силы Имперской армии. Что такое человек на самом деле, как не мешок из крови и костей, который лопается от малейшего давления? Но, будь они благословлены, они умели сражаться. Любой, кто оставался в живых в эти последние часы войны, был достойной смесью умелых, решительных и чертовски удачливых людей. Теперь каждая винтовка была на счету, как и каждое сердце, бьющееся за ней.

Поскольку линия фронта превратилась в вымысел, теперь это была вражеская территория. Амит не раз бывал на вражеской территории во время войны, видел огромные железные столбы, поддерживаемые обрезками лесов, врытые в землю, украшенные мертвецами. Виселицы из обломков гордо возвышались, баюкая тела казнённых защитников. Человеческие солдаты, гражданские лица, воины Астартес, все осквернены смертью, их трупы закованы в цепи, с них содрана кожа и осквернены десятком других способов, чтобы привлечь чёрные глаза безумных богов.

И всё же здесь пока не было никакого осквернения. Что бы ни убило этих убегающих мужчин и женщин, оно появилось из ниоткуда. В буквальном смысле.

Амит уставился в пустоту вокруг, суставы его износившейся брони потрескивали от проскальзывания сервоприводов, когда он поворачивал голову. Он всё ещё был здесь. Где-то.

Движение привлекло его внимание. Рот мёртвой женщины открывается. Длинные пальцы, извивающиеся между её зубами. Спазм, сотрясающий её тело. Амит придвинулся ближе, когда рогатое существо выбралось из кучи пыльных мертвецов, возвращаясь в реальность, используя их смерть как свой дверной проем.

Они посмотрели друг на друга, трансчеловек и монстр. Демон был привлечён присутствием Амита, впитывая гнев, который бился в двух его сердцах. Краснокожая тварь оскалила на него зубы, прихорашиваясь на вершине холмика убитых. Он вопил, хлестал языком и провозглашал своё первенство. Он выплюнул своё имя на языке, который люди не могли надеяться понять.

Амит слышал всё это раньше. Он поднял меч и кинжал, медленно вращая ими, чтобы ослабить боль в запястьях, и пошёл вперёд.

Он проснулся в темноте и тишине, и пробуждение это не было приятным. Транслюди Легионес Астартес обычно пробуждались ото сна чисто и быстро, совершая синаптический рывок к полному осознанию. Сейчас было по-другому. Сейчас было не столько пробуждение ото сна, сколько возвращение сознания, извлечённого из глубин комы.

За неимением другого выхода он лежал на спине, наблюдая за мерцающими над ним лампочками малой мощности и прислушиваясь к биению двух своих сердец. Одно было медленным и регулярным, другое билось только раз в десять секунд или около того, как будто его камеры были зарезервированы для моментов наивысшего напряжения. Под аккомпанемент его сердец доспехи надетые на нём активно гудели, мурлыкая на малой мощности.

Когда он попытался позвать, его голос стал протяжным, хриплым от длительного молчания.

— Они заняли главную линию, — сказал он мерцающим световым шарам наверху. — Ты не можешь оставаться здесь.

Он не хотел этого говорить. Он не знал, почему сказал это или что это значило.

Голос, который он не узнал, произнёс имя, которого он не знал. Он не мог видеть, кто это был; он всё ещё не мог даже повернуть голову. И он попытался сказать это, сказать говорящему, что он не понимает, что происходит, но снова слова вышли неправильными.

— Враг близок к линии удержания. Артиллерия. Если стреляют наши настенные пушки, то стреляют и их. Мы оба обладаем оружием большой дальности действия. Почему ты здесь? Ты не из ополчения.

Другой голос вернулся, такой же спокойный, как и раньше. На этот раз это означало нечто большее, чем просто имя.

— Интересно, — сказал он, сопровождаемый потрескиванием динамика, которое делало его жестяным и слабым. Однако это был человеческий голос. — Остатки воспоминаний. Возможно, самые последние слова перед анабиозной комой.

— Они заняли главную линию, — снова сказал он. Произносить эти слова было мерзко. Как будто кто-то засунул пальцы ему в горло, заставляя мышцы издавать неправильные звуки. Он хотел закричать, освободить своё горло от завала этих причудливых слов… но он боялся, что его крик прозвучит панически, поскольку Они вышли на главную линию. Ты не можешь оставаться здесь.

— Послушай меня, — продолжал другой голос. — Ты меня слышишь, да?

Да, он пытался сказать. Да, я тебя слышу.

— Они заняли главную линию, — сказал он вместо этого.

— Действительно ли это так? — ответил голос. — Каким бы очаровательным ни было ваше послестазисное бормотание, сейчас совсем не время для подобных размышлений. Я должен вытащить тебя из прокажённого лона твоего перерождения. А теперь… сожми кулак. Ты сможешь это сделать?

Он сжал кулак. По крайней мере, он так думал.

— Хорошо, — сказал голос. — Хорошо. А теперь снова открой глаза.

Он не понял, что закрыл их. Он открыл их — они были липкими, его зрение затуманилось. Он попытался сказать и это тоже, и снова потерпел неудачу.

— Они расставили по местам…

— Священный Марс, заткнись, — вздохнул голос. И затем, пробормотал: — Возможно, они были правы насчёт повреждения мозга.

Теперь к нему присоединились другие голоса, бормочущие с таким же беспокойством. — Мы должны позаботиться о нём, — сказал один из них.

— Непременно, — ответил первый. — Выполняйте свою функцию.

— Господин? — Этот новый голос был гораздо мягче. — Господин, это Шафия. Я с тобой. Мы все с вами. Вы сможете открыть глаза, господин?

Он открыл их ещё раз. Над ним склонилась размытая фигура, черты которой были неразличимы. Раздался звук разбрызгивания; пощипывание холодной влаги на его лице; прикосновение ткани к уголкам его глаз.

Это немного помогло. Фигура отодвинулась, и потолок над ним обрёл чёткость. Это зрелище не принесло просветления, потому что то, что он видел, не имело никакого смысла.

— Как, — сказал он, — как металл может гнить?

Ни один из голосов не захотел отвечать на это. Он слышал, как несколько фигур двигались вокруг него в полутьме, слышал их шаркающие шаги и пневматический вой бионических заменителей. Он слышал дыхание незнакомцев, их дыхание было медленным, спокойным, но каким-то принуждённым. Это были звуки, которые он узнал. Вот как двигались сервиторы, как они дышали.

— Господин, вы можете сесть?

Он поднялся, суставы брони заскрипели, и именно тогда началась боль, тошнотворная вспышка в затылке. С болью он мог справиться. Головокружение и тошнота были несколько менее желанными. Тошнота была редкостью для его вида. Астартес были спроектированы так, чтобы быть выше таких смертных недостатков.

Он двигался медленно, приподнимаясь на конечностях, механизмы которых мурлыкали от плавной работы его изысканной бионики. Когда боль немного отступила, он посмотрел на свои руки, увидев ладони и пальцы из полированного металла, чувствуя, как они гудят от шелковистой радости аугметического совершенства. Обе его руки были бионическими, как и одна из его ног — не грубая и функциональная замена как последствие боевых действий Легиона, а красивая, в ручную созданная бионика, по форме и нервным ощущениям напоминающая человеческие конечности. Он не чувствовал фальши. Они ощущались как его руки, его предплечья, его нога. Они чувствовались абсолютно естественно.

— Знаешь, я могу обтянуть их кожей, — сказал первый голос где-то вне его поля зрения. — Это стало бы проявлением искусства — покрыть свою бионику клонированной плотью. В некотором смысле, довольно заманчиво. Правда, не то чтобы сейчас было время для подобных операций.

Зефон опустил свои серебряные руки. Химические препараты вводились в его грудь и бёдра через отверстия в броне, внутривенно наполняя его организм жидкостями из стального резервуара, прикреплённого сбоку к его хирургическому столу. Теперь, когда он сел, он почувствовал, что силы возвращаются, а вместе с ними и ясность мысли. Однако это было медленно. Неохотное возвращение из небытия.

Комната вокруг него была каким-то образом заражена, изъедена не ржавчиной и естественными разрушениями, а деформирующими абсцессами. Внутри металла вздувались вены, отвратительно созревавшие. Из многих подобных вен текла мокрая чернота, которая не имела ничего общего с маслом и пахла как больная кровь.

Он был в медицинской палате. Правда, далеко не пустой, а населённый почти исключительно мертвецами. Мужчины и женщины в изорванной войной униформе молча лежали на койках и хирургических плитах. Судя по тому, как они раздувались, большинство из них были мертвы уже несколько дней, но все же слой пыли покрывал их тонким слоем порошка, как будто они уже пролежали тут месяцы.

Потолок и железные опорные балки были изъедены коррозией. Они выглядели разложившимися, их разрушение было невозможно биологическим. Вдоль стен выстроились стазисные капсулы, некоторые открытые и пустые, другие с дремлющими фигурами воинов Астартес в состоянии анабиоза. Несколько капсул, всё ещё заряженных энергией, излучали слабый синий свет отражавшийся от окровавленных стеклянных стенок.

Тогда же его поразил истинный запах этого места. Запах нескольких сотен людей, оставленных умирать и медленно расщепляющихся по мере того, как естественные процессы разложения разрушали их. Всё это заставило боль снова вспыхнуть в затылке.

— Что здесь произошло? — он спросил.

— Это всё ещё происходит, — отрезал первый голос. — Ты можешь благодарить в молитвах Омниссию за то, что я нашёл тебя, пока не стало слишком поздно.

Он огляделся вокруг, пока его зрение продолжало проясняться. Его хирургический стол был окружён несколькими спасителями — некоторые из них были людьми, некоторые — сервиторами.

Последние стояли с отвисшей челюстью и тусклыми глазами. Они были оборванной сворой в грязных комбинезонах, их головы были покрыты шрамами и татуировками с кодами тюремного заключения. Каждый из них демонстрировал грубые установки бионического наказания: руки были заменены металлическими когтями или громоздким весом тяжёлых болтеров; электрокабели впивались в тугие мышцы; поцарапанные красные линзы смотрели на него вместо обычных человеческих глаз. Одна из них пускала слюни по подбородку и что-то монотонно бормотала себе под нос, бессмысленный слог, который она произносила снова и снова. Остальные стояли тихо, не совсем бесшумно, пока их грубые, простые кибернетические импланты заставляли дышать их тела.

И люди. Он сразу узнал их. Шафия, преданная Шафия, в своей красной шали служанки Легиона; Эристес, одетый в монашеские одежды, выкрашенные в тот же знакомый багровый цвет; и Шенкай, выглядящий таким же измученным, как и его родители, с прищуренными тёмными глазами, затенёнными поднятым капюшоном.

— Мы очень рады видеть тебя, господин, — сказал Эристес.

Зефон отметил, что они не выглядели слишком обрадованными. Они выглядели испуганными.

— И я рад видеть вас троих. — До недавнего времени это было бы ложью, сказанной из вежливости — или, что более вероятно, не сказанной вообще. Когда он был сослан на Терру в составе Воинства Крестоносцев, присутствие его оружейных рабов только напоминало ему, что он никогда больше не будет сражаться. Он был капитаном-калекой, Ангелом-инвалидом. Какая ему польза от арсенальных слуг?

Аугметические дары Лэнда изменили это. Сначала были специальные операции, позволившие ему сражаться в Паутине; затем последовала ещё более сложная аугментация, вернувшая ему былое совершенство.

Зефон оглядел своих слуг и сопровождавших их сервиторов. Двое сервиторов стояли по обе стороны от него — один управлял химическим питанием, подключённым к гнездам его брони, другой смотрел мёртвыми глазами на ручной ауспексный сканер, неловко зажатый в руке. На мгновение проигнорировав сервиторов, он посмотрел на используемый резервуар с химикатами, на рунические знаки на его металлической стороне.

Всё это — происходящий химический ритуал — вновь связывает потрёпанные края его памяти. Он видел это раньше. Он знал, что это значит.

— Почему они это делают? — спросил он.

После этого вопроса последовала пауза. Его рабы не ответили, но первый голос ответил, звуча обеспокоенно.

— Они выводят тебя из астартесского стазиса. Наводняя тебя химическими очистителями, необходимыми для выведения токсинов анабиоза. Это должно быть очевидно, даже учитывая твою дезориентацию.

— Ты меня неправильно понял, — сказал Зефон. — Я осведомлён об этом процессе. Но почему они это делают? Почему сервиторы, почему не Апотекарии Легиона?

— Потому что большинство Апотекариев твоего Легиона мертвы. Почти все уже мертвы.

Что-то в тоне голоса пронзило его разум, пробуждая по пути новые воспоминания. Он увидел лицо, старое лицо, с выражением пренебрежения и отвращения.

Да. Последние остатки тумана уже рассеивались. Ему пришло в голову имя.

— Где ты, Архан? Я не могу тебя видеть.

Сверху донеслось жужжание дешёвой, скрипучей антигравитационной системы. Серво-череп опустился вниз с дрожащим отсутствием грации, полированная кость имплантирована датчиками и сенсорными линзами в глазницах, а его челюсть заменена помятым вокс-динамиком.

— Основы памяти кажутся нетронутыми, — отметил череп своим потрескивающим тоном. На кончиках его сенсорных антенн замигали красные огоньки. — По крайней мере, ты узнаёшь меня и, по всей видимости, этих трёх рабов.

— Они не рабы, — сразу сказал Зефон.

— Да, пусть будет так, и мы не собираемся спорить об этом. Ты знаешь своё собственное имя?

Воин почувствовал вспышку дискомфорта; ему действительно пришлось подумать об этом на мгновение. Он также не был слеп к обеспокоенным взглядам, которыми обменивались его рабы.

— Зефон, — сказал он. — Легион Кровавых Ангелов. Экзарх Верховного Воинства. Мои братья знают меня как Приносящего Печаль.

Архан через вокс-динамик издал противный смешок, — Ох уж эта драматургия Астартес! Недостаточно, что все вы подожгли эту галактику, вы также должны настаивать на том, что вы герои за то, что сделали это, достойные титулов, которые все остальные считают смешными.

Бодрствующий воин не выказал никакого гнева на отношение старика. Почему-то это неуважение казалось ему знакомым и естественным.

— Господин? — Это снова была Шафия, первая из его слуг. — Вы можете стоять?

Зефон вздохнул, ещё раз оглядывая разрушенную комнату. — Пока нет. Однако ощущения возвращаются. Признаюсь, я не понимаю, что я здесь вижу. Что это за место ужасов?

— Позвольте мне, — сказал Архан Ленд своим хриплым тоном. Серво-череп щёлкнул несколько раз, и из левого глаза черепа вырвался поток синего света. Искажённый гололит принял форму тощего старика в изодранных одеждах, зависшего в нескольких дюймах от окровавленных плиток пола. Даже на голограмме низкого качества Лэнд выглядел не просто усталым, а глубоко погружённым в какой-то новый уровень истощения. Его лицо было измождённым, кожа грязной. У него дрожала одна из его узловатых рук.

— Ты хорошо выглядишь, мой друг, — мягко солгал Зефон.

— О, да заткнись ты, — усмехнулся Лэнд. — Что касается твоего местонахождения, то ты находишься в одном из медицинских склепов бастиона Разави. Внизу, в катакомбах. Это место, где они хранили тебя вместе с бог знает сколькими другими мёртвыми, ранеными и прикованными к стазису. Они сказали мне, что ты либо мёртв, либо же у тебя неизлечимо повреждён мозг — что, в случае твоей трансчеловеческой породы, означает почти одно и тоже. Сообщения по этому вопросу противоречили друг другу. Я решил посмотреть сам. Ты должен был быть на хранении в Бхабе. Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти тебя.

Зефону не понравилась формулировка «на хранении», но сейчас было не время обсуждать это. Он поднял руку, чтобы замедлить обличительную речь Архана, приказать ему говорить помедленнее, но марсианина было не остановить. Череп продолжал передавать голос Лэнда, на полсекунды отставая от движений голограммы. — Подземные уровни уже покинуты, а поверхностные уровни готовятся к эвакуации. Я собрал здесь твоих слуг и послал команду вниз, чтобы найти тебя. Вопреки всем веским причинам этого не делать, я мог бы добавить.

Ничто из того, что говорил Лэнд, не имело смысла. Чтобы защитники могли эвакуировать бастион Разави, враг должен иметь…

— Архан, — сказал он мерцающей голограмме. — Стена Вечности пала? Правда?

Улыбка марсианина была какой угодно, только не приятной. — Она вся в дырах. Орда Воителя продвигается по районам Внутреннего Дворца.

Доспехи Зефона загудели в наступившей тишине.

— Господин, — мягко сказал Эристес. Зефон видел, что он пытается скрыть свою настойчивость. — Вы уже можете стоять?

Это было испытание — заставить себя подняться на ноги. Сервоприводы в его бёдрах и коленях двигались плавно, но силы возвращались не сразу. Вид его оружия, пристёгнутого к спине Шенкая на гравитационном ремне, принёс облегчение, граничащее с глубоким.

Что-то похожее на голод пронзило его, когда он поднялся, пробуждаясь во всём теле вместе с восстановлением сознания и движения. Он чувствовал это в своих пересохших венах, как будто каждый процесс внутри его тела взывал о смазке. Это была жажда, превосходящая обезвоживание. «Я обескровлен», — подумал он. «Я иссушен. Шелуха. Как они могут этого не видеть?»

Но они не могли. Очевидно, смотреть было не на что. Все трое его рабов приблизились к нему, осматривая его бионику, ощупывая повреждения на его боевом доспехе, заделывая трещины мазками броневого цемента.

Зефон никогда не испытывал потребности в крови вне боя. Там это было давление, внутренний враг, которому нужно было противостоять силой воли. Здесь, в темноте, она подступила к его горлу и угрожала задушить его. Биение сердец его рабов было странно прекрасным, образуя гипнотическую, пропитанную влагой перкуссию.

— Господин? — заговорил кто-то.

— Интересно, — говорил кто-то ещё. — Интересно…

Зефон выдохнул сквозь приоткрытые зубы, переориентируясь. — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне всё, что произошло, — сказал он Архану Ленду.

Голографический призрак покачал головой. — Я не собираюсь подробно описывать все потери, которые мы понесли после твоей травмы. Война закончилась бы прежде, чем я прошёл бы половину списка бедствий.

— Тогда подведи итог. Мне нужна информация, Архан.

Последовала пауза. На мгновение Зефон был уверен, что раздражительность Лэнда победит. К счастью, он ошибался. — Ты был ранен на Горгоновом рубеже. Твоя анабиозная мембрана принудила тебя к астартезианскому стазису в качестве реакции организма на травмы, отказ органов, пробитие черепа, кровотечение…

Зефона шатало, хотя он чувствовал себя прекрасно, по крайней мере, с точки зрения восстановления от ран, полученных в огне, достаточно ярком, чтобы ослепить его. Жар был таким горячим, что обладал своим собственным обжигающим звуком. Невероятный грохот падающих камней. Раны, которые он получил во время взрыва.

— Я помню, — сказал он. — Я помню Горгонов рубеж.

— Ну, после этого всё пошло в высшей степени плохо. Они заполонили Внутренний Дворец. Почти всё пало, кроме Палатинского Кольца. Сидонский бастион, Меру, Шеол… всё исчезло. В последний раз, когда мы слышали о бастионах Пифии и Авалон, они были близки к разрушению. Бхаб и другие всё ещё держатся, но каждый из них осаждён ордой, их силы окружены. Седьмой примарх окружён в бастионе Бхаб, заперт там.

Седьмой примарх. Зефон почувствовал прилив раздражения, но он был тонким и слабым. Это не пересилило жажду в его ноющих венах. — Назови его имя, — сказал Кровавый Ангел. — Произнеси «Рогал Дорн».

— Как я уже сказал, — настаивал Лэнд, не сбиваясь с ритма, — Седьмой примарх. И бастионы, которые ещё не превратились в руины, захватываются или оставляются, пока мы тут говорим. Всё во Внутреннем Дворце приходит в упадок. Или заражается. Или сгнивает. Или мутирует. Или оскверняется. Мы отступаем так быстро, как только можем, оставаясь впереди этой мерзости. Ты не знаешь, каково это там, снаружи, Зефон.

— Господин, — прервал его Эристес, не потрудившись взглянуть на голографическую проекцию Лэнда. — Мы должны проверить диапазон ваших движений.

Зефон разрешающе кивнул, его внимание оставалось сконцентрировано на Лэнде, когда он систематически напрягал и расслаблял свои мышцы, как биологические, так и бионические. Он расправил плечи и вытянул руки. Суставы брони заскрипели, а сухожилия потрескивали в вонючей темноте. Эристес, будучи экспертом по его физическому состоянию, уделял пристальное внимание, изучая болезненность, скованность, как и любые встреченные недостатки.

Слабый свет, который ещё был в комнате, отражался от серебра его кибернетических конечностей. Несмотря на повреждения — царапины и вмятины, которые они получили во время обвала на Горгоновом рубеже — они оставались изысканно обработаны. Марсианин сконструировал их сам, чтобы заменить вышедшую из строя бионику Кровавого Ангела.

Теперь всё возвращалось к нему, и хорошее, и плохое.

Они расположились вдоль главной линии. Почему ты здесь? Ты не из ополчения. Он столкнулся с гражданским лицом как раз в тот момент, когда начался обстрел. И он защитил её. Обнимая её, когда здание обрушилось на них, защищая её тело своим собственным…

— На рубеже Горгоны был гражданский, — пробормотал он. — Артиллерия… Я пытался спасти её.

— Правда? — Лэнд звучал далеко не очарованным. — Какая захватывающая история.

— Её звали Керис Гонн. Один из новых дознавателей преторианца. Ты не знаешь, пережила ли она взрыв?

— Я не только не знаю, но и не очень волнуюсь. Кстати, не за что. Ты был бы мёртв, если бы не археологические находки в области нанотехнологий Тёмного Века и моей сконструированной бионики, которые я использовал для восстановления ствола твоего мозга и центральной нервной системы все эти месяцы назад. Их регенеративные способности, по общему признанию, грубы — и, хех, сомнительной законности — но этого было достаточно, чтобы предотвратить твою смерть от мучительного кровоизлияния в мозг.

Тёмный век…? Зефон колебался.

— И вы говорите об этом так буднично?

— Я думаю, ты хотел сказать: «Спасибо тебе, Архан, твоя легендарная щедрость снова окупилась».

Зефон вздохнул, устремив на голографический призрак добрый взгляд. — Я сказал именно то, что имел в виду.

— Как всегда, Зефон, твоя болезненно проникновенная искренность — это скука, на которую у меня нет ни времени, ни терпения. Я верю, что с этим спасением твоей жизни мой долг перед тобой погашен. Кроме того, — добавил он ехидно, — ни в одной из моих работ нет такого компонента, который не был бы полностью безопасным и полностью в пределах моего понимания.

— Это утешительно знать, — ответил Зефон. — Отчасти.

— Да, хорошо, как я уже сказал — не за что. А теперь, пожалуйста, поднимайся и проваливай оттуда.

— Кажется, всё в порядке, — сказал Эристес, всё ещё кружась вокруг и изучая получаемые данные. Он наблюдал, как сервиторы — по команде Лэнда — извлекли химические каналы из гнёзд брони Зефона.

Кровавый Ангел провёл пальцами по своим длинным волосам, собирая их в узел на затылке, чтобы они не падали на лицо. Он делал это осторожно, осознавая, что боль всё время пульсирует в задней части его черепа. Его руки не были окровавлены. По крайней мере, это было хоть что-то.

Теперь он мог вспомнить всё, каждый час войны, каждую минуту сражений и отступлений, сражений и отступлений… Всего на мгновение у него возникло виноватое чувство, что неведение было блаженством. Недостойная мысль для воина, не говоря уже об Ангеле Ваала, но так оно и было.

— Что с моим Легионом? Где примарх?

— Мы не знаем, господин, — произнесла Шафия. — От Ангела Императора не было достоверных известий.

— Горстка твоих сородичей из Легиона всё ещё жива, — добавил Лэнд, — но что касается того генетического мутанта, которого вы называете отцом, боюсь, я понятия не имею.

Семья рабов напряглась от такого неуважения, которое, конечно же, Архан Лэнд полностью проигнорировал.

— Двенадцатый примарх охотится на Девятого. Это всё, что мы знаем, и знаем мы это только потому, что земля дрожит, когда он выкрикивает имя Девятого летая в небесах над Дворцом. Твой любимый отец, возможно, уже мёртв, Зефон, и если у Девятого есть хоть какое-то здравомыслие, то он прячется от Двенадцатого. Лучше пока выбросить это из головы.

После этих слов, из-за которых некоторые члены IX-го Легиона могли бы убить Лэнда, Зефон уставился в гололитические глаза старика.

— Ты выглядишь усталым, Архан.

— Ах, — вздохнул марсианин. — Да ты и понятия не имеешь насколько.

Зефон поднялся и взял ауспекс из рук сервитора, активировал его и медленно провёл им по своему телу. Модель представляла собой всего лишь грубый военный образец, но она служила своей цели в качестве анализатора медикае. Когда он провёл им над головой, тот сразу же запульсировал предупреждающим тоном. Мигающие руны подробно описывали сросшийся перелом черепа, потенциальное повреждение черепно-мозговых нервов и рубцевание мозговой ткани. Больше информации нельзя было получить, т.к. ауспекс был слишком грубой моделью для такого уровня точности. Взгляд на Эристеса сказал Зефону, что его слуга уже провёл такое же сканирование с теми же результатами.

Ему повезло, это было ясно. Его раны убили бы простого человека на месте, но его генетически улучшенное тело погрузилось в целебный сон, который используется его видом при самых тяжёлых ранениях. Поскольку его жизнедеятельность замедлилась, его имплантированным органам было предоставлено время, необходимое для заживления, герметизации и заживления шрамов после самых серьёзных повреждений. Более чем вероятно, что Апотекарий или медики тоже трудились над ним, пока он был в анабиозе.

Затем ему были… имплантированы сокровища Лэнда… предположительно. Микрохирургические операции, проведённые им после их катастрофического погружения в Паутину.

Зефон вздрогнул. Он оглядел ряды стазисных капсул, увидев сотню только в этой камере. Тридцать два из них были опечатаны и заняты.

— Здесь, внизу, в стазисе находятся другие легионеры. Я не могу оставить их. Они погибнут во сне.

Голографический призрак посмотрел на него так, как будто у него выросли рога и он начал говорить на непонятном языке. — Люди умирают на войне, Зефон. Печально, что Астартес нуждается в напоминании об этом.

— Я не могу бросить своих братьев.

— Не можешь? Тогда ты умрёшь там, внизу, вместе с ними. Большинство из них уже мертвы. Они хранятся здесь для сбора генного семени, а не потому, что будут скакать вокруг после хирургического восстановления.

— Я не слепой, Архан, я могу читать показания стазис-гробов. Некоторые из них ещё живы. С помощью хирургического вмешательства они выйдут из анабиоза. Они будут жить.

— Ты понимаешь, что твой собственный Легион бросил этих несчастных?

— Мои братья никогда бы так не поступили.

Лэнд рассмеялся над его отрицанием. — Война продолжается, Зефон. Каждый из вашего вида, кто всё ещё дышит, где-то там, в пыли, сражается за свою жизнь. Как ты думаешь, у верных легионов хватит воинов для чего-то подобного? Вслепую толкать носилки и каталки по километрам ничейной земли? Я не посылал сервиторов и рабов во тьму ради тебя, потому что они были лучшими душами для этой цели. Я сделал это, потому что больше некого было послать. Все остальные где-то там, сражаются, умирают или уже мертвы.

Зефон стоял у одной из капсул, глядя на дремлющую фигуру. Он не узнал лица воина, хотя капсула была отмечена энохианскими рунами его Легиона, а фигура была одета в доспехи Кровавых Ангелов. Разложение, разъедающее стены, уже начало свою работу над дремлющим Астартес, очернив левую сторону его тела, придав ему сверхъестественную прогорклость.

— Зефон, хватит. У нас нет времени на твою сентиментальную болтовню. Если ты можешь двигаться, то тебе нужно убираться оттуда. Я потерял очень много слуг, даже добираясь до тебя. Подуровни уже переполнены экзопланарными мутациями.

Почувствовав, что пришло время, Шенкай почтительно повернулся спиной к своему хозяину. В креплениях гравитационного ремня на его спине были закреплены инструменты ремесла Зефона: его силовой меч в ножнах, его болтер, его пистолеты… Ношение даже одно из этих видов оружия было бы непосильно для человека, но сбруя, которую носил Шенкай, облегчала нагрузку до терпимого уровня.

Зефон не сразу потянулся к ним. — Шафия? — спросил он мать Шенкая. Она была его оруженосцем. Гравитационная сбруя принадлежала ей, и носить его оружие было её честью.

Шафия выдавила легкую улыбку. — Пришло время, господин. Возможно, мы его почти упустили.

Теперь, когда это было произнесено, Зефон не мог не заметить этого. Эристес и Шафия старели. Он почти не обращал внимания на своих слуг с тех пор, как они прибыли с ним на Терру много лет назад, и возраст проявлялся в уголках их глаз, в поредении волос и в дюжине других вещей, которые вид Зефона инстинктивно игнорировал как недостойные его внимания. Их сыну Шенкаю было, сколько, около двадцати пяти? Возможно, даже тридцать. Под его красной одеждой проступали мускулы от тяжёлых тренировок. Очевидно, он был готов. Зефон, вероятно, должен был повысить Шенкая уже полдесятилетия назад.

— Спасибо тебе, Шенкай, — сказал он своему новому оруженосцу. Он медленно вытащил свой клинок, оставив ножны привязанными к спине раба. Свободной рукой он потянулся за одним из своих пистолетов. Оружие было чистым, отремонтированным, в идеальном состоянии. Меньшего он и не ожидал.

— Всё это очень трогательно, — сказал Лэнд. — Но, пожалуйста, поторопись. Вы единственные живые существа там, внизу, но не единственные движущиеся существа.

Человечество всегда воспринимало грядущий конец поэтически. Писцы увлечённо повествуют о всеобщем крахе, о том, как центр не в силах боле удерживать систему, противопоставляя подъём океанов падению империй. Философы же твердят, что конец наступит не с драматическим грохотом вселенского уничтожения, но со стоном. А что же смерть? По их словам, бояться нечего, ведь смерть — лишь продолжение пути.

Подобные мнения высказывают люди, совершенно не представляющие, что такое «конец» на самом деле. Легко быть романтиком и оптимистом, когда ты и помыслить не можешь об истинной сути конца. Да, центр теряет возможность удерживать остальное мироздание, но из-за его бессилия гибнут триллионы людей. Да, смерть — лишь другой путь, однако на пути этом душа каждого мужчины, женщины и ребёнка после их кончины соскальзывает в раскрытые пасти безумных богов.

Если бы древние мудрецы видели этот процесс своими глазами, возможно, их писанина была бы менее оптимистичной.

Но у любой монеты две стороны. За безмятежностью неведения следует призрак надежды. Люди будут противиться концу, несмотря на доводы разума и увиденное собственными глазами. На арене надежды, где мозг каждого живого существа руководствуется инстинктом выживания, логика бессильна. Такие чувства прожигают насквозь беспристрастный и прямолинейный механизм рассудка.

Так происходило и здесь в последние дни войны. Не имело значения, что война, в привычном понимании этого слова, закончилась. Как не имело значения и то, что день и ночь Терра горела под погребальным саваном пепла. Защитники продолжали сражаться.

Сама мысль о линии фронта в Битве за Терру была смехотворной, — по крайней мере, во время возникновения первой бреши в Последней Стене; к моменту наступления Джагатай-хана на космопорт Львиные Врата это был откровенный миф. К тому времени Рогал Дорн уже спланировал и нанёс на карту множество резервных точек отхода, баррикад, опорных пунктов, тайников с оружием во Внутреннем Дворце… все были обустроены, защищены, истощены и оставлены — именно в такой неумолимой последовательности. Те же укрепления, что всё ещё держались, были уничтожены с орбиты — поддавшиеся ярости капитаны стёрли их бомбардировками вслепую, — или захвачены ордами Воителя. Бастионы, которым удалось уцелеть, были окружены и осаждены, их защитники продолжали сопротивляться, как можно дороже продавая свои жизни в стремлении задержать наступление полчищ еретиков.

В Битве за Терру не было единого фронта. Масштаб вторжений Гора всегда выходил за рамки такой войны, но никогда ещё это не было настолько очевидно, как сейчас, когда предатели прорвали оборону верных сынов Императора. Пламя новых сражений распространялось с чудовищной скоростью: по всей поверхности Терры бушевали бесчисленные изолированные войны. Сплочённая оборона имперских сил сменилась разрозненными очагами сопротивления. Оставшихся воинов Императора, отрезанных друг от друга, окружили в самых последних оплотах.

Тысячи огоньков по всей Евразии гасли один за другим.

Где-то там, в непроглядной буре пепла, стоял воин по имени Рюкат — хотя даже это не было правдой, по крайней мере, в известном смысле. Рюкат — имперское имя, которое он носил подобно неудобному плащу. Братья-фенрисийцы, связанные с ним клятвой и кровными узами Старых Обычаев, называли Рюката по настоящему имени его подвига — Нет Врагов.

Он был и охотником, и воином до глубины души и гордился различием между этими понятиями. В анналы имперских писцов он попал всего лишь как один из космодесантников в составе объединённой группы легиона Космических Волков. Глаза чужеземцев не могли разглядеть смысла за переплетением опознавательных узоров его роты и отделения, все знаки его отличия остались непроницаемы для посторонних. Те не знали его положения ни в отряде «Крик скорбящего дракона», ни в стае Вой Мира-Очага.

На его шее висел простой кожаный гайтан с талисманом из фенрисийского янтаря; амулет целую жизнь назад подарил ему сам верховный вождь, Леман из племени руссов. Миг, когда Рюкату вручили амулет, был мгновением самой большой гордости в его жизни. И до последнего вздоха сын Волчьего Короля не снимет этот талисман.

Рюкат стоял на зубчатых стенах бастиона Арджуны, названного в честь одноимённого шпиля, пронзающего небеса. Бастион Арджуны соединялся с бастионом Меру километрами арочных переходов, и после того, как Меру был захвачен предателями, Арджуна ещё несколько часов держался в одиночку, обороняемый постоянно уменьшающимся числом защитников. Какое-то время верные сыны Императора успешно отбивали атаки предателей волна за волной, но, как ни крути, смертные — не боги, чтобы переписывать ход судьбы. В конце концов враг взобрался на стены, перешёл небесные мосты и обрушил бастион непрерывными канонадами. Так пал бастион Арджуны.

Боевые корабли обычно не летают в пыльные бури. Ненадёжно. Пепел в воздухе повреждал обшивку, бил стёкла кабин и прогрызал внутренние механизмы техники. «Громовые Ястребы» задыхались, глохли и умирали. Высокие температуры в реактивных двигателях обращали пепел в стекло; через какое-то время оно забивало турбины и выводило из строя двигатели. Вокруг не было ни единого места, откуда можно было бы взлететь и стабилизировать полёт; независимо от того, высоко или низко собирался лететь корабль, ни один за последние несколько дней благополучно не достиг орбиты. Самая банальная из проблем — пилоты попросту не могли разглядеть воздушное пространство за пределами своей кабины; они летели вслепую с нерабочей аппаратурой сквозь пылающий город размером с целую страну, усеянный массивами зданий величиной с горный хребет. Они боролись с управлением транспортными средствами, двигатели которых не могли и вздохнуть. Но каждая из сторон отчаянно продолжала пытаться. Одних толкало на поступки отчаяние, других воодушевляла надежда, а третьих гнала кровожадность.

Рюкат, окружённый телами братьев, находился недалеко от оставшихся на стене боевых кораблей. Он не был дураком, да и оптимистом его бы никто не назвал. Космический Волк давно принял факт, что он — уже покойник. Сквозь рёв взрывов, грохот тысячи болтеров и шум вокса в его уши пробивался голос, умоляющий бежать и спастись. Но Рюкат не ушёл — дураком-то он не был. Сын Фенриса предпочёл умереть с клинком в руке, а не позорно сгинуть в искореженном металле корабля.

Он оплакивал убитых. Но в плаче этом не было бесчестия; фенрисийская культура, жившая во многих обычаях VI легиона, не видела стыда в скорби по родичам. У ног Рюката лежали тела его братьев, бок о бок с которыми он сражался в течение двух человеческих жизней. Рюкат дорожил ими больше всего на свете. Естественно, что по его лицу текли слёзы. Автоматоны не способны на такие чувства, у трусов же для них недостаточно чести.

Здесь лежит Каргир, прозванный Тринадцать Падающих Звёзд. Мать родила его во время метеоритного дождя, величайшего из предзнаменований северных племён. Его вюрд оборвали клинки, пронзившие оба сердца. Тут — Вэгр, прозванный Эхом Трёх Героев за предков своего рода, на которых был похож. Он родился в бесконечную фенрисийскую зиму и был сражён болт-снарядом в голову. Рядом с ним — Ордун по прозванию Родич Ночи, рождённый охотиться во тьме и погибший на войне, которой не должно было произойти. Они пали последними; остальные члены стаи уже несколько недель спали на красном снегу. К настоящему времени на Терру и так прибыло мало Волков, и лишь немногие из них дожили до этого момента.

Молящий голос продолжал соблазнять, пока Рюкат не отключил вокс. Он гордо стоял на своём месте, пока мимо него в пыли бежали фигуры. Люди. В масках. Защитники Империума спасались бегством; прихрамывающие, они отчаянно пытались остаться в живых. Зачем? Куда они бегут? Почему хотят умереть там, а не здесь?

Рюкат присел и положил руку на разорванный нагрудник Тринадцати Падающих Звёзд, своего командира и брата. Запачканные пластины брони кончиков его пальцев коснулись треснувшего Империалис павшего воина. Он улыбнулся сквозь горькие слёзы: случайный символизм мгновения был настолько очевиден, что Рюкат просто не мог не усмехнуться.

Словно выбрав момент, они пришли за ним. Враг добивал бегущих защитников. Сын Русса поднялся, держа в руках не только собственный цепной меч, но и силовой павшего вожака. Цепная дорожка первого меча с нескрываемой яростью начала набирать число оборотов, другой же клинок вспыхнул смертоносными молниями.

В сагах его родного мира — и легиона, каждый космодесантник которого вырос в его ледяных корнях, — у героев всегда были достойные последние слова. Перед лицом смерти воины VI подбирали слова и гордо бросали последний вызов, который вынуждал врагов слушать с неохотным уважением. Однако Рюкат никогда не был поклонником поэтических саг, а его враги — ревущие Пожиратели Миров и нараспев молящиеся Тысяча Сынов — были опьянены молоком своих чёрных богов. Они не заслуживали уважения Волка в той же степени, в какой сами неспособны были его выказывать.

Он встретил еретиков лицом к лицу и сражался до последнего. По крайней мере, эта часть его жизни соответствовала описанию достойных фенрисийских воинов. Но радости от утренних убийств он не испытывал. Истреблять врагов — вот чего ждут от любого воина. Но в эти последние мгновения жизни для него имело значение не то, кого он убил, а то, где стоял, готовый умереть. А умирал он вместе со своими братьями. Он умирал членом стаи.

Это верный путь. Так и должно было быть.

Нет Врагов. Так его называли за непреходящую неутомимость, которой восхищались братья; за то, что он всегда сражался, пока вокруг не оставалось врагов. Однако в конце жизни Нет Врагов не оправдал своё имя. В этом не было ничего постыдного. Да и как может быть стыдно за смерть в бою, в котором не было и шанса на победу?

Когда момент настал, Рюкат не переставал ухмыляться. Он усмехался, стоя по колено в мертвецах, усмехался, когда стальной дождь из вражеских клинков пронзал его тело. Он усмехался даже в падении, когда жизнь лилась из него потоком гордой фенрисийской крови.

Воин, что убил его, — один из Тысячи Сынов, — забрал силовой меч из его слабеющих пальцев. И менее чем через минуту предателя поразил случайный поток лазогня, а клинок, которым дорожили члены Воя Мира-Очага, испарился, исчезнув из истории.

То была прихоть войны.

Когда Рюкат улыбнулся в последний раз сквозь полный крови рот, чуть дальше по стене взлетел боевой корабль Имперских Кулаков. Остаться оборонять бастион означало смерть, и пилот рискнул спастись по небу. «Громовой Ястреб» с глубоким протяжным воем вдохнул пепельный воздух и оторвался от земли.

Он рвался ввысь, уже изнемогающий, обречённый с самого момента взлёта. Когда двигатели задохнулись от плавящегося стекла, пилот нырнул вниз, пропуская охлаждающий воздух через воздухозаборники в надежде подморозить и очистить забитые турбины. Бежавшего легионера звали Эктар. Он был уроженцем Терры, Имперским Кулаком. Никто так и не увидел его мастерства, но совершённый манёвр был великолепен. Воины на борту припали к ограничителям на своих сидениях, многие из них решили, что «Громовой Ястреб» попал под зенитный огонь; пассажиры даже не понимали, что пилот подарил им ещё несколько секунд жизни.

Но вокруг пикирующего «Громового Ястреба» не осталось чистого воздуха. На Терре не осталось чистого воздуха. Агонизирующий боевой корабль прочистил горло лишь для того, чтобы в следующий миг снова наполнить его пеплом и задохнуться.

«Громовой Ястреб» запустил орбитальные ускорители — акт полнейшего отчаяния — и с форсажем пронёсся сквозь слепящую пыль. В течение следующих трёх секунд он набирал высоту ценой истирающегося корпуса и умирающих двигателей. Корабль поедал себя, чтобы вырваться из ада.

Но в следующий миг «Громовой Ястреб» врезался в один из барочных переходов между бастионами Меру и Арджуны. Большую часть левого борта срезало, и его обломки по спирали посыпались на визжащие двигатели, пока тех не добила удушающая пыль. То, что осталось от корпуса, врезалось в зону боевых действий; обломки разлетелись во все стороны, истребляя разрозненный пехотный полк Сынов Гора, который преследовал колонну отступающей Имперской Армии.

Менее чем через час бастион Арджуны пал, и на Терре погас ещё один огонёк.

Снова вниз, сквозь пыль. Мимо скелетов Имперских Рыцарей, всё ещё стоящих вертикально, пока пламя пожирало их кости. Над десятками тысяч тел, устилающих землю сплошным ковром. Вверх и над зубчатыми стенами бастиона «Пифия», чьи стены расколоты и захвачены, а на древках знамён под порывами горячего ветра теперь развеваются цвета Гора.

За павшей «Пифией», ещё дальше, глубже в пыль. В этом месте нет величественной архитектуры Палатинских бастионов. Здесь бои шли на усеянной обломками пустоши, которая когда-то была серией улиц вокруг Principa Collegiate, куда приезжали послы с завоёванных миров, чтобы узнать о порядках новой Терранской Империи. Академия с огромными библиотеками и архивами данных, в которой единовременно могли разместиться шесть тысяч душ прибывших со звёзд и две тысячи наставников, тщательно отобранных для наблюдения за их перевоспитанием. Теперь всё это лишь пустые руины.

Трансакта-7Y1 не могла моргнуть, поскольку даже мгновенное закрытие её глаз представляло потенциальную потерю данных. Недопустимое предположение для её хозяев и повелителей, которые приспособили её — и большинство ей подобных — к функционированию без век. Она смотрела на умирающий мир вокруг неё через потрескавшийся пластик своего моновизора. Объектив продолжал щёлкать и вращаться, пытаясь сфокусироваться, пытаясь увидеть что-то в ослепшем мире.

Она родилась на Марсе и была переделанной марсианкой. Её колыбель была согрета жаром благословенных кузниц, и она была приучена к предельной святости своего оружия, которое носила. Она была скитарией.

Трансакта-7Y1 кралась по мраморным руинам, выполняя последний полученный ею приказ. Защищай Principa. Слова, написанные на готике, всё ещё вспыхивали в глубине её глаз. Защищай Principa. Защищай Principa.

В самом начале, все те месяцы назад, до того, как война поглотила всё, её приказы были громкими императивами, исходящими адреналиновым тоном от её повелителей. По мере того как время шло и связь ухудшалась, приказы просачивались в макроклады скитариев с помощью священных шифров; затем стандартного бинарного наречия; затем простых оперативных кодов и — в самом конце — с помощью обычных текстовых команд.

Она не слышала священной речи своих повелителей три недели, пять дней, девять часов, тридцать одну минуту и девять секунд. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Защищай Principa мелькнуло на краю её зрения, и она знала, что приказ был чистым (он пришёл с правильными обозначениями верности, когда начал мигать шесть дней назад), но она больше не знала, насколько действительным оставался приказ. В конце концов, Principa Collegiate превратилась в руины. Казалось, там было мало того, за что ещё стоило сражаться, и очень немногие из её клада-родственников всё ещё были достаточно функциональны, чтобы продолжать это делать. Никаких других приказов за этот промежуток времени получено не было. Ни Трансакта-7Y1, ни кто-либо из её братьев и сестёр, одетых в священное красное не получал новых указаний.

Это вызвало у неё чувство неловкости. Ей не нравилось думать о том, что её хозяева и повелители мертвы. Лишь немного менее неудобной была мысль о том, что они уже отдали приказ, который задержался, не исправленный, не обновлённый.

Если только, рассуждала она, её повелители не знали о таком исходе, когда отдавали приказ, обдумывая неизбежность. В таком случае, она была отправлена сюда, чтобы умереть, сражаясь, потратив монету своей жизни, чтобы замедлить врага. И в таком случае никаких дальнейших распоряжений не поступит.

Это был самый вероятный вариант развития событий. Это было не идеально, это было неясно, и мысль о принятии потенциально неправильного приказа вызывала у нее гораздо больший дискомфорт, чем мысль о смерти из-за правильного приказа. Но она рассудила, что если бы она и её родственники из клада были посланы сюда, чтобы продать свои жизни, это было бы упомянуто в первоначальном приказе.

Неважно. Она сделала всё возможное из того, что у неё было, и верила, что не отклонилась от своего места в плане Омниссии.

— Ти, — сказал Энварик слева от неё.

Трансакта-7Y1 повернулась к нему. Он умирал, и она продолжала испытывать дрожь эмоций от этого. Враг не убивал его. Её оружие убивало. Близость к её священному арсеналу чернила его кожу и заставляла его кашлять кровью.

Он знал это. Она сказала ему, когда они впервые встретились, объяснив, насколько смогла, что святая аура, исходящая от её оружия, была невидимой и смертельной для неаугментированных людей.

— Ты имеешь ввиду радиацию? — спросил Энварик. И Трансакта-7Y1 кивнула, потому что да, это было банальное название божественной ауры, излучаемой её оружием. Энварик взглянул на карабин в её руках, с его медным корпусом и светящимися внутренностями, и пожал плечами.

— Я получу пулю в голову раньше, чем радиация доберётся до меня. Всё равно никто из нас не выберется из Principa живыми. Как тебя зовут? Они дают вам названия партий?

Она указала на гравировку серийного кода на своей нагрудной пластине.

Энварик изобразил выражение, которое она не смогла расшифровать. Он сказал: — Это не имя.

Однако так оно и было. Это было её имя. Она снова указала на него, на этот раз постучав по нему.

— Отлично, Трансакта-Семь-Ви-Один. Я сержант Сайлас Энварик из Двенадцатого Гелианского стрелкового полка. Похоже, мы умрём вместе.

С тех пор они пережили два дня, сражаясь в руинах Principa. Теперь Энварик уже заметно разлагался.

— Ти, — повторил он, слово превратилось в бульканье из-за приступа кашля, такого сильного, что ему пришлось снять маску и сплюнуть кровь на землю.

Трансакта-7Y1 не могла говорить. Она даже не могла вспомнить время, когда могла издавать звуки человеческим языком. Её повелители удалили эту способность, когда переделывали её. Она могла выдавать импульсы кода из вокодера в своём горле — что в тот момент было бесполезно, потому что Энварик был неаугментированным человеком, неспособным обрабатывать марсианские всплески кода — значит, она полагалась на свой портативный даталинк. На нём была изображена серия пиктограмм, которые примерно соответствовали тому, что она пыталась передать.

Когда она впервые предупредила его о смертоносности своего оружия, она сделала это, введя несколько символов, представляющих её саму, её винтовку, руну биологической опасности, осторожность, болезнь и пиктографическое изображение мёртвого человека. Но сейчас ей не нужен был такой сомнительный нюанс. На крошечном экране даталинка мигнул всего один символ.

[?]

Энварик с трудом дышал. Он сидел, прислонившись спиной к низкой разрушенной стене, за которой они прятались последние пятнадцать минут. Переведя дыхание, он бросил выпученный взгляд на её даталинк, затем посмотрел на непроницаемое забрало её шлема. Самое близкое, что у неё было вместо лица.

— Есть какие-нибудь признаки остальных?

Трансакта смотрела поверх их баррикады, сканируя низкую каменную стену. Она прекратила осматриваться, неуклюже набирая код в своем даталинке толстыми бионическими пальцами. Он издал звуковой сигнал с одним символом.

[один]

Энварик кивнул, и Трансакта-7Y1 прочитала (как ей показалось) разочарование в (том, что она могла видеть) выражении его лица. Учитывая респиратор, защитные очки и грязь, это было не так уж много.

— Что ж, — сказал он с затруднённым дыханием, — ты и я, Ти, у нас есть это. Остальные всё равно просто задерживали нас.

Она знала, что он пытался быть смешным. Он продолжал это делать, продолжал пытаться шутить. Возможно, он даже пошутил, но Трансакта-7Y1 была совершенно не подготовлена к тому, чтобы признать неудачу или успех в этом отношении. То, что она чувствовала, слабое, но истинное, было чувством родства и благодарности за то, что он решил остаться. Он не принадлежал к её племени, и она не воспринимала одиночество или страх ни в каких человеческих терминах, но его присутствие было странным утешением. Даже если это было временно. Даже несмотря на то, что это убивало его.

Энварик на мгновение закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Земля содрогнулась от толчка ещё одного катаклизма недалеко от того места, где они прятались, но он никак не отреагировал. Ему требовалось всё больше и больше времени, чтобы прийти в себя после каждого действия.

Что-то взорвалось где-то в развалинах. В ответ раздались залпы радиевого огня из засады и ответные протесты болтеров. В конце концов, они были не совсем одни.

— Ладно, ладно, — проворчал Энварик с явно фальшивым энтузиазмом. — Давайте перейдём к делу.

Они снова двинулись, пригибаясь. Приближаясь к тому, что когда-то было внешней изогнутой стеной зрительного зала, появляясь над ними в пыли. Прошло совсем немного времени, прежде чем они нашли тела трёх гелианцев, только что зарубленных. Взорванных болтами. Мимо них они прошли, едва взглянув.

У разрушенной арки, ведущей в зрительный зал, они остановились, прислонившись спиной к стене. Изнутри доносились вой и скрежет силовой брони.

Транзакта-7Y1 была единственной, кто могла сделать визуальное подтверждение. Она подняла свой радиевый карабин и медленно спустилась по ступенькам, пробираясь сквозь пыль в поисках признаков…

Там. Силуэты в пепле. Слишком высокие, чтобы быть людьми. Слишком неэлегантные для марсиан. Воины брели по руинам, казалось бы, без направления, как муравьи, потерявшие след. Трансакта-7Y1, который никогда не видела муравьёв, сравнила Астартес там, внизу, с кибер-рабами, отрезанными от управлявшего ими высшего разума. Она вернулась в укрытие.

— Сколько их? — спросил её Энварик.

Она ввела новый символ в даталинк и передала ему. На его потрескавшемся экране появился символ.

[множество]

Энварик бросил его обратно ей с выражением боли на лице. Его десны кровоточили внутри пластекового респиратора.

— Ты издеваешься надо мной, — сказал он.

Теперь его причудливые аксиомы были ей знакомы, и она знала, что он говорил не о биологической реакции. Трансакта-7Y1 издала тихий отрицательный кодовый всплеск. Она не издевалась над ним, как он выразился.

— Черт возьми, — выругался он. Это было что-то новое, и она не могла разобраться в контексте. Возможно, инфекция мочевыводящих путей. — Когда же нам улыбнётся удача, а?

На это у неё не было ответа. Концепция удачи противоречила божественному плану Омниссии и, следовательно, была ложью. Она почувствовала слабое веселье от того, что её собеседник поверил в это, но с другой стороны, его мозг был совершенно мягким и не поддерживался механическими усовершенствованиями.

Но Энварик хотел сказать ещё кое-что.

— Ти. Скажи мне кое-что, прежде чем мы умрём, ладно?

Она повернулась, чтобы взглянуть на него, разглядывая его иссыхающую фигуру через свой моновизор. Она ничего не сказала, но он завладел её вниманием. Выражение его глаз было, как она подозревала, забавным. Значит, это было оно. Одна последняя шутка.

— Ты хорошенькая под всем этим?

Ей потребовалось мгновение, чтобы переварить это. Её никогда не спрашивали о подобном.

Под своей бронёй она была облучённым пехотинцем Бога-Машины. Её кожа, тёмно-коричневая при рождении и в этом отношении мало чем отличавшаяся от кожи Энварика, была истощённой и и серой из-за нехватки солнца. Её ритуально обрезали, заменив конечности руками и ногами из недорогой кибернетической чистоты. К её чести, она достигла такого состояния изящества в своей мехаморфозе, что теперь большая часть её тела состояла из священного железа, взамен её ущербной врождённой плоти.

Под шлемом у неё были оспины от криоуправляемых лучевых опухолей. У неё не было ни век, ни волос, ни зубов, ни носа — а то, что не было удалено хирургическим путём, сгнило за годы её священного служения.

Короче говоря, она была скитарией.

Трансакта-7Y1 ввела символ и снова бросила ему даталинк. Он поймал его слабеющими пальцами и прочитал там символ.

[утвердительно]

Он улыбнулся окровавленной улыбкой. — Да, я так и думал.

Хотя ни один из них не знал этого наверняка, они были последними из их объединённых взводов. Когда они атаковали несколько мгновений спустя, убив двух Детей Императора из засады, это был фактически последний акт сопротивления в защите Principa Collegiate.

Трансакта-7Y1 упала первой, её радиевый карабин выбило у неё из рук, прежде чем она была сбита с металлических ног силой энергетического молота. Они оставили её умирать вбитой в ряды сидячих мест на возвышении для слушателей. Энварик сражался ещё немного, отчаянно желая отомстить за Ти. Естественно, он потерпел неудачу — он был одним умирающим солдатом против семи транслюдей — и, к сожалению, он был всё ещё жив, когда они насадили его на шест своего знамени, где они наблюдали, как он дёргался и задыхался от собственной крови.

К счастью, однако, он был уже мёртв, когда они поставили шест над открытым огнём и начали жарить его. Эти благородные сыны III-го Легиона, некогда пользовавшиеся наибольшим уважением Императора, пожирали пропитанную радиацией плоть Энварика в качестве своей утренней трапезы.

И так пал Principa Collegiate. Погас ещё один огонёк.

Примарх провёл рукой по серебряной резьбе, следуя линиям, изображающим человеческого военачальника, стоящего на коленях с оружием, поднятым в знак капитуляции. Сцена великого милосердия, когда Сам Император — изображённый здесь в мантии короля техно-варваров, которое он носил во времена Войн Объединения — принял вражескую капитуляцию со склонённой головой и благосклонностью.

Вулкан дорожил этими сведениями о жизни своего отца. Здесь был Император до того, как появился на свет любой из примархов; до того, как был осуществлён любой из самых грандиозных шагов Его великого плана. Время, предшествовавшее Имперской Истине. Время до начала Империума.

Тебе было одиноко, отец? Так вот почему ты создал нас?

Вулкан отступил от искусной резьбы. Большой дверной проём был украшен этими барельефными изображениями, простиравшимися от каменного пола до сводчатого потолка зала. Теперь они называли это Серебряной Дверью, но когда-то здесь были оригинальные Врата Вечности, памятник древним триумфам, служившие барьером, отделяющим Тронный Зал Императора от остальной части Его лаборатории-лабиринта. Вы могли провести Титана через этот дверной проём, когда он был открыт, хотя он и был намного меньше, чем Великие Врата на поверхности, которые пришли, чтобы затмить своего подземного предка и украсть его имя. Тем не менее, эта реликвия обладала своим собственным захватывающим очарованием.

С тех пор, как он пришел в Тронный зал своего отца, Вулкан долго размышлял о том, сколько мастеров работало над этим шедевром, и сколько времени у них заняли их усилия. Как и многие работы Императора, они были заказаны и построены в тайне. Требовали ли художники и инженеры платы за свой пот и гениальность? Конечно, некоторые так и сделали. Были ли они по понятным причинам корыстны в своих смертных интересах? Конечно, некоторые были. Или большинству было достаточно того, что они были удостоены такой чести, что Повелитель Человечества позволил им поделиться своим мастерством в работе над вратами Его Тронного зала?

Какова бы ни была правда, для примарха было трагедией, что эту работу увидело так мало людей. Новые Врата Вечности, наследники этого названия, стоявшие запертыми высоко над этими покоями, были самым укреплённым и защищённым порталом в Империуме. Забытый дверной проём здесь, внизу, был защищён только искусством.

Шаги приближались. Чувства Вулкана были настроены за пределами смертного предела. Даже при том, что вокруг кипела работа императорской лаборатории, он мог слышать скрип сухожилий другого человека; шорох одежды; стук знакомого чёрного посоха о камень.

— Приветствую тебя, Малкадор, — сказал он, не оборачиваясь. — Время пришло?

Малкадор молча кивнул.

Вулкан ещё раз провёл кончиками пальцев по изображению лица своего отца. — Он выглядит здесь почти безмятежным, не так ли? Принимая капитуляцию этого человека, с будущим, всё ещё не написанным. Время, когда безумие, с которым мы сейчас сталкиваемся, было невозможно себе представить.

— Целую жизнь назад, — ответил Малкадор. Его голос звучал устало, и даже хуже, чем устало. Его голос звучал сокрушённо. — От Сангвиния пока нет вестей. И ничего от войск Ягатай Хана у Львиных Врат.

Этот тон заставил Вулкана обернуться. Вызов сверкнул в глазах хищника — красных. — Мы победим, Мал. Изгони поражение из своего голоса.

Малкадор, регент Терры, опёрся на свой посох и встретился взглядом с примархом из-под капюшона. В зависимости от того, в какие истории верили, Малкадор был древним, нестареющим или бессмертным. И всё же он выглядел иссохшим, охваченным слабостью, которая с каждым часом становилась всё более глубокой.

— Да, победа ещё может прийти. — По крайней мере, его голос звучал задумчиво, а не побеждённо. — Но мне интересно, кто из нас будет рядом, чтобы насладиться этим.

Вулкан положил руку в перчатке на костлявое плечо старика. Нежно. Внимательно. Малейшее давление.

— Есть какие-нибудь известия от Рогала?

— Бастион Бхаб стоит. Но он всё ещё не может вырваться.

Вулкан покачал головой на дипломатичный оборот речи Малкадора. Бастион Бхаб был второстепенным центром Осады, ядром имперской логистики и жизненно важным для координации обороны. Системы бастиона были одними из немногих средств связи, способных преодолеть атмосферные искажения; Дорн и его командный состав наблюдали не только за войной во Внутреннем Дворце, но и оставались в курсе почти бесконечных конфликтов, бушующих по всей Терре. Рогал Дорн покинет бастион Бхаб, когда он падёт, и ни мгновением раньше. Не тогда, когда десятки миллионов солдат, всё ещё сражавшихся в среди руин и пыли, нуждались в его командирском опыте.

— Сможет ли он вырваться или нет, не имеет значения, — сказал Вулкан. — Он слишком самоотвержен, чтобы пытаться, и слишком связан долгом, чтобы оставить свой пост. Он доверяет нам, Мал. Доверяет нам держаться без него. Мы его не подведём.

Малкадор выглядел явно смущённым. — Он также послал сообщение, что мёртвые начали ходить.

Вулкан на мгновение уставился на него. — Он уточнил это заявление?

Малкадор опёрся на свой посох, медленно выдыхая. — Мёртвые с обеих сторон. Он говорит, что они восстают, что они идут на Санктум.

Вулкан бросил последний взгляд на изваяние своего отца, затем отвернулся, направляясь обратно в Тронный зал.

Жрецы и различные адепты Механикус отошли в сторону, продолжая свою работу, трудясь над секретными машинами Императора. Тронный зал менялся каждый день — постоянно расширялся, подвергался ремонту, терял сгоревшее оборудование и накапливал новые, лязгающие железные изделия. Вездесущий гул власти Тёмных Веков заставлял многих смертных скрипеть зубами. Вулкан услышал это как песню, мелодию наполовину освоенного мастерства из мифологии. Грохот этих перегруженных машин был звуком ушедшей эпохи. И это тоже было чудесно.

Одну из стен Тронного зала занимал портал Паутины. Огромное круглое отверстие больше не показывало чужое царство за его пределами, как и выгравированную стену Тронного зала из золота позади него. Они пытались уничтожить его, поджарив механизм пробуждения мелтарезаками и сломав источники питания, чтобы навсегда закрыть врата, но добились только того, что этот дверной проём остался лишь частично открытым. Врата не закрывалась. Существа с другой стороны отказывались позволить ране зажить.

Теперь Император держал его запечатанным силой Своей воли. Они продолжали существовать в состоянии постоянной низкой мощности, огромный серый глаз, который непрерывно выдыхал белый туман в Тронный зал.

Даже смертные и слуги, работающие в Тронном зале, чувствовали тяжесть психического давления. Из их носа текла кровь. Глаза покраснели от кровавых слез. Аугментированные среди них продолжали страдать от бионических сбоев, имплантированные органы и конечности работали со сбоями без причины. Неаугментированные страдали от потери мышечной массы и медленно нарастающих эмболий. Иногда они говорили на языках, которые никогда не изучали. Им снились сны наяву о жизни, которой они никогда не вели. Их воспоминания были стёрты войной в Эпоху Раздора… Существованием примитивного мальчика на берегах реки Сакарья… По ощущению пшеницы на кончиках пальцев, и по весу первого болтера в кулаках, и…

И над всем этим, подвешенный в огромной паутине кабелей и опорных стоек, Золотой Трон был ядром этой песни. Некоторые люди в Темнице носили защитные очки от Его света, другие прикрывали глаза руками, когда им приходилось поворачиваться в Его сторону. Многие просто старались никогда не смотреть вверх. Вулкан не видел пылающей ауры, только слабый нимб света, не более болезненный для глаз, чем пламя свечи.

Его отец сидел на Троне с закрытыми глазами, черты лица напряглись от безмолвной боли. Император вцепился в подлокотники, пальцы в перчатках сжимались в такт каждому вздрагиванию. Его загорелая кожа была желтоватой, щеки впалыми, как будто рак пожирал Его изнутри. Служители стояли на платформах рядом с Ним, вытирая кровь, которая текла из Его закрытых глаз.

Вулкан.

Сначала он услышал своё имя в голосе отца. Действительно, горькая ирония судьбы.

Он повернулся к порталу Паутины, вглядываясь в серый туман несостоявшихся амбиций величайшего из людей. Вулкан, снова раздался голос. Брат. Иди ко мне.

Малкадор был рядом с Вулканом, внимательно наблюдая за его чертами лица. — Это он?

— Это он. — Сердце Вулкана забилось сильнее. — Тогда, в последний раз. Давайте посмотрим, что он скажет.

Вулкан закрыл глаза и погрузился в драгоценную ложь.

Она больше не спала. В часы, отведённые для отдыха, она бродила по коридорам Завоевателя, слушая, как скрипят металлические кости корабля, изгибаясь под медленной прихотью варпа. Крики эхом разносились по коридорам, как и смех, который звучал как крик. Раньше она назначала отряды Пожирателей Миров для поиска источников этих звуков, но эта привычка развеялась, как и многие другие элементы базовой военной дисциплины. Единственными Пожирателями Миров, оставшимися на борту флагмана, были те, кто был слишком кровожаден, чтобы спуститься на Терру. Они с такой же вероятностью были ответственны за эти крики, как и за то, чтобы уничтожить то, что их вызывало.

Лотара двигалась медленно, хрупкая, как старуха. Обезвоживание и голод истощили её силы, и она остро осознавала, что ощущение битого стекла в суставах было далеко не хорошим признаком с медицинской точки зрения. Тем не менее, она двигалась по своему кораблю с бесстрашным видом, что бы ни скрывалось за каждым углом. Пожиратели Миров смотрели, как она проходит, и больше не обращали на неё внимания. Команда людей мудро избегала её пристального взгляда, и в эти дни у неё всё равно не было приказов, которые она могла бы им отдать. Обязанность флота теперь состояла в том, чтобы висеть на низкой орбите над Террой и стрелять, когда и где бы ни приказал советник Магистра Войны, Аргонис. Для этого требовался лишь скелетный экипаж, максимум несколько тысяч душ, и большинство из них были рабами на орудийных палубах.

Сегодня она хотела получить ответы. Она собиралась подняться прямо на вершину, чтобы забрать их сама.

Лотара направилась в свои личные покои. Дверь отказалась регистрировать отпечаток её ладони из-за очередного системного сбоя на борту корабля. В эти дни она не могла уследить за ними всеми. После нескольких попыток усиленная дверь с грохотом открылась сама по себе. Она сомневалась, что сенсор вообще признал её, это больше походило на непостоянную прихоть машинного духа Завоевателя.

Железо застонало со всех сторон, словно подражая раздражению капитана, глубоко укоренившемуся протесту против внешнего насилия. Варп-туман, окружающий Терру, не был щадящим для флота Магистра Войны; это была разъедающая трясина, которая оскверняла корпус каждого военного корабля. Огни на борту Завоевателя были приглушены до аварийно-красного цвета в течение нескольких недель из-за всех колебаний мощности, но теперь даже багровое аварийное освещение мерцало, угрожая погаснуть.

— Держитесь вместе, — выдохнула она своему кораблю. — Мы проходили и через худшее, не так ли?

Эта ложь больше не помогала, но она поймала себя на том, что всё равно говорит это.

Каюта капитана являла собой образец брутальности Завоевателя — помещение с серыми краями и панельными плитами с бронированным окном, выходящим на зубчатый хребет корабля. Когда она впервые заявила о своих правах на каюту со своим повышением много лет назад, Кхарн был тем, кто сопровождал её туда. Сейчас он ждал её там, повернувшись спиной к армаде Гора.

— У тебя совсем нет манер, — сказала она ему. — Это мои личные покои.

Предполагалось, что это была шутка между солдатами, которые служили вместе много лет, но это прозвучало как сдавленный шепот, который едва достиг её собственных ушей. Кхарн либо не расслышал, либо не захотел отвечать. Он отвернулся от неё, глядя мимо флота на задыхающуюся сферу Терры. Вокруг колыбели человечества ядовитые приливы варпа заменили ночное небо.

Кхарн молчал с тех пор, как вернулся на корабль. Изуродованное шрамами месиво его черт почти ничего не выражало, только время от времени подёргивалось, когда Гвозди впивались в череп. И всё равно казалось неправильным видеть его без топора.

Зрение Лотары поплыло, когда она уставилась на него, и всё покраснело, всё потемнело. Там, где стоял Кхарн, с потолка на цепях, достойных паучьего логова, свисала связка мясных крюков. Мёртвые Пожиратели Миров, обескровленные во время ритуальной казни, висели там подвешенными — просто мёртвое мясо в бессильном керамите — с отрубленными головами и черепами, предложенными…

Она закрыла глаза от яда собственного воображения и дважды ударила себя по щекам. Это немного помогло.

— Ты останешься? — спросила она фигуру у окна. — Если так, уйди с дороги.

Кхарн повернулся, чтобы рассмотреть гололитический проектор на стене. Когда он двигался, Лотара могла видеть серьёзные повреждения его брони, нанесённые болтами и клинками. Его нагрудник превратился в потрескавшиеся развалины, обнажая разорванную плоть под ним. Она могла видеть лопнувшее, сжавшееся мясо одного лёгкого. Пока она смотрела на него, она услышала тихое позвякивание цепей, двигающихся на ветру от фильтрации воздуха в камере. Она не могла точно вспомнить, когда он вернулся на корабль, только то, что однажды она оглядела мостик и увидела его на своём посту.

— Тебе повезло, что ты выжил, — сказала она ему.

Кхарн наклонил голову, как он всегда делал, когда искал нужные слова. Лотара почувствовала слёзы на своём лице, настоящие слёзы, что было невозможно. Она не плакала по-настоящему с тех пор, как была подростком в Академии Журчан (Zhurscan Academy) для одарённой молодёжи, в тот день, когда получила уведомление о том, что её брат умер во время вспышки холеры, опустошившей столицу.

— Но ты же не выжил, не так ли? — Год назад этот вопрос показался бы безумием. Теперь она действительно не была уверена в ответе. Она знала только, что слишком устала, чтобы бояться.

Его единственным ответом было снова повернуться к окну, лицом к умирающему миру и его калейдоскопическому небу. Лотара почувствовала, как у неё из носа потекла кровь. Было больно смотреть на Кхарна слишком долго. Это всегда вызывало у неё кровотечение, и кровь выходила неприятно густой.

Гололитический терминал издал визг соединения с белым шумом, и она повернулась к нему, опираясь кулаками на панель управления для поддержки. Её всю трясло, и она не была уверена почему.

— Завоеватель — протрещал голос по воксу. — Это Мстительный Дух. Защищённый канал установлен. Вы можете говорить.

— Это Саррин. — Лотара усилием воли вернула своему голосу прежнюю силу. — Подключите гололит, пожалуйста.

Проектор щёлкнул и выдал мерцающее изображение, подёрнутое искажениями. Это был один из Астартес, цвет его боевой брони был засвечен гололитом, но талисманы и шипы на доспехах без сомнения свидетельствовали о его преданности. Сердце Лотары упало.

— Мне нужен Магистр Войны, — сказала она. — Я использовала свой ультима-допуск. При всём уважении, я устала видеть твоё лицо в каждом отчёте, Аргонис.

Кенор Аргонис, советник Воителя, сочувственно склонил голову. — Я говорю голосом Гора Луперкаля, из его уст до ваших ушей.

Лотара старалась не скрипеть зубами. Было приятно снова злиться. Ощущение очищения. — Если это исходит из твоих уст, это не голос Магистра Войны, не так ли?

Аргонис напрягся; это было видно даже по жалкому качеству голограммы. Лотара балансировала на тонкой грани между своим авторитетом на бумаге и иерархией в реальности. Она была одним из самых высокопоставленных офицеров армады и имела полное право говорить с Воителем. Но она также была человеком. Ей стало очевидно, что это Война Легионов, противостояние полубогов. Лотаре всё больше казалось, что она и ей подобные были всего лишь отбросами и вещами для легионеров. Это обсуждение не разубедило её в этом понятии.

Пока она наблюдала за ним, Аргонис отключил аудиоканал и поговорил по крайней мере с одним невидимым членом экипажа. По её взвешенному мнению, дипломатические навыки советника значительно ослабли за последние месяцы.

— Капитан Саррин, — сказал он наконец. — Как всегда, было приятно с вами общаться.

Пожалуйста, уточните, советник.

Но он этого не сделал. Его гололит исчез со вспышкой статического электричества. Лотара молча смотрела. Действительно ли Аргонис разыграл самую неприятную карту в своей колоде? Неужели он действительно отключил их личный канал, чтобы избежать разговора?

— Сукин ты сын, — сказала Лотара с почти нереальной вежливостью. За последние несколько месяцев она наконец почувствовала себя как раньше. — Ты ребячливый ублюдок, Астартес.

Гололит вернулся к жизни ближе к концу её проклятия. На этот раз это был не Аргонис. Фигура восседала на белом керамите и искривлённом металле, сутулясь с раненым величием. Его глаза были запавшими и окаймлёнными линиями боли, светящимися скорее лихорадкой, чем осознанием.

Металлические когти длиной с меч барабанили по подлокотнику трона, и по воксу было слышно отчётливое клац-клац-клац.

Упырь в доспехах Магистра Войны смотрел на неё с лихорадочной, растерянной напряжённостью. Затем он улыбнулся и снова стал Гором Луперкалем. Боль исчезла с его красивых черт.

— Надеюсь, вы обращались не ко мне? — спросил он.

Лотара отсалютовала, прижав кулак к сердцу.

— Мой Воитель. Я разговаривала с вашим советником. Он меня немного раздражает.

Гор махнул рукой, показывая своё согласие, но в течение долгого времени он больше ничего не сказал. Лотара услышала, как её имя пробормотали за пределами поля зрения. Аргонисом, она была уверена.

Гор снова улыбнулся. — Капитан Саррин. Капитан Лотара Саррин с боевого корабля Завоеватель. Полагаю, что всё хорошо. Чем могу быть полезен?

— Воитель Луперкаль…

Гор прервал её: — Роза, вспоенная кровью.

Челюсти Лотары сжались. — Меня… удивляет, что вы знаете об этой поэме, Воитель.

Гор провёл рукой в перчатке по своей бритой голове, настолько непринуждённо, насколько полубог может быть расслаблен в непринуждённой беседе.

— За авторством поэта Еврикидаса ДеМартоса, не так ли? Что с ним случилось, капитан Саррин?

ДеМартос погиб вместе с остальными летописцами на борту Завоевателя, когда Ангрон отдал приказ раз и навсегда положить конец их театральности. По мнению Лотары, в тот день ничего ценного не было потеряно.

— Кхарн убил его, повелитель.

И получил от этого огромное удовольствие.

— Я сожалею только о том, что мы не смогли убить и стихотворение.

Гор усмехнулся.

— Действительно, действительно.

— Воитель, могу я спросить… — начала она, но Гор снова прервал её, и его улыбка превратилась в ухмылку.

— «И в преклонении враги дарили ордена, врезая в плоть их

Шрамами шрапнели и огнём из ниоткуда.

Эта паства,

Её паства,

Непогребённые,

В блуждающих гробницах, в безмолвном вражеском железе.

И царственную отбрасывая тень,

На пёстрый театр вечного слияния,

На волнах нашего безмолвного океана,

И здесь,

Заключённой в этой королевской стали,

Мы вырезаем обращение к этой музе.»

Лотара наблюдала за ним, родным сыном Императора, Магистром Войны Империума, когда он декламировал последние строки поэмы, написанной в её честь. Это было едва терпимо, когда придворные по всему Империуму упивались этим пресным стихом, как щёголи, зарывшись лицом в кормушку литературной пропаганды и утверждая, что обедают высоким искусством… Но слушать это глубоким и добрым тоном Гора Луперкаля было просто невыносимо. Она не была уверена, издевается ли он над ней своим прочтением. Она не была уверена, что хочет это знать.

— Мой Магистр Войны, я хочу поговорить о снабжении флота. Когда пепел осядет, мы можем добывать больше ресурсов с поверхности. Моя команда голодает, умирает от жажды. Я…

Она видела, что Гор не слушает. Его ухмылка исчезла, и с холодной уверенностью Магистр Войны махнул огромным Когтем.

— Малогарст, подойди ко мне.

Лотара прикусила язык. Малогарст давно умер; вместо него появился Аргонис. Он наклонился, говоря на ухо Гору. Она ничего не понимала. Она изо всех сил старалась не показать свой дискомфорт перед гулем, которым стал Магистр Войны.

— Я устал, капитан Саррин, — голос Гора был лишён эмоций, практически лишён жизни. — Как и вы, я полагаю. Да. Мы все устали, не так ли? Но наш триумф близок. Он так близко. Это я вам обещаю.

— Магистр, пожалуйста…

В тот раз она замолчала. Ей не понравилось, как он смотрел на неё, внезапная горячность в его больных глазах.

— Ты даже не понимаешь, да?

— Понимаю что, мой лорд?

— Что ты не она. Ты не Лотара Саррин.

Прежде чем она смогла собраться с духом для ответа и не то чтобы она знала, что сказать — всё равно всё уже было кончено. Сигнал прервался. Гор исчез.

«Лэнд Рейдер» мчался по пустоши, раскачиваясь на изрытой воронками земле. В башенке стрелка Каргос сжал рукоятку тяжёлого болтера, целясь стволом вниз, в силуэты, проступающие сквозь пыль. Они быстро приближались к арьергарду колонны беженцев. Это был адский конвой, движущийся через пустошь к Санктуму Империалис. Судя по его размерам, несколько поездов с беженцами и отступающие силы Легионов соединились, чтобы попытаться совершить свой последний рывок к своему последнему убежищу.

Однако у орды Воителя была её подавляющая численность. Каргос уже почувствовал зуд у себя в затылке.

Скоро, сказал он Гвоздям. Почти на месте.

Они огрызнулись в ответ, не издав ни звука. У Гвоздей не было терпения — логика была бессмысленной; они питались эмоциями. Они хотели адреналина, они хотели, чтобы кровь текла рекой, и он будет наказан до тех пор, пока не добьётся своего.

Это было бы рискованное нападение, так близко к стенам Санктума Империалис. Дельфийская Стена, окружавшая Императорский замок, находилась всего в пяти километрах к западу, что делало их практически в пределах досягаемости настенных орудий. В пределах досягаемости противотитановых пушек, конечно, и так же, определённо, в пределах досягаемости налётов «Грозовых Ястребов».

Силы в Санктуме не стали бы обстреливать свои собственные прибывающие конвои огнём вслепую, а пепел убил все их надежды на точное наведение на таком расстоянии. Боевые челноки — другое дело. Их вполне можно было использовать, поскольку пыль редела день ото дня. Титаны… их использование тоже было сопряжено с риском. Они только начали отходить от Дельфийской Стены, наказывая любых налётчиков, которые подходили слишком близко.

Глазные линзы Каргоса давно утратили способность увеличивать и перефокусировать изображение. Бесконечные случайные повреждения его шлема в ходе войны уничтожили эту функцию. Ему пришлось смотреть в магнокуляр, чтобы разглядеть масштаб конвоя — или, по крайней мере, то, что пепел позволил бы ему разглядеть.

— Что ты видишь? — Инзар вызвал его из внутренностей танка.

— Он большой. Нам придётся ударить со всей силой, чтобы прорваться.

Инзар принял его сведения, и Каргос услышал, как проповедник передаёт новые приказы по воксу. Их танк шёл во главе штурмовой группы, украденный «Лэнд Рейдер» VII-го Легиона шёл впереди стаи, образуя верхушку неровного строя. С таким количеством имперских конвоев, проходящих через пустоши между Палатинскими Бастионами, изобилие целей делало их лёгкой добычей. Почуяв кровь, орда Магистра Войны сотнями тысяч хлынула на ничейную землю, самозабвенно выслеживая бегущих лоялистов.

Даже самая бессмысленная бойня всё равно служила цели войны. Каждая душа, убитая в районах Внутреннего Дворца, была душой, которая никогда не возьмёт в руки оружие, чтобы защитить Санктум Империалис. Офицеры Легиона на земле отпускают своих воинов на волю, позволяя резне и мясорубке стать причудливыми тактическими достоинствами.

Император, где бы Он ни был, всё ещё не мог понять причины. Это было очевидно для орды Магистра Войны — чем ближе они подходили к стенам последней крепости, тем слабее были их Нерождённые союзники и тем реже становились их проявления. Каргос не видел своего примарха со времени астрального появления над Авалоном несколько дней назад, но Инзар всегда был наготове с заверениями, что Ангрон где-то там, разрушает Палатинские Бастионы и дальше. Мысли о его генетическом отце заставляли Гвозди шипеть в мозгу Каргоса. Не совсем неприятный жар.

Пример для подражания его сыновьям, сказал проповедник. Мессия.

Свобода от смерти. Бессмертие через уничтожение. Слова эхом отдавались в голове гладиатора в непрерывном цикле. Он больше не говорил об этом, хотя продолжал чувствовать на себе взгляд Инзара.

Когда они приблизились к конвою, Пожиратель Миров навёл видоискатель на отдалённые очертания брони Легиона и армейских транспортов. Учитывая продвижение орды, все пути отступления вскоре будут отрезаны. Все меньше и меньше подкреплений достигало Санктума. Эта колонка может быть даже последней.

Это был девятый рейд Каргоса на конвой. Или, может быть, десятый. Они, как правило, сливались воедино, точно так же, как дни и ночи. На последнем, будь то восьмом или девятом, они украли танк, которым теперь командовали. Таково было решение Инзара; Каргос был доволен тем, что сидел, съежившись, в грохочущем транспортном средстве «Носорог», но он открыто признал, что их новая поездка значительно облегчила их хищнические обязанности. Пепел и пыль со временем редели, и это помогало ещё больше. Боевые корабли снова совершали краткие налёты. Поддержка Титанов тоже не заставила себя долго ждать. Орбитальные удары больше не были итогом слепой молитвы. Охотиться было гораздо легче, когда ты мог видеть, на что охотишься.

Он направил магнокуляр на запад. Теперь он мог видеть его, намёк на него вдалеке: туманная тень, соответствующая тому месту, где должен был находиться горизонт. Осадная Стена. Последняя Осадная Стена. Далеко отсюда, но недостаточно далеко.

Он крикнул вниз Инзару: — Я вижу Санктум!

Ответом Инзара было рычание. — Мы подобрались слишком близко к Санктуму! Давайте сделаем этот рейд быстрым. Вошли и вышли, мой друг. Никаких последних попыток. Никаких героев. Прибереги это для последнего штурма.

Каргос уже услышал это, переданное по воксу. Общий канал связи орды превратился в воющий оркестр голосов. В эти дни военный порядок был действительно тонким фасадом.

Имперские конвои, на которые они нападали, всегда замедлялись из-за тяжести их ответственности. Танки Легиона и бронетехника Имперской Армии окружили уязвимых раненых и гражданских лиц, но это всегда был простой вопрос прорыва через превосходящих их защитников, чтобы разрушить их единство. Даже их «Лэнд Рейдер», двигавшийся по взрытой земле со скоростью едва ли сорок километров в час, был достаточно быстр, чтобы догнать патрульных по краям каждого перегруженного конвоя.

Часто оборона конвоя не длилась долго. Каргос мало думал об этом, это был вопрос голой практичности — воины Легионов считали более благоразумным добраться до Санктума Империалис, где от них было бы больше пользы, а не напрасно умирать в пустошах. Инзар, однако, получал огромное удовольствие, наблюдая, как имперцы бросают своих собственных раненых воинов и беззащитных беженцев. Каждый раз, когда это случалось, он воспевал хвалу своим безумным богам, обещая им урожай жертвоприношений. Это было обещание, которое он последовательно выполнял.

Поскольку они находились впереди основной массы бойни, хотя… они сейчас шли впереди своих собственных смертных сил и демонических тварей, которые родились в первые минуты после беспрецедентных массовых убийств. Орда увеличивалась с каждой смертью с обеих сторон, и Каргос оказался в авангарде захватывающей дух волны. Иногда он ловил Инзара на том, что тот прислушивается к масштабам этого прилива; проповедник настраивался на общую вокс-сеть, позволяя атаковать себя бесконечным потоком воплей, визга, рычания и обрывков кода. Для Каргоса это был просто шум. Он сказал себе, что не слышит никакой музыки в этом звуке…

Естественно, он спросил Инзара: — Зачем ты это делаешь?

Проповедник улыбнулся. — Мне нравится медитировать под мелодию просветления.

После последнего набега Инзар вызвал к себе Каргоса. Они стояли в тени танка, который собирались украсть. На западе возвышался бастион Меру, пылающий силуэт в пыли. Инзар ходил среди тел, расправляясь с ранеными, которые вызывали у него интерес. Тех, кого он находил неинтересными, он отбрасывал в сторону, оставляя их истекать кровью от полученных ран.

— Проповедник, — поприветствовал его Каргос.

— Мой друг, — ответил Инзар. Капеллан отвлёкся, поднимая умирающего однорукого Имперского Кулака на колени. Нагрудник воина был ужасно разорван, а его шлем был расколот, открывая ужасную рану от лезвия на лице, которая лишила его обоих глаз и повредила разум. Это было чудо, что воин вообще остался жив.

Инзар начал снимать с него скальп.

— Мы возьмём этот «Лэнд Рейдер», — сказал капеллан, не отвлекаясь от своего кровавого занятия.

Каргос неопределённо хмыкнул. — Если ты так говоришь.

— Помоги мне с этим, ладно?

Имперский Кулак сопротивлялся, но Каргос удерживал умирающего воина на коленях. Несущий Слово провёл изогнутым колхидским кинжалом по кругу вокруг макушки воина, затем взял в горсть его волосы.

— За Императора, — поклялся Имперский Кулак. — За Императора…

— Да, да, — поддакнул ему Инзар.

Капеллан усилил хватку и потянул. Раздался звук рвущейся мокрой кожи, затем Инзар пнул скальпированного воина на землю.

Каргос посмотрел на Имперского Кулака. Космодесантник полз к нему, тянулся с бессловесным вызовом. Пожиратель Миров восхищался этим. Это было духом гладиатора. Раздался одиночный выстрел из его пистолета, положив конец бесполезным протестам Имперского Кулака.

Другие воины приближались — смесь всех девяти Легионов Магистра Войны, которая становилась всё более распространённой с каждой новой битвой. Инзар привязал свой новый скальп к поясу, используя волосы мертвеца и немного броневого цемента. При этом он посмотрел на собравшихся Астартес.

— Кто из вас хочет сесть за руль?

Тяжёлый болтер вырвался из хватки Каргоса. Он целился низко, стреляя, чтобы покалечить, а не убить. «Носорог» с Белыми Шрамами, мчавшийся впереди них, отбросил свою левую гусеницу с треском протекторов, теряя скорость и выпадая из строя. Каргос наблюдал за этим, когда они проносились мимо, ухмыляясь, когда две машины Пожирателей Миров развернулись к стреноженной добыче. Это было всё, что он мог сделать, чтобы не спрыгнуть с крыши своего танка и не присоединиться к бойне.

Конвой оказался сочной добычей. Великое множество машин Имперской Армии, несколько шагателей скитариев, окружённых скоплением доспехов Легионов. Несколько небольших конвоев вышли из Палатинских Бастионов и сгруппировались вместе на пути к Санктуму Империалис. Такое количество защитников сделало поединок почти равным, тяжёлым, что, в свою очередь, сделало его вдвойне приятнее.

Всё началось так, как всегда начинались подобные сражения, в знакомых мелодиях войны Легиона: обмен дальнобойным огнём лазпушек и волкитными лучами, за которым последовал треск тяжёлых болтеров средней дальности. Налётчики спускались стаями хищников, изолируя передовых и отставших, прежде чем врезаться в основную массу конвоя.

Каргос не был человеком, которого мучили мысли о чести и бесчестии. В этом отношении он разделял идеологию Инзара. Это была война, а на войне солдаты сражались, чтобы победить. Честь была конструктом, неуместным костылем для убийц, чтобы чувствовать себя лучше из-за того, что они убили. У него не было ни минуты сожаления, когда Легионы обуздали галактику своей подавляющей силой. Ни одна цивилизация, человеческая или инопланетная, не смогла противостоять им. Уничтожение целых культур, у которых никогда не было шансов выстоять против Империума, было не более и не менее почётно, чем разделывать на части этих беженцев. Война есть война.

Он говорил об этом с Кхарном давным-давно, ещё когда Каргос был чемпионом Восьмой роты, а Легион был молодым. Весь Восьмой Штурмовой отряд был в сборе, наблюдая за своими братьями в гладиаторских ямах. Звуки лязга топоров эхом отражались от металлических стен Завоевателя. Его капитан осторожно улыбнулся.

— В твоей позиции гораздо больше философии, чем ты думаешь.

Каргос покачал головой, продолжая привязывать топор к наручу. Он и его цепной брат должны были драться следующими. — Я этого не вижу, — признался он.

— Я думаю, что ты знаешь, — сказал Кхарн. — Ты просто предпочитаешь верить, что ты простое существо. Удачи тебе в яме, Кровопускатель.

Болт ударился о броню «Лэнд Рейдера» всего в метре от него, и его детонация вернула Каргоса в «здесь и сейчас». Когда Гвозди вонзились в него, чтобы наказать за рассеянность, он развернул ружьё и открыл огонь по ближайшему «Носорогу», целясь в его гусеницы.

На краях его зрения появился красный цвет, а вместе с ним и адреналиновый укол облегчения. Это начиналось снова. Он…

…лежит на земле. В золе. Дитя Крови воет у него в кулаке и в голове. Кто-то кричит на языке, которого он не понимает, прямо ему в уши. Это его собственный голос, конечно, это его собственный голос, усиленный внутри шлема, но крики не прекращаются, когда он осознаёт, что делает это. Кровавый Ангел приходит за ним, но медленно, слишком медленно; Каргос видит опускающийся меч, видит, где он будет, и наносит ответный удар, отсекая руку Ангела по запястье. На обратном замахе он сбивает Ангела на землю плоской стороной клинка Дитя Крови. Лязг достаточно громкий, чтобы расколоть небеса. Бешеная пена забрызгивает внутреннюю часть его шлема, когда он кричит, и вопит, и молится, и он…

…забирается на борт вражеского танка, его мышцы сжимаются как у ягуара готовящегося к прыжку. Вздохи хриплого смеха вырываются из его горла. Он уже на крыше «Лэнд Рейдера», он движется, всегда движется. Болт попадает в него, взрываясь на его наплечнике; он раскачивается по инерции вслед за ним, всё ещё двигаясь. Солдат в башенке — человек, всего лишь человек, и она не остановит его, не сможет. Она поднимает пистолет, и Каргос топает ногой, когда её рука поднимается. Каждая косточка в руке и предплечье женщины хрустит, превращаясь в пасту — всего лишь грязь на подошве его ботинка, и Дитя Крови замахивается, и зубья режут, и она распадается на две половины от шлема вниз, и он…

…высекает, купаясь в искрах, зубья его топора с визгом пронзают корпус остановившейся «Химеры». Затем он входит, и там воняет кровью, костным мозгом и страданиями, и он видит Имперскую Армию на носилках; раненые здесь, они едва могут сопротивляться, но это не имеет значения — они истекают кровью, как и все остальные, и он размахивается, рубит и режет. И облегчение от этого; сладость ритма, в котором Дитя Крови поднимается и опускается, поднимается и опускается; и аромат крови, и песня криков, теперь нет боли, он мог бы плакать от облегчения, потому что нет боли; но теперь они все здесь мертвы, и Гвозди снова кусаются, и он…

…с Инзаром, бок о бок, так, как он раньше был бок о бок с Кхарном в бою; так, как он был бок о бок со Скейном на тренировках; так, как он был бок о бок с Расчленителем в бойцовских ямах.

Проповедник громко сражается, размахивая своей булавой крозиусом и призывая воинов вокруг себя сражаться дальше, провозглашая, что боги наблюдают, что это кровопролитие свято. Каргос не знает, правда ли это, ему всё равно; его волнует только то, что Гвозди наполняют его облегчением в конце каждого взмаха топора, каждого вгрызания в керамит, каждого хруста в плоти, каждого перемалывания человеческого мяса. На его доспехах кровь, теперь он весь красный: кровь Ангрона, кровь победы, кровь Бога Войны Инзара, если это то, что нужно, чтобы почувствовать это облегчение.

Инзар здесь, рядом с ним, убивает вместе с ним, поёт молитвы, и каждый взмах его крозиуса ударяет по керамиту со звуком соборного колокола; это гром, благоговейный гром, он звенит в ушах Каргоса, впиваясь в Гвозди с таким же холодным облегчением, как приток крови, и он…

…падает на землю, рыча в пыли, когда Белый Шрам проезжает мимо. Он лежит в пыли, в самой гуще событий. Дитя Крови лежит на земле вне досягаемости, за исключением того, что это не так, потому что один рывок его руки отбрасывает цепь назад, и топор прыгает в его руку, и он сжимает топор и снова поднимается на ноги.

Белый Шрам исчез. Каргос поворачивается и ищет врагов в пыли, и там появляется ещё один Белый Шрам — этот вылетает из седла и сражается с Пожирателем Миров, и три удара сердца спустя всё кончено, потому что Каргос замахивается боевым ножом, лезвие вонзается между ног воина, а зубы топора жуют и режут, оставляя дугу крови и искр, и раздаются крики, и он…

…может слышать остальных по воксу, он почти может разобрать значение их слов; они в меньшинстве, конвой усиливается, им нужно отступить; но он не может, он просто не может. Он вступил в бой, и отступать некуда, не убежишь, Гвозди расколют его череп на части, если он попытается, они превратят химикаты в его голове в кислоту и смолу.

Он…

…поворачивается в пыли, шатается, спотыкаясь о последнего Кровавого Ангела, которого он убил, и гвозди вонзаются в его череп, как расплавленные поршни. Там, в воюющих тенях, там, в пепельных силуэтах, он видит офицера Легиона, не собирающегося отступать и отдающего команды своим людям. Каргос движется ошеломляющим бегом, его мышцы горят, а Дитя Крови поёт свою песню о крови и ярости.

Он проходит мимо Инзара, избивающего до смерти поверженного Имперского Кулака, и он проходит мимо Драелата, вырывающего свой меч из кишок другого Кровавого Ангела, но он проходит мимо слишком многих других, сражающихся на дуэли, которых рубят и душат, и голоса были правы, они проигрывают, защитники конвоя подавляют их, но ему всё равно, он хочет череп этого офицера, он хочет боя, он хочет мокрого от крови облегчения, которое приходит со славой.

Он убивает, пробираясь всё ближе, и рубит топором с обжигающим молочнокислым ожогом в мышцах, а Дитя Крови — принц клинков, убивать, разрывать и рубить которым намного легче, чем любым другим цепным оружием, которое он когда-либо держал в руках; зубы слюдяного дракона вращаются в его лезвии, вот почему, вот как он вспарывает броню и мясо так легко.

Каргос наносит удар сбоку, рассекая вставшего на пути Кровавого Ангела до позвоночника, отбрасывая умирающего воина, и он бросает вызов офицеру, хотя вызов этот бессловесен, потому что его рот сейчас не может произнести ни слова, но это не важно, это не имеет значения, это вызов, который не нуждается в языке, только в ярости.

Он достигает офицера, и Гвозди поют; внутренний инстинкт, что-то первобытное в его сущности, заставляет его заметить цепной меч в руке Кровавого Ангела и нож для снятия шкур в другой, и это знакомо, это так знакомо, что причиняет боль, но это не имеет значения, всё, что имеет значение — это убийство, это война.

Каргос рубит вниз, и раздается лязг, когда он блокируется, и цепные зубья вылетают из меча Кровавого Ангела, и он снова рубит, и снова его блокируют, и он кряхтит от усилия; и он отступает, чтобы было больше места для более дикого и сильного замаха, и Кровавый Ангел отскакивает в сторону, и Каргос кричит от разочарования и ярости, рассекая пустой воздух.

Они сходятся снова, лезвие к лезвию, лицевая панель к лицевой панели, и снова всё это так знакомо, но нет никакой реальной связи, нет никакой связи, есть только разочарованная ярость. Оба воина тяжело дышат, дыхание рваными хрипами проникает через вокализаторы их шлемов.

Их клинки сцепились, топор на мече, меч против топора, и они вдвоём напрягаются друг против друга. Они — статуи, неподвижные с идеальным равновесием ярости и силы, и первый, кто отцепится, навлечёт на себя смертельный удар. Генетически улучшенные сухожилия напрягаются в гармонии с волоконно-оптическими кабелями ложных мышц их брони, и они всё ещё заблокированы, всё ещё в тупике. В этот момент любой из них мог бы пробить каменную стену, но ни один из них не может оттолкнуть другого назад. Он ощущает борьбу как напряжение всего тела, каждая клеточка его существа опирается на сцеплённые клинки, и он знает, что Кровавый Ангел делает то же самое, потому что он тоже это чувствует.

— У тебя топор Кхарна, — выдыхает Кровавый Ангел в его лицевую пластину. — Ты ограбил его труп после того, как Чёрный Рыцарь прикончил его?

Каргос не отвечает, потому что Гвозди крадут его слова и волна адреналина затмевает собой его навыки речи. Но что он знает, так это голос. Достаточно знакомый, чтобы просверлить, пробить бесконечный зуд Гвоздей, пока они сжимаются вокруг его разума. Он знает этот голос, не зная, почему он его знает.

Но это ослабляет его, эта фамильярность, это ослабляет его и ослабляет Гвозди; это крадёт его красную ясность, которую обеспечивают его драгоценные имплантаты, заменяя ярость замешательством, сомнением, ползучим беспокойством, которое мышцы интерпретируют как слабость. Каргос чувствует, что соскальзывает, его отбрасывает назад на несколько сантиметров по пыльной земле, а затем ещё на несколько. Гвозди теперь кусаются не так сильно; вместо их патологического наплыва Каргос чувствует молочно-кислый пожар своей ноющей плоти. Он смотрит в глазные линзы Кровавого Ангела и чувствует себя… смертным — абсолютно, опасно смертным.

Вот оно, думает Каргос, вот оно; именно так, должно быть, чувствовали себя его враги в бойцовских ямах. Вот что это было — знать, что ты можешь проиграть. Он может умереть здесь. Челюсти обещанного проповедником ада прямо здесь, раскрываются под его ногами. От них не уйти.

Кто-то врезается в него сзади, а другой воин толкает его сбоку, и это не просто дуэль, он помнит это, он знает это; это битва, они всё ещё в гуще боя, оба они должны помнить о других бойцах. Он хочет позвать Инзара, призвать проповедника на помощь. Гордость мешает ему, но эта гордость быстро разрушается, съедаемая чем-то, что на вкус слишком похоже на страх.

Он чувствует это, он знает, что это произойдёт, и вот он, решающий момент, когда клинч должен разорваться. Каргос движется со всей сверхъестественной скоростью, дарованной его трансчеловеческой генетикой и технологическими чудесами боевых доспехов Астартес; он с рёвом отстраняется и отступает назад, а Кровавый Ангел всё ещё наступает, двигаясь быстрее, не оставляя ему места. Каргос задыхается от удара, когда Кровавый Ангел ударяет его головой между их соединёнными клинками: хруст, треск, звенящий лязг керамита. Но всё в порядке, всё в порядке, это всего лишь боль, ему просто нужно пространство, ему просто нужно место, чтобы размахивать Дитём Крови, и тогда он может закончить это, он может, за исключением того, что его глаз загорается новой вспышкой боли, потому что удар головой разбил линзу его шлема, и он понимает, когда пытается моргнуть, увидев, что осколки пластека вонзились ему в глазницу, и теперь он наполовину слеп, и…

— Слишком медленно, Кровопускатель, — рычит Кровавый Ангел на награкали, языке дворняг XII-го Легиона. — Слишком медленно.

И тогда он узнаёт. Он узнаёт его. Слова Кровавого Ангела отрывают последний кусочек Гвоздей от его памяти, и Каргос узнаёт, с кем он сражается — он знает эту лицевую панель, он знает доспехи, он видит имя на наплечнике Кровавого Ангела, имя, написанное пыльным золотом, имя человека, к которому он был прикован сотни раз, когда они вместе сражались на арене, имя, выкрикиваемое в ямах Завоевателя, и он знает насмешку в голосе Кровавого Ангела, потому что это была та же самая насмешка, которую Кровавый Ангел использовал бы, чтобы подстрекать своих врагов, и они двое впервые встречаются лицом к лицу и

Всё

Замедляется

Останавливается

Гвозди молчат в сознании Каргоса, как и война вокруг него.

— Амит, — говорит он. — Мой брат.

И Амит, Расчленитель, и его партнёр по арене в течение многих лет, его собственный брат по цепи, плюёт на его разбитое лицо и перерезает ему горло.

— Жри дерьмо, предатель.

Дуэль Каргоса Плюющегося Кровью и Нассира Амита

Архан Лэнд нажал на спусковой крючок. Воин перед ним распался, уничтоженный на атомном уровне с в высшей степени безжалостным отсутствием спешки. Альфа-Легионер всё ещё кричал, когда почти семьдесят процентов его тела растворилось в дымном воздухе.

Очаровательно, подумал Лэнд, несмотря на то, что он был на грани того, чтобы обмочиться.

Техноархеолог опустил пистолет, поблагодарил Омниссию, возможно, в пятитысячный раз с тех пор, как война достигла Терры, и отполз подальше от последних растворяющихся обломков брони. Он должен был добраться до безопасного места. Он не мог умереть здесь. Это не должно так закончиться, и всё из-за одного налёта на конвой.

Что бы Империум делал без него?

Лазерный огонь рассёк пыль трещинами ионизированного воздуха. Рявкнули болтеры, осветив туманный рассвет ударами своих снарядов. Вы едва могли отличить Астартес друг от друга в этой пыли, все они были высокими монстрами, покрытыми слоем пепла. Земля была окружена бронированными зверями со скрежещущими суставами и ревущим оружием, безнаказанно убивающими всё вокруг себя.

Все говорили, что мир ослеп, но это было не совсем правдой. Гораздо точнее было бы сказать, что мир сошёл с ума.

Он карабкался по твёрдой земле, слишком напуганный, чтобы пригибаться и двигаться медленно, слишком напуганный, чтобы встать и бежать, рискуя навлечь на себя огонь. Результатом его противоречивых страхов стала сгорбленная походка, напоминающая бег трусцой. Неизменное чувство самосохранения было одной из самых свирепых добродетелей Лэнда, и оно прекрасно служило ему во множестве случаев. Однако оно, как правило, ничего не имело общего с мужским достоинством. Он звал на помощь, когда бежал, он звал Зефона, кого угодно, чёрт возьми; и он несколько раз выкрикнул своё имя, сообщая каждому бойцу в пределах слышимости, что он — Архан Лэнд, Архан Лэнд, и его работа слишком ценна, чтобы он умер здесь просто так.

Позже, когда ему расскажут о том, как он так бесцеремонно просил о помощи, он будет отрицать это как низменную клевету. Просто не было никакого случая, чтобы он якобы когда-либо вёл себя так недостойно. На самом деле, это больше говорило о его обвинителях, чем о нём самом.

А пока он бежал. Лазерный заряд ионизировал воздух в футе перед его лицом, достаточно близко, чтобы опалить бороду. Он развернулся в своём бесславном, но не совсем неразумном отступлении, уклоняясь от группы бойцов, появившихся впереди.

Неровная земля, на которой они сражались, когда-то была Архивом Кушмандана, коллекцией библиотек, посвящённых сохранению фрагментов знаний и артефактов из человеческих миров, которые не пережили Старую Ночь. Когда Великий крестовый поход достиг этих миров, ожидая либо сопротивления, либо подчинения, они не нашли ни того, ни другого. Вместо этого их ждали безмолвные просторы мёртвых городов, населённых только воспоминаниями. Целые цивилизации, которые не смогли преодолеть свои собственные распри или погибли на корню, как только они были отрезаны от остальной части древней, доимперской человеческой империи. Реликвии и записи этих потерянных королевств были доставлены на Терру для изучения в куполообразных залах Архива Кушмандана.

Обломки. Теперь всё это превратилось в руины: низкие стены, за которыми можно прятаться, камни, которые перемалывают гусеницы танков и ступни титанов.

Где был Зефон? Где были какие-нибудь в высшей степени способные идиоты, покрытые керамитом, которые должны были делать всё возможное, чтобы защитить его? Это был один из самых раздражающих аспектов подвида Астартес, не так ли? Когда начиналась драка, у большинства из них была идиотская склонность искать вражеских офицеров и полевых командиров вместо того, чтобы сдерживаться и благоразумно защищать ценные души, такие как… ну, как Архан Лэнд.

Он крикнул им по воксу в свой индивидуальный дыхательный аппарат. Никто из командиров конвоя не ответил.

Если Зефона убили всего через несколько дней после того, как я вытащил его из стазиса…

Позже, опять же, он представлял, что у него возникла эта мысль в практически безмятежном состоянии размышления. На самом деле он пробормотал это, съежившись, прислонившись спиной к разрушенной стене. Он был там всего за несколько мгновений до того, как болты ударили по камню слева от него, обдав его горящей шрапнелью, издав ещё один оскорблённый, испуганный крик. Он сбежал из своего скомпрометированного укрытия стремительным бегом.

Впереди него два солдата Имперской Армии использовали воронку в качестве импровизированного укрытия. Лэнд присоединился к ним там в задыхающемся кувырке. Один из них лежал на животе в грязи, стреляя из потрёпанного лазерного ружья. Офицер — Лэнд предположил, что это был офицер, поскольку он был тем, кто кричал в ручной микрофон вокс-передатчика — он присел немного ниже в кратере, опустив респиратор, чтобы перекричать звуки битвы.

— …захвачен рейдерами в четырёх километрах к востоку от Дельфийской стены…

Лазерный огонь прошил воздух над ними. БТР «Носорог» прогрохотал мимо, изрыгая дым от внутреннего пожара, чем украл большую часть слов офицера. Болты с грохотом разбивались о его помятую броню, когда он проезжал мимо. Лэнд всё глубже вжимался в трясущуюся землю, а офицер продолжал звать подкрепление. Он мог разобрать только одно из трёх или четырех слов этого человека.

— …почти в Санктуме… Налётчики Астартес… тысячи гражданских…

А потом офицер резко замолчал, потому что был мёртв. Простреленный в грудь визжащим волкитовым лучом. Его униформу вокруг дыры лизнуло пламя, когда он упал назад бесформенной кучей.

Выживший солдат оглянулся на Лэнда. Что бы он ни сказал, это терялось между хрипом его дыхательной маски и нечестивыми звуками, окружавшими их. Видя, что Архан не собирается брать на себя управление вокс-передатчиком, солдат начал ползти вниз по неглубокому кратеру, чтобы занять место своего командира. Он преодолел половину пути, прежде чем двое дерущихся Астартес рухнули в ров, их оружие выбивало снопы искр из брони друг друга. Люди для них не существовали — они были поглощены своим бешеным фехтованием, и они затоптали несчастного ползущего солдата своими бронированными сапогами, даже не замедлившись.

Один из них, пошатываясь, подошёл к раздавленному трупу, схватившись за шею единственной оставшейся рукой. Другой воин нанёс смертельный удар взмахом своего цепного меча, снеся голову проигравшего с плеч. Без торжества, без передышки Астартес пнул обезглавленное тело своего врага и выбрался из кратера, чтобы присоединиться к битве.

Лэнд понятия не имел, на чьей стороне был кто-то из них. Он даже не собирался проверять труп, чтобы выяснить это. Он бросился бежать.

Он сделал несколько шагов, прежде чем его сбили с ног, когда что-то похожее на грузовой автомобиль врезалось в него сзади. Лэнд с глухим стуком врезался в землю, тяжело покатился и выругался священным бинарным проклятием, когда его пистолет с грохотом покатился по земле.

Его первой мыслью, когда археоатомная пушка отлетела в сторону, было: если эта штука дестабилизируется…

Все опасения вылетели у него из головы, когда что-то весом примерно с Титана класса «Император» обрушилось на его правую ногу. Боль была такой внезапной, давление таким сильным, что он даже не вскрикнул. Он просто поморщился, весь воздух с шипением покинул его тело.

Неловко повернувшись, он увидел легионера на земле, с его разбитой брони стекали кровь и охлаждающая жидкость. Наплечник воина придавил ногу Лэнда к земле от ниже колена.

Тогда по-настоящему воцарилась паника, как и боль. Он царапался, чтобы освободиться, извиваясь, как животное, попавшее в челюстной капкан. Он пнул мёртвого Астартес свободной ногой. Он бросил горсть земли, которая с грохотом ударилась о лицевую пластину воина. Это дало всё, чего можно было ожидать — абсолютно ничего.

Нарастающая истерия, которую он болезненно осознавал, начала подступать к его горлу. Он звал на помощь, зная, что никто не услышит его из-за битвы, не с таким бесполезным воксом и его словами, приглушёнными дыхательным аппаратом, не с ревущими и рвущимися цепными мечами и громом болтеров, разыгрывающих свою какофонию. И всё же, каким-то чудом, это сработало.

Один из Астартес с глухим стуком сапог остановился рядом с ним, поднял мёртвого воина и отбросил труп в сторону. Ослабление давления почему-то причинило боль сильнее, чем само давление, и когда он втянул воздух, Лэнд, оскалив зубы, посмотрел на свою ногу. Красное месиво ждало его там, где должна была быть его конечность, деформированная под пропитанной кровью штаниной. Я могу справиться с этим, я могу справиться с этим, слова пришли в блеющем потоке мыслей. Маслянистая моча Бога-машины, это больно, это больно, доберись до Санктума, разберись с этим там, Пески Священного Марса, это больно!

— Я не могу идти! — крикнул он Астартес, в тени которого лежал. — Помоги мне подняться!

— Ты — Архан Лэнд. — Воин запыхался от битвы, но слова прозвучали как медленное рычание, жутко не вязавшееся с происходящей вокруг них битвой. Его голос был влажным и хриплым, как будто его горло было заполнено мокротой.

Лэнд поднял глаза на своего спасителя. На пепельный керамит, разбухший от мутагенов испорченного мяса внутри. На куполообразную брюшную пластину, пробитую не огнём болтера, а разорванной изнутри наружу. Змеиные верёвки из пыльных кишок свисали, как связка петель, болтаясь между ног воина. Гвардия Смерти. Он либо шептал эти слова вслух, либо повторял их про себя. Он не был уверен. Омниссия, защити меня…

В хрониках войны часто пишут, что время замедляется в моменты ожесточённого противостояния. Эта концепция была тропом, который Архан Лэнд всегда находил в лучшем случае квазипоэтическим, а в худшем — нелепым, поэтому он с холодком почувствовал, как воздух вокруг него уплотнился, а возвышающаяся над ним штука задвигалась, словно под водой. Один-единственный вдох в лёгкие потребовал от него всех сил и занял целую вечность.

— Ты — Архан Лэнд, — обвинил его Гвардеец Смерти, потянувшись к нему. — Ты очень ценен.

Он кричал, что он лгал, что он не Архан Лэнд, что Архан Лэнд уже мёртв, что Архан Лэнд был убит, когда пала Последняя Стена. Эти протесты, бессмысленно выкрикиваемые на Марсианском Готике, ничего не дали.

Солдат Имперской Армии, такой же пепельный, как и все остальные, появился из пыли и вонзил штык своего лазгана в кишки Гвардейца Смерти. Лэнд смотрел с благодарным ужасом, отчётливо видя каждую деталь: пустое гнездо для патронов в лазгане мужчины; выражение испуганного неповиновения, наполовину скрытое пластековым респиратором; даже дрожь в прищуренных глазах солдата, когда он глубоко зарылся в гнездо скользящих кишок.

Паралич угрожал полностью охватить Лэнда. Он едва успел сдвинуться на дюйм, как Гвардейца Смерти вырвало хлюпающей дугой через ротовую решетку шлема, окатив солдата дымящейся желчью.

Кто бы это ни был — эта безумно-глупая и храбрая душа — он заплатили за своё мужество тем, что упал на колени, пронзительно крича, когда его лицо и поднятые руки растворились. Крик Лэнда слился с криком умирающего, на короткое время превратив предсмертный вопль в дуэт.

Третий крик превратил его в припев, на этот раз механический, рождённый воем турбин. Другая фигура ударилась о землю, её спина была окрылена двумя турбинами прыжкового ранца. Цепной меч воина врезался в броню гвардейца Смерти, снопом искр.

Зефон, подумал Ленд, обезумев от облегчения. Зефон. Наконец-то.

— Он — Архан Лэнд, — проворчал раздутый Гвардеец Смерти, отражая бешеные удары меча своими бронированными предплечьями. Керамит кололся и рвался, заставляя больного Легионера отступать шаг за шагом. — Идиот! Он ценен!

Имя Зефона замерло на устах Лэнда. Герб caedere remissum на шлеме новоявленного воина был трофеем, который носили только слюнявые псы XII-го Легиона. Сообщения о том, что Пожиратели Миров переходят на свою собственную сторону в проявлениях неуправляемой жажды крови, были обычным явлением на протяжении всей войны, и теперь он столкнулся с этим вплотную и лично.

Он вообще не был спасён. Его враги сражались из-за него.

Лэнд перевернулся, двигаясь с кряхтением от непривычного усилия, волоча раздробленную ногу, когда он полз по изрытой земле. В одно и то же мгновение у него мелькнули две мысли, одной из которых была холодная уверенность в том, что у него начинается шок, и именно поэтому он вообще мог ползти, вместо того чтобы кричать о боли в своей ноге.

Второй, гораздо более практичный, был: где мой пистолет, куда он упал, в каком направлении, где, где…

Там, в пыли, между сражающимися тенями воинов и монстров, была крошечная фигурка, низко пригнувшаяся к земле. Это мог бы быть почти силуэт тощего ребенка, если бы у младенца был цепкий скорпионий хвост и большие бионические глаза. Но это был не ребёнок, и это даже не была обезьяна, хотя она напоминала обезьяну с относительной точностью. Это был гениальный генетический и кибернетический эксперимент по воссозданию давно вымершего вида земных обезьян. В своих хитрых маленьких коготках он держал упавший пистолет Архана Лэнда.

— Сапиен! — завопил Лэнд.

Сапиен подскочил ближе прыжками, не напоминающими настоящих приматов, вложив пистолет с атомной пулей в протянутые руки своего хозяина.

— Хороший мальчик, — прошептал Лэнд сквозь слёзы. — Мой самый лучший мальчик.

Он перевернулся как раз в тот момент, когда тень с гребнем затмила слабое красное солнце. Победитель потасовки из-за того, кто именно снесёт ему голову, был определён. Кровь, зловеще тёмная, капала с цепного клинка Пожирателя Миров.

— Кровь, — выдохнул он через вокализатор своего шлема, слова растворились в горловом смешке. Казалось, он был в восторге от тонкого оружия в руках своей жертвы. — Кровь для…

Лэнд выстрелил. Пожиратель Миров отшатнулся, медленно распыляясь, его молекулы отрывались друг от друга и, каким-то образом, воспламенялись при этом. Архан Лэнд не был солдатом, просто человеком, который обожал свои невозможные игрушки из Тёмного Века Технологий.

— Кровь для Бога-Машины, ублюдок! — сказал он сквозь стиснутые зубы. Облегчение захлестнуло его, чувство настолько чистое, что заставило его разразиться слабым, диким смехом. Пожиратель Миров умер с криком, приближаясь к встрече с тем мерзким божеством, которому он продал свою душу.

Задыхаясь, испытывая такую сильную боль, какой он никогда не мог припомнить, Лэнд снял свои бинокулярные очки со слезящихся глаз на достаточное время, чтобы вытереть слезы, а затем снова начал ползти. Сапиен нёсся рядом с ним, подбадривающе щебеча звуками, которых никогда не издавала ни одна живая обезьяна.

— Позови на помощь. — Лэнд смерил псайбер-обезьяну мёртвым взглядом-бусинкой. — Позови Зефона, позовите Амита, позовите кого угодно.

Сапиен убежал, оставив его одного в самом сердце бури. Мужчины и женщины умирали вокруг него, их тела были слишком сильно окутаны пылью, чтобы он мог точно знать, в кого он будет стрелять. Астартес с обеих сторон тоже умирали, но, как считал Архан Лэнда, их было недостаточно, и умирали они недостаточно быстро.

Что-то огромное, металлическое и громкое с рёвом пронеслось над головой, оставляя за собой огненный след. Снаряд с Титана, боевой корабль, обстреливающий землю… Он не знал, это была всего лишь вспышка пылающей тьмы, возникшая в одну секунду и исчезнувшая в следующую. Лэнд хотел продолжать ползти, но с какой целью? Сапиен отправился за помощью и мог бы не найти его, если бы он пошевелился. Кровь Омниссии, он всё равно едва мог двигаться.

Где-то далеко была «Химера». Он мог видеть её очертания в пыли. Укрытие. Ненадёжное, но, тем не менее, укрытие. И всё же на таком расстоянии, имея только одну ногу, боевая машина пехоты с таким же успехом могла находиться на другом конце света.

Он посмотрел поверх него. Мимо всего этого. Мрачные призраки двух богов сражались. Два Титана, их весовые категории и верность неопределённы, борются в медленном ритме взмахов и крушения богомашин, идущих на убийство лицом к лицу. Он увидел, как один из них замахнулся оружием — кулаком, лезвием или пилой — и услышал замедленный гром, когда оно попало в цель. Он увидел начало ответного удара, прежде чем пепел снова поглотил обоих металлических божков.

Ещё одна огромная чёрная фигура разорвала небо над ним. На этот раз достаточно низко, чтобы его можно было безошибочно узнать. «Громовой Ястреб». Боевой корабль прилетевший с запада, с Дельфийской Стены. Подкрепление.

Надежда воспарила. И словно насмехаясь над дерзостью этого внезапного спасения, судьба подкинула ему ещё один поворот: именно тогда начался обстрел.

Это был Титановый огонь. Это была артиллерия. Это были танки на краю поля боя, и это были божественные машины, возвышающиеся над всем.

Отрывистые раскаты грома сотрясли землю, когда титаны и артиллерия открыли огонь по воюющим полкам. Скопления Астартес, человеческих солдат, скитариев, экзопланетных ксеносов… Верность ничего не значила в пыли, когда беспорядочные взрывы обрушились на пустошь. В войсках появились огромные дыры; тела горели, крошились и разлетались. Лэнд знал, что происходит, потому что это было единственным объяснением, но от причины происходящего — бездонной злобы — у него перехватило дыхание.

Орда Воителя обрушивала огонь на своих собственных воинов, просто ради шанса убить как можно больше лоялистов.

Он перестал ползти, сложил трясущиеся костяшки пальцев в знак Зубьев Шестерёнки и вознёс молитву Богу-Машине. Просто позволь мне жить, умолял он сквозь какофонию барабанного боя, звон в ушах и боль в повреждённой ноге. Просто позволь мне лежать здесь и жить.

Тень упала на него, одна с рычащими суставами брони, одна, которая была слишком большой, чтобы быть человеческой, одна, которая тянулась к нему цепкой рукой. Он перекатился, отчего его искалеченная нога вспыхнула новой болью, и его палец сжал железный спусковой крючок почти так сильно, что сломал его.

Пистолет выстрелил. Имперский Кулак, который потянулся вниз, чтобы помочь ему, получил атомную пулю в горло, отшатнувшись назад, а затем начал распадаться. У воина было время дотянуться рукой до места молекулярного распада, распространяющегося от его шеи, прежде чем он повалился спиной на землю.

— Нет! — Лэнд в панике пополз обратно к клочьям горящей, распыляющейся брони и плоти, превращающейся в дым на пепельном ветру. — Нет! Я не хотел этого!

Проявился ещё один силуэт, ещё один Астартес, выбегающий из пыли. — Я не хотел этого делать! — почти задыхаясь Лэнд кричал на него.

Но это уже был один из Сынов Гора, его шлем был украшен пиками, и этого космодесантника совершенно не волновал безвкусный театр, разыгрывающийся на земле у его ног. Он навёл свой болтер, чтобы убить вопящего человека и двигаться дальше, но так и не нажал на курок. Архан услышал, как взорвалась голова воина, глухой хлопок детонации внутри шлема Астартес. Из ротовой решетки шлема начала сочиться кровь.

Труп не повалился навзничь, как это сделал Имперский Кулак. Стабилизаторы-предохранители в его броне активировались, запирая суставы, оставляя Астартес стоять вяло и неподвижно; с прямой спиной, с болтером, свисающим со скрюченных пальцев одной руки.

Архан Лэнд пристально смотрел на это развитие событий. Какая редкость, подумал он с изумлённой искренностью.

Второй снаряд врезался в уже мёртвого воина, сбив труп с ног. Он корчился на земле, обвитый червями рассеивающегося электричества.

Один из техногвардейцев появился из пыли, опуская дуговую винтовку. Сапиен ехал на плече скитария, чирикая в слуховой рецептор сбоку его шлема. Сам шлем был сильно помят с левой стороны, как и нагрудник техногвардейца.

Скитарий присел, его красный плащ волочился по пыльной земле, и он протянул бионическую руку, чтобы помочь ему подняться на ноги с нежностью, которую ни один Астартес не подумал бы предложить. Архан Лэнд не мог припомнить, чтобы когда-либо испытывал такую благодарность.

Многие техногвардейцы не могли говорить, и этот не был исключением. Он испустил серию бинарных команд, пока помогал хромающему техноархеологу добраться до корпуса армейской «Химеры».

— Не нужно извиняться, — сказал ему Лэнд. — Ты пришёл как раз вовремя. — А затем, удивив даже самого себя: — Спасибо, что спас меня.

Скитарий слегка дёрнулся, потому что не ожидал, что его поймут. Он произнёс ещё одну порцию машинного кода из имплантата в своём горле.

— Конечно я понимаю бинарный код, — сказал Лэнд, чувствуя головокружение от боли в раздробленной ноге. — Я гений. Ты знаешь, кто я такой?

Техногвардеец издал низкий, закодированный визг.

— Я не брежу, — настаивал Лэнд. Теперь всё вокруг стало серым, успокаивающее оцепенение омыло его зрение. — Я просто… Мне нужно присесть. Я надеюсь, что это не то, как я умру. Это было бы сверх всякой меры неловко. Моя нога болит не так сильно, как должна была бы. Наверное, это не очень хороший знак, не так ли? Как тебя зовут? Я имею в виду ваш идентификатор… Что это?..

Скитарий наполовину перенёс его по трапу экипажа в транспорт «Химера». При этом он передал своё идентификационное обозначение на плавном бинарном наречии.

— Рад с тобой познакомиться. Меня зовут Архан Лэнд. — Его слова всё время пытались слиться в одно непрерывное предложение, и он чувствовал острую потребность продолжать говорить так ясно, как только мог. Манеры не требовали ничего меньшего. — Извини меня… Я думаю, что собираюсь… ненадолго отключиться. Извини, знаешь ли, за причинённые неудобства…

Архан закрыл глаза. Ему показалось, что он услышал, как техногвардеец выдал ещё один кодовый импульс, но значение его слов исчезло вместе с остальным миром в ошеломляющей волне. Потеря сознания выглядела как неслыханная милость, которую он был более чем готов принять.

Однако в этой милости ему было отказано ещё ненадолго, потому что небо разверзлось с рождением горящей звезды. Лэнд заслонил лицо от льющегося света, окрасившего его черты в янтарный цвет, когда он выглянул через люк «Химеры».

Поначалу это выглядело как проявление гнева высших небес, как будто орбитальная бомбардировка безнаказанно возобновилась. Но Пожиратели Миров взвыли, как волки, Несущие Слово распевали свои безумные песнопения, а Сыны Гора ликовали — и Лэнд не мог не заметить, что у пылающей звезды были крылья.

Рядом с ним скитарий пробормотал вопрос тихим кодом, якобы для себя, очевидно, непреднамеренная реплика. Но Лэнд ответил на это, как свои последние слова, которые он пробормотал, уже теряя сознание.

— Я думаю, нам следует серьёзно подумать о побеге.

Она больше не могла хорошо видеть. Это вызвало как религиозные, так и практические опасения. Практические преимущества были очевидны, потому что повреждение её шлема и моновизора означало, что у неё иногда возникали проблемы со зрительными помехами и восприятием глубины, и это сбивало её прицел. Однако по-настоящему её беспокоил вопрос веры. Если бы кто-нибудь из её надзирателей посмотрел сейчас её глазами или извлёк катушки данных из её черепа, они увидели бы искажения информации.

Травмы, которые она получила несколько дней назад в Principa Collegiate, также вызывали беспокойство. Молот повредил её броню и сломал по меньшей мере пять ребер, а также нанёс значительную травму рёберному хрящу и раздробил её подрёберье. Она подозревала, что одно из её лёгких свернулось или отказало, потому что теперь её дыхание всегда было поверхностным и никогда не обходилось без боли. Её правой руке не хватало силы левой, и её левая рука больше не могла сжимать с прежней силой. Наконец — по крайней мере, с точки зрения серьёзных травм — у неё болела голова с тех пор, как она очнулась в руинах Collegiate, и это была не тупая пульсация естественной боли, которую могли облегчить химические инъекции. Это был пульс в глубине мозга, как будто что-то расплавленное или ядовитое было брошено в её череп и запечатано внутри вместе с её мыслями. Трансакта-7Y1 изначально задавалась вопросом, означает ли это повреждение головного мозга, и решила, что, скорее всего, так оно и есть. Ей было трудно вспомнить некоторые вещи, которые случились раньше. Данные были там, образы и ощущения того, что она видела и делала за годы своей службы, но она не могла вспомнить, чтобы испытывала их.

Однако именно её видение вызывало у неё почти философское беспокойство. Искажение информации было неэффективностью, а неэффективность была грехом против Бога-Машины. Меньший грех, понятный и простительный грех, учитывая тяготы битвы, но тем не менее грех. Трансакта-7Y1 не хотела прощения за свои грехи. Она не хотела оказаться в положении, когда прощение было необходимо.

Это заставляло её с отстранённым любопытством размышлять о том, не было бы лучше, если бы она умерла. Тогда она уже была бы в Машине — Божьей милостью, безгрешным созданием с незапятнанным послужным списком; неплохо записывала окружающий мир, добавляя искажённые свидетельства своих порочных глаз к великому стремлению к Знанию.

Следуя этой логике, можно было бы подумать: было бы лучше, если бы она умерла чистой.

За исключением того, что это вызвало дополнительные религиозные трудности. Она была солдатом Бога-Машины, а Воитель угрожал существованию Бога-Машины. Да, она была ущербна, но не лучше ли было сражаться за Омниссию, даже будучи сломленным апостолом?

Следуя этой логике, можно было бы подумать, что её чистота не имела значения в более широких обстоятельствах того, что было поставлено на карту. Кроме того, только со смертью долг заканчивается.

Тревожная головоломка.

После того, как Principa Collegiate был завоёван и уничтожен, её приказы явно больше не применялись. Защищать было нечего. Она могла достаточно ощутить ход войны через вокс-перехваты и встречи с другими рассеянными защитниками, чтобы знать, что орда приближается к Санктуму Империалис, где восседает аватар Бога-Машины на Своём Золотом Троне. Раненая или нет, Трансакта-7Y1 поставила бы себя между Воплощением Омниссии и всеми силами Воителя, если бы до этого дошло.

И вот, она решила сделать именно это. Первый отряд, с которым она связалась, в свою очередь присоединился к ещё большему потоку беженцев, который в свою очередь присоединился к другому конвою; он в свою очередь, сформировался в колонну солдат и гражданских лиц, совершающих один из последних переходов в безопасное место, в Санктум Империалис. Она ни разу не получала новых приказов от своих марсианских надзирателей, и выжившие скитарии из других макрокладов не могли поделиться своим пониманием происходящего. Многие были в таком же неведении, как и она, точно так же отрезаны от своего командования. У тех, кто всё ещё поддерживал контакт со своими надзирателями, не было возможности беспокоиться о существовании одинокой альфы авангарда.

В течение нескольких дней она сражалась в составе специального полка осиротевших техногвардейцев, каждый из которых соотносился с другими себе подобными, которые на самом деле не были им подобны и каждый из них общался на собственном роде бинарного диалекта, образованным из различий в кодах между соперничающими кланами. На них напдали, не один раз. Трансакта-7Y1 валялась в пыли вместе с остальными, стреляя из своей найденной дуговой винтовки, надеясь с каждым выбросом энергии, который она посылала во врагов Омниссии, что потеря её разрушенного радиевого карабина не является ещё одним грехом в глазах Бога-Машины. (К сожалению, она подозревала, что так оно и было.)

И затем, в разгар битвы, маленькая обезьянка выскочила из пепла и прыгнула ей на плечо. Он пищал на производном от универсального бинарика, его информационный поток был формой чистого выражения, которой не хватало сопутствующей лексики.

Трансакта-7Y1 никогда не разговаривала с обезьяной. Она даже не была уверена, что это было, но звук, который он издавал — который для человеческих ушей был бы хором визжащих, отказавших электрических соединений — был одним из самых чистых информационных завываний, которые она когда-либо слышала. Это было что-то, что вернуло священный бинарный код к своему истоку. Это был, без всякого преувеличения, звук молитвы в её ушах.

Она ответила своим собственным кодом, который звучал практически униженно по сравнению со святостью общения этого существа, но, по-видимому, для обезьяны этого было достаточно.

Он понял и передал, что ему нужна её помощь, что его хозяин в опасности, и направление, в котором он хотел, чтобы она двигалась. В этом выражении кода также присутствовал намёк на быстроту, срочность. Трансакта-7Y1 подняла свою дуговую винтовку и пустилась бежать.

Двадцать две секунды спустя она встретила знаменитого Архана Лэнда. Из-за её низкого ранга в величии Культа Механикус и жизни, проведённой в основном в кузницах-лабораториях и на поле битвы, она никогда не слышала о нём. Очевидно, однако, учитывая характер его спутника, он был либо важной персоной, либо гением, либо и тем, и другим.

Ещё через одну минуту и восемнадцать секунд небо взорвалось, и битва превратилась в разгром.

Трансакта-7Y1 не видела, в отличие от Лэнда, ужасающего генетического и духовного сбоя, существование которого опозорило бы Бога-Машину. Она также не видела Ангрона, примарха XII-го Легиона, окутанного славой и погрязшего в скверне, каким видели его многие из воюющих Легионеров. Она увидела сына Бога-Машины, распадающегося полубога, чья физическая форма нарушала правила реальности. Существо, чья метафизика находилась в постоянном движении.

Однако она почувствовала цепкий холодок страха. В этом отношении она была похожа на любое другое живое существо находившееся там.

Ангрон упал с небес, ударившись о землю с ударной волной, которая отбросила танки Легионов в стороны с силой циклона. Огромная теневая фигура примарха наносила удары своим массивным клинком, разрывая бронемашины и Рыцарей на части с каждым ревущим ударом. Грохот этого клинка, встретившегося с железом и камнем, был звуком грома на десятки километров во всех направлениях.

Защитники сломались и обратились в бегство, поток машин и бегущей пехоты мчался по опустошённой земле к воротам последней имперской цитадели. Трансакта-7Y1 наблюдала за происходящим из башенного купола «Химеры», пока боевая машины пехоты развернулась и устремилась к силуэту Санктума Империалис. Псайбер-обезьяна всё ещё сидела у неё на плече. Он прикрыл глаза, когда крылатая демоническая фигура набросилась на обречённых защитников, которые не могли вырваться из битвы. Трансакта-7Y1 неловко похлопала Сапиена, что тот, похоже, оценил.

Отступающие имперцы бежали без боя. Бронетехника предателей преследовала их, расстреливая, тараня, беря на абордаж с криками и завываниями. Видавший виды «Спартанец» в чёрно-пурпурных цветах Детей Императора бросился вслед за «Химерой», крыша которой была испещрена царапинами от выстрелов стрелкового оружия Легионеров, которые с грохотом отскакивали от корпуса БМП. Трансакта-7Y1 нырнула обратно внутрь, развернула башню и открыла ответный огонь из мультилазера. Бесполезные лазерные ожоги прожгли себе путь по передней броне спартанца; скитарий почти сразу отказалась от попытки и снова захлопнула люк, прихватив с собой свою дуговую винтовку.

Болт ударил в обшивку «Химеры» перед ней, забрызгав её лицевую панель гремящими осколками. Она выругалась из-за новой волны визуальных помех и новой ужасной царапины на её моновизоре. Ради Машины — ради Бога, теперь она была наполовину слепа. Это не остановило её стрельбу, но помешало ей попасть во что-нибудь. Мощные разряды электрической энергии вырвались из её дуговой винтовки, пронзив воинов, столпившихся на вершине «Спартанца». Вражеский танк подъехал ближе, быстрее прокладывая себе путь по усеянной щебнем пустоши, в то время как легионеры готовились запрыгнуть на борт.

Но глухой удар донёсся сверху. Воин в кроваво-красном с лязгом врезался в крышу «Химеры», его прыжковый ранец выдохнул густой дым в лицо Трансакты-7Y1. Он не перестал бежать; сделав ещё два шага, он снова рванулся вперёд, догоняя замыкающего «Спартанца».

Псайбер-обезьяна завизжала ей в ухо. Оно знало воина. Его звали Зефон. Это имя ничего для неё не значило.

Этот «Зефон» был не одинок. Ещё два воина с глухим стуком рухнули вниз, используя Химеру как трамплин, чтобы перебраться к преследующему их «Спартанцу». Трансакта-7Y1 попыталась проследить за боем, когда Кровавые Ангелы приземлились, но её искажённое зрение не зафиксировало ничего, кроме нечеловеческих форм, слившихся воедино.

Она соскользнула по трапу экипажа обратно во внутренности «Химеры». Лэнд был там, где она его оставила, привязанный к скамье для солдат, его голова болталась во власти бурной езды. Это было приемлемо. Она больше ничего не могла для него сделать. Она повернулась к водителю, ещё одному выжившему, ещё одному ветерану Имперской Армии из десятков миллионов, отделившемуся от своего полка. Если его полк вообще ещё существовал. Не обращая внимание на то, как «Химера» раскачивалась на ухабах этой разбитой пустоши, она на мгновение задумалась о смерти Энварика из-за ауры её священного оружия. Как бы сильно она ни сожалела о потере своего радиевого карабина, близость к ней теперь была гораздо менее смертельной для обычных людей.

Она не могла говорить с водителем так, чтобы он понял. Она потеряла свой комлинк несколько дней назад, так и не найдя его в руинах Principa Collegiate. Тем не менее, она наилучшим образом изобразила вопросительный звук, выдавленный через её потрескивающий вокализатор.

— Почти приехали, — сказал водитель. Смотровая щель перед его лицом была серой от копоти; он всматривался в неё, смаргивая пот с глаз и стискивая зубы. — Почти приехали. Почти до самой Большой Процессии. Ты слышишь эти выстрелы? Ты слышишь этот чёртов гром? Это наши настенные пушки прикрывают наш отход. Они должны быть там. Это должны быть они.

«Химера» дёрнулась, наткнувшись на ещё больше обломков, и с силой врезалась в возвышение. Трансакта-7Y1 была отброшена к стене отсека экипажа, её ранее сломанные кости неприятно хрустнули, вспыхнув новой болью. Когда она поднялась на ноги, то почувствовала, что БМП замедляет ход. Двигатель зашипел и заглох.

Водитель, мужчина, имени которого она не узнала, осел на сиденье, его череп был раздроблен в том месте, где он ударился о металл над головой. Она не потрудиласосмотреть его, чтобы убедиться, жив ли он. Беспорядок, в котором была макушка его головы, ответил на это категорично и лаконично.

«Химера» затормозила, лягнулась ещё раз и остановилась. Наступил момент совершенной безмятежности, когда псайбер-обезьяна, свисающая с перил экипажа за свой скорпионий хвост, испуганно взвизгнула выразительным кодом, явно надеясь, что техохранитель сделает что-нибудь, чтобы решить всё, что пошло не так. Как по сигналу, снаружи раздался гром, мимо застонали двигатели, и что-то транспланарное проревело долго и громко, находясь недостаточно далеко.

Трансакта-7Y1 уже двигалась. Она вытащила носилки из отсека снабжения экипажа, опустила их на палубу и расстегнула ремни, привязывающие Архана Лэнда к скамье для десанта. Так осторожно, как только могла, она уложила бесчувственную фигуру на носилки, обдумывая, но намеренно игнорируя тот факт, что полубог в пустоши звучал уже значительно ближе.

Лэнд что-то пробормотал в своём бредовом полусне. Это она тоже проигнорировала. Неохотно она закинула свою дуговую винтовку за спину, позволив ей повиснуть на ремне, и приготовилась тащить носилки по взрытой земле по меньшей мере километр, но, скорее всего, больше.

Сапиен бросил ей новое оружие. Пистолет, подобного которому она никогда раньше не видела и о котором не было записей в её архивах. Существо пронзительно выкрикивало инструкции по использованию оружия, которые она безоговорочно понимала, но не могла до конца постичь. Концентрированная портативная атомная энергия, несомненно, была предметом красивой легенды. Она сунула его в кобуру под халатом и оттащила носилки в заднюю часть каюты.

Трансакта-7Y1 — полуслепая, вооружённая пистолетом из мифа и волочащая за собой в полубессознательном состоянии, возможно, величайшего марсианского разума эпохи — нажала на активатор оружия и вернулась в вихрь пыли снаружи.

Позже её попросили рассказать о том, чему она там стала свидетельницей.

Эта просьба вызвала бы у неё немалое недовольство, учитывая ущерб, нанесённый её зрению. Несмотря на это, Трансакта-7Y1 сделала всё, что могла, с помощью простой передачи закодированных данных, а также наблюдений, которые были лично её, в форме эмоций и ощущений. Добавление этих элементов в отчёт было ей чуждо, но, как ни странно, приносило удовлетворение.

Тем не менее, впечатления и предположения составляли основную часть её доклада, и её декламация не была построением весомой прозы. Она придерживалась фактов, насколько это было в её силах.

Это было то, что она видела, пока она больше ничего не могла видеть.

Пыль. Пепел. Дым. Архан Лэнд, привязанный к носилкам, дрожал, пока она тащила его метр за метром.

Бронетранспортеры прогрохотали мимо неё. Один из них, грязный «Носорог», отмеченный символами Белых Шрамов, с грохотом остановился неподалёку. Как только его боковой люк распахнулся, машина взорвалась и, подлетев в воздух, рухнула на землю набок. Она понятия не имела, намеревались ли воины внутри помочь ей или просто не смогли вовремя покинуть свою машину.

Она продолжала тащить носилки. Это была более тяжелая работа, чем маршировать, прятаться или даже целиться и стрелять. Это сказывалось на её повреждённых конечностях и ноющих суставах. Впереди неё огромные стены Последней Цитадели пробивались сквозь слои поднятой пыли. Почти приехали, как и сказал водитель. Почти на месте.

Воины Астартес приблизились к ней. Она уронила носилки, когда узнала их истекающего слюной Награкали, вытаскивая пистолет, который доверила ей обезьяна. Они были лишь нечёткими очертаниями, и она нажала на спусковой крючок, пистолет выстрелил без отдачи, выпустив атомную пулю, не попавшую в цель. Она почувствовала, как пистолет автоматически перезаряжается в её руках.

Она попыталась снова, и ещё один выстрел прошёл мимо цели. Пожиратели Миров двигались слишком быстро, чтобы её израненное зрение могло уследить за ними. Сапиен завизжал на неё, смысл слов искуственного существа был кристально ясен среди этого хаоса. Она постепенно прицелилась, увидела псайбер-обезьяну, скачущую по плечам одного из воинов, и выстрелила.

Космодесантник умер. Она не могла точно понять, как, только то, что он, казалось, растворялся с интригующей медлительностью. Остальные продолжали приближаться. Пистолет больше не выстрелит. Он дрожал от напряжения.

Двигатели взвыли. Кровавые Ангелы — она узнала их по красному цвету их доспехов — спустились на горящих турбинах. Они превосходили числом Пожирателей Миров, они отбили их; грохот-грохот-грохот раздался лязг оружия. Трансакта-7Y1 снова взялась за носилки, оттаскивая их в сторону, подтягивая к высокой стене позади себя.

Она пошатнулась, упав на колени, когда потеряла равновесие на неровном булыжнике. Потребовалась целая вечность, чтобы подняться, хотя, очевидно, этого не произошло — её внутренний хронометр отследил всего шесть секунд: мелочь, которая казалась вечностью.

Псайбер-обезьяна снова завизжала. Она шла не в ту сторону, утаскивая свой груз дальше от Санктума. Она скорректировала напрваление, основываясь на руководящего Сапиена. Усилие заставляло её потеть и напрягаться, и это ещё больше искажало её зрение. Теперь она была более чем наполовину слепа. Становилось всё хуже.

Прогремел гром, беспощадно прекрасная песня настенных орудий Санктума. Они оглушили её, лишив второго чувства, как будто потери первого было недостаточно. Всё, что она слышала, было в звенящей тишине между грохотом канонады.

Антигравитационный вой реактивного мотоцикла, наезник и Легион ей неизвестны; он пронёсся мимо с достаточной скоростью, чтобы разорвать её потрёпанный плащ. Хриплый стрёкот тяжёлых болтеров. Пронзительное напряжение волкитовых лучей. Топот сапог, цепные мечи, клятвы Императору и клятвы, осуждающие Императора как ложного. Всё это было одним звуком, одним рёвом, и он исходил отовсюду вокруг неё.

Там были статуи, наблюдавшие за ней. Она видела их возвышающиеся очертания и знала их скорее по архивам, чем по правде своего угасающего зрения. Величественные Имперские герои, отлитые из освящённой марсианской бронзы: статуи земных иерархов, выстроившиеся вдоль Грандиозной Процессии. Она была почти у стены. Почти у самых Врат.

Затем раздался звук, которого она боялась. Вопреки всякой логике, он был достаточно громким, чтобы превзойти даже большие настенные пушки, рёвом карнозавра, который никогда бы не мог вырваться на такую громкость из горла смертного создания. Её видение ограничивалось догадками, но она чувствовала жар, исходящий от распадающегося полубога, и — каким-то образом — она чувствовала его ярость. Он излучал ярость, как больной чумой сгорает в лихорадке.

На неё упала тень. Не имея другого выхода, она бросилась поперёк тела человека, которого пыталась защитить. Это был жалкий щит от гнева полубога, но её жизнь была всем, что она могла предложить.

И затем, хотя она, возможно, не смогла бы обнаружить это за барабанным боем настенных орудий и криками горящего полубога: она действительно услышала это, и из тысяч одобрительных возгласов, которые раздались вокруг неё, другие смогли увидеть то, что она могла только слышать.

Трансакта-7Y1 услышал хлопанье оперённых крыльев.

На начальном этапе войны Стратегиум Великого Сияния в сердце бастиона Бхаб служил основным связующим звеном имперского командования. С того момента, как был произведён первый залп на краю Солнечной Системы, все проходило через стратегиум. Его шпиль возвышался над остальной частью Палатинского Кольца, самой величественной цитадели в округе, окружавшей Санктум Империалис.

В зависимости от точки зрения, Бастион Бхаб либо процветал, либо эстетически пострадал в результате подготовительных усилий преторианцев, как и вся остальная Терра. Задолго до прибытия армады Гора он был усеян орудийными гнёздами и оборонительными башнями, инкрустирован усиленной каменной кладкой и абляционной обшивкой, а также снабжён вокс-ретрансляторами ввода-вывода, которые должны были передавать команды Преторианца миллиардам верных ушей, готовых принять его приказы. Для одних это было уродливо, а для других обнадёживающе, но для человека, который командовал этими стенами, это было функционально. Ничто не имело значения больше, чем это. Функциональность. Это слово звучало как ничто, но в то же время означало всё. На войне функциональность была всем. На уровне отдельных солдат, если бы ваше оружие функционировало, вы могли бы убивать с его помощью. На уровне генералов, если бы ваша логистика функционировала, вы могли бы руководить своими армиями и следить за ходом войны.

Из бастиона Бхаб, по мере того как недели превращались в месяцы, седьмой сын Императора вёл свою войну. Рогал Дорн не сражался на отдельных полях сражений, как Хан или Ангел, он сражался на каждом поле битвы. Его война была десятью тысячами войн, разыгрывающихся одновременно. Солдаты на земле выполняли его приказы, они видели отдельные сражения. Из стратегиума Дорн наблюдал за всей Великой Осадой.

Для многих защитников в первые дни Солнечной войны предстоящая осада всё ещё казалась нереальной; пролитая кровь была приглушена расстоянием и холодом пустоты. Кто действительно мог понять тридцать тысяч жизней, потерянных в холодной темноте вокруг Плутона из-за гибели одного военного корабля? И кто действительно мог осознать реальность таких потерь, когда они происходили десятки раз каждую минуту на расстоянии семи и пяти десятых миллиардов километров? Каждая фаза войны состояла из разрушений в масштабах, которые не поддавались пониманию.

Сотрудники, собравшиеся в бастионе Бхаб во время пролога войны, были наиболее подготовленными душами, способные подойти к этим вопросам и найти ответы. Они были лучшим боевым персоналом, доступным силам, оставшимися верными Императору, и по мере того, как война продолжалась, ухудшаясь с каждым шагом, приближающим Гора к Вратам Вечности, персонал эволюционировал вместе с меняющимся конфликтом. Адмиралы и командующие войсками пустоты в конце концов уступили место генералам и советникам, более приспособленным к происходящим затяжным наземным сражениям. На протяжении всех этих месяцев бастион был центральным ульем военной разведки и имперской власти.

Тот факт, что бастион Бхаб всё ещё функционировал, был чем-то вроде чуда, учитывая нестабильные атмосферные условия. Постоянные бомбардировки и пепел, удушающий воздух, нанесли ущерб имперской вокс-сети, и связь во многих районах Внутреннего Дворца всё ещё была нарушена. Дольше всего он продержался в пределах Палатинского Кольца благодаря мощи технологий внутри самого Бхаба. Несколько менее обнадеживающим, но не менее важным было то, что это также позволяло Дорну видеть весь фантастический масштаб потерь и разрушений.

Он знал, что до этого дойдет. Он учёл это, спланировал это; он просчитал все возможности и вероятные варианты. Война была полна превратностей, но Преторианец Терры был подготовлен настолько, насколько вообще мог быть подготовлен разум смертного. Честно говоря, после полудесятилетних вычислений и симуляций он испытал облегчение, когда начались первые залпы.

С тех пор он наблюдал за ходом войны в миллионах отчётов и мигающих рунах местоположений, в сотнях тысяч потоков, в которых приводились цифры потерь. Он наблюдал, как вероятности сужаются день за днём и час за часом, превращаясь во всё меньшее и меньшее количество потенциальных путей к будущему.

Всё это приближалось к какой-то точке. Все эти неисчислимые цифры вели обратный отсчёт до этого.

Начало конца наступило с разрушением Последней стены. В тот момент, когда Легио Мортис пробил брешь в стене, Гор уже вонзил клыки в шею Императора. Внутренний Дворец был уязвим ещё до того, как Воитель сравнял с землёй целые районы с орбиты. Палатинские Бастионы теперь были осаждены, половина из них уже пала или была эвакуирована, и орду больше нельзя было сдерживать подальше от Санктума Империалис. Только замедлить.

Его голос был лишь одним из многих, эхом отражавшихся от сводчатых стен большого зала. Самый авторитетный голос, но в конечном счете просто ещё один тон, сливающийся с другими, отдающими приказы. Припев сопровождался гудением тактических гололитов и лязгом высококлассных когитаторов, за которыми, в свою очередь, наблюдал многочисленный шабаш марсианских адептов, которым были поручены священные обряды обслуживания.

Преторианец Терры стоял в центре Стратегиума Великого Сияния, омываемый голубым светом тактических гололитов, играя в сто тысяч игр регицида одновременно. Информация промелькнула на его небритом лице, омывая его глаза цифрами, числами, рунами. Он переводил взгляд с экрана на экран, с карты на карту, всегда думая, всегда обрабатывая информацию, всегда говоря. Он отдал непрерывную серию приказов, останавливаясь только для того, чтобы перевести дух.

Иногда, часто, он знал, что те, кто находился на другом конце вокс-линии, не слышали его приказов. Он всё равно отдавал их, на всякий случай. Всё больше областей Внутреннего Дворца погружалось во тьму, день за днем, с усилением помех в вокс-сети и меньшим количеством отвечающих голосов. Это не имело значения. Там было достаточно функциональности, чтобы сделать подобное упорство оправданным. Это был действительно единственный вариант.

Его голос был сильным, но, несомненно, грубым, после того как он почти девять дней ничего не делал, кроме передачи команд по вокс-сети. Он не спал. Он ни разу не покидал свой пост, что и так делал редко, даже до этого последнего марафона усилий.

Но он жаждал борьбы. Он хотел, чтобы кровь оросила его кулаки. Он хотел взмахнуть клинком и ощутить мгновенность победы, сразить врага, добиться чего-то осязаемого в этой бесконечной рутине. Желание было достаточно сильным, чтобы стать постоянным искушением, но он отказывался поддаваться эгоизму. Если бы он покинул свой пост, миллионы солдат во Внутреннем и Внешнем Дворцах потеряли бы свои лучшие шансы на выживание и — что более холодно, но более важно с тактической точки зрения — потеряли бы свою сплочённость как часть обороны Терры. Дорн был голосом в их ушах и оком, которое направляло их. Каждый полк, каждая боевая группа, каждый взвод были ячейкой в развивающейся, изменяющейся, разрушающейся системе. Ему нужно было, чтобы они сыграли свою роль в более широкой осаде, задержав врага здесь, сокрушив потенциальные подкрепления там, пожертвовав собой ради одного, сплотившись и отвоевав территорию ради чего-то другого.

Чем больше врагов он сможет удержать во Внешнем Дворце, тем дольше сможет продержаться Внутренний Дворец. Десятки миллионов умирали ради этой неопровержимой истины. Без колебаний Рогал Дорн отправил их жизни в мясорубку.

— Мой господин, — раздался голос Архама позади него. Стратегиум дрожал — теперь он всегда дрожал — его щиты дрожали под жестокими ударами артиллерии. Несколько офицеров, окружавших Дорна, пошатнулись. Там было больше, чем просто артиллерия и Титаны, обрушивающие огонь на стены. Каждое сканирование возвращалось нагруженным обозначениями существ, которые бросали вызов соглашениям об именовании. Их называли демонами, но этот термин был несовершенным на грани насмешки. Не то чтобы это имело значение: бесконечная армия, осаждающая бастион Бхаб, была полна вещей, которых не должно было существовать.

Постоянное командование Преторианца должно было быть прервано только очень важными разведданными, но он был в середине доклада от полковника, командующего районом Пределов Магистратума, к северу от горящего бастиона Меру. Дорн взвешивал в уме логистический вопрос о том, что делать с силами полковника и где их лучше всего разместить. Его инстинктом было использовать их в качестве стрелков-уничтожителей брошенных на авангард орды, позволив им нанести как можно больший урон, прежде чем Предел Магистратума будет подавлен новыми силами, входящими через постоянно расширяющиеся бреши в Последней стене.

Дорн рассказал полковнику, как именно она и шесть тысяч её солдат продадут свои жизни. Затем он принял подтверждение офицера, одобрил её решительный тон и повернулся к Архаму, стоявшему за его спиной.

— Говори. — Примарх уже вызывал голограмму пустоши вокруг бастиона Авалон. Если бы он мог выделить небольшое войско, он мог бы собрать выживших в руинах, и они могли бы двинуться на перехват…

— Это ваш брат, господин, — сказал Архам.

Вулкан исчез, а Хан был мёртв, или так близок к смерти, что это не имело никакого значения. Таким образом, оставался только один брат, который мог бы связаться с ним, и его голос был бы желанным, хотя новости вряд ли были бы такими.

Дорн вызвал восемь ближайших офицеров, отдав приказ каждому из них по очереди передать сообщение другим бастионам и всё ещё сражавшимся подразделениям. Уладив эти неотложные дела, он положил обе руки в перчатках на центральный гололитический стол и кивнул Архаму.

Голограмма вспыхнула, возник образ из света. Копьё пронзило одно из крыльев его брата.

Ангел стоял на одном колене, но не в жесте преклонения, а чтобы опуститься достаточно низко, чтобы медики смогли бы над ним поработать. Сангвиний стоял на колене в кольце слуг, вытянув обе руки, а несколько адептов в мантиях трудились над его доспехами. Они вернули бронепластинам форму и заделали повреждения, в то время как апотекарий Легиона — один из имперских кулаков Дорна, отметил Рогал с рассеянной гордостью — использовал хирургическую пилу, чтобы разрезать металлическое копье, которое проткнуло правое крыло Ангела.

Сангвиний поднял голову, уставившись на Дорна сквозь длинную копну окровавленных волос. Никаких праздных разговоров между ними двумя в эти дни. Необходимость и истощение сократили их братскую связь до самых безжалостных основ. Не было никого другого, на кого Дорн мог бы положиться так, как он полагался на брата, стоящего перед ним на коленях в гололитической форме.

Преторианец был генералом имперской обороны, но Сангвиний… Сангвиний был символом. Куда бы ни летел Ангел, защитники сплотились. Где бы ни сражался Ангел, силы Воителя вкушали поражение. Дорн следил за своим братом всю войну по обрывкам вокс-разговоров и мелькающим рунам на картах, день за днем, в хронике выигранных сражений и удержанных рубежей.

И вот это настало. Дорн знал, что этот момент наступит, так или иначе. Момент, который ознаменовал конец. — Они здесь, — сказал Ангел. — Они собираются перед Дельфийской стеной, от горизонта до горизонта. Щит отца слабеет. Они будут у стен с восходом солнца.

Именно сейчас, из всех времён, формальность покинула Дорна. Он поймал себя на том, что говорит, удивляя самого себя неприкрыто честным чувством.

— Я дал тебе столько времени, сколько смог.

Сангвиний пристально посмотрел на него. — Тебе нет нужды говорить мне такие вещи. Ни одна душа не сделала бы большего. — Так говорит смирение Ангела, подумал Дорн. Как будто Сангвиний и Хан не были в окопах с тех пор, как небо впервые потемнело от десантных кораблей. Как будто защитники людей и Легионы не терпели невыразимой мерзости и не жертвовали своими жизнями.

Но нет, Сангвиний не был таким невежественным. Он говорит так не из смирения, понял Дорн. Он говорит из братской любви.

Преторианец не нуждался в признании своих усилий; он никогда не жаждал похвалы и не стремился к признанию. Тем не менее, в этот момент между братьями в конце всего, его согрели слова Сангвиния.

Это тепло исчезло со следующим вопросом Ангела. — Есть какие-нибудь известия от Робаута?

Дорн чувствовал, что на него обращено внимание. Офицеры, адепты и слуги по всему стратегиуму смотрели на него безнадёжными глазами.

— Нет.

— Тогда Гиллиман не спасёт нас. — Ангел хмыкнул, когда Апотекарий вытащил сломанное копьё из его крыла. Ни один из братьев не произнёс ни слова, пока Сангвиний расправлял крылья, поводя плечами, чтобы восстановить некоторую гибкость. — Но он отомстит за нас.

Дорн не знал, что сказать, когда казалось, что ничего не стоит говорить. Он не был создан для подобных разговоров. Многие считали его холодным в эти моменты, даже бессердечным, но он не был ни тем, ни другим. Просто поражение было ему чуждо, как и спектр эмоций, сияющих во взгляде Сангвиния. Что стоило сказать, когда в словах не было необходимости? Что можно сказать брату, которого ты едва знал, но который, тем не менее, сражался рядом с тобой с самого начала и до самого конца?

Сангвиний получил ответ, даже не задумываясь над вопросом. — Прощай, Рогал. — Ангел поднялся на ноги, и голограмма последовала за ним вверх. — Если мы больше не встретимся во плоти, знай, что для меня было честью быть твоим братом.

Преторианец кивнул Ангелу, желая найти правильные слова, ища их и не находя. Молчание затянулось.

Сангвиний понимающе улыбнулся. Гололит мигнул и исчез.

Медики заботятся о Сангвинии, Великом Ангеле

Иногда он был один, а иногда ему приходилось прокладывать себе путь, чтобы добраться туда, куда он шёл, но он никогда не останавливался. Он осознавал, что время идёт, и он устал, проголодался, хочет пить — но он не чувствовал ни одной из этих смертных забот так же, как тогда, в реальности. Теперь они были как будто диковинками, а не смертельными угрозами. Он не знал, было ли это свойством лабиринтного измерения, по которому он шёл. Ни один из Кустодианцев, которые были размещены здесь, когда ещё была надежда на спасение мечты Императора, не сообщал о подобном. Это делало подобный феномен тайной, но далёкой, обыденной по сравнению с чудесами, которые он здесь видел.

Ему пришлось сражаться, когда он впервые прошёл здесь. Это не было неожиданностью, и он был готов к этому. Он был готов сражаться на каждом шагу, если это потребуется. Сюрприз наступил, когда он врезался в кишащую фалангу когтей, челюстей и молотящих лезвий и прорвался на другую сторону. Обнаружив, что его ждёт эта странная безмятежность.

Он знал, что Сёстры Тишины и Кустодианцы в Тронном зале выполнили свой долг. Они не пали. Война всё ещё бушевала, Император всё ещё был жив. Вулкан оплакивал тех, кто умер, и пообещал себе, что по возвращении — при условии, что он действительно вернётся — он узнает имена стражей, которые отдали свои жизни за то, чтобы он совершил своё путешествие.

В этом месте были правила, правила, которые Малкадор пытался объяснить ему, но всё что он говорил было странными вещами, метафизическими и теоретическими. Дело было не в том, что Вулкан изо всех сил пытался понять их. Наставления Малкадора были туманны, но несложны. Нет, он понял достаточно, чтобы осознать, что понимание — это не то же самое, что контекст. Были вещи, которые ему пришлось бы испытать на собственном опыте, чтобы они что-то для него значили. Резкий переход от пребывания по колено в мёртвых демонах к блужданию в одиночестве… Это было только первой из них.

Хотя это было неприятно.

— Твоя цель будет иметь значение, — сказал Малкадор. — В этом месте твои намерения будут иметь значение больше, чем что-либо ещё. Путь соткан из желаний твоей души.

Это отвечало на один вопрос, но поднимало другой. Его путь уводил его прочь от величайших демонических полчищ… но, как продвигался Магнус по своему собственному пути? Был ли Алый Король уже в Паутине? Неужели Магнус прокладывал себе путь к порталу намного быстрее, чем Вулкан в одиночку тащился где-то позади него?

Стены Имперской Паутины, где он появился после того, как пробежал через портал в Тронном зале, представляли собой жесткие каркасы из марсианского металла с резьбой по контуру, сплавленного с различными инопланетными транскостными материалами и искусственным психопластеком. Он узнал виденее своего отца в этой смеси человеческих и инопланетных технологий: далёкое прошлое, скреплённое болтами и сплавленное с настоящим, ради несовершенно понятного будущего. Его огорчало сознание того, что всё это так безнадёжно провалилось. Гору предстояло за многое ответить. Как и Магнусу.

Вулкан был кузнецом, формовщиком, создателем. Он знал искусство созидания. Как использовать артистизм в поисках вдохновения. Работа с материалами, а не против них. Создание с помощью процесса, переплетения исследований и воображения. И всё же окружающее его слияние не соответствовало его ощущениям. Это было нечто сфальсифицированное, возведённое вопреки правилам, сотканное вне швов с использованием наполовину неверных измерений и неправильных материалов. Это сработало, но сработало плохо. В голове была конечная цель, но совершенно туманный путь к её достижению.

Вулкан не сомневался в честолюбии своего отца или в ценности конечной цели Императора, но мастер в нём чувствовал себя не в своей тарелке с импровизированным гением имперских частей паутины. Человеческая изобретательность в этом измерении была абсолютной и ущербной, почти опухолевой. Это привело к уродливому союзу. Без бесконечной поддержки Императора, без постоянного потока психической воли Повелителя Человечества секции Механикус уже рушились, гнили, падали в бездну, где умирала метафизика. Даже без ущерба от предательства Магнуса… Все это так вынужденно, так поспешно.

Ему было больно это признавать, но именно такое впечатление это произвело на его ремесленное сердце. Необходимость, несомненно, сыграла свою роль, но результат был неоспорим. Вулкан провёл рукой по стенам из марсианского железа с инкрустированными подавляющими схемами. Энергия проникла сквозь его перчатки, посылая слабое покалывание через кончики пальцев. Я не знаю, сработало бы это когда-нибудь. Не надолго. Возможно, даже недостаточно долго.

Несовершенный. Это было то самое слово. Несовершенный, когда не было бы достаточно ничего меньшего, чем совершенство.

А что, если бы к нему пришел его отец? Смог бы он направить своё мастерство в эту область за пределами реальности? Смог бы его брат Феррус помочь ему? Присоединился бы к ним Магнус, образовав триумвират провидцев, посвятивших себя строительству моста к судьбе человечества?

Нет. Он ничего не мог бы здесь сделать — в этом он был уверен.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Вулкан оставил имперские части позади. Он не испытывал печали, оставив их за спиной.

Она проснулась, когда корабль окликнул её. Он не просто говорил, а точнее, он умолял протяжным металлическим голосом, пробуждая её протестом измученной стали. Лотара села в своей постели, услышав что-то напоминающее её имя в стоне костей Завоевателя.

— Вокс, — позвала она. — Мостик, это Саррин, доклад о состоянии. Вокс, чёрт возьми, установите связь с мостиком. Это капитан. Отчёт о состоянии.

Корабль снова содрогнулся, но вокс оставался мёртвым. Это была не артиллерийская дрожь. Это не было встряской от получения удара. Она знала все толчки своего корабля. Снаружи было ещё больше давления варпа, искорёжившего корпус, когда он пытался проникнуть внутрь.

— Свет, — сказала она в темноту своей комнаты. Это дало ровно столько же результатов, сколько и её попытки активировать вокс. — Свет. Свет. Включить освещение! Проклятие…

У Лотары не было на это сил. У неё ни на что не было сил. Она превратилась в скелет от недоедания и обезвоживания, и даже этот ничтожный гнев грозил лишить её дыхания. Она подозвала своего личного слугу-сервитора слабым взмахом руки.

— Одень меня, — приказала она ему. — «Униформа».

Сервитор, который когда-то был консольным офицером четвёртого класса Элизабеттой Рахем до её прискорбной попытки мятежа во время голодных бунтов в прошлом месяце, не стоял на своём обычном месте у запечатанного окна. Он был прислонён к стене, демотивирован, если использовать терминологию Механикум, и, используя терминологию Саррин, он был дохлым куском дерьма. Лотара вгляделась в него сквозь темноту. Половина её бритой головы слилась с железной стеной. Череп существа был раздут, растянут, кровеносные сосуды пронизывали тёмный металл. Судя по выражению лица сервитора, Лотара проспала его крики. Капитан не сожалела, что пропустила это, хотя ей было интересно, как долго она была без сознания и как глубоко она спала, чтобы пропустить такое в своей собственной каюте.

Взрывозащитный экран над её смотровым окном был поднят, впуская бесполезный не-свет варпа снаружи. Он колыхался, этот не-свет, эти цвета, которые никогда ничего не облегчали для восприятия. Он не освещал пространство так, как обычный свет звёзд, а скапливался лужицами и растекался по поверхностям её покоев.

Она закрыла окно перед сном. Она была уверена в этом.

— «Корабельный хронограф», — позвала она, не ожидая ответа и получила именно то, что ожидала. Больше ничего не работало. Месяцами ничего не ремонтировалось. Хорошо, я оденусь сама. Она считала, что сможет сделать это без посторонней помощи. Возможно. Это займёт некоторое время, и она сомневалась, что сможет зашнуровать ботинки дрожащими пальцами, но…

Лотара выбралась из постели и слабо рассмеялась. Ей всё равно не нужна была помощь, чтобы одеться; она снова спала в своей униформе. Она была мятой и грязной, но практически парадно чистой по сравнению с окровавленными лохмотьями, которые многие члены экипажа носили на дежурстве в эти дни.

Лотара бросила один взгляд на прикроватный столик, где стояла наполовину полная фляга вместе с несколькими упакованными в фольгу вафлями, но при виде этого у неё сжалось горло. Несмотря на свою слабость, она не была голодна. Несмотря на жажду, она не думала, что сможет проглотить даже глоток тепловатой воды.

Корабль снова задрожал, и его скрежещущие кости пробормотали её имя. Завоеватель чего-то хотел от неё. Она не могла догадаться, что бы это могло быть.

Когда он не пытался угодить ей, возвращая мёртвую команду, чтобы преследовать её, он требовал, чтобы она что-то сделала, не уточняя, что именно ему было нужно.

Лотара поднялась на нетвёрдых ногах и направилась к двери. Она услышала крик снаружи, доносившийся из глубины корабля, но коридор за пределами её покоев был пуст. Не так давно от этого у неё бы по коже побежали мурашки. Теперь она потёрла ноющие виски и направилась к скоростному транспортному лифту.

Он охотится. Он охотится. Он охотится.

Конец приближается. Это то, что он знает, что-то реальное внутри разума, обжаренного в не-реальности ада. Конец приближается. До этого ещё несколько часов, всего несколько часов, хотя понятие времени в этих терминах он понимает не так, как когда-то. Однако конец близок, он знает это, и поэтому он охотится и продолжает охотиться не только для того, чтобы поддержать свои силы, но и для того, чтобы предотвратить распад.

Его тело это больше не мясо и жилы, и метафизическая плоть, из которой состоят его мышцы, больше не устаёт. Его дыханию больше не нужен воздух, не для того, чтобы он мог втягивать его, чтобы говорить и задавать вопросы. Это сосущий порыв запаха крови и зловония пепла, а также тяжёлое выдыхание теплового миража, который танцует над открытой печью. Усталость — это воспоминание, потускневшее, как будто прошло столетие; нечто такое, чего он больше не может постичь, не говоря уже о том, чтобы почувствовать.

И всё же.

Растворение тянет его за собой. В те моменты, когда он не сражается, в те секунды, когда он не охотится, он чувствует, как не-атомы его сущности ослабевают. Они угрожают разлететься на части, обратиться в пепел уносимый ветром.

Он принимает это. Он не знает, как это может быть, но он принимает это, как ребёнок принимает то, что его родители знают лучше всего, как мужчина или женщина принимают, что им нужно есть, дышать и спать. Таков порядок вещей.

Однако бывают спокойные моменты. В последнее время их стало больше. Они поражают его, когда он поворачивает кровоточащие сферы, которые у него вместо глаз, к стенам последней крепости. Они приходят, когда он видит ангельские тела в красном керамите, разбросанные по мёртвой земле. В эти моменты, редкие, но не такие редкие, как раньше, он знает, что не всегда был таким. Прежде чем он стал этим существом, он был другим. Более слабый, существо, ограниченное сухожилиями и костями. Существо — нет, человек, я был человеком, не так ли? — порабощённый циклом черепной боли.

Но это было тогда, а это сейчас. Он больше не является тем существом. Ему больше не позволено быть этим существом. Что-то другое, что-то такое же огромное, как шторм, пожирающий всё небо, и даже ещё большее, затмевающее и сами звёзды, не позволит ему быть тем, кем он когда-то был.

В той мере, в какой он способен к самоидентификации, он — Повелитель Красных Песков, и это в той же степени то, что осталось от его разума. Эти вспышки осознания задерживаются достаточно долго, чтобы вызвать пробуждение, но затем погружаются в кипящий суп его предчувствий. Назад к ярости, назад к охоте, назад к забою, чтобы предотвратить распад.

Он охотится. Он охотится. Он охотится. Он падает с неба на колонны беженцев и подкреплений, оставляя на земле воронки посреди них и проникая сквозь плоть, кости, железо и камень, наполняя воздух брызгами крови, затемняя землю бегущей жизнью. Каким-то образом это свято; он не знает, как или почему, только то, что это так. Это молитва богу, которого он не знает, в сердце веры, которую он не чувствует, и его массовые убийства — это молитвы, которые возносятся к самым высоким небесам.

Он знает, что другие, более слабые, нуждаются в нём для последней атаки. Даже это обрывочное осознание — это больше сосредоточенности, чем у него было за неисчислимый промежуток времени. Это ещё одно изменение, ещё одно дуновение отличия по мере приближения конца. Те, кто слабее, нуждаются в нём. Да. Их голоса возвышаются в его честь, сродни самим молитвам.

И как это странно. Даже несмотря на гнев, который составляет почти всё, что ему позволено чувствовать, есть странность в том, как они превозносят его, эти смертные берсерки, те, что называют себя его сыновьями. Те, кто стремится к той же вершине, которой достиг он. Однако он не может оставаться с ними долго. Он должен охотиться. Он должен рвать, ломать, резать и убивать. Каждый раз, когда он пытается остаться в их собирающейся орде, боль растворения начинает раздирать его форму на части. Каждый раз, когда он продвигался к последней стене — Дельфийской стене, это Дельфийская стена — он замедлялся, ослабевал и шатался… Угроза распада становится неминуемой, и какое-то невидимое отталкивание удерживает его. Это очищает не-плоть от той преобразованной материи, в которую превратились его кости. Крича, он убегает обратно на охоту.

Он не может атаковать последнюю крепость. Ещё нет. Его сыновьям, во всей их слабой телесности, придётся взять стену. А потом… а потом…

Крылья.

Белые крылья.

Ангел из золота.

Да, да. Какая это будет смерть. Пролитие такой крови. Его вкус, обжигающий язык. Сила этого, текущая через него. Вонючая кислота стекает сталактитами слюны из его неровной пасти, предвещая грядущую смерть ангела.

Убей его.

Да. Он так и сделает. Но он не может, пока нет, не сейчас.

Убей его для меня.

Существо, которое когда-то было Ангроном, качает своей чудовищной головой, дреды ядовитой технологии гремят в такт его движению.

Убей его для меня, Ангрон.

Кто говорит? Кто говорит всё это, создавая смысл в кипящем рагу его мыслей? Демон, Повелитель Красных песков, всегда слышит смешанные и бессмысленные голоса своих сыновей в своём разбитом разуме, но это не ребёнок у ног своего отца. Это приказ, давно ощущаемое побуждение, наконец-то озвученное.

Земля сотрясается, когда демон взмывает ввысь. Воздух трескается при разрушении звукового барьера.

Кто говорит? Он не видит ни единой живой души в небе, он не видит говорящего на переполненной земле.

Убей его для меня, Ангрон. Разбей его на ступенях последней крепости и распахни Врата Вечности. Я разберусь с нашим отцом. Всё, что ты должен сделать, это убить нашего брата.

Эти слова кажутся… знакомыми. Он ощущал их тысячу раз, возможно, десять тысяч, но только как часть первобытного побуждения, проходящего через его кровоток. Тем не менее, он знал их. Он чувствовал их. Теперь он слышит их.

И в этот момент соединения, когда говорящий протягивает руку, Ангрон протягивает руку в ответ. Это не жест любви со стороны демона и не жест доверия, а жест когтистой осторожности. Повелитель Красных Песков тянется назад, и он видит, и он знает правду о душе говорящего.

Говорящий верит, что он человек. Он считает, что он — брат Ангрона по имени Гор. Всё это не так. Говорящий верит, что ему суждено занять трон, и хотя утверждение о предопределённом троне может быть правдой, он больше не человек, и вряд ли он даже Гор. Ангрон был переделан, вещество молекул этого примарха было преобразовано посредством трансмутационного, метафизического слияния души и тела. Но этот человек, этот оратор, не претерпел таких изменений. Он был опустошён. Он — оболочка, содержащая четыре сущности: марионетка, скачущая по воле четырёх космических кукловодов. Он — затянувшаяся иллюзия идентичности, ходячая дыра в реальности.

Гор? думает Повелитель Красных Песков. Это первая, самая чистая мысль демона за очень, очень долгое время.

+Да, брат. Император слабеет. Магнус разрушает его невидимый щит. Я готовлюсь к своей высадке. Теперь осталось недолго. Ты мой вестник, Ангрон. Опустоши Дельфийскую стену. Сорви белые крылья со спины Сангвиния и выбей Врата Вечности. Убей Ангела, и ты будешь сыт. Я обещаю тебе это.+

Это ещё не всё, голос говорит что-то ещё, но смысл исчезает. Оно снова теряется в бурлящем потоке огня его гнева, который сжигает слова того, кто выдаёт себя за брата Ангрона. Повелитель Красных Песков следует за потоками жизни, которые он может чувствовать, но не видит, и ныряет к земле — он охотится, чтобы прокормить и себя, и бога крови и войны, которому он поклоняется, сам того не осознавая.

Это другой конвой, хотя он понимает это только в самом базовом смысле, осознавая, что здесь добыча, а на добычу нужно охотиться. Защитники сражаются с ним, пытаясь отбросить его назад ураганным огнём лазпушек, волкитными лучами и градом болтов. Это ничего не даёт, но причиняет боль, а боль — странная вещь для бессмертного. Повелитель Красных Песков чувствует боль так же, как и смертный — ни один клинок, вонзающийся в его мутагенную плоть, не причиняет меньше боли, чем если бы он всё ещё был человеком — но у него бесконечно более глубокий источник выносливости. Его нервы воспламеняются, и механизм боли в его мозгу оживает от таких раздражителей. Но боль никогда не останавливает его так, как она захлестнула бы живое, рассуждающее существо, осознающее границы своего собственного выживания.

Он разит направо и налево своим чёрным клинком, всё прежнее мастерство владения оружием ушло из-за его когнитивных изменений и в любом случае сейчас совершенно неуместно. Его размеры и сила исключают всякую необходимость в дуэлях; фехтование — это забота, лежащая за пределами его голого ума.

Он охотится. Он охотится. Он охотится. Бежать от него — значит быть уничтоженным ордой, которая поднимается в его тени. Встретиться с ним лицом к лицу — значит умереть.

Капрала Марлуса Зенира подбрасывает в воздух, его лазерное оружие выскальзывает у него из рук. Он видит свою судьбу за несколько секунд до того, как погрузиться в неё, и его тело замирает в беззвучном ужасе при виде раскрытой пасти под ним. Затем всё становится влажным, красным и обжигающе горячим. Податливые стены давят на него, выбивая дыхание из его тела, ломая кости плеч. Его руки, вытянутые вперёд и дальше вниз, в непроглядную черноту горла Ангрона, начинают растворяться в едкой слизи, покрывающей пищевод монстра, а Зенер всё ещё жив, он не мертв, плоть на его руках темнеет, пузырится и лопается, и боли достаточно, чтобы его крик достигает такой высоты, что становится тихо. Всё это время он скользит вниз, в более тёмные пределы внизу, зажатый стенами тела существа. Он спускается вниз, в воссозданный безумным богом пищеварительный тракт, где его ждут кости мужчин и женщин, которых он хорошо знал.

Капрал Марлус Зенир имеет ещё семь секунд мучительной жизни, оказавшись в котле с протоплазменными пищеварительными соками. Он погружается под поверхность, один раз выныривает в виде визжащего красного черепа с отваливающейся от костей плотью, а затем погружается вглубь во второй раз. На этот раз навсегда.

Повелитель Красных Песков осознает эту мерзкую драму только в смысле собственного отвлечённого удовлетворения. Ангрон продолжает охоту. Скоро безмолвный и невидимый щит опустится. Скоро он двинется на Дельфийскую стену. А до тех пор он охотится.

Он охотится. Он охотится. Он охотится.

Не смотри вверх.

Приказ передавался по рядам защитников, иногда произносимый вслух, иногда шепотом. Приказ, который было легко отдать и невозможно выполнить. Какое бы калейдоскопическое безумие ни началось на орбите, оно пускало корни в атмосферу Терры. Это повлияло на пепел в воздухе, разжижая его, всасывая в себя, и обесцвечивая то, что ещё оставалось. Это превращало разрежённую пыль в вонючий туман тусклых цветов, у которых не было названий.

Когда небо прояснилось, чтобы показать защитникам это туманное откровение перламутрового безумия, звёзды вернулись на ночные небеса. С возвращением небес вернулся и горизонт и открылся более широкий вид на пустошь вокруг последней цитадели. Для многих защитников неведение, как оказалось, было блаженством. Пыль скрывала большую часть пыток, которым подвергалась Терра, и скрывала также призрачные шансы для мужчин и женщин, которые теперь толпились на последней стене. Зефон ощущал их уныние как физическую вещь, как миазмы в воздухе. Это давило на него, когда он шёл по крепостным валам.

Башня над Дельфийской Аркой была средоточием утомительной промышленности. Оружейные рабы трудились с ручными инструментами, латая боевые доспехи, остро нуждавшиеся в замене, а не просто в ремонте. Сервиторы распределяли последние ящики с боеприпасами из тайников, заготовленных по приказу Рогала Дорна, как раз для этих последних дней. Молотки били в непрекращающейся аритмии. Сварочные горелки потрескивали и искрили. Автоматы заряжания лязгали, когда снаряды протаскивались через внутренности механизмов и поднимались в горловины турелей. Керамитовая боевая броня, некогда гордая кавалькада красных, белых и жёлтых цветов, теперь была покрыта шрамами и посерела от пятен броневого цемента. Раны были зашиты, скреплены скобами и запечатаны бинтами. Боль была устранена, подавлена наркотическими стимуляторами. Солдаты на крепостной стене проверяли и перепроверяли оружие, в то время как над ними небо колыхалось в бешеном танце мифического ада.

И в тихих уголках, где верные защитники-люди собирались вне поля зрения Астартес, возносились молитвы отсутствующему Богу-Императору.

Завтра каждая душа, способная держать оружие, окажется на стене.

Сотни Кровавых Ангелов, Имперских Кулаков и Белых Шрамов делили пространство того, что когда-то было мемориалом героев Войн Объединения. Теперь он был до отказа заполнен воинами, проходящими последние приготовления, каждый из которых был окружён рабами и сервиторами. В каждой комнате, зале и коридоре Дельфийской крепости кипела подобная деятельность, и это происходило по всей крепостной стене под измученным небом. Большинство офицеров Легионов всё ещё находились в замке, собравшись для того, чтобы Сангвиний отдал им последние приказы.

Это было странное чувство — быть окружённым таким количеством душ и в то же время чувствовать себя отрезанным от них всех. Все были на грани изнеможения. Теперь каждый вёл свою собственную войну внутри себя, борясь с накатывающим отчаянием. Приказы и организация значили теперь очень мало. Две армии сойдутся вместе и будут давить друг друга до тех пор, пока одна из них больше не сможет удерживать свои позиции. Кровавый Ангел должен был признать, что в варварской простоте всего этого было определённое утешение.

Когда пришло время для его собственных приготовлений, он направился в крепость, где ждали его оружейные рабы. Зефон стоял, опустив голову и раскинув руки. Обычная поза, которую принимают Астартес, будучи облачаемыми в доспехи, бессознательно отражая жертвенную символику пригвождённого к кресту полубога древних катериков. Он ничего не сказал, пока его рабы выполняли свою кропотливую работу, промывая его запёкшиеся раны стерилизованными губками, затем устанавливая броню на место. Они одевали его, пластина за пластиной, закручивая порты в его теле, соединяя штекеры доспехов с чёрным панцирем, имплантированным под его кожу. Там, где у него не было кожи, где его бионика предлагала только сложные сплавы металлов Тёмной Эры, заместо плоти и костей, его броня соединялась адаптивными магнитами и вторичными гнёздами.

Не было ничего такого, чего бы его слуги не делали уже тысячу раз до этого. Их шаги мягким эхом отдавались в комнате, их приглушённые голоса создавали затаённый гул. Знакомые звуки, знакомые чувства. Даже звуки за пределами зала не изменились с тех пор, как эти ритуалы проводились в прошлом: приглушённый шум других воинов, вооружённых и бронированных, более слабый скрежет двигателей боевых машин и сотрясающий землю грохот шагов Титанов, приглушённый расстоянием.

Это был звук войны, ничем не отличающийся от выстрелов и лязга клинков, которым ещё предстояло сыграть свою мелодию. Всё это был лишь куплет перед припевом.

Зефон слушал знакомую песню войны, и для своих рабов он выглядел так же, как и всегда. Они не могли заглянуть внутрь его черепа, где одна новая мысль цеплялась за края его разума, постепенно захватывая всё его внимание.

Он собирался умереть.

Принятие своей смерти — ожидание её и подготовка к ней — вряд ли было чуждо мышлению Легионес Астартес. Они были видом, рождённым и переделанным, чтобы умереть в бою. Смерть на войне была неизбежна; единственное сомнение заключалось в том, на каком поле боя они испустят свой последний вздох.

Но знать о неизбежности смерти — это одно, а противостоять её неизбежности — совсем другое. Он умрёт сегодня, а если не сегодня, то завтра. Осознание того, что дорога его существования почти подошла к концу, принесло ему любопытную ясность. Он снова и снова видел решающие моменты своего жизненного пути, проигрывающиеся в его сознании с чувством интроспективного принятия. Никакое сожаление не угрожало вспыхнуть и поглотить его, и не было никакого чувства печали. Он размышлял о выборе и поступках, которые привели его сюда, не с мелодраматической интенсивностью, а с ощущением обнажённого анализа.

Правда в том, что я умер давным-давно.

И умер он не единожды. Он умер своей первой смертью, когда травмы больше не позволяли ему служить в Легионе. Тогда это была ментальная смерть — смерть воли и его самоощущения. Затем он погиб на Горгоновом Рубеже, спасая дознавателя Церис Гонн. Физическая смерть, падающие обломки, ввергающие его в анабиоз на границе смерти.

Ни одна из смертей не произошла в бою. Ни та, ни другая не была какой-то героической, чтобы о ней могли бы сложить историю. Ни та, ни другая не была достойна памяти. Теперь он снова жил, оба раза воскрешённый Арханом Лэндом, сначала с даром этой редкой бионики, а затем с риском опасного пробуждения от стазиса всего несколько дней назад.

Он не знал, что он чувствовал по поводу всего этого. Рассеянно философски, предположил он.

Когда Шафия закрепляла несколько волокнистых жгутов мускулатуры брони вокруг одного бицепса, он увидел своё отражение в её полированном нагруднике. Это было лицо Кровавого Ангела; лицо всех Кровавых Ангелов, но ничто в его облике не несло чувства личной идентичности. Он посмотрел на себя, на своё собственное лицо и увидел просто ещё одного из ста тысяч братьев.

В этом и был смысл, не так ли? Единство в братстве. Единство через смерть, через старые традиции Несмертного Легиона, всё ещё практикуемые в тени воинами, которые теперь носили красные доспехи вместо серых.

Кем он был? Был ли человек суммой своих поступков? Был ли каждый просто суммой своих поступков и решений? Если и так, то он всё равно принял очень мало собственных решений, если это не касалось военных действий. Он был настолько же инструментом, насколько и человеком, оружием в такой же мере, как и живым существом. И это делало его действительно смертоносным оружием. Этого всегда было достаточно. Этого всё ещё было достаточно. Но здесь, в самом конце, то, что свернулось клубком в его сознании, было представлением о том, что он мог бы быть любым из своих братьев в тот же самый момент, думая о тех же самых вещах. Эта неделимость всегда казалась их силой и источником единства — всего лишь одной из многих движущихся частей в машине праведности.

Однако сейчас это почему-то вызывало сомнения. Это было похоже не на единство, а на однородность. Его путь стал похож на пустую трату времени. Зефон прожил всю свою жизнь вплоть до этих последних часов, но что отделяло его от любого из его братьев? Что сделало его им?

Он уставился на своё искажённое отражение в нагруднике Шафии, зная, что где-то в этом ангельском облике было лицо мальчика, которым он когда-то был, и мужчины, которым ему никогда не позволили стать. Но теперь он не мог видеть ни того, ни другого. Даже намёков на них нет.

Амит.

Эта мысль возникла непрошено, но он последовал за ней в своём сознании. Подняв голову, он наблюдал за Амитом в другом конце зала, также окружённого оружейными рабами. Там был его брат, брат того же ранга, человек с таким же лицом, как у него самого. Кожа Амита была темнее, чем у него, и различия всегда проявлялись в шрамах: ни у одного воина не было точно таких же боевых отметин, как у любого из его собратьев. Более того, голова Амита была выбрита, и хотя Зефон приказал своим собственным рабам подстричь его некогда длинные локоны, он всё ещё сохранял их тёмную прядь. Тем не менее, как и большинство Кровавых Ангелов, их могли бы назвать близнецами.

Амит всегда казался ему таким живым. Даже сейчас, когда Нассир стоял в безмолвном созерцании, другой капитан излучал присутствие, выходящее за рамки присутствия обычного воина или офицера. У Амита были привычки: он стискивал зубы, когда раздражался, ворчал, когда ему было скучно, и наклонял голову, чтобы хрустели шейные позвонки во время долгих брифингов. Его глаза часто были напряжены из-за сдержанного характера. Амит был не только Кровавым Ангелом, но и самим собой, бросая вызов шаблону Легионес Астартес так, как, как подозревал Зефон, он сам был не способен.

— Пожалуйста, подними руку повыше, господин, — сказал Эристес.

Он так и сделал, позволив пожилому слуге зафиксировать нижнюю пластину доспехов на месте вдоль его трёхглавой мышцы плеча. Уже недолго. Раздастся призыв к битве, прогоняющий эти бесполезные размышления. Зефон понял, что дышит медленнее, громче, сквозь приоткрытые зубы. Чувствуя зарождающийся боевой порыв, боль в дёснах, которая говорила о потребности в крови. Его рабы напряглись. Запах их кожи стал едким от страха. Воин видел, как они обменялись взглядами между собой.

— Я не сержусь на вас, — сказал он, пытаясь успокоить.

Они не просили дальнейших разъяснений. Они знали его. Их связь со своим хозяином не поощряла нарушений протокола или приличий, таких как разговоры, когда они посещали его.

Но Зефон снова удивил их, понизив голос: — Я вижу, вы вооружились.

На соседнем ящике лежали три лазгана, каждый со штыком, каждый на пару с пистолетом, кобурами и кожаными ремнями. Они были стандартного выпуска, достаточно потрёпанные, чтобы их история была ясна: забраны у мёртвых и переданы живым.

— Вас проинструктировали, как пользоваться этим оружием? — он спросил.

— Оно нам знакомо, господин, — ответила Шафия. — Легион тщательно обучал нас на протяжении многих лет.

— Я понимаю. — Он почти ничего не знал об их жизни за пределами их непосредственного служения ему и они фактически переставали для него существовать вне его поля зрения. — Я не был в курсе.

— Всё в порядке, господин. Нет никаких причин, по которым вы стали бы обращать внимание на такие вещи.

Но Зефон продолжал наблюдать за ними, впервые очарованный тремя душами, которые служили ему. Какими старыми выглядели сейчас Шафия и Эристес. Как сильно Шенкай походил на обоих своих родителей. Впервые он увидел Шенкая подростком, тощим мальчишкой-повесой, поступившим к нему на службу в качестве ученика своих родителей после многих лет, проведённых в яслях для рабов флагмана. До этого он знал, что Шафия беременна, но беспокоился лишь постольку, поскольку это могло повлиять на её обязанности. К её чести, этого не произошло. Таким образом, Зефону никогда не нужно было давать комментарии или отмечать какие-либо недостатки. После этого за ними иногда таскался мальчик. Но это было всё. Он мало что знал об этом ребёнке. Он никогда не заботился спросить.

Эристес и Шафия состояли у него на службе десятилетиями. А до них это были Гиу и Шен-Ру-Лай, родители Эристеса. Как повернулось время.

— Я устрою так, чтобы вы трое оказались с резервными силами, отступающими в Санктум.

Это было жалкое предложение, дающее им всего несколько лишних часов жизни, и у Зефона по коже поползли мурашки от его бесполезности. Как только Дельфийская стена падёт, Санктум падёт вслед за ней, прежде чем закончится день. Вряд ли это был большой подарок, но это было всё, что он мог им дать.

— Я не хочу прятаться за Вратами Вечности, господин, — сказал Шенкай, и в его тоне прозвучало то, что Зефон счёл ответом на оскорбление. — Я не хочу прятаться.

— Мы умрём на стене, — сказал Эристес. — Бок о бок с тобой.

— Бок о бок с Великим Ангелом, — добавила Шафия.

Он не ожидал такого мужества, и он был польщён их преданностью. Тем не менее, он задавался вопросом, действительно ли их сердца были так тверды, как казалось. Разве Шафия и Эристес не хотели бы, чтобы их сын прожил ещё несколько часов жизни, если бы у него была такая возможность? Или они гордились им за то, что он пошёл на эту смерть добровольно?

У него не было ответа, и он не хотел задавать этот вопрос. Ему было стыдно осознавать, как мало он о них знал.

— Я приношу извинения за то, что не выказывал должного интереса о ваших жизнях. Это было невежливо с моей стороны.

Ещё больше дискомфорта. Они не привыкли к этому и ничего на это не ответили. Теперь обе стороны прервавшегося разговора не знали, как продолжить. Шафия и Эристес закрепили его левую латницу на место, закрутив соединительные иглы, двигаясь вместе с изяществом, выработанным десятилетиями опыта. Эта задача была им более чем знакома, это уже стало их пожизненным ритуалом. Он пошевелился, в момент редкой неловкости, только для того, чтобы Шенкай тихо вздохнул в раздражении, когда он стоял позади Зефона. Раб расчесывал его волосы и туго завязывал их для удобства надевания шлема.

— Пожалуйста, не двигайся, господин, — сказал Шенкай. Зефон практически слышал, как молодой человек пытается не вздохнуть.

Зефон оставался неподвижным.

— Скорее всего, завтра я умру, — признался он. — И мне приходят в голову мысли, о которых я, возможно, никогда бы не подумал в противном случае. Вы были превосходными слугами. Спасибо вам за вашу преданность мне все эти годы.

Ещё одно из тех мимолётных колебаний промелькнуло между ними троими. Они продолжали работать, но Зефон осознавал некоторые изменения в их поведении: крошечные волоски на руках Шафии встали дыбом, звук сглатывания Шенкая, то, как губы Эристеса сжались, углубляя морщины в уголках его рта. Человеческие реакции. Инстинктивные сигналы смущения.

— Благодарю тебя, повелитель, — сказал Эристес, после того, как закрепил один из наручников Зефона на месте. Воин не мог до конца прочесть выражения на лицах своих рабов. Единственным очевидным элементом было их беспокойство по поводу хода разговора.

Когда они подняли его нагрудник на место, он сказал: — Держись поближе ко мне, когда начнётся бой. Я сохраню вам жизнь так долго, как смогу.

Он не мог видеть выражения лица Шенкая, но слышал, как эмоции усилились в голосе молодого человека.

— Сосредоточься на враге, господин, и мы сохраним тебе жизнь так долго, как сможем.

Столкнувшись с этой преданной наивностью, Зефон обнаружил, что у него нет достойного ответа. Он позволил им одеть себя в доспехи, оставшееся время проведя в тишине, слушая музыку крови, бьющуюся в их телах. Солдаты, гражданские лица и сервиторы сотнями проходили мимо, занимаясь приготовлениями.

— Зефон?

Он снова поднял голову, ему потребовалось мгновение, чтобы разглядеть говорившего в толпе. На ней были лоскутные доспехи, а через плечо перекинута видавшая виды лазерная винтовка. Как и все, она была тенью самой себя, разрушенная войной — и, как у всех, кто ещё был жив в эти последние часы войны, в её глазах было что-то нерушимое.

— Ты Зефон? — спросила она.

— Они заняли главную линию, — тихо произнёс Зефон, от этих слов по его телу пробежал холодок. Его рабы замедлили свою работу, хорошо зная эти слова. Они взглянули на источник внезапного благоговения своего хозяина.

— Ты ведь Зефон, не так ли?

Кровавый Ангел кивнул. — Я.

Женщина подошла и, чудесным образом, улыбнулась. Усталая улыбка, но, тем не менее, улыбка, здесь, из всех мест.

— Я подумала, что это был ты. Вы все выглядите одинаково, но у тебя есть… — Она подняла руки в перчатках, открывая и закрывая их, намекая на серебрянную бионику Кровавого Ангела.

Он посмотрел вниз на женщину с вьющимися волосами и лицом, покрытым пятнами грязи, зная её с их первой и единственной встречи несколько месяцев назад на Рубеже Горгона. Как он приказал ей спуститься со стены до того, как начался артиллерийский обстрел. Как он прижал её к своей груди и защитил, когда рухнули стены.

— Приветствую тебя, Церис Гонн.

— Они сказали мне, что ты мёртв. Или настолько близок к смерти, что это не имеет никакого значения. Ты знаешь, я сопровождала твоё тело в бастион Разави. Несколько месяцев назад.

— Я этого не знал. — Этот жест тронул его так, что он не смог бы выразить это словами. — Это было любезно с твоей стороны.

— Как только мы добрались туда, они поместили тебя в стазис, а меня отослали. Потом, позже, я услышала, что ты выжил. Я была уверена, что это просто очередная глупая военная история. Ещё одна ошибка среди, ну, всего остального.

— Физиология Астартес означает, что технически верно и то, и другое. Я был мёртв, и всё же я жив. — Крепость содрогнулась вокруг них. Пыль осела на наплечник Кровавого Ангела. — Я рад видеть, что ты тоже выжила на Горгоновом Рубеже.

— Благодаря тебе. — Керис протянула руку, чтобы коснуться его лица. В этом жесте не было чувственности, это был вопрос тщательного изучения. Она провела по линиям его щёк и подбородка кончиками пальцев в перчатках, пальцы казались тёмными на фоне белой плоти.

— Я никогда не видела твоего лица. И ты действительно похож на других. Но ты бледнее. Я почти вижу вены под твоими щеками… и твои глаза стали светлее. Ты выглядишь нежнее, чем некоторые другие.

— Уверяю тебя, это не так.

— Я поверю тебе на слово.

Она была гораздо увереннее, чем он помнил о своенравном архивариусе из нового Ордена дознавателей лорда Дорна. Керис почувствовала его неловкость от того, что к нему прикоснулись, и отступила с ещё одной слабой улыбкой.

— Я приписана к Санктуму, встроена в Третий Зохаринский полк. — Керис бросила взгляд через плечо, где несколько имперских солдат ждали с разной степенью нетерпения. — Я просто… Я должна была сказать тебе спасибо. Ты спас мне жизнь. И не говори, что это было пустяком, потому что это определённо было не так.

— Не за что, Керис. — Он не знал, что еще сказать. Неловко он добавил: — Действительно. Я рад, что ты жива.

По крайней мере, ещё на несколько дней, он старался не высказать это.

Очевидно, она осознавала его неуклюжесть в такой момент. Она предпочла уйти, чем продлевать его.

— Да хранит тебя Бог-Император, Зефон.

Он склонил голову набок при этой фразе, но, как эхо всего происходившего, эхо того, что её ранг будет означать в последующие тысячелетия, её тон не допускал возражений. Она оставила его с его рабами, ещё раз оглянувшись через плечо, когда уходила.

Он больше никогда её не видел.

Когда над Дельфийской крепостной стеной прозвучал сигнал утренней тревоги, скитарий потянула за ремень свою новую винтовку и поднялась на свои железные ноги. Она не то чтобы спала — это была роскошь, в которой её создатели отказали ей в самом строгом смысле этого слова — просто слегка дремала, повернувшись спиной к укреплениям. Сотни солдат поблизости сделали то же, что и она, потянувшись за оружием и освободившись от любых поверхностных попыток уснуть. — проворчал Архан Ленд, всё ещё закутанный в свой поношенный плащ, отказываясь вставать с того места, где он скорчился на мраморном полу. Сапиен был гораздо более нетерпелив. Искусственник запрыгнул ей на плечо, щебеча свои стрекочащие фразы двоичного кода.

Трансакта-7Y1 ответила своим собственным кодом, близким к коду существа, но приправленным сленгом её собственного макроклада, что да, она постарается обезопасить его. Сапиен выразил закодированное желание, чтобы она осталась в живых, если бы смогла это сделать. В свою очередь, она заявила, что выживание было бы наиболее приемлемым вариантом действий, но что это выглядит маловероятным, не так ли?

Псайбер-обезьяна прищурила свои механические глаза, обрабатывая то, что скопилось на горизонте. Через мгновение Сапиен подтвердил, что нет, выживание вообще не казалось вероятным.

Трансакта-7Y1 коротко взглянула вверх, вопреки постоянно повторяемому приказу. Небеса, лишь изредка видимые сквозь пепел, колыхались от тошнотворного света багрового сияния. Это выглядело так, как будто магнитное поле Терры оказалось поражено раком.

— Начинается, да? — спросил Лэнд с того места, где он сгорбился.

Трансакта-7Y1 подтвердила, что так оно и было.

Глаза Лэнда расширились от страха, но это был страх, смягчённый одной вещью, которая всегда могла преодолеть даже самые низменные эмоции. Истощение пересиливает всё остальное, телу и разуму есть что отдать — а Архан Лэнд уже выглядел так, как будто был на полпути к смерти. После почти года этого безумия, днём и ночью, от рассвета до заката; после того, как месяцами задыхался от пепла и пыли; после того, как снова и снова отступал из горящих крепостей и убегал от наступающей орды; после сражений вслепую в руинах и посещения сотен военных советов, которые все были пропитаны вкусом надвигающегося поражения; отдав все силы, которыми он обладал, исключительно в стремлении остаться в живых, в то время как Терра горела вокруг него… Он был разбит усталостью. Бежать было некуда, и он слишком устал, чтобы бояться.

Он был не одинок в этом. Трансакта-7Y1 вряд ли была учёной, когда дело доходило до чтения человеческих выражений, но то, что она увидела на измождённых чертах Архана Лэнда, ничем не отличалось от того, что она видела на лице любого другого человека — гражданского, беженца или солдата.

Хотя, она предполагала, что теперь все они были солдатами. Все, кто мог носить оружие, делали это. Терране и марсиане, военные и рабочие, мужчины и женщины, старики и вчерашние дети. Конец Света был для них всех великим уравнителем.

Трансакта-7Y1 смотрела через пустошь, её моновизор щёлкал, когда он увеличивался и перефокусировался.

— Это титаны? — спросил её Лэнд, всё ещё отказываясь вставать. — Они посылают своих Титанов первыми?

Трансакта-7Y1 воздержалась от ответа. Отменив визуальный зум, она посмотрела влево и вправо на ближайших защитников. С одной стороны стояли солдаты Имперской Армии из 91-го десантного полка Индустриани (все без своих традиционных гравитационных парашютов, приземлившиеся для финальной битвы), и ей не нужно было быть особо проницательной, чтобы прочитать замешательство на их лицах. Те, у кого были магнокуляры, не выглядели смущёнными, они выглядели испуганными.

С другой стороны от неё был офицер Легионес Астартес Зефон, бывший Доминион Верховного Воинства, и трое неаугментированных людей, которых он объявил своими рабами. Дальше вдоль стены виднелась группа Кровавых Ангелов, и одним из них был Нассир Амит, Доминион Секуторов, всё ещё стоявший без шлема. Она увидела, как он наклонился вперёд, упершись костяшками пальцев в крепостной вал, и уставился вперёд в зарождающемся гневе, и она услышала его, очень чётко:

— Бесчестные выблядки!

Трансакта-7Y1 обернулась, чтобы посмотреть на орду на горизонте. Даже с её отремонтированным шлемом расстояние крало значительную долю детализации. Она положила ствол своей новой трансурановой аркебузы на крепостную стену перед собой и посмотрела в оптический прицел.

То, что она увидела, не поддавалось простой контекстуализации. Это она передала своему новому благодетелю в кратком сообщении кода.

— Это звучит не оптимально, — ответил Лэнд и наконец поднялся на ноги, встревоженный реакцией окружающих.

Трансакта-7Y1 навела свою снайперскую винтовку, а рядом с ней Лэнд включил и настроил свои многоспектральные очки. Они вдвоём смотрели на пустошь, где земля была живой. Дышашей. Меняющийся.

Темнеет, подумала она.

Она накатывала волной, изуродованная, взрыхлённая земля сокращала расстояние между крепостной стеной и вытянутыми линиями фронта противника. Опустошённая войной земля прокисала на их глазах, камень чернел, в некоторых местах пузырился, в других прорастали мясистые выступы или комья земли разрывались ползучими корнями.

У этой порчи был вестник: одинокий Титан выступил из орды, и он покрыл пустошь размеренными шагами, внешне спокойный, хотя Трансакта-7Y1 практически ощущала термоядерный жар его сердца-реактора. Шаг за шагом Титан увеличивался в размерах, оставляя линию фронта орды позади, шагая по разрастающемуся ковру осквернённой земли. Через полминуты она услышала его шаги, слабые из-за расстояния.

— Эта тварь в пределах досягаемости настенных орудий, — сказал один из ближайших Кровавых Ангелов.

— Ждать! — был резкий приказ Амита.

Трансакта-7Y1 продолжала наблюдать через свой оптический прицел. Это был Титан класса «Налётчик», показавшийся, когда он приблизился сквозь редеющий туман, одетый в королевский пурпур Легио Мордаксис. Она сражалась бок о бок с Мордаксисом — недолго, но с большой гордостью — девять лет назад, во время приведения к Согласию Триста-восемь-Тринадцать.

Её сердце упало при этом, хотя, возможно, было бы точнее сказать, что она пережила длительный момент эмоционального беспокойства, которое — на самом деле — не имело ничего общего с процессами её сердца.

Она проследила за своим взглядом по обе стороны от Титана, возвращаясь к далёкому скоплению орды. Лес балок и столбов из металлолома стоял на краю вражеских позиций, возведенный за последние дни трудом бог знает скольких рабов, сервиторов и демонических существ, связанных с этой целью. Эти пики использовались при слабом свете рассвета в качестве столбов для пронзания и виселиц, используемых для избиения изувеченных пленников.

Трансакта-7Y1 сосредоточилась на одном из заключённых, привязанном к опоре этой свалки. Она не знала полковых цветов униформы этого человека, но он явно был пехотинцем, его бронежилет висел лохмотьями, изрезанный на полосы. Его лицо превратилось в месиво из крови, обтянутой колючей проволокой. У него не было зубов. Не было глаз. Не было рук. Все они исчезли, забранные у него его похитителями, прежде чем они связали его там, чтобы он болтался и умирал.

Под его обрубленными ногами его мутировавший надсмотрщик радовался его агонии — рогатый зверочеловек ревел и смеялся, беззвучно на таком расстоянии, но с животным ликованием, видимым на его зверином лице.

Титан двинулся дальше. За этим сотни замученных заключённых, показанных защитникам, превратились в тысячи. Они свисали со своих импровизированных распятий, они болтались в колыбелях из колючей проволоки. Некоторых из них даже погнали вперёд, подгоняемая кнутами и выстрелами. Большинство из них ползли по разрушенной земле к Дельфийской крепостной стене, обрубки их ампутированных ног не оставляли им иного выбора, кроме как тащиться животом вниз по грязи или острым камням. За ними шли те, кто не мог даже ползти, лишённые конечностей, изуродованные и те, кто был на самом краю смерти.

Упакованные в гражданские грузовики с открытым верхом; прикованные цепями к бортам грузовиков снабжения и армейским «химерам». Сотни машин покатились вперёд, ни одна из них не избежала волны увечий, с плачем прокладывающей себе путь к Крепостной стене. Они беззаботно давили раненых своими колёсами и гусеницами. Эти транспортные средства неизбежно разбивались и катились по разрушенной земле, некоторые оставались на произвол судьбы со своими жалкими, умирающими грузами, другие загорались от ракет, выпущенных их собственными надзирателями.

Трансакта-7Y1 видела изуродованных скитариев в рядах пленников. Она видела техножрецов и марсианскую прислугу, некомбатантов, единственным грехом которых было оставаться верными видению Омниссии о том, каким может быть Марс. Она почувствовала тонкий укол желчи в надгортаннике, когда увидела таких же солдат, как она, лишенных своей божественной бионики, насаженных на кол, распятых, связанных паутиной из колючей проволоки или волочащихся по разбитой земле в тщетной попытке достичь безопасности.

И она удивлялась образу мыслей этих самых жалких беженцев. Какая смесь призрачной надежды и скорбной реальности плескалась в опьянении болью их мыслей? Возможно, некоторые действительно надеялись на безопасность; на помощь — и, возможно, даже исцеление — если бы они могли просто добраться до своих товарищей-защитников на Дельфийской стене. Но сколько из них даже не знали, где они находятся, когда у них отняли чувства? Сколько из них знали только, что это ещё одна пытка, и молились о смерти, в которой им до сих пор отказывали?

Инстинкт заставил её следить за цифрами на дальномере своей винтовки, как будто она могла попасть во что угодно с такого расстояния. Затем она опустила аркебузу. На данный момент она видела достаточно. Вдоль стены, в обоих направлениях, голоса человеческих офицеров начали нарастать в тревожном смешении. Они хотели, чтобы настенные орудия открыли огонь. Они хотели обстрелять пустошь. Они хотели избавить пленников от их страданий. Но обречённые всё ещё были вне пределов досягаемости, и оборонительные пушки молчали. Тем временем Титан подошёл ближе.

Когда Сангвиний, Девятый примарх и повелитель Легиона Кровавых Ангелов, приземлился рядом с ней, она отреагировала не совсем так, как многие из тех, кто её окружал. Кровавые Ангелы отсалютовали, как и следовало ожидать, либо знаком аквилы, либо по старому обычаю приложив кулак к сердцу. Человеческие солдаты отступили назад, как громом поражённые, бормоча приветствия и похвалы, если они вообще находили в себе способность говорить. Слугим Легиона, которых было тут почти сорок, собравшихся на этом участке стены, опустились на одно колено почти в запрограммированном единстве, склонив головы в почтении. Даже Архан Ленд вздрогнул от удивления, выражение его лица на мгновение стало ошеломлённым, прежде чем реальность вернулась, и он демонстративно отвёл взгляд. В конце концов, лорд Сангвиний отклонил просьбу Лэнда вернуть Марс до того, как Воитель достигнет Терры. Некоторые вещи никогда не будут прощены.

Но у Трансакты-7Y1 была точка зрения скитария на примархов. Она смотрела на возвышающуюся фигуру с уважением, но совершенно без почтения. Это огромное крылатое существо не было полубогом, как считали многие, и она не стала бы относиться к нему как к таковому. Конечно, это, несомненно, было результатом видения Омниссии. Но это был не Его сын. Если бы Омниссия должен был создать потомство, плоды этого проекта разделили бы Его божественное совершенство, а не потерпели бы неудачу до такой степени, что половина Его детей восстала бы против своего благочестивого Отца и подожгла галактику. Затем были философские соображения. Почему, собственно, Бог-Машина породил восемнадцать в основном биологических детей? Некоторые из них обладали незначительными улучшениями, но ничего существенного, ничего, что говорило бы о чистоте.

Нет. Она могла согласиться с тем, что они были интригующим продуктом генетических экспериментов Омниссии. Она не могла смириться с их странным высокомерием, когда они заявляли, что они Его сыновья. Скорее всего, недостатки в проекте были результатом неправильного толкования земными учёными-священниками воли Омниссии; ещё одно доказательство ошибочности и отсутствия божественности во всей операции.

Так что она не преклонила колен и не сделает этого — как сказал бы её покойный товарищ Энварик в стиле своих идиом — «кланяйся и скалься» по прибытии примарха.

Она посмотрела на фигуру в прекрасном золоте, поприветствовала его марсианским салютом — костяшки её пальцев соединились в знак шестерёнки — затем повернулась обратно к пустоши, сжимая винтовку.

За её спиной они обсуждали, что будет дальше. И «Налётчик» шагнул ближе. Ещё ближе. Он опередил толпу раненых и теперь был почти на полпути к стене, проходя через невидимую паутину неиспользованных огневых решений. Сангвиний мог щёлкнуть своими золотыми пальцами, и оружие, способное пробить мантию планеты, стёрло бы одинокого Титана с лица земли.

— Мы должны уничтожить его, сир, — сказал один из капитанов. Трансакта-7Y1 опознала говорившего по его доспехам: Аполлон, офицер 48-й роты. — Ничего хорошего не выйдет, если позволим ему добраться до стены.

— Нет, — перебил его Зефон. — На счету каждая секунда. Каждая из них. Если Гор хочет потратить время на мелодрамму, то мы позволим ему это сделать. Всё это время Тринадцатый Легион приближается к Терре. Эта театральность приносит пользу нам, а не им.

Аполлон пристально посмотрел на Зефона. — Тысячи пленных умирают в агонии. Это нечто большее, чем театральность, Зефон.

— Я уничтожу его, — тихо сказал Сангвиний, — но не сейчас.

Трансакта-7Y1 перестала слушать. Её не интересовал их анализ затрат и выгод ситуации, и она знала, что в любом случае она была ниже внимания офицеров Легиона и их повелителя.

Некоторое время она наблюдала за Титаном. Эмиссар из Мордаксиса. Не особо задумываясь, она выдохнула короткий код. Стоявший рядом с ней Лэнд кивнул и облизнул потрескавшиеся губы.

— Действительно, — пробормотал он. — Действительно так.

Самый молодой из рабов Кровавых Ангелов, его красная мантия была одета поверх плохо сидящего бронежилета, прочистил горло и обратился к техноархеологу.

— Могу я спросить, что сказал киборг?

Трансакта-7Y1 взглянула на человека, но, не имея средств связи, она не предприняла никаких попыток объясниться. Она также сомневалась, что Лэнд будет переводить для неё; при всей его гениальности, которая была одновременно значительной и неоспоримой, он, казалось, страдал от глубоко укоренившейся эмоциональной турбулентности. Зефон попросил его защитить трёх слуг, а не быть с ними любезным, поэтому скитарий удивился, когда Лэнд повернул своё пепельное лицо к рабу Легиона.

— Тебя зовут Шенкай, не так ли?

Молодой человек с таким же грязным лицом, как и у всех остальных, кивнул.

— Да, сир Лэнд.

— Что ж, Шенкай, это Трансакта-7Y1. Она сказала, что ей больно видеть любую божественную махину, каждая из которых — существо из благословенного железа, выкованное по образу и подобию Омниссии, на неправильной стороне этой войны. Вдвойне, потому что когда-то она сражалась бок о бок с Легио Мордаксис, и она скорбит о том, что теперь ей приходится видеть, как их машины погрязли в ереси.

Шенкай окинул скитария долгим взглядом. Трансакта-7Y1 могла прочитать в них сочувствие и благодарность, перемешанные в усталом бульоне её собственного эмоционального ядра. Она наклонила голову в шлеме в ответ на признание раба и произнесла короткий фрагмент кода.

Лэнд снова перевёл: — Она говорит, что ты можешь называть её Ти.

Шенкай улыбнулся. — Тогда я так и сделаю. Спасибо тебе.

Трансакта-7Y1 повернулась обратно к пустоши. Она смотрела, как она становится чёрной. Она наблюдала, как Титан подкрадывается всё ближе. Она заметила, что он держал правую руку сжатой в свободный кулак, удерживая что-то в огромной клетке своей хватки.

— Любопытный выбор посла, — размышлял Лэнд вслух.

Ответ Зефона был низким и напряженным. — У него что-то в руке.

«Налётчик» — Транзакта-7Y1 прочитала название на наклонном щите, Дочь Мучений — остановилась, качнувшись на огромных ногах. Импульс инерции означал, что ему требовалось время, чтобы закрепиться на своих поршнях, адаптироваться к неподвижному состоянию и остановить свои двигательные процессы. Теперь, когда бог-машина находилась всего в километре от стены, защитники могли своими глазами разглядеть детали её преданности. Там он остановился, достаточно близко, чтобы пустить в ход своё оружие, если бы захотел это сделать, и достаточно далеко, чтобы его реактор, достигший критической точки, не повредил крепостную стену. Его знамёна колыхались на ветру, его главный вымпел висел между его обтянутых канатами бёдер, как набедренная повязка дикого варвара.

Медленно эмиссар из Мордаксиса начал поднимать свою руку. Даже с такого расстояния, со всем случайным шумом людей вдоль стены и активными реакторами их собственных Титанов, Трансакта-7Y1 могла слышать лязгающий скрежет суставов «Налётчика».

Он стоял перед стеной, протянув руку к мужчинам и женщинам, собравшимся тысячами. Хотя его поза была позой нищего просящего милостыню, он сам принёс подарок. Там, на его ладони, лежал одинокий драгоценный камень ярко-красного цвета.

Трансакта-7Y1 услышала рычание Амита. Она услышала тихий выдох Зефона и то, как другие Астартес выругались себе под нос. Она отчётливее всего слышала тихие слова Сангвиния на языке, который, как она знала, должен был быть энохианским.

Кровавый Ангел стоял на коленях на ладони Титана, прижатый к ней с обманчивой нежностью. Как и пленники-люди, он был изуродован, но у него остались все атрибуты его ранга, золотая окантовка доспехов, благородный развевающийся плащ. Его щеки были испещрены чёрными полосами и отметинами от ожогов, и, судя по повреждениям, Трансакта-7Y1 заподозрила, что враг влил какое-то едкое вещество в его глазницы. Она смотрела, как двигается его рот, видела там распухшее, лишённое языка красное месиво, и ей было интересно, что этот человек пытался сказать. Клятва, скорее всего. Воины Астартес не испытывали недостатка в клятвах. Вместо слов он говорил кровью.

Кровавый Ангел умирал, и то, что он всё ещё был жив, было чудом сомнительной удачи. Увечий было недостаточно, чтобы убить его; истинными ранами, которые парализовали его и удерживали на месте, были семь копий, вонзившихся в его тело, пригвоздив его к ладони Титана.

Зефон сделал шаг вперёд, и двигатели его прыжкового ранца сочувственно взвыли.

— Стой, — прошептал Сангвиний, команда была нежной, как прикосновение ножа к коже.

Зефон оглянулся через плечо на примарха. — Но…

— Подожди, Зефон. Ты действительно веришь, что сможешь броситься туда и спасти его? Отступи, Приносящий Печаль.

Зефон держался, этот холодный и разумный гнев омрачал его черты. Его зубы были приоткрыты, когда он уставился на осквернение затравленными глазами. В отличие от него, Амит был самим безмолвным гневом. Ненависть повисла аурой вокруг него, и его боевой доспех мурлыкал, отвечая на изменения в его мускулистом теле.

— Кто это? — спросил Лэнд, вглядываясь в свои очки, настраивая их щелчками боковых циферблатов. — Кого они распяли?

Сангвиний был тем, кто ответил, его голос был не более чем вздохом на ветру.

— Это Айдамас.

Это было так, как если бы имя стало сигналом. Вдоль стены десятки тысяч голосов поднялись в гневе, в вызове, в отрицании. Трансакта-7Y1 увидела пронзённую фигуру Айдамаса, капитана 99-й роты, поднявшего голову и повернувшегося на звук. Что-то трогательно похожее на надежду мелькнуло на его изуродованном лице.

Титан ждал этого. Он начал сжимать свою руку, пальцы скручивались с визгом скребущих суставов.

— Трансакта-7Y1, — тихо сказал Сангвиний. — Пожалуйста, избавь его.

Она заколебалась, когда к ней обратился примарх, и Амит неверно истолковал это как нежелание.

— Сделай это, — прорычал он.

И она сделала это. Аркебуза дёрнулась, выплюнув пробивной снаряд с обедненным трансураном. В километре от неё капитан Кровавых Ангелов дёрнулся, и внутренности его черепа вылетели из затылка, окрасив железо закрывающегося большого пальца Титана. Трансакта-7Y1 передёрнула затвор, выбрасывая стреляную гильзу. Она сладко звякнула о мраморный вал, окутанная голубым туманом энергии.

— Спасибо, — сказал Сангвиний. Он смотрел на Титана, на тело в когтях Титана, с видом человека, слишком исполненного долгом, чтобы закрыть глаза и отрицать правду.

— Но он жил жизнью воина, — возразил Сангвиний.

Трансакта-7Y1, которая могла видеть обе точки зрения, не была полностью уверена, что последняя превзошла первую. Также она не могла понять, почему гибель единственного офицера Кровавых Ангелов, казалось, имела такое глубокое значение для Девятого примарха. Было ли что-то особенно важное в капитане Айдамасе? Дочь Мучений преподнесла свой дар и высказала свою точку зрения. Теперь Титан диктовал свои условия. Предложение прозвучало напряжённым трио накладывающихся друг на друга голосов, как будто противоречащие друг другу духи оживили кости «Налётчика». Все три голоса были женскими, все три, казалось, говорили с полными горлами яда, а грохот их голоса разносясь по пустоши. Трансакта-7Y1, которая не испытывала ровно никаких эротических фантазий с тех пор, как началась её мехаморфоза, всё ещё чувствовала, как голоса ласкают что-то внутри неё, с влажной, отвратительной шелковистостью.

— Гор, Воитель и истинный Император Империума, выражает защитникам Санктума Империалис свои самые тёплые приветствия. Он высоко оценивает вашу решимость до сих пор и восхищается всеми вами за ваши усилия в борьбе за то, что вы считаете правильным.

— Я уверен, что он восхищается, — прорычал Амит сквозь клыкастую ухмылку, и безгубый рот Трансакта-7Y1 скривился в тайном веселье. Она украдкой взглянула на Сангвиния, но лицо примарха было бесстрастным, как мрамор.

Трёхголосный приказ Титана эхом разнёсся из динамиков кабины.

— Император Гор, истинный наследник Трона и Короны Терры, также желает, чтобы стало известно, что любому — будь то человек или Астартес — кто сейчас сложит оружие и покинет Дельфийскую крепость, будет разрешено покинуть поле боя свободным и невредимым.

Вдоль стены начал распространяться ропот. Это было неожиданно. Это было что-то новенькое.

— Более того, — проревел «Налётчик», — Император Гор Луперкаль заявляет, что после высадки на планету он намерен отправиться в Санктум Империалис. Если Врата Вечности откроются по его прибытии, он предлагает Императорское прощение каждому из вас без каких-либо условий. Он дарует прощение всем.

Амит хмыкнул. — А вот и «Но…»

— Однако, — проревел Титан, — если Врата Вечности останутся закрытыми, он расценит это как акт продолжающейся враждебности. Любая душа, отказывающаяся признать Гора Луперкаля Повелителем Человечества и сопротивляющаяся проникновению истинного Императора в Санктум Империалис, будет рассматриваться как враг Империума.

Последние слова вырвались из вокс-динамиков «Налётчика». Это звучало так, как будто всё трио голосов полоскали горло машинным маслом внутри ядра божественной машины.

— Армия Воителя выступит через час. Если вы решите отказаться от своей шарады неповиновения, запустите сигнальные ракеты с Дельфийской стены, чтобы мы могли засвидетельствовать вашу капитуляцию. Если вы уничтожите этого эмиссара, ваше продолжающееся восстание будет отмечено, и вы упустите дарованный вам час благодати. Император Гор Луперкаль высказался.

Передав своё послание, посол начал трудоёмкий процесс пробуждения своих механизмов и медленного, очень медленного поворота.

Все взгляды обратились к Сангвинию. Он был повелителем последней стены. Право на ответ принадлежало только ему.

Трансакта-7Y1 задавался вопросом, может ли он открыть огонь просто назло, поскольку примархи были общеизвестно эмоциональными существами. В какой-то момент они казались любопытным и плотским идеалом: действительно, более человечными, чем люди. В следующий раз они были такими же мелочными, как пантеон божеств из языческих сказок Старой Земли. Это было бы бесполезным высвобождением огневой мощи — смерть одного титана ничего бы не изменила перед лицом того, что вот-вот обрушится на стену — но скитарий всё ещё подозревала, что приказ будет отдан. Гнев часто пересиливал чувство тщетности — по крайней мере, среди смертных.

И всё же Девятый примарх оставался спокойным. Он не произнёс ни слова и Дочь Мучений зашагала обратно к своим позициям, земля тряслась всё меньше с каждым шагом её отступления. Ей было позволено жить в обмен на один драгоценный час отсрочки.

Амит говорил тихо, чтобы его голос не был слышен. — Некоторые из смертных, сир… Обещание безопасности после капитуляции? Это предложение соблазнит их.

Трансакта-7Y1 не знала, так ли это. Различия в человеческом поведении были экстремальными, да, но также и загадочными. Однако, судя по тому, что Архан Лэнд кивнул, она предположила, что капитан Нассир Амит был прав в своём утверждении. Некоторые из неаугментированных действительно захотели бы бежать. И Трансакта-7Y1 была не совсем лишена сочувствия. Многие из проповедей с использованием устаревшего кода, заражающих коммуникационную сеть Механикус, содержали некоторые тревожные заявления относительно ошибочности Омниссии. Она тоже подумывала об уходе со своего поста. Не то чтобы она когда-нибудь призналась бы в такой минутной слабости веры. Это было между ней и её богом.

Девятый примарх не отвечал генетически модифицированному шаблону воина, которого он иногда называл своим сыном. Его ответ на предупреждение Амита был последним, чего Транзакта-7Y1 могла ожидать.

— Я не хочу быть здесь, — сказал идеальный сын Императора. Его голос был мягким, прогорклым от правды. Он произнёс эти пять слов не декларативно, а скорее с выражением нежного созерцания. Как будто эта идея только сейчас пришла ему в голову. Как будто, действительно, он только сейчас вспомнил сами слова.

Затем он сделал три шага вперёд, к самому краю крепостной стены, и, взмахнув белыми крыльями, взмыл в небо.

Восемнадцатый примарх не хотел задерживаться в некрополе чужих, и не только потому, что знал, что время работает против него. Город, Каластар, нёс в себе тяжёлый запах трагедии, провала настолько глубокого, что Вулкан почувствовал, как он заражает его. Примарх был созданием земной тверди, человеком предельной практичности. Здесь, где физика была сводом законов, которые слишком легко нарушить, он начинал задыхаться от одной лишь ауры мёртвого города. Он вдохнул этот духовный провал и почувствовал его в своей крови. Это было неловко-метафизическое чувство.

Единственной его находкой Каластаре стало обилие имперских мертвецов. Трупы заполняли городские улицы и соборные площади, лежа сотнями, иногда тысячами. Скитарии. Секутарии. Марсианские мирмидонские военные жрецы. Сёстры Безмолвия. Кустодии. Большинство из них были мертвы годами, природа этого места превратила их тела в немногим более чем в кости лишённые кожи, заключённые в проржавевшую броню. Некоторых, однако, лишь недавно тронуло разложение, либо они были мертвы в течении нескольких месяцев, либо сохранёнными в состоянии трупной свежести по прихоти Паутины. Все они были убиты демонами. На всех были ужасные раны от нечеловеческих клинков, свидетельства мутагенной болезни или частичного пожирания.

По особенно широкому проспекту Вулкан шёл извилистой тропинкой вокруг разбитых грав-Носорогов и Лэндрейдеров, пробираясь через горы золотых мертвецов. Когда-то Императорская Кустодианская Гвардия насчитывала десять тысяч душ: непревзойдённые воины, величайшее достижение генной инженерии, за исключением самих примархов. Большинство из них погибло здесь, продав свои жизни в неудачной попытке отменить Глупость Магнуса и сражаясь за обречённую мечту Императора.

Имперские войска, расквартированные в этом некрополе много лет назад, называли его Невозможным Городом. Город из материалов ксенокультуры, затмевающий почти любой человеческий мегаполис, был расположен в туннеле неизмеримых размеров, с его башнями, арками, мостами и проспектами, построенными под всеми мыслимыми углами. Посмотреть на восток или запад означало увидеть картографию отдалённых районов, нанесённую на стены великого туннеля; ощущение дезориентирующее, как будто смотришь вниз на карту. Посмотреть вверх означало увидеть зеркальный город из сталактитовых шпилей, растущих с потолка, эта другая «земля» каким-то образом находится в километрах над вашей головой.

Какое бы название ни было присвоено этому месту разрушенной психоструктур, это был памятник двум рухнувшим империям. Сначала здесь погибло население аэльдари, уничтоженное каким-то давно забытым катаклизмом — возможно, даже уничтоженное в водовороте божественного рождения, который положил конец расцвету их упадочной культуры. Вулкан краем глаза заметил их призраки, или, возможно, призраки их призраков. Осколки света их духов мерцали в окнах башен и в арках улиц, лишённые даже субстанции теней. Это были визуальные отголоски, неощутимые, просто город в своей долгой смерти вспоминал фрагменты своей потерянной жизни.

Затем Империум предъявил права на мёртвый Каластар. С видением Императора и изобретательностью Механикум они связали этот регион древней Паутины с новыми тоннелями Империума, рожденными Троном. И всё это тоже провалилось.

Но катаклизм, опустошивший притязания человечества, был совсем не забыт. Магнус Красный прорвался сюда в своих поисках, чтобы предупредить Императора о предательстве Гора. Его астральная форма, наполненная праведностью и подпитываемая человеческими жертвами, разорвала хрупкие защитные оболочки Паутины. Прокладывая себе путь через это царство, разрушая его всё больше с каждым шагом, каждым вздохом, каждым колдовским шепотом и отчаянной прихотью, он разрушил Великую Работу Механикум по спасению человечества и открыл путь демоническому роду, полчища которых хлынули в это священное место. С сердцем, переполненным лучшими намерениями, он обрёк свой вид на вымирание.

И так началась Война в Паутине. Война, которая велась годами в абсолютной тайне, вне поля зрения бесчисленных триллионов, которые она должна была спасти. Кустодианцы Императора, Сёстры Безмолвия, армии и Титаны Механикум, всех их оттеснили назад, и назад, и назад… пока они не покинули сначала Невозможный Город, а затем и саму Паутину — и с этой второй капитуляцией они отказались от мечты Императора. Отныне будущее человечества без опоры на яды божественного поклонения и путешествия в варпе было потеряно.

Вулкан многому научился за время, проведённое в Имперском Подземелье. Капли, осколки, обрывки всего этого, собранные воедино из лекций Малкадора, из разговоров Кустодианцев, из распевных причитаний адептов Механикус. И Вулкан задался вопросом: признался ли его брат во всём, что он сделал? Они с Магнусом никогда не были близки. Он не мог предсказать, о чём сейчас мог думать его брат-просперианин, возвышенный и порабощённый своим покровителем-сюзереном; более могущественный, чем когда-либо, но всё же подчиняющийся прихотям этого далёкого, кудахчущего божества.

Прежде чем добраться до города, Вулкан поймал себя на размышлениях о том, будет ли Каластар по-прежнему наводнён искажёнными фигурами демонического рода. Возможно, миллион Нерождённых ждали бы, охотясь в тени, отбрасываемой шпилями призрачной кости и ещё более редкими психоматериалами. Но это было не так. Здесь для них уже ничего не было. Им уже нечем было питаться. Им нечего было переваривать в процессе поддержания своей инкарнации.

Казалось, демонам не нравилось танцевать на могилах своих врагов. Они двинулись дальше, подгоняемые голодом, ибо оставаться на месте означало голодать.

И вот Вулкан остался один. Одинокий и потерянный в вопиюще-пустом месте. В этом бессолнечном царстве не было ни одного дуновения ветра, хотя там был свет без источника и направления, который создавал туманное освещение. Было также — хотя он продолжал думать, что ему это мерещится — что-то осязаемое в остальном неподвижном воздухе: ощущение играющей энергии, невидимый поток, текущий вне поля зрения и разума. Он не знал, было ли это естественным элементом, созданным самой паутиной, или свидетельством невидимой войны энергий между Магнусом и их отцом.

Время также не имело ценности в качестве ориентира. Каждый раз, когда Вулкан проверял хронограф своей брони, он рассказывал ему какую-то другую историю. Что он шёл по погибшему городу три дня. Что он путешествовал уже целый месяц. Что его путешествие начнётся только через шесть лет. На самом деле всё это не имело значения. Нигде он не видел никаких признаков своего брата Магнуса. Всё, что он мог делать, это бродить здесь, и это то, что он делал, доверившись непокорным законам этого измерения. Время либо шло, либо нет — у него не было возможности быть уверенным.

Продолжая свой путь, он думал о Кустодианцах и Сёстрах Безмолвия, которые отдали свои жизни за то, чтобы он вошёл в паутину. Он боялся, что подведёт их.

Не раз он чувствовал нахождение какого-то огромного эфирного присутствия поблизости. В каждом случае он чувствовал себя глубоководным пловцом, которого, к счастью, не замечали проплывающие мимо огромные подводные звери. Ощущение, подобное и непохожее на бриз, ласкало его вспотевшую кожу, и вслед за ним шёл запах, не совсем похожий на запах горящего камня. Любопытно, что он знал, что не чувствует истинности самого запаха, но ближе всего его чувства могли подойти к кодификации чего-то совершенно чуждого человеческому опыту.

Он пришёл к убеждению, что то, что он чувствовал, было прохождением пустотных кораблей аэльдари, плывущих по туннелям в смежных реальностях. Крейсеры размером с город, проносящиеся мимо него, почти так близко, что можно было коснуться. Это предположение, основанное не более чем на внутреннем чутье, оказалось совершенно правдивым.

Когда он, наконец, наткнулся на признак жизни в этом безжизненном пространстве, удивление на время полдюжины ударов сердца лишило его возможности двигаться. Вулкан стоял на месте, подняв голову, уставившись на башню из призрачной кости. Это был шпиль, ничем не отличающийся от любого из тысячи других, которые Вулкан видел в Каластаре до сих пор, и в то же время являющийся их апофеозом. Он почти чувствовал, с доселе неизвестным инстинктом, который казался каким-то животным, что он был в самом сердце мёртвого города. Он стоял на стыке правильных планов выравнивания и существования, где всё было в совершенном равновесии.

Вход в башню представлял собой арку в конце длинного моста, а мост представлял собой разрушающийся изгиб психокости, его края были размыты завитками золотого тумана, поднимающегося из пропасти, которую он пересекал. Не было никаких тел, отмечающих место старой битвы, никаких демонов, скрывающихся в туманной темноте; только единственная цепочка пыльных следов, некоторые человеческие, другие демонически раздвоенные, ведущие через мост к зияющей арке башни. Это был след существа, переходящего между состояниями человека и монстра, затерянного в изменчивом потоке.

Вулкан положил свой молот на плечо и пошёл по следу.

Позже Вулкан с трудом вспоминал правду о своём путешествии по шпилю. После Осады — и для Вулкана действительно наступит это «после», хотя этому быдет суждено стать временем освежёванных нервов и агонии, настолько жестокой, что она лишит разума его уже лишённый кожи череп — он никогда не смог бы точно собрать воедино то, что произошло, как только он пересёк мост призрачной кости.

Сохранились смутные воспоминания, каждое из которых неровно прилегало к другим, и не об одном путешествии, а о трёх. Он вспоминал, как его сабатоны хрустели по покрытым туманом ступенькам из призрачной кости. Точно так же он помнил, как поднимался по лестнице из тизканского мрамора с золотыми прожилками. Невероятно, но он помнил, как его сапоги шагали по ступенькам из мутировавшей плоти и костей.

Башня, которая была либо всеми этими состояниями, либо ни одним из них, казалось, поднималась ввысь целую вечность. Он помнил это с абсолютной ясностью, и продолжительность не зависела от расстояния. Когда он размышлял о внутренностях этого шпиля в течение долгого и спокойного времени, которое ему суждено было провести в одиночестве, он всё больше убеждался, что башня создавалась сама по себе, пока он взбирался на неё. Её внутренние структуры не были высечены в камне или призрачной кости, но были сотканы в ответ на его вознесение. Он был для неё «заземляющим» элементом, источником метафизической стабильности. Реальность была вынуждена выпасть из бесконечного потока, чтобы сойтись на простой горстке возможностей.

Он поднялся по винтовой лестнице.

В башне древней кости он проходил мимо психопластических трупов древних конструктов, лежащих, как марионетки с перерезанными нитями, и слушал шепот теней призраков.

На мраморной лестнице Просперо он вдохнул запах дыма, в то время как из окон открывался вид на кристально чистый город Тизка, в котором стояли его белые пирамиды, горящие в свете заходящего солнца.

В башне из плоти, костей и деформирующегося камня он встретил воинов Легиона, которому не мог дать названия. Эти воины, одетые в грязный кобальт и искусно обработанное золото, стояли молчаливыми стражами на лестнице, ни разу не поприветствовав его и не ответив на приветствия. Они смотрели на него мёртвыми глазами-линзами, в которых было только подобие жизни. Их головы поворачивались с медленной автоматической интенсивностью, чтобы посмотреть на него, когда он проходил мимо. От них воняло погребальным пеплом.

Высоко вверху он услышал крик своего брата. За исключением того, что это был также звук пения. И бормотание, отчаянно близкое к молитве.

Когда Вулкан распахнул последнюю дверь, защищённую рунами, когда он прошёл под последней мраморной аркой, отмеченной глифами, когда он протиснулся через последний мерцающий портал танцующих миражей, он стоял под куполом грандиозной обсерватории. И там, ошеломлённый его видом, взбешённый его прибытием и ухмыляющийся в ожидании, был его брат Магнус.

Магнус Красный был светящейся ложью, воплощенной как существо пылающего света. Тысячи цепей силы бились и извивались из ауры, каждая из которых была каналом для каскадной энергии. Вулкану пришлось защищать глаза от яркого света, хотя он ничего не мог поделать с грохотом нестабильных энергий камеры.

Он едва мог разглядеть лицо Магнуса, как тающую и преобразующуюся маску внутри аватара обманчивого света. Помещение вокруг них оставалось нетронутым в своей долгой смерти, призрачная кость не была запятнана изменчивыми энергиями, и Вулкан проследил за линиями эфирной силы, которые тянулись от обсерватории через горизонт этого инопланетного некрополя. Они растворились в воздухе, но не на расстоянии, а вне пределов их собственной визуальной метафоры. Вулкан не был ни арканистом, ни знатоком мистики, но он точно знал, что видел. Это было проявлением нападения его брата на Императора.

Он пошёл вперёд, не обращая внимания на извивающихся змей силового света, его костяшки пальцев сжались на рукояти молота. Воздух сопротивлялся ему, становясь плотным. Невидимая сила, которая раздавила бы смертного и парализовала Астартес лишь замедлила продвижение Вулкана до медленного шага, стиснув зубы, как человек, склоняющийся под порывами штормового ветра.

Комната танцевала и мерцала вокруг них двоих. Снова превращаясь в мраморную палату. Становясь сокровищницей из плоти и камня. Становясь обсерваторией призрачной кости.

Меняющиеся черты лица Магнуса были напряжены, искажённый поток заклинаний лился из его рта не останавливаясь ни на мгновение. Он проклинал, и он пел, и он кипел, и Вулкан не мог различить разницы между тем, что было злобой, и тем, что могло быть заклинанием.

Комната, в которой они стояли, вращалась вокруг какой-то невидимой метафизической оси. Он не двигался, не вращался и не вертелся, поскольку эти слова подразумевают движение, которого никогда не было. Тем не менее, он повернулся.

То, что есть и Что будет распадаться, становясь тем, Что Было.

Вулкан смотрел на воплощение своего брата, которого не существовало уже много лет. Магнус Красный поднял лицо, и сердце Вулкана разорвалось от опустошения, которое он там увидел. Глубина горя. И, неожиданно, глубины вины. Горящий город за широкими окнами был янтарным отражением в его оставшемся глазу. Тизка будет мертва к рассвету.

Это ночь, когда Космические Волки принесли разорение в Город Света.

Примарх Просперо выглядел опустошённым, морщины на его лице были достаточно глубокими, чтобы по возрасту он намного превосходил любого из своих братьев. И всё же, разве это не была Тизка? Это было за много лет до начала Осады.

Или иллюзия прошлых лет.

Обсерватория была открыта небесам в сумерках, когда первые проблески незнакомых созвездий возвестили о наступлении ночи. В любой другой вечер он, возможно, поддался бы искушению посмотреть звёздный балет над родной планетой своего брата. Сегодня вечером он продвигался вперёд со своим молотом в руках, всё ещё прокладывая себе путь сквозь цепи невидимой силы.

— Не приближайся, — предупредил Магнус, и с этими словами мир снова перевернулся.

То, что есть, и то, что было, распутывается, становясь тем, что будет.

Обсерватория представляла собой платформу на вершине шпиля, открытую испорченной ночи, в то время как небо над ней пылало колдовским светом. Этот мир был во власти варпа, несомненно, какой-то древний мир аэльдари во время варп-шторма Окулярис Террибус, разрушенный приливами эмпирей. Самой пугающей деталью было планетарное кольцо, украшающее небеса, образованное не из камней и частиц, а из душ. Они завыли, и на таком расстоянии Вулкан никогда не должен был услышать их жалобную песню. И всё же он это слышал, и от этого по его коже побежали мурашки.

Думать, что эта трагедия была судьбой Магнуса, правящего этим испорченным миром в какой-то вневременной период в будущем… Сама идея была занозой в сердце Вулкана. Видеть своего брата, существующего в месте таких страданий, в царстве, где единственным противоядием от его гротескности было представить себя его королём.

Но Магнус Красный медленно поворачивался, и сердце Вулкана превратилось в камень при виде того, что сотворил с ним варп. Здесь был Магнус, каким Дракон видел Короля-волшебника: гигант из полированной красной плоти и блестящих крыльев. Лицо было маской снисходительного ужаса, самодовольной от накопленных знаний. Циклопический, клыкастый, звериный, все благородство исчезло с лица, оставив на его месте животное превосходство.

Вулкан придвинулся ближе к возвышающейся фигуре, чьи оперённые крылья купались в отравленном звёздном свете и трепетали на тайном ветру.

— Не приближайся, — снова произнёс Магнус. И снова мир начал вращаться.

— Хватит, — прорычал Вулкан. — Довольно!

Он взмахнул молотом со всей силой, которой обладал. Он ничего не утаивал. Это была казнь, вынесенный смертный приговор.

Тысячелетия спустя всё более невежественный Империум будет рассказывать истории о сыновьях Императора. Они сказали бы, что примархи были способны к полёту, способны переносить любые муки, способны раскалывать горы ударами своего великого оружия. Что бы ни было правдой и что бы ни оказалось ложью, в тот день Вулкан взмахнул молотом с достаточной силой, чтобы уничтожить «Лэндрейдер» одним ударом. Ударом, который он нанёс в сердце своего брата, он раздробил бы голень Титана «Полководец».

Магнус поймал молот одной рукой. Монстр пристально посмотрел вниз на тёмные, напряжённые черты Вулкана, и плоть вокруг единственного огромного глаза монстра сморщилась, когда он ухмыльнулся.

Вулкан, — промурлыкал принц демонов. Я же сказал тебе не приближаться.

Ах, вот оно что. Лэнд приготовилась к неизбежным идиотским фразам, призванным пробудить чувства дураков и взволновать сердца слабоумных. Призывы к оружию, обещания победы. Да, да, да.

Примарх взмахнул крыльями, повернувшись спиной к врагу. Он повернулся лицом к защитникам на стене, его оперённые крылья удерживали его в воздухе, в то время как жалкий свет рассвета делал всё возможное, чтобы зажечь вспышки по краям его золотых доспехов. Гололитические воплощения его парящей формы вспыхнули на консолях и обзорных экранах внутри Санктума. Они появлялись из карманных проекторов, тысячи одинаковых крошечных призраков голубого света с бьющимися крыльями.

Слова Сангвиния разнеслись по километрам возвышающейся стены, донеслись до далёких ушей в щёлкающих, тикающих, потрёскивающих динамиках серво-черепов и дронов Механикус. Солдаты столпились вокруг своих информационных планшетов, чтобы засвидетельствовать заявление примарха. Сто тысяч защитников Дельфийской стены, собранных со всего пылающего Империума, прислушались к словам Великого Ангела. Все они могли видеть его, даже если находились далеко от его поля зрения и были вынуждены полагаться на гололитическое отражение. Все они могли слышать его, даже если его слова доносились сквозь потрескивающий рот парящего зонда.

Лэнд ожидал речи, сочащейся демагогическим вдохновением. Он счёл бы это безвкусным, но знал, что большинство защитников человечества — многие из которых гораздо более позитивно отзывались о примархах, чем Механикус — нашли бы большую ценность в такой демонстрации.

Но это было не то, что получил ни он, ни кто-либо из них.

— Я не хочу быть здесь, — сказал им Сангвиний. — Я не хочу этого настоящего, и ещё меньше я хочу будущего, которое последует за этим. Мы противостоим нашим собственным братьям и сёстрам, повернувшись спиной к Вратам Вечности, и это не та битва, которую мы можем выиграть. Если вы когда-нибудь задавались вопросом, как вы умрёте, теперь вы знаете ответ. Если вы когда-нибудь задавались вопросом, где будет лежать ваше тело, теперь вы знаете ответ. Вы будете убиты на последней стене между надеждой и ужасом. Ваши тела будет лежать здесь, непогребённые, уставившись в отравленное небо.

— Как только Санктум падёт, Терра падёт вслед за ним. И я говорю вам — мы не сможем удержать эту стену. Вы сами можете это видеть — их слишком много, нас слишком мало. Мы можем продержаться неделю, если сделаем невозможное. Скорее всего, мы все будем мертвы уже через три дня. Возможно, мои слова удивляют вас. Или пугают. Но я не буду лгать. Не для вас, не для вас, кто прошёл через двести дней кошмара только для того, чтобы оказаться здесь.

— Я смотрел в ваши лица и видел, чего стоила всем вам эта война. Я следил за ходом сражений, которые пережил каждый из вас, чтобы стоять здесь, на последней стене. Я видел всё, что вы пережили, все эти истории, написанные на ваших глазах. Теперь Воитель предлагает вам ложь выживания, обещая милосердие, на которое его воины не способны, если мы покинем эту последнюю стену. И мне приходится, здесь и сейчас, сказать вам, чтобы вы ещё раз выступили против него. Отдать всё, что у вас есть, даже свои жизни, если это позволит стене простоять ещё один день, еще один час, еще одну секунду. Это то, чего требует от меня момент, не так ли? Что я умоляю вас принести эту последнюю жертву?

Сангвиний подлетел ближе к крепостной стене, бросив свой меч на камень. Он с грохотом упал там, в беспорядочной кучке Кровавых Ангелов, ни один из которых не сделал никакой попытки поднять его. Лэнд долго смотрел на это, затем увидел, как примарх развернулся в небе, чтобы снова повернуться лицом к стене, показывая свои голые руки собравшимся тысячам.

— Нет. — Сангвиний буквально выдохнул это слово.

Его крылья сильно били, удерживая его в воздухе. Он уставился в тишину, которая встретила его отрицание, и покачал головой, чтобы подчеркнуть непреклонность этого слога.

— Нет. Я не буду просить вас об этом. Вы уже отдали всё. Вы уже сделали всё, о чём вас просили, сто раз и даже больше. Вы пострадали в войне невообразимой тьмы, которая потребовала от вас большего, чем был вынужден дать любой солдат в истории нашего вида. Тот факт, что вы всё ещё живы, что вы всё ещё сражаетесь… Я не могу себе представить, какое мужество и стойкость требуются, чтобы встретить этот рассвет и смотреть на горизонт с винтовкой в руках.

Лэнд слышал шарканье армейских солдат; он видел, как они переглядывались. Никто из них не произнёс ни слова. Все они были в восторге от слов примарха.

— Там, где Гор предлагал только ложь, я предложу вам правду. Те из вас, кто хочет бежать… Бегите. Покиньте это место. Не из-за стыда за невыполненный долг, не из-за капитуляции перед силами предателя, а с честью. Идите с моей благодарностью, ибо вы уже дали всё, о чём вас просили. Какое право я — или кто-либо ещё — имею требовать от вас большего? От вас, кто пережил невыносимые мучения и безмерный ужас?

— Если вы хотите вернуться в Санктум Империалис и провести последние часы жизни со своими детьми, тогда сделайте это. Знайте, что вы уйдёте не только с моим благословением, но и с моей завистью.

— Если вы хотите покинуть стену и попытать счастья в пустоши до начала битвы, тогда — во имя Императора — вы заслужили право попытаться. Идите быстро и несите с собой гордость за то, что вы уже внесли свой вклад как герои в войну, которую никто из нас не хотел, но был вынужден вести.

— И если вы желаете правды, я с радостью дам её вам, потому что вы это заслужили. Мне стыдно это признавать, но я бы отказался от этой стены, если бы мог. Примарх во мне, предполагаемая полубожественная половина моего сердца, жаждет жизни со свирепостью, которая меня позорит. Если бы я подчинился этому инстинкту, я бы взлетел в небо и никогда бы не оглядывался назад.

— Но я не могу. Я наполовину человек. И человеческое во мне требует, чтобы я остался.

Сангвиний обернулся, глядя через плечо на удаляющегося эмиссара. Дочь Мучений была уже на четверти пути к своим линиям. Когда он снова посмотрел на стену, все увидели решимость в его глазах.

— Обо мне ходят легенды, я слышу их шепотом среди вас каждый день, что я знаю момент своей собственной смерти. В историях говорится, что это придаёт мне смелости, что я не чувствую страха, потому что знаю, что меня ещё нельзя убить. Вот правда этой истории.

— Эта предсказанная смерть приближается. Сегодня. Сегодня вечером. Завтра. Я не знаю ни когда, ни как, только то, что я чувствую дыхание судьбы на своём затылке. Я остаюсь здесь не из-за мужества бессмертия. Я остаюсь здесь, потому что, если мне суждено умереть, я выбираю эту смерть. Я выбираю умереть, повернувшись спиной к последним вратам. Я решаю отдать свою жизнь, чтобы купить ещё один час, или минуту, или даже одну секунду благодати для тех, кто не может быть здесь, сражаясь со мной. Я решаю умереть здесь, потому что не верю, что ещё не отдал всё, что только мог.

— Кто-то должен встать и сражаться, и если у меня остался только один выбор, я сделаю его сейчас. Я буду стоять. Я буду сражаться. Я буду удерживать эту стену, зная, что Тринадцатый Легион движется к Терре со всей скоростью, и если они не смогут принести спасение, то они принесут возмездие. Буду ли я один или сто тысяч из вас будут на моей стороне, когда орда Воителя обрушится на эту стену, они найдут меня, ожидающего их с клинком в руке. Не потому, что я могу победить, а потому, что это правильно. Я не знаю, какое заблуждение овладело теми, кто когда-то были нашими братьями и сёстрами. Но я знаю, что это правильно — противостоять им.

Тишина повисла над Дельфийской Крепостной стеной, но лишь на мгновение. Сангвиний провёл рукой по стене, оглядывая защитников. Тысячи голографических призраков его изображения сделали то же самое.

— Я сказал достаточно. Вам больше не нужно слышать о моих страхах и признаниях. Всё, что мне остается, это спросить… Ты побежишь?

Сначала, несмотря на честность Великого Ангела, ответа не было.

Доинн Кото не нужно было призывать в армию, она записалась добровольно. Воитель освободил её мир от несправедливой тирании её инопланетных повелителей и даровал её соотечественникам не только свободу, но и членство в Империуме Человечества. Когда десять лет спустя прибыли корабли с вербовщиками, заявив, что Воителю Гору нужны верные солдаты для войны с коррумпированным Императором, она не стала раздумывать. Было бы ложью сказать, что Доинн совершенно не испытывала вины за то, что оставила сбор урожая незаконченным, но некоторые вещи были важнее, чем заготовка зерна на предстоящий сезон. Её родители могли бы нанять дополнительных рабочих, чтобы посмотреть, как это делается. Доинн вместе со своим старшим братом отправились в торговый город на повозке, где они без колебаний вписали в рекрутские бумаги свои имена.

Это было пять лет назад. Её брат был давно мертв; Нессин даже не увидел Терру. Он был убит во время абордажа всего через несколько месяцев после вербовки, когда их корабль подвергся нападению… Чтож. Кем-то другим, какой-то другой силой, лояльной Императору. Какое-то создание из числа марсианских кибер-ужасов. Точные детали редко просачивались по всем уровням военной иерархии до самых рядовых. Поначалу отсутствие ясности в чём-либо пугало Доинн, но со временем она привыкла к этому. Она пришла к пониманию, что всё, что ей нужно знать — это куда идти и в кого стрелять, как только она туда доберётся. Всё, что выходило за рамки этого, было бонусом. Принятие этого факта было первым реальным признаком её состоявшегося ветеранства.

Капрал первого ранга Кото сидела в «Химере», когда умерла. Первой волной огневой мощи с Дельфийской стены был ракетный обстрел, направленный на уничтожение Титанов, возвышавшихся над ордой, но вторая волна была традиционной артиллерией, дождём бомбардировок, который окутал пустошь осколками, огнём, и фосфексом. Во всех её фантазиях о своих последних минутах она умирала с благословением для своей семьи на устах или — когда она действительно осмеливалась мечтать — героически заканчивала свой жизненный путь, истекая кровью на куче вражеских трупов.

Но война не испытывает сочувствия к личным мелодрамам человека. На самом деле Доинн была мгновенно сожжена снарядом «Грифона», точно попавшим в её «Химеру», и то, что от неё осталось, было неотличимо от месива из девяти других мужчин и женщин, сгоревших во вспышке уничтоженного транспорта.

Деифобус из Детей Императора преодолевал пустошь огромными прыжками, разгоняясь по высоким дугам при помощи толчков своего прыжкового ранца, спускаясь контролируемыми падениями, каждый раз с силой ударяться о землю. Он был одним из сотен, поднятых в небо подразделений из каждого Легиона, собравшихся вместе в усиленной атаке.

Он изменился с начала войны. В его горле было что-то живое, что-то, что он чувствовал, двигалось и скручивалось, заставляя его шею раздуваться. Иногда оно заставляло его говорить его голосом и думать его мыслями. Он больше не носил шлема, а его нагрудник был покрыт коррозией, потому что теперь у него постоянно шло слюноотделение, и его слюна была химически похожа на соляную кислоту.

Деифобус отправился в апотекарион III-го Легиона задолго до начала Терранской Кампании и потребовал, чтобы они удалили паразита. Но это был не паразит, сказали они ему, и когда они показали ему рентгеновские снимки, они отчитали его за отсутствие благодарности и дальновидности. Он был благословлён. Оно усиливало его, усиливало его смертоносность, и разве он не был оружием, рождённым и воспитанным, чтобы радоваться отниманию жизни?

Он согласился. Или, скорее, существо в его горле выразило согласие, используя для этого его тело.

Втайне он подумывал о том, чтобы вырезать это, но всегда помнил снимки. То, что он видел на этих экранах, было частью его самого, изменением его собственной плоти, а не каким-то внешним вторжением. Он сомневался, что переживёт процесс самоампутации.

Достаточно скоро его изменения даже не были заметны. Другие в его собственной команде претерпели даже большие изменения, никогда не называя их мутациями, всегда «улучшениями» и «доработками».

Иногда он поглаживал своё горло, чувствуя, как она наполняется его невысказанными грехами и секретами. Лаская его, он вызывал струйки дымящейся кислоты, которая сладко текла по его зубам. Деифобус уже давно смирился со своими усовершенствованиями. Он ценил их. Не только первые, и не только за их смертоносность, но и другие, которые последовали за ними, и странный коктейль желаний, которые они вызывали.

Он хотел попробовать кровь Сангвиния. Вот почему он был здесь, нападая на Санктум вместо того, чтобы скакать по южным землям со своими братьями по Легиону. Ему хотелось проглотить её, осушить так, чтобы она омыла изменившуюся плоть его горла, божественно обжигая, когда попадёт внутрь. Эта потребность разъедала его изнутри; это было всё, о чём он мог думать в течении уже нескольких недель. Никакая другая пища не утоляла его жажды. Даже кровь IX-го Легиона, которую он выпил, и плоть IX-го Легиона, которую он съел, не помогала утолить его жажду и голод. Потребность заставляла его содрогаться, настолько сильной она стала: пристрастие к вкусу, которого он никогда не пробовал.

Он никогда не осуществит своё желание. Он даже не сумел добрался до Дельфийской крепостной стены. Что-то примерно такое же горячее, как солнце, и в два раза ярче ударило в его нагрудник, сбросив его с неба в тошнотворном, дезориентирующем падении. Его свободное падение длилось всего четыре головокружительных, бездыханных секунды, в конце которых он умер от удара о землю, даже не осознав, что получил луч лазпушки в свою грудь.

Статуя из призрачной кости разлетелась вдребезги, фрагменты её лица и туловища с грохотом покатились по богато украшенному полу. Эти осколки почерневшей психокости дымились там, где они остановились. То, что осталось от статуи, немногим больше пары стройных голеней пришельца в отвратительно элегантных сапогах, также дымилось от обрубков его колен.

Вулкан повернулся в тишине зала на вершине шпиля, но на этот раз он не поднял свой молот. Пять разрушенных статуй были памятниками тщетности этого жеста.

На другой стороне зала беззаботно стоял Магнус, глядя на Невозможный Город в том направлении, где, как предположил Вулкан, находилась Имперское Подземелье. Огромная фигура заговорила, не потрудившись взглянуть на него.

Сейчас тот момент, когда ты спросишь: «Зачем все эти фокусы, Магнус? Почему бы просто не встретиться со мной лицом к лицу?»

Вулкан выдохнул воздух, который он собирался использовать, чтобы произнести те самые слова.

В голосе Магнуса была улыбка, когда он продолжил: Судьба безжалостна к своим жертвам. Даже сейчас ты неправильно понимаешь этот момент, в котором живешь. Ты придерживаешь язык, полагая, что решил не произносить слов, которые я предсказал. И всё же ты не видишь, что я дал своё предсказание только для того, чтобы доказать, что могу заставить тебя замолчать. В этом сила пророчества. Его манипулятивная мощь. У тебя здесь нет никакой свободы действий, маленький дракон, всё, что ты здесь делаешь — это играешь отведённую тебе роль.

Наконец, Магнус повернулся. Его перламутровые крылья затрепетали, и Вулкан на мгновение вспомнил Сангвиния. Всё блистательное в Ангеле было внутренне сдержанным; Сангвиний был человеком, почти стыдящимся своей помпезности и непорочности. И наоборот, всё в этом короле-демоне было самодовольным, очарованным собственной способностью красоваться.

Что теперь, Вулкан? Лицо демона изменилось с одноглазых черт брата, которого когда-то знал Вулкан, на циклопическую чудовищность того, кем стал его брат. Меняющийся, преобразующийся, всегда в движении.

— Теперь…

Позволь мне сказать тебе, — прервал Магнус. Сейчас ты скажешь, что хотел бы, чтобы до этого никогда не доходило. Что у меня был шанс воспользоваться последним предложением отца, и я потерпел неудачу на последнем шаге. Я вижу всё это в твоих глазах, они рассказывают историю в соответствии с судьбой. Теперь твои костяшки пальцев напрягутся на рукояти той игрушки, которую ты носишь с собой. Видишь? Теперь ты сделаешь шаг вперёд с тяжёлым сердцем, веря, что должен прикончить меня, как раненое животное. Видишь? И несмотря на всё это, ты всё ещё будешь верить, что у тебя действительно может получиться, что ты сможешь прикончить меня прежде, чем я сломаю щит Императора.

В последующие секунды, когда Вулкан приблизился, багровое лицо Магнуса исказилось от веселья.

Теперь ты задаешься вопросом, действительно ли я вообще здесь, или ты просто разрушишь ещё одну статую, когда замахнёшься на меня этим молотком.

Но Вулкан покачал головой. — Ты слышишь, как с твоих губ сходит пена высокомерия, или существо, владеющее твоей душой, не позволяет тебе даже такой свободы?

Смех Магнуса был похож на рычание, глубоко в его горле. Вулкан рискнул подойти ещё на несколько шагов ближе.

Ты всегда был примитивным созданием, узколобый Вулкан. Самый тупой из всех нас, определяемый твоей скудостью воображения. Я говорю о судьбе и свободе воли, делясь с тобой своим пониманием Творения. Ты сыплешь безвкусными оскорблениями, ошибочно полагая, что можешь ранить меня ими. Я напрасно трачу своё время, не так ли? Ожидать, что ты поймешь это, ничем не отличается от ожидания, что камень постигнет принципы поэзии.

Вулкан мог чувствовать поток энергии в воздухе вокруг себя. Тонкое, ускользающее ощущение сосредоточенности Магнуса, когда демон потянул за метафизические нити далёкого щита Императора.

— Ты тянешь время, — сказал Вулкан, приближаясь. — А ещё ты — жалкое подобие Магнуса Красного.

Существо не переставало улыбаться. Я Магнус Красный.

— Ты был им, — допустил Вулкан. — Теперь ты — его недостатки и слабости, обнажённые и раздутые. Мой брат никогда бы не сказал таких вещей. Возможно, он подумал бы о них, когда был бы больше всего ослеплён своим собственным ореолом. Магнус был окутан покровом собственной гордости, и он мог быть тщеславным, воображая себя скромным. Я признаю это. Но он никогда бы не заговорил так, как говоришь ты. Мой брат Магнус был кем угодно, но он редко бывал злым и никогда не был мелочным. Прежде чем мы закончим это, ответь мне на одну вещь. Достаточно ли от тебя там осталось, чтобы сожалеть о сделке, которую ты заключил?

Он взмахнул молотом. Магнус исчез — если он вообще когда-либо был там. Вулкан мог бы нанести удар, но с какой целью? Он позволил ему упасть, врезавшись в стену из призрачной кости, пробив дыру, из которой открывался вид на сводящий с ума город аэльдари.

Затем он снова повернулся. Магнус был там, как и предполагал Вулкан. Демон теперь сидел на корточках в центре комнаты, лениво вырезая рунические мандалы на полу своими чёрными когтями.

Сожаление, — сказал король демонов. Магнус прекратил рисовать свои каракули, сжимая и разжимая огромные когти. Вулкан услышал, как напряглись сухожилия, звук был похож на скрип парусины старого деревянного корабля. Овальный глаз в середине лица демона был полуприкрыт в каком-то мягком, нечеловеческом восторге. Я могу создавать и разрушать жизнь посредством манипулирования энергиями, которые вы не можете себе представить. Я бессмертен, моё просветление сохранено для вечности. Я могу видеть сквозь время. Сожалению нет места среди этого потока бесконечных откровений.

Ещё раз Вулкан приблизился к существу, которое когда-то было его братом. Больше он мало что мог сделать. Если это была игра Магнуса, он должен был в неё играть.

— Тогда в тебе осталось недостаточно Магнуса, чтобы сожалеть об этом порабощении. Простого «Нет» было бы достаточно.

Он остановился в нескольких метрах от него, и Вулкан посмотрел на демона, который был вдвое выше его. Он увидел, как что-то, что могло быть раздражением, промелькнуло на лице монстра.

Ты насекомое, Вулкан. Существо, настолько совершенно слепое к своей незначительности, что ты не можешь даже начать понимать свою бесконечную неуместность во всем Космическом.

— Я здесь не для того, чтобы спорить с тобой, Магнус. Я здесь, чтобы убить тебя.

Ты никогда не поймешь…

— Довольно! Хватит разговоров.

Вулкан побежал к королю демонов, швыряя своё оружие перед собой. Удивление промелькнуло на лице существа, и на мгновение он увидел Магнуса не как горделивого демона, а согнувшимся от усилий, распевающим заклинания, рассекающий воздух когтями, вызывая таинственные потоки света и звука. Впервые Вулкан увидел, как видимое усилие омрачило чудовищное лицо Магнуса.

У Вулкана было время подумать: Я вижу тебя сейчас, я вижу, что ты на самом деле делаешь, прежде чем видение исчезло, и уверенный в себе повелитель демонов занял его место.

Урдракул так и не попал в Магнуса; он столкнулся со стеной твёрдого воздуха, безвредно отлетев в сторону — Вулкан вырвал его из воздуха, когда достиг возвышающейся формы демона. Он качнулся над головой, суставы его брони напряглись в такт его рёву от усилий.

Удар пришёлся точно в цель. Магнус разлетелся на осколки красного стекла, россыпь зазубренных рубинов со звоном рассыпалась по полу. Вулкан проигнорировал их, снова замахнувшись на то место, где только что был его брат. Осколки хрустели под его сокрушительными ботинками, взрываясь маленькими облачками пыли, когда он заносил молот по кругу.

Он ни во что не попал. Он сражался с алым дымом, вдыхая его пепельный аромат, размахиваясь и промахиваясь, размахиваясь и промахиваясь. Он закрыл глаза, прислушался к скрипу крыльев и снова взмахнул молотом.

Удар потряс его до глубины души, казалось, каждая косточка в его теле завибрировала, но это ни на мгновение не помешало ему наносить удары снова, и снова, и снова. Искры каскадом посыпались на обоих братьев, когда Вулкан ударился о кинетический барьер, каждый удар отзывался искажённым резонансом разбитого колокола. Чем больше он колотил по барьеру, тем заметнее он становился, сначала как рябь теплового миража, затем как красный кровоподтёк. И за этим натянутым барьером повелитель демонов присел на корточки и запел.

Магнус оскалил зубы, его лицо исказилось от ненависти.

Я покончу с тобой, маленький дракон.

Вулкан взмахнул, и мир взорвался светом. Он не ударил ни по призрачной кости, ни по демоническому корпусу, ни по кинетическому барьеру воли своего брата. Его удар ни во что не попал, потому что там ничего не было.

Вулкан, пошатываясь, вышел на открытый, обжигающий воздух. После холода Паутины его первый вздох прошёл по горлу, как кипяток. Его второе дыхание имело привкус вулканического пепла. В третий раз он почувствовал вкус дома.

Я всё ещё нахожусь в Паутине. Я там, а не здесь. Я не могу быть здесь.

Он стоял под звёздами, такими знакомыми, что смотреть на них причиняло боль его сердцу. Там, на горизонте, над почерневшей от потрескавшейся лавы землёй, виднелось копье горы Смертельный Огонь. Он был на Ноктюрне. Он был на своей родной планете.

Ботинки Вулкана стучали по бесплодной земле Ноктюрна, взметая брызги гравия, когда он бежал. Он выкрикнул имя Магнуса, но безрезультатно. Он замахнулся в пустой воздух на случай, если это была всего лишь иллюзия, и снова не попал ни в что вообще.

— Магнус! — позвал он к горизонту, к звёздам. — Брат!

Его спринт привёл его к пропасти, одному из многих безымянных шрамов на шкуре Ноктюрна. Жар сердца его мира поднимался из трещины на его поверхности.

Меня здесь нет. Я нахожусь в Паутине. Моё намерение определяет мой путь.

Вулкан шагнул вперёд. Затем он падал, падал из огня в лёд, падал сквозь холодный и песчаный воздух, который нёс стойкий химический привкус фосфекса.

Он сильно ударился о землю, покатился и с грохотом остановился. Он лежал на ложе из трупов, чьи погребальные саваны были не более чем керамитом, в который они были одеты, когда их убили.

Вулкан поднялся на ноги, поднимая свой молот. Вокруг него был океан зелёно-золотых доспехов эпохи Крестового Похода… Всё это разорвалось, обнажив уничтоженную чёрную плоть. Он стоял в пустыне своих мёртвых сыновей.

Истваан.

Паутина. Я нахожусь в Паутине.

Он опустил молот, целясь между телами двух убитых Саламандр. Тремя взмахами Урдракула он пробил землю насквозь, и под землей оказалась пустота. Не темнота космоса, не бурлящие приливы варпа, а настоящая пустота, пустые края иллюзии. Это было там, прямо под тонкой земной коркой.

Он бросился вперёд, размахивая перед собой молотом.

Удар пришёлся в толстую железную стену, деформировав металл. Вулкан вытащил оружие из разрушенной стены, повернувшись… сразу поняв, где он находится. Это было место, которое он всё ещё посещал в режущих воспоминаниях, составлявших его сны. Это был военный корабль Сумрак, глубоко погружённый в его механизированные внутренности, внутри лабиринта, построенного его братом Кёрзом, лордом VIII-го Легиона.

Его держали здесь в плену, пытали в такт безумным прихотям Кёрза. На мгновение у него по коже поползли мурашки; покидал ли он когда-нибудь эту тюрьму-лабиринт, или вся война после Истваана была ничем иным, как осечкой его измученного разума?

Нет. Паутина. Я нахожусь в Паутине.

Он снова замахнулся на стену, разнеся её вдребезги, затем на стену за этой, разнеся её пополам. Там снова лежала пустота. Откуда-то изнутри он мог слышать, как Магнус нараспев произносит слова на языке, который не имел ничего общего с имперским готиком.

Вулкан устремился в ничто.

Теперь башни не было. Вулкан появился на огромном мосту из призрачной кости, протянувшемся сквозь вечность тумана. Он не знал, была ли башня когда-либо реальной, или одной из иллюзий Магнуса, или элементарной символикой этого чуждого царства. Это не имело значения. Теперь он был здесь.

А если это очередная иллюзия?

Нет. Эта сцена была настолько отчаянно одинокой, что она должна была быть реальной. Существо, которым стал Магнус, теперь было способно почти на всё, но гордость текла по его венам и вытекала из его пор. Он никогда бы добровольно не позволил, чтобы его видели таким.

Магнус стоял на коленях. Его голова была опущена, бормотания заклинаний слышались сквозь его отвисшие клыки, его единственный глаз был зажмурен, и из его краев сочилась кровь. Он опустился на колени посреди моста, когтистые пальцы дрожали, когда они рисовали заклинания в воздухе, выписывая ими полосами болезненного света. Потоки психической силы исходили из пальцев демона, там и не там, соединяя Магнуса с его отцом узами, которые Вулкан никогда не мог надеяться или хотеть понять.

Он двинулся на коленопреклоненную фигуру, не делая никаких попыток скрыться. От его шагов по призрачной кости пробежала гудящая, почти музыкальная дрожь.

— Это закончится сейчас, демон.

Магнус рассмеялся в ответ на приветствие Вулкана, хотя это было слабое и утомительное усилие.

Как смело ты говоришь, разбрасываясь таким понятием, как «сейчас», как будто ты хоть немного понимаешь его значение. Ты воображаешь, что очень торопился попасть сюда, маленький дракон? Время проносится по этим коридорам случайными вдохами, и ты блуждаешь здесь потерянный дольше, чем тебе кажется. Палатинский сектор теперь лишь воспоминание. Наши войска уже осадили Санктум.

Впервые в тоне Вулкана прозвучало беспокойство. — Ты лжёшь.

Часто, и не без оснований. Потрескавшиеся зубы Магнуса блестели от слюны. Но не здесь и не сейчас. Ваши драгоценные защитники истекают кровью на этой стене уже день и ночь. Уже второй рассвет угрожает осветить небо.

Вулкан перевёл дыхание. Он смотрел на Магнуса, здесь, посреди никогда и нигде, и старался не думать об ужасных потерях, которые они, должно быть, понесли на стене. Целый день, повернувшись спиной к Вратам Вечности. Столько часов, несмотря на немыслимые трудности. Даже некоторые из просчитанных предсказаний Дорна предполагали, что крепостная стена рухнет в первый же день.

Загорелась надежда. Несмотря на этот ужасный промежуток времени, они удержали стену, и воля Императора всё ещё удерживала Нерождённых. Пережить второй день означало, что защитники уже сотворили чудо. Их неповиновение подняло его сердце.

Вулкан рассмеялся; Магнус ощетинился.

Забавляешься собственной неудачей, маленький дракон?

— Нет, твоей. — Вулкан указал на туманное пространство вокруг них. — Я только сейчас понял то, что должно было быть очевидным. Ты тот, кто потерян. Вот почему ты здесь, выполняешь свою вредоносную работу на таком расстоянии, а не у самого портала в Паутину. Ты не можешь дотянуться до него, не так ли?

Я могу действовать вопреки воле отца, где бы я ни был.

— Но ты мог бы напасть на отца прямо у портала. Ты мог бы пробиться сквозь него и закончить всё это. Вместо этого ты прячешься здесь, стыдливо творя свою магию. — Вулкан улыбнулся, и это больше не было вопросом. — Ты не можешь найти портал в Тронный зал отца.

Это место не позволяет мне найти его. Слова колдуна прозвучали как нежеланное признание.

Это был один из немногих случаев в жизни Вулкана, когда он знал что-то, чего не знал его брат Магнус. В такой поздний час это было совсем не утешительно.

— Паутина реагирует на намерение. Твой путь определяется силой сосредоточенности и духа. Малкадор сказал мне это.

Малкадор — глупец.

— Тогда почему я здесь, в то время как ты заблудился? — Вулкан наклонил голову, его красные глаза были лишены милосердия. — Однажды ты разрушил это царство, пробиваясь сквозь него. Ты знаешь, как его сломать, но это не делает тебя его хозяином. Теперь оно бросает тебе вызов ещё сильнее, потому что ты находитесь в плену сил, которым это измерение было создано, чтобы противостоять.

Магнус зарычал на него. Позволь мне сказать тебе…

— Ты не скажешь ничего из того, что мне нужно услышать, и ты не знаешь ничего, что я хотел бы знать. Ты приговорён к смерти, Магнус. Я не позволю тебе разрушить щит отца.

Магнус уставился на него, его губы раздвинулись, обнажив перламутровые зубы. Веселье осветило его единственный заплывший глаз.

Тогда тебе следовало убить меня несколько часов назад.

Вулкан противостоит Магнусу в Паутине

Сигиллит поднял глаза к потолку пещеры. Лаборатория, которую триллионы граждан Империума представляли себе королевским тронным залом, пришедшим как будто из волшебной сказки, на самом деле была ульем бешеной промышленности. Малкадор стоял на краю главного зала, недалеко от Серебряной Двери. Как и Вулкан несколькими днями ранее, он обнаружил, что смотрит на искусство, выгравированное здесь, на этих оригинальных Вратах Вечности, и размышляет о его сомнительном сходстве с реальностью.

Учитывая все обстоятельства, последние два столетия не слишком походили на эти великолепные гравюры. Скрытая даже от самых преданных глаз, правда была гораздо более измученной и отчаянной. Грандиозные планы против непреодолимых трудностей, с которыми они боролись, часто были таковыми, и амбиции Императора были самым грандиозным планом против самых непреодолимых трудностей, которые только можно было вообразить.

— Они внутри.

Малкадор повернулся, чтобы посмотреть на Диоклетиана, последнего трибуна. Кустодианец навис над ним, тут же скрывая свои черты, надевая шлем на место.

— Я знаю. — Старик перевёл дыхание. — И мы всегда знали, что до этого дойдёт.

Кустодианцы и последние из Сестёр шагали через открытую дверь. Малкадор чувствовал отчаянное желание Диоклетиана присоединиться к ним.

— Оставь здесь символический отряд, — сказал он воину. — Веди остальных на поверхность, защити Санктум. Очистите верхние залы как можно лучше и будьте готовы принять выживших с Дельфийской стены. Нам понадобится каждая душа, которая сможет добраться до Врат.

Он почувствовал неожиданную дрожь в своих словах, когда добавил: — Когда больше не останется никакой надежды, ты запечатаешь Врата Вечности. Те, кто всё ещё снаружи…

Он прочистил горло. Вот и всё, враг был у ворот, и теперь момент настал. Слов больше не было.

— Сигиллит? — настаивал Диоклетиан.

— Когда больше не останется никакой надежды, ты запечатаешь Врата Вечности. Вот и всё.

Но Диоклетиан колебался, что Малкадор редко видел у кого-либо из золотых воинов.

— Как Нерождённые попали внутрь? Неужели Девятый подвёл нас на стене? Неужели Восемнадцатый подвёл нас в лабиринте?

Как он мог ответить на эти вопросы так, чтобы это удовлетворило одного из Десяти Тысяч, самого преданного из самых преданных? Они ставили всех и каждого перед стандартами, которых не могло достичь ни одно другое существо. Меньше всего примархи — пантеон разномастных человеческих черт увеличенных стократно. Неудивительно, что Легио Кустодес презирал их всех.

— Иди, Дио. Умри достойно.

Золотой воин сжал Кулак Единства, прижав костяшки пальцев к своей нагрудной пластине.

— Ты тоже, старина.

Он режет, режет снова, и он рубит воздух, и дыхание входит и выходит из его открытых челюстей, а Расчленитель не борется, он не сражается, он делает всё, что угодно, но только не сопротивляется так, как нужно. Каргос слышит это ворчание и эти бессловесные проклятия, и это он, это он рычит, как побитый волк?

Он режет, он режет, он режет, снова, снова, и теперь в его слюне кислота, он чувствует, как она выделяется из Железы Бетчера, он чувствует, как она тёплая стекает по подбородку из его раскрытой пасти. Расчленитель — призрак, трус, его здесь нет, его нет рядом, и Дитя Крови жаждет, и он может чувствовать, как топор почти выскальзывает из его хватки в жажде крови или жажде нового носителя, того, кто не подведёт его, и Гвозди впиваются и кусаются, и они…

Сверлят, они сверлят, они сверлят, они сверлят в него, и Амит смеется, и Гвозди сверлят, и они сверлят, и задняя часть его мозга, должно быть, уже кровоточит, и…

Амит тянется за топором, нет, не за топором, за цепью, и они сцепляются и Каргос сильнее, но у Амита цепь, и…

Он не может дышать. Он не может высвободить свою прикованную руку. Он привязан к своей собственной оружейной цепи, носит её как рабский ошейник, и он не может дышать. Это прекрасно, он Астартес, он может выжить без дыхания, но кости и связки на его шее щёлкают и хрустят, и это звук ломающихся веток, и…

И затем он видит это. Каргос видит то, что скрывалось за глазами Амита всё это время. Он видит, что было в душе его цепного брата каждый раз, когда они выходили на арену. Он видит совершенного хищника, когда Амит тянется к его лицу, его клыки похожи на ножи из слоновой кости. Он чувствует, как его брат прижимается к его щеке, кусает и откидывает голову назад. Раздаётся характерный треск мокрой кожи, брызжет кровь, и Амит выплёвывает полный рот оторванного лица своего собственного брата.

Боли нет, хотя Каргос знает, что она придёт позже, когда Гвозди втянутся назад; тогда боли будет предостаточно.

И во взгляде Амита нет ни насмешки, ни веселья, ни даже какой-либо славы, в этих светлых глазах просто королевская ненависть, а на губах отчётливо проступают капельки крови Каргоса. Затем он делает это снова, он делает это снова, на этот раз впиваясь клыками в нос Каргоса и другую щеку, и на этот раз разрыв сопровождается звуком скрежещущего гравия. Кровавый Ангел забирает с собой кости и хрящи. И на этот раз Амит сглатывает. Он проглатывает плоть с лица своего брата и впитывает в себя вкус крови своего брата. Каргос чувствует раскалённый воздух на обнажённых костях, и ему интересно, даже сквозь Гвозди, ему интересно, сколько от моего лица ещё осталось…

И затем, в ту же ужасную секунду раздаётся звук и приходит ощущение, хруст, похожий на скрежет и выстрел в одно и то же мгновение, и Каргос размахивается, пока его позвоночник ломается, и он бросается вслепую, пальцы шарят и находят нож на поясе Амита, вытаскивают его и вонзают. Его плечо давит в нагрудник брата. Он царапает, колет и отклоняется от удара керамитового кулака, а нож вонзается снова и снова. Мясо рвётся. Течёт кровь. Амит отступает.

Он свободен. Свободный. Давление спадает, и Каргос тянется за своим топором, и он с криком поворачивается, чтобы покончить с этим. Он разворачивается прямо под удар Амита слева, и что-то ломается в том, что осталось от его лица. Кулаки Амита — это раскаты грома, каждый из которых окрашивает его чувства мазками боли, которые ослепляют его, буквально лишая зрения, и Каргос чувствует, как суставы его челюсти поддаются с вывихивающим хрустом, и он чувствует, как кость сбоку его черепа сминается, как жесть, и он чувствует холодный воздух и плевок кислотой на его изуродованное лицо.

Клинок Амита вонзается ему в кишки и вырывается обратно прежде, чем Каргос успевает даже вздохнуть. Он шатается, но не падает, хотя внутри него что-то сломалось, он знает это, его ноги слабы, и он поднимает Дитя Крови, размахивая им, но Амит отбрасывает топор в сторону и снова вонзает свой меч в кишки Каргоса, на этот раз разрезая, прежде чем вытащить. Глаза в глаза, лицом к лицу, это самый интимный момент в жизни Каргоса, момент близости без чувственности, их двоих соединяет пронзающий клинок, и

Всё

Идёт

Прахом.

— Я говорил тебе, — выдыхает Амит, — жрать дерьмо, предатель.

Кровавый Ангел уходит. Каргос не бросается в погоню. Его ноги отказывают.

Время уходит. Или ему просто кажется. Возможно, это так, а возможно, и нет. Звуки войны теперь приглушены. Каргос лежит на земле. Он поднимает глаза на Амита. Его зрение ухудшелось вдвое, и он понимает, что потерял глаз. То, что осталось от его зрения, окрашено в красный цвет.

Гвозди больше не кусают. Как будто они перегорели, взорвались у него в затылке, больше не в состоянии распространять свой яд.

Сейчас наступает момент. Глубокий момент их братства. Их взгляды встретятся, и они признают, как далеко они оба пзашли. Они без слов поделятся всем, что привело их двоих к этому судьбоносному моменту.

Но нет момента для прекрасных братских размышлений. Амит продолжает сражаться, сражаясь с другими Пожирателями Миров. Сражаться на войне вместо того, чтобы посвятить всё этому единственному поединку. Каргос наблюдает за ним, бормоча через вокодер, имплантированный в его горло. Требуя, чтобы Амит признал его. И всё же Амит продолжает сражаться.

И вскоре Амит ушёл. Вокруг него грохочут сабатоны. Несколько с глухим стуком врезаются в него. Он может стоять, он может, ему просто нужно собраться с силами теперь, когда Гвозди покинули его.

Пожиратель Миров поворачивает голову, боль молнией проносится по его изуродованному позвоночнику. Он смотрит на измельчённые останки псайбер-обезьяны, её череп раздавлен в хватке Инзара. Странная, уродливая маленькая штучка.

Он снова поворачивает свою разбитую голову. Над ним — месиво сталкивающихся тел, их личности бессмысленны. Их кровь льётся на него тёплыми брызгами.

— Инзар, — пытается сказать он. — Я всё ещё могу победить его. Помоги мне. Помоги мне подняться.

Когда тела расходятся, Инзар оказывается рядом. Каргос поднимает руку, пытаясь подняться, нуждаясь в помощи проповедника.

Но проповедник смотрит на него глазами своего шлема в виде черепа. Он не берёт Каргоса за руку. Он надавливает своим сабатоном на грудь Каргоса.

— Такой же жалкий, как и Кхарн, — размышляет Несущий Слово. — Способный разделать любого на планете, кроме одного человека, которого ты хочешь убить.

— Брат, — пытается сказать Каргос. — Помоги мне подняться.

Либо ему не удаётся это сказать, либо Инзару всё равно. Несущий Слово убирает ногу, поворачиваясь к возвышающемуся Санктуму.

— Теперь так близко.

— Инзар…

— Смой моё имя со своего языка, слабак.

— Проповедник!

Но кричать не на кого. Инзар ушёл.

— Медик… — зовёт Каргос. — Апотекарий…

И он начинает смеяться.

«Полководец» Оберос пошатнулась, когда цепной кулак выскользнул обратно из её кишок. Механические обломки дождём посыпались с её выпотрошенной надстройки, сокрушая пехоту Воителя, копошащуюся у её ног. Она была мертва, она знала, что мертва, но её команда всё ещё контролировала ситуацию в последние секунды её существования. Два «Налётчика», которые разорвали её на части, отступили назад на случай, если она нанесёт удар силовым кулаком в одной оставшейся руке, но её команда не смогла собрать достаточно локомотивной силы для этого последнего удара.

Она выпустила воздух из своего реактора и очистила его от энергии тем же отчаянным выдохом, поворачиваясь с жестокой медлительностью и делая три шага к Дельфийской Арке, прежде чем движущий свет погас в её машинном духе. Титан «Полководец» упала с почти человеческой слабостью, сначала у неё подогнулись колени, а затем ослабла талия. Её убийцы окружили её, «Налётчики» поливали огнём остывающую сталь её трупа, но её реактор был истощён энергией и отказывался превращаться в сверхновую. Когда Обероса опрокинулся на оставшуюся часть пути, этого было как раз достаточно. Труп «Полководца» раздавил пехоту у опускной решетки, перекрыв проход грудой мёртвого металла. Там оно и лежало, ещё одно тело Игнатума за стеной: верная до самой смерти и, возможно, за её пределами.

«Боевые псы» Аудакса пришли вслед за «Налётчиками». Хиндара был среди них, манипула из полудюжины Угольных волков вонзала свои гарпуны в обломки и делала всё возможное, чтобы убрать их с дороги.

Последние орудия крепостной стены сосредоточили свой огонь на Титанах и войсках, приближающихся к арке. На участках стены, захваченных ордой Воителя, воины в цветах Легионов Предателей устанавливали взрывчатку на самозарядные устройства, питающие орудия крепостной стены, или захватывали их, вырезая орудийные расчёты, взбираясь наверх по горам мертвецов.

Ка’Бандха наблюдал за всем этим с горящими глазами. Отчаяние смертных, абсолютная тщетность их скребущихся драм. Он пролетел над одним из «Боевых Псов», хлопнув крыльями, на мгновение раздражённый осиным жужжанием страдающих пустотных щитов шагателя.

Бичеватель бросился в атаку, его фигура была размытым пятном равнодушного пламени, не обращавшим внимания на то, кого он испепелил, бросившись к решётке. Демон прорвался сквозь неё, его топор не подчинялся физике смертных; лезвие не резало металл, оно разрывало реальность. Он проделал дыру, растянул её пошире и пролез внутрь. Пехота следовала за ним, визжа, молясь, смеясь. Жалкие, недостойные внимания насекомые. Они думали, что всё это было из-за них, что Кровавый Бог ответил на их молитвы. Как будто это было то, что они заслужили.

Прорыв через первую из опускных решёток привел Бичевателя в арку под Дельфийской крепостью, где автоматизированная защита наверху обдала его огневой мощью из сотни смертоносных отверстий. В забытых туманах истории защитники замков высыпали бы горячий песок или кипящее масло из подобных отверстий. Здесь тяжёлые болтеры и волкитные пушки высвободили свой гнев, уничтожая пехоту окружавшую Бичевателя. Демону это было безразлично; он уже пробирался к третьей опускной решётке.

Демон не обладал воксом и ничего не знал о планах легионеров. Их мольбы о том, чтобы Бичеватель открыл решётки достаточно широко, чтобы танки и Титаны смогли бы пройти вслед за ним, так и не достигли его ушей. Даже если бы он услышал их потребности, в каком безумии пребывали эти смертные раз они ожидали, что Ка’Бандха сделает за них всю работу? Пусть они истекают кровью за стенами, если они были слишком слабы, чтобы попасть внутрь сами. Кровавому Богу было всё равно, откуда течёт кровь. Их или их врагов, ему было всё равно.

Волкитные лучи пронзили эктоплазменную плоть Бичевателя сверху, и кровавый пот на его коже воспламенился, как прометиевое топливо. Демон никогда не замедлялся, никогда не колебался в своей жажде крови, которая будет течь по другую сторону барьеров. Когда он прорвался, проползая и разрывая когтями свой путь между кусками искорёженного металла, он издал ещё один рёв, который мог исходить из горла одного из давно умерших ящеров-тиранов, которые когда-то правили первозданной поверхностью Старой Земли.

Он был внутри.

Впереди лежала мраморная аллея, кишащая десятками тысяч воюющих друг с другом смертных, и в самом конце стояли Ворота. Демон почувствовал притяжение гнева своего бога, нужду своего бога, когда он посмотрел в открытые Врата и увидел слабаков, убегающих через них, чтобы спрятаться в Святилище Трусливого Бога.

Но между ним и Вратами стояли тысячи Ангелов сражавшихся среди толпы, и их кровь была обещана Богу Войны.

Теперь они наконец увидели демона. Некоторые из отступающих по Королевскому Вознесению поворачивали назад, чтобы встретиться лицом к лицу с новой, самой большой угрозой; некоторые с вершины Дельфийской стены спускались вниз и атакуют его сзади. Существо почувствовало за спиной удвоенные усилия Титанов и танков пытавшихся пробиться сквозь полуразрушенную Арку, и ревностные, праведные души Кровавых Ангелов, бросающиеся на него в слепой ярости.

На этот раз в его крике было волнение, когда он возвестил о своём присутствии осквернённому небу. В этом звуке была ярость и решимость, но прежде всего — радость. Искупление было близко как никогда.

Так пусть оно начнётся.

Орион был мёртв так долго, что больше не мог вспомнить, каково это — быть живым. Ему было холодно так долго, что он уже не мог вспомнить, что значит ощущать тепло.

Даже мёртвые могут устать. Орион был доказательством этого. Его усталость была вопросом сознания, а не физического истощения, но это не останавливало ноющую боль в том, что осталось от его тела. Предполагалось, что активированный дредноут проработает без технического обслуживания самое большее несколько недель. Орион бодрствовал и сражался без технического обслуживания в течение уже четырёх месяцев. Он плавал в ледяном молоке своего амниотического резервуара, жидкость отчаянно нуждалась в полной фильтрации, т.к. он уже давно чувствовал на коже твёрдые частицы и органические отбросы. Он чувствовал засоры в нескольких своих внутривенных проводах. Оболочка, в которой он был погребён, неделями страдала от задержки мыслеипульсов; либо она с трудом подчинялась его ментальным командам, либо он был просто слишком измотан для чистой когнитивной связи. Как бы то ни было, результат был один и тот же. Трупы не были стерильными объектами. Он медленно отравлялся токсинами своего собственного разложения.

Никто из его братьев этого не видел. Они вместе сражались на стороне Вознесения у опускной решётки, охраняя Дельфийскую Арку с земли, и они видели, как дредноут «Контемптор» стоял одной ногой на кургане из мёртвых предателей, истребляя Нерождённых штурмовыми пушками «Херес». Они услышали искусственный гром его боевых кличов, имитированный гул, лишь отдалённо напоминающий собственный голос Ориона. Они ничего не видели и не слышали о несмертном внутри, свернувшемся зародышем в своей грязной жидкости, его рот безмолвно двигался, когда его мысли переводились в движение и вокализацию. Он был среди своих братьев, но отделён от них, здесь, в грязном холоде своего ложного чрева.

Труп дёрнулся. Его губы шевельнулись.

— Во имя Ангела и Императора! — крикнул дредноут. Он развернулся, стреляя из своих пушек, огонь дульных вспышек осветил его бронированный корпус. В этом скоплении чуть более двухсот Кровавых Ангелов всё ещё сражались, образуя сжимающийся круг против Нерождённых. Жужжащие орудия дредноута рассекали пахнущую ихором плоть демонов, рубя их, разрывая на части.

Что бы ни пошло не так в Санктуме, с каждой минутой становилось только хуже. Нерождённые, переваливающие через стену, росли не только в силе, но и в размерах. Невозможно было уследить даже за малой частью того, что происходило. Призрачные силуэты рассекали воздух над головой. Земля сотрясалась, иногда достаточно сильно, чтобы сбить защитников с ног. Существа, не поддающиеся описанию, некоторые даже не поддающиеся попытке взглянуть на них, проявлялись, исчезали и появлялись снова, скакали, дрались и убивали — и иногда, но недостаточно часто, они умирали. Каждые несколько секунд ещё одно лезвие врезалось в его панцирь. Воины на его стороне убили большинство демонов, носивших эти клинки, хотя всё чаще ему приходилось убивать их самому выстрелами из пушки заменявшей его левую руку или же топотом своей огромной ноги.

Импульсы обратной связи достигали трупа в виде пульсации в том месте, где раньше были его руки. Дредноут отступил назад, пробираясь сквозь мёртвых, двигаясь к центру круга Кровавых Ангелов. Кучка рабов и слуг-киборгов всё ещё держалась в пределах оборонительного кольца их стремительно гибнущего полка.

Труп дёрнулся. Его губы шевельнулись.

— Перезаряди, — приказала боевая машина, когда он опустился на одно колено с протестом ноющих суставов.

Они подтащили к нему бункеры с боеприпасами и принялись за работу. Был момент противоречивой свободы и уязвимости, когда пустые канистры с патронами были отсоединены от его орудий, а затем успокаивающий вес их заменителей с хрустом встал на место. Секунды тянулись мучительно медленно, а шум сражающихся и умирающих братьев эхом отдавался в его повреждённых слуховых рецепторах. Из-за того, что его датчики отказали, все звуки теперь были призрачными и неразборчивыми из-за амниотической жидкости и заглушающего железа его панциря.

Один из рабов ударил кулаком по его броне. Труп дёрнулся. Дредноут поднялся.

Орион не чувствовал себя бессмертным. Экипажи Титанов рассказывали истории о том, каково это — управлять божественными машинами, которые они пилотировали — как они ощущали огромные металлические надстройки как свою собственную плоть и кровь. Орион не чувствовал такой связи со своей оболочкой. Он был трупом в холодном гробу. Пушки «Хереса» не были его оружием. Металлическая оболочка не была его телом. Но то, что появилось из вокс-системы, было его эмоцией, переведённой в слова с помощью машинного духа; точной, но несовершенной. Его восприятие мира было совершенно нетактильным. Он был полуживым ядром военной машины, которая убивала, когда он приказывал ей убивать.

Труп дёрнулся. Его губы шевельнулись.

— Мы — гнев Ангелов! — прокричал Дредноут из своего вокс-передатчика. — Мы — смерть вероломным! — Он шагнул вперёд, укрепляя внешнее кольцо там, где линия изгибалась назад, открывая огонь из обеих пушек. Они крутились визжа, разогреваясь двойным металлическим воем, а затем дребезжали от отдачи, разрывая на части Нерождённых.

Линия обороны была разорвана. Нерождённые ворвались в оборонительное кольцо, первые из них добрались до групп рабов и сервиторов в центре. Орион повернулся, его пушки превратили демонов в эфирный фарш. Он шагнул вперёд, не обращая внимания на их клинки, его железные ноги скрипели по варп-слякоти, которая чернила красный цвет его панциря.

Земля снова затряслась, достаточно сильно, чтобы компенсаторы в его суставах на мгновение заклинило. Труп бился в своей амниотической жиже, его рот открывался и закрывался, изо всех сил пытаясь разглядеть что-либо через свой мысленный дисплей предупреждения. Он мог видеть/чувствовать врага повсюду, их было слишком много, чтобы отбиться от них самостоятельно, они начинали заполнять его панцирь. Каждая дрожь Королевского Вознесения, казалось, порождала всё больше этих тварей.

Братья, подумал он. Братья, ко мне. Слова застряли где-то между его разумом и вокс-передатчиком, так что всё, что вырвалось, было яростным рычанием.

Они пришли к нему, несколько его сородичей вырезали зверей забравшихся на его панцирь и дали ему достаточно времени, чтобы прийти в себя. Благодарность затопила его, самая сильная эмоция, которую он испытывал за последние дни.

Труп дёрнулся. Его губы шевельнулись.

— Я благодарен, — сказал за него Дредноут, но передышки не было — даже когда снаряды отбросили последнего из нападавших, он поворачивался, чтобы открыть огонь по следующим врагам.

Их неумолимо теснили внутрь, защитное кольцо сжималось с каждой потерянной жизнью. Они прижались к своим бункерам с запасными боеприпасами и оружейным тайникам, когда затрещал вокс — непрерывный поток сообщений из других группировок сил «Стой и умри».

Орион мог видеть/ощущать сквозь опускную решетку, где машины Игнатума были сгруппированы за стеной, удерживая оборону против своих собратьев, порченных богомашин Воителя. Его видение представляло собой многослойный дисплей, объединяющий пикт-линзы, эхолокацию и сканирующие импульсы ауспекса, передаваемые его мысленному взору, и оно вспыхивало каскадами впечатлений каждый раз, когда Титан умирал где-то в пустоши.

Оно вспыхнуло ярче всего, когда что-то ударило в решётку с другой стороны. Что-то, что не имело права находиться здесь, что-то прокладывало себе путь насквозь, когда его кожа вспыхнула неестественным огнём.

Орион сражался на Сигнус Прайм. Ко времени той кампании он был мёртв уже почти столетие, похоронен в этом гробу и лишь изредка пробуждался между битвами, но он был на поверхности Сигнус Прайм, когда Легион узнал первые печальные истины о войне Гора.

Он знал, что он видел, когда топор пробил решетку, и он узнал демона, который ворвался вслед за ним. Имя разнеслось по воксу в изумлении, предупреждении, вызове и в голосах сотен воинов.

— Ка’Бандха, — передал по воксу корпус дредноута, следуя невысказанной мысли Ориона. Труп дёрнулся. Боевая машина подняла свои орудия и начала стрелять.

Он был первым Кровавым Ангелом, погибшим от топора демона. Оно ударило его с достаточной силой, чтобы разбить его панцирь и отправить дредноут с грохотом на землю Королевского Вознесения. Когда корпус остановился, истекая маслом и искусственной утробной жидкостью, трещины в броне обнажили труп внутри. Без систем жизнеобеспечения своего разрушенного гроба изуродованный труп беспомощно извивался, чувствуя прикосновение открытого воздуха к своей коже, как кислоту.

Ориону потребовалась почти минута, чтобы умереть по-настоящему, впервые почти за столетие он посмотрел в небо своими собственными глазами, задыхаясь от воздуха, которым он больше не привык дышать. Технически его смерть была мертворождением, поскольку он умер при рождении, наполовину выброшенный из своего синтетического гроба-утробы. Таковы были чудеса имперской технологии.

Демон выпивал каждую жизнь, которую он заканчивал. Души кружились вокруг его головы; нимб, видимый для других ему подобных, корона, вызывающая зависть. С каждым ударом своего топора демон пожинал ангельскую жизнь, чувствуя, как его тело наполняется возвращающейся силой.

Героизм Кровавых Ангелов отражался в его ауре, их души распадались, чтобы стать частью его. Когда их личности рушились, Бичеватель почувствовал, как воспоминания заполняют пустоты его сущности. Он вспомнил войны с чужими, в которых никогда не участвовал. Он вспомнил славу, которой никогда не заслуживал. Он покраснел — даже раздулся — от праведного гнева живого оружия человечества. Шаг за шагом Ка’Бандха отомстит Легиону, который видел, как он был убит несколько телесных лет назад. Он жаждал их жизней для утоления своего безумного голода. Он не мог взять Врата, не набравшись сил.

Он раздавливал ангелов между пальцами, сжимая их до тех пор, пока мякоть не потекла сквозь трещины в их керамите. Он перемалывал раненых под своими копытами, когда они проводили свои последние секунды жизни, надеясь, что его можно будет хотя бы ранить огнём из болтера. Он убивал на каждом шагу, не довольствуясь простым поглощением душ; пожирая ангелов целиком или по частям, если они были достаточно идиотски храбры, чтобы оказаться в пределах досягаемости. Некоторые были достаточно мудры, чтобы отступить, но только для того, чтобы кнут демона скрутился вокруг них кольцами и оттащил назад в пределы досягаемости нетерпеливых, скручивающихся когтей.

Его крылья утолщались, становились всё сильнее. Его когти затвердели, больше не казалось, что они могут треснуть при первом же ударе. Он слизнул кровь со своей ладони и пальцев, пробуя на вкус последнее отчаяние последнего убитого им воина. Арманд — таково было имя смертного. Шестьдесят лет доблестного служения не только невежественной империи человечества, но и Кровавому Богу, которому тайно служил каждый воин.

Как они могли этого не знать? Каждая пролитая капля крови питала Отца Резни. Здесь, из всех мест, всё, что им нужно было сделать, это поднять глаза и увидеть лица, зубы, улыбки в бурлящем небе от горизонта до горизонта. Всё, что они здесь делали, подпитывало Пантеон. Даже если бы они выиграли сейчас, то они всё равно бы проиграли.

Позже будут рассказываться истории о великой битве за Санктум Империалис, и в смысле таких историй они будут представлять собой непростую смесь из правды и лжи.

Зефон слышал многие из этих историй в то время, когда воспоминания об их отце были всем, чем обладал Девятый Род. Он слушал рассказы о том, как Великий Ангел сражался стоя спиной к Вратам Вечности, и он знал, какие части были правдой, а какие мифом, подпитываемым идеализмом, или манипуляциями, продиктованными идеологией говорящего. Лишь изредка он высказывал своё мнение, чтобы подтвердить или опровергнуть, независимо от того, в какую сторону развивались истории. Гораздо чаще он терпеливо слушал и запоминал эти новейшие рассказы и ошибки, а затем, когда приходило время, удалялся в свой стазис-склеп на борту военного корабля Инвиктрикс.

Спящему в стазисе не положено было видеть сны, но в это ещё не наступившее время, в послевоенные годы, Зефон всегда видел сны. В его видениях рассказы, которые он слышал, переплетались с его истинными воспоминаниями, создавая истории, которые танцевали на границе между фактом и вымыслом. Просыпаясь, он отбрасывал эти нежелательные отголоски сновидений, но с годами это становилось всё труднее.

Единственное, с чем Зефон никогда не соглашался, так это заявления, что Сангвиний ждал. Он часто слышал это — между рассказами о Великом Ангеле, бросившем вызов всей орде Воителя в одиночку, которые были великолепны, но в равной степени невозможны и фантастичны — и это были времена, когда он говорил своим мягким тоном, что говорящий был неправ.

Он наклонялся вперёд с урчанием чёрных доспехов и говорил: — Нет, Великий Ангел не стоял спиной к Вратам и не наблюдал, как Бичеватель Девятого Рода Крови прокладывает себе путь по Королевскому Вознесению.

В ответ говорящие неизбежно становились слушателями, стремящимися узнать, что произошло глазами того, кто сражался на стороне Великого Ангела. Зефон подождал бы, чтобы дать высказаться другому, если бы они знали правду так, как знал её он, и только в самых редких случаях он сам расставлял все точки над I.

Что, спросят слушатели, произошло на самом деле?

Что Зефон сможет рассказать им?

— Поединок был стремительным. Многое из старых историй — правда. Схватка между человеком и демоном длилась едва ли пять ударов сердца. Но существо, о котором вы говорите, не пришло туда за нашим отцом. Его не называют Бичевателем Великого Ангела, он — Бичеватель Девятого Рода. Он был там ради нас.

Зефон отступил, отбросив в сторону свой разряженный пистолет и выхватив болтер из рук погибшего брата. Он рискнул оглянуться через плечо, увидев, как Архан Лэнд, прихрамывая, входит в Санктум в потоке раненых солдат и ополченцев. Повернувшись обратно к Вознесению, он открыл огонь поверх голов своих отступающих собратьев, целясь в поток Пожирателей Миров, наступавших им на пятки.

Сотни Кровавых Ангелов охраняли баррикады за воротами, направляя выживших в Санктум. Вокс сейчас был непрерывным потоком накладывающихся друг на друга голосов; те, кто был внутри, сообщали о наводнении всей поверхности Санктума; те, кто был снаружи, повторяли одно и то же имя, то самое имя, которое Зефон прочитал во всех архивных данных по Сигнус Прайм. Его там не было. Он был на Терре в тот момент, в своём изуродованном изгнании. Те немногие пикт-данные, которые там были, были затуманены эфирными помехами. Крылатые силуэты. Фрагменты аудиозаписи, воспроизводящие рычащие угрозы. Звук бьющихся огромных крыльев. Те фрагменты, о которых позже слагаются легенды.

Тем не менее, он узнал демона, когда увидел, как тот прокладывает себе путь по аллее. Он охотился на всё ещё сражающихся Кровавых Ангелов, и они были теми, кто погибал под его падающим топором. Люди бежали от его присутствия, игнорируемые существом, вместо этого утаскиваемые воющими зверолюдьми, идущими по следу князя демонов.

Кустодианцы потребовали закрытия Врат Вечности, и у Зефона было достаточный ранг, чтобы ни согласиться, ни воспротивиться им. Он услышал голос Диоклетиана среди тех, кто приказывал запечатать Врата, и на мгновение он снова оказался в Паутине, маршируя рядом с Лэндом, Дио и Кустодианцами, сражаясь с ордами Нерождённых во время падения Безумия Магнуса.

— Нет, — сказал тогда Великий Ангел рядом с ним. Сангвиний рассёк воздух, стряхивая демоническую кровь со своего клинка. Он обращался не только к Зефону, он говорил с каждым Кровавым Ангелом в пределах слышимости и с каждым Кустодианцем в пределах диапазона вокса. — Держите Врата открытыми так долго, как сможете. Я разберусь с ним.

С этим обещанием Сангвиний устремился ввысь.

Керамит смялся у него между зубами, раздробленный и размолотый настолько, что его можно было проглотить. Вкус мяса IX-го Легиона придавал пикантность каждому куску бронированной плоти. Каждая смерть была убийством бесчисленных путей: воин, который не достигнет величия будущем, легионер, который больше не убьёт детей богов, офицер, который никогда не станет героем. Это послужило Пантеону в их кратком и неровном единстве, но эти роковые разлуки не волновали Ка’Бандху. Демон собирал души Кровавых Ангелов и проливал их кровь лишь в качестве валюты искупления.

Дворы Четырёх Богов позаимствовали большую часть своего естества у древних человеческих аристократий. После Сигнуса Ка’Бандха, истекая кровью, ползал перед Троном Черепов, пытаясь вынести смех Бога Войны. Он мог бы вытерпеть насмешки, отметив имена своих сородичей, которые громче всех смеялись в тени своего создателя, и добавить их к счёту мясника, как только это время позора пройдёт. Каждая насмешка и ухмылка будут мотивировать его.

Но Ка’Бандха не был готов к отвращению своего сюзерена. Повелитель Крови не высмеял его, как низшие существа при Его дворе, и не наказал в ярости, как это случилось с Бескрылым, изгнанником Скарбрандом, за идиотский грех, когда он поднял свой топор против самого Бога Крови. Кхорн, закованный в руническую броню и такой же высокий, как закованное в цепи небо, смотрел на своего поверженного чемпиона, который принёс запах неудачи в это священное царство в глубочайших пределах варпа.

Никакого наказания. Никаких насмешек. Ка’Бандха распростёр своё изуродованное тело перед Троном Черепов, чувствуя на себе взгляды своих бывших подчинённых, похожие на зуд паразитов. Там, перед придворными в облике тысяч зверей и чудовищ, Кровавый Бог отпустил своего несостоявшегося тамплиера щелчком бронированных костяшек пальцев.

Реальность растаяла вокруг него, и когда она снова обрела форму, он был далеко от Двора Медного Лорда.

Ярость, которая поддерживала его и во многом формировала его личность, была холодной и медленно разгоралась вновь. Он прятался от своих собратьев в самых дальних уголках царства Бога Крови, на краях, где тень и бесформенный варп сливались воедино. В Бесформенных Пустошах он выжил за счёт жалких душ, добившихся низменных целей и смертей, не имеющих последствий. Он не смог бы переделать себя без милости Бога Войны. Он был без оружия, его броня была разорвана, крылья слишком изуродованы, чтобы парить. Прятаться от себе подобных было для него болезненным животным чувством.

Иногда они охотились на него. Стаи кровопускателей и гончих прорывались через Бесформенные Пустоши, иные чемпионы Кровавого Бога натравливали стаи своих более слабых сородичей, пуская их по следу. Ка’Бандха прятался в руинах памяти забытых городов-храмов, съеживаясь и познавая вкус смирения. И вместе с этим появилось новое оружие, ранее недоступное существу, которое полностью полагалось на силу своей ярости. Ка’Бандха научился быть хитрым.

Он охотился на охотников. Сначала он прошёлся по воспоминаниям погибших цивилизаций и выбрал самых слабых из своих сородичей. Пожирать своих меньших собратьев когда-то было бы для него также постыдно, как человеку драться с бродячей собакой за кость без мяса, но он был настолько ослаблен своим уничтожением на Сигнус Прайм, что даже порции стервятника было достаточно, чтобы постепенно восстановить его силы.

Прошло безвременное время, в царстве, где время — это всего лишь история, рассказанная существами, которые не могут её понять. Ка’Бандха собрал остатки своей силы и собрал оружие, обронённое его добычей. Это медленное омоложение стало смыслом его существования.

Демон не ожидал другого шанса и не умолял о нём. Он потребовал одного.

Я проглотил неудачу и познал её горечь. Теперь позволь мне искупить свою вину или уничтожь меня на месте, ибо я съел столько позора, что его хватит на вечность.

Бог Крови выслушал его и поставил перед ним задачу, как когда-то смертные короли ставили её перед своими рыцарями-чемпионами.

Пятьсот душ.

Пятьсот душ из рода что опозорил тебя.

Это не было проверкой. Он мог бы достичь этого числа за один день. За один час, если его силы вернутся достаточно быстро. Злобная надежда вспыхнула в чёрном разуме демона.

Пятьсот душ, — продолжил Бог Войны, — из рода что опозорил тебя, собранные в присутствии ангела крови.

Демон питался их телами как обжора, и пил их кровь, словно пьяница, ппоглощавший вино. Он пожинал истории их жизней, высасывал силу из их смертей. Прошло совсем немного времени, прежде чем даже Кровавые Ангелы обратились в бегство, отступая к Вратам или заползая в свои боевые танки в попытке найти какой-нибудь способ дать отпор. Они были медленными, слишком медленными. Ка’Бандха был войной, обретшей форму. На тех, кто бежал, он набрасывался или отталкивал назад щелчками своего кнута. Те, кто остался, умерли там, где стояли.

Он слышал, как они звали своего генного родителя, и какой приятный звук издавала их контролируемая паника. Эти трансчеловеческие претенденты на бессмертие, красноречиво молящие о помощи своего ангельского принца… Ка’Бандха прервал их на полуслове, чувствуя их боль, приправленную отчаянием, когда их души слились с его сущностью.

Демон не считал жизни так, как считал бы смертный; он просто знал. Он чувствовал подсчёт душ в своей сущности, каждая из которых становилась частью его тела, когда они были отделены от плоти и освобождены для того, чтобы забрать их в варп. Набравшись прежней силы, существо никогда не замедлялось, никогда не останавливалось. Когда его добыча отступала, он бросался в погоню; он сбивал её с ног; он раскалывал землю своим топором, изливая свой гнев на землю, проглатывая целые группы прикованных к земле ангелов. В течении нескольких минут после проявления существо уже было близко к искуплению. Он мог чувствовать взгляд своего создателя наверху и рьяную, ревнивую ненависть своих кровопускателей.

Ангел приземлился перед ним, расправив крылья в художественном устрашении, бледные черты лица выражали воинственную безмятежность. Это спокойствие было почти правдоподобным, если бы не ненависть, горевшая в этих прекрасных глазах. Ка’Бандха был невосприимчив к маскараду совершенства примарха. Он знал страх неудачи, который струился по крови его врага, и он уже вдыхал ненависть Ангела раньше.

Их присутствие создавало притяжение, битва сгущалась вокруг них. Кровавые ангелы, пришедшие за повелителем демонов, были разрублены на части и утащены вниз краснокожими детьми Кхорна. Демоны, достаточно глупые, чтобы броситься на Ангела, были уничтожены фалангой Астартес, сформировавшейся вокруг их примарха.

— Демон, — сказал Сангвиний с почти недоверчивой мягкостью. — Тебе так не терпится умереть во второй раз?

С точки зрения демона, видящего мир в пятнах жизненной силы и обещаниях текущей крови, Ангел выглядел отягощённым усталостью. Он чувствовал запах усталости, исходящий от потной кожи Ангела. Ка’Бандха улыбнулся, его собственное беспокойство рассеялось. Его язык высунулся из приоткрытой пасти и отполировал потрескавшийся обсидиан зубов. Кровавая слюна нитями свисала у него из пасти.

Ты выглядишь усталым, маленький Ангел Трусливого Бога.

Это началось на земле. Ангел и демон сошлись в бою, клинок к клиноку, взмахивая крыльями для равновесия в противостоянии.

— Я убил тебя однажды, — прорычал Ангел в нечеловеческое лицо демона.

Ответом Ка’Бандхи было сжатие мышц своего пищевода и зоба, вызвавшее поток пара из его пореполненных кишок. Смеясь, демон изрыгнул кровь убитых сыновей Сангвиния в лицо их отцу. Ангел стойко переносил боль и позор, что только больше радовало демона.

— И я убью тебя снова, — поклялся Девятый примарх, пытаясь сравняться силой с демоном. Кровь шипела и дымилась на его доспехах и лице. Она стекала по линиям его губ.

Ка’Бандха обнажил зубы, ярость отступила, сменившись насмешливой ухмылкой. Существо ожидало этих слов. Теперь, когда они были произнесены, он приветствовал их.

В своём высокомерии ты всё ещё веришь, что это касается только тебя и меня.

Демон рявкнул смехом, кровавая слюна брызнула из его челюстей, украсив и без того окровавленные черты Ангела.

Это, о чистейший, тщеславие твоего отца говорит внутри тебя.

Демон не был одарён в чтении человеческих выражений, но что-то похожее на боль промелькнуло на лице Ангела — и это тоже было прекрасно.

Ка’Бандха откинул свою горгулью голову назад, нагло готовясь баднуть своего врага. Ангел отскочил назад, как того и желал демон, и Ка’Бандха украл эти драгоценные секунды свободы, чтобы развернуться и взмахнуть своим огромным топором среди враждующих Кровавых Ангелов и Нерождённых поблизости, разрубая на куски и тех и других. Новая сила пронзила его с судорогой, и существо повернулось как раз вовремя, чтобы поймать лезвие Ангела плоской стороной своего топора. И снова они столкнулись лицом к лицу.

Я здесь не ради тебя. Рот демона не был создан для человеческого языка, а его клыки были выровнены для эстетики жестокости, а не заданы программой эволюции. Ты — ничто. Мерцание в огне времени. Пешка с красивыми крыльями, называющая себя королём.

Глаза Сангвиния были напряжены, полузакрыты от применяемого усилия. Слова были почти недоступны ему, каждая жилка и сухожилие были отчётливо видны. Окровавленное горло Ка’Бандхи уже охрипло от усилий человеческой речи, но ещё больше слов вырвалось наружу сквозь оскаленную улыбку.

Ты научил меня терпению, Ангел Трусливого Бога. Ты показал мне моё место. Я — зверь, который будет лакомиться твоими сыновьями в грядущие века. Я — рак, который будет разъедать твой род, пока последний человек с твоей кровью в жилах не превратится в пыль на ветру Баалфоры.

Огонь от горящего проспекта отразился по всей длине клинка Ангела.

— Я буду уничтожать тебя, демон, каждый раз, когда ты будешь выползать из тюрьмы ада.

Ка’Бандха, стиснув зубы от усилия, заговорил, его дыхание отдавало кровью Астартес. Коварная чувственность приправила его тон. Вот только тебя не будет рядом, чтобы вечно защищать своих детей.

Сангвиний побледнел под военной копотью, затемнившей его черты, и Ка’Бандха взревел, отбрасывая Ангела назад. Сангвиний изогнулся в воздухе, уклоняясь от взмаха топора, но не от удара хлыста. Он едва задел его, обвившись вокруг одного крыла, но этого было более чем достаточно для нужд демона. Ка’Бандха натянул поводок, вытаскивая примарха из воздуха обратно на разбитый мрамор. Сангвиний нанёс удар вниз с нечеловеческой грацией, уже разворачиваясь, чтобы разрубить запутавшуюся плеть.

Ка’Бандхе было всё равно. Он отбросил хлыст, подпрыгивая и хлопая крыльями, направляясь к центру Королевского Вознесения, где Кровавые Ангелы столпились плотнее всего. Пожиратели Миров и другие полусмертные воины Воителя выкрикивали ему свои благословения. Как будто их роболепие вообще имели значение для такого существа, как он, в такой момент, как этот.

Он приземлился среди десятков одетых в красное Кровавых Ангелов, пожиная их жизни взмахами своего топора, издавая рёв карнозавра, когда он пожирал их души и их истории. Имена, лица и воспоминания, не принадлежащие ему, пропитали его, угрожая его чувствам; и всё же существо убивало, используя каждую драгоценную секунду.

Ещё немного… Мысли несостоявшегося чемпиона были бурей беспокойных, неустроенных душевных переживаний. Ещё немного…

Ещё дважды Ангел нападал, рубя и пронзая. Ещё дважды демону удавалось вырваться на свободу, уходя от атак примарха в сторону или отбрасывая его прочь.

Ка’Бандха снова убежал, пустившись в полёт, и на этот раз Ангел был над ним в воздухе. Они вдвоём рухнули на землю едва ли через две секунды после того, как покинули её, стройная золотая фигура перекатилась на демонического гиганта, подняла свой меч и опустила его вниз.

Демон отбросил Ангела в сторону плоской стороной своего топора, отчаяние теперь проникало в его сущность. Это было быстрее, чем их сражения на Сигнус Прайм, лишённые позёрства и мастерства, сведённые к неуклюжей злобе кулачной драки. Он поднялся, ревя, призывая новых противников, бросаясь на ближайших Кровавых Ангелов и разрывая их на части. Их болтеры стреляли в него, их мечи вонзились в него, и они умерли, демонстрируя этот бесполезный гнев.

Ангел ударил его снова, на этот раз с достаточной силой, чтобы сбить его с ног. Примарх был охотничьим ястребом, сплошные крылья и режущие кромки, бьющие в демона, когда тот боролся за свободу. Ка’Бандха прикрыл лицо свободной рукой на мгновение позже, чем следовало; он зарычал от удара серебряного лезвия, рассёшкего его лицо до кости и лишившего одного глаза. Это не было больно, как чувствуют боль смертные, но стыд и ярость горели по-своему, так же яростно.

Ка’Бандха вслепую потянулся одной рукой, и грубая удача позволила ему сомкнуть кулак вокруг одной из ног Ангела. Он ударил примарха, как хлыстом, впечатав его в одну из статуй, стоящих вдоль Вознесения, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, насколько был ранен Ангел, не заботясь о том, что он был свободен. Он мог бы убить ещё нескольких несчастных детей Ангела и направиться к открытым воротам… Бог Войны вознаградил бы его, вернул бы ему благосклонность…

Он взмахнул крыльями, поднимаясь в небо, швыряя свой топор в «Гибельный клинок» Легиона. Оружие пробило сердцевину танка, взорвав его в шлейфе огня, который дымился свежими душами.

Ещё немного…

Демон увернулся от неуместного удара лучей лазпушки и ракет, летящих в разные стороны. Безоружный, если не считать своих когтей, он нырнул к Кровавым Ангелам, ближайшим к Вратам. Его когтей было более чем достаточно.

Зефон был одним из тех, кого отбросило в сторону волной разбивающегося керамита, когда Кровавые Ангелы были отброшены с пути демона. Его кровоточащие крылья были изодранным знаменем, возвещавшим о его походе к Вратам Вечности. Когти длиной с копье пробили красную броню и разорвали драгоценное мясо под ней. Каждая вырвавшаяся на свободу душа оживляла существо, ускоряя его атаку. Оно хотело заполучить Врата, и оно хотело крови защитников Врат. Зверь отказался сражаться с Ангелом в воздухе, где у Сангвиния было всё преимущество в ловкости и скорости.

Они бросились на него с мечами, которые разбивались о шкуру зверя, и стреляли из оружия, которое отрывало куски от его тела, нисколько не замедляя существо. Оно царапало, резало, сжимало и извивалось. Керамит поддался, и потекла кровь. Ни разу в своей убийственной ярости глаза существа не отрывались от стражей Врат. Деяния танков, Титанов и примархов были бессмысленны. Это был его последний шанс.

Зефон держал свой клинок двумя руками, вонзая его в икру существа. Это было всё равно, что вонзить меч в скальную породу, и генератор в рукояти дал задний ход, вспыхнул и вышел из строя в его хватке. В течение двух секунд Зефон вонзил меч в цель, не сумел ранить существо и был отброшен в сторону ударом одного огромного крыла. Он перекатился по последней ступеньке плато Вознесения, близко к краю. Одна из его глазных линз была разбита. Дисплей его сетчатки запищал предупреждениями о разрыве скафандра и повреждённых мышцах. Как будто он уже не мог этого почувствовать.

Он поднялся на ноги, потянувшись за своим упавшим клинком, валявшимся неподалёку на мраморе, готовый снова бесполезно броситься на существо вместе с остальными своими братьями.

Сангвиний был молнией из золота и серебра, преследующей демона сверху. Существо попыталось проигнорировать Ангела, затем отбросить примарха в сторону, затем — потерпев неудачу, терпя раны, нанесённые клинком Ангела — демон был вынужден замедлить атаку, выплеснув свою боль и разочарование в длинном рёве.

Оно вцепилось в примарха, но не для того, чтобы растерзать Ангела, а чтобы сбросить его обратно на землю. С третьей попытки демону это удалось, он стащил Сангвиния с неба и швырнул его на потрескавшийся мрамор под своими ногами. Зефон никогда не видел, чтобы два существа, обладающие такой огромной силой, были доведены до такой бешеной драки. Они вместе катались по плато Вознесения из бесценного внеземного камня, выцарапывая друг другу глаза и вбивая кулаки в бронированные тела.

Каждый раз, когда Ангел вырывался, демон втягивал его обратно в драку. Когда демон снова поднялся, Ангел был на нём через полвдоха; белокрылый сорокопут, круживший над существом и осыпавший его серебряными ударами. Рёв Ка’Бандхи превратился в вой, затем в звериные взрывы гнева и боли.

Демон потерял глаз; Зефон увидел, как Великий Ангел смял его в кулаке и отбросил образовавшуюся жижу в сторону. Когда Зефон вбежал с несколькими своими братьями, Сангвиний напряжённым голосом приказал им убираться по воксу.

— Пожиратели Миров, — прошипел примарх. — Задержите их.

Демон и Ангел схватили друг друга за горло: первый, чтобы лишить другого жизни, второй использовал свою хватку только для того, чтобы разбить затылок своего врага о мраморный пол. Сангвиний, потемневший от удушения, с нитями слюны, свисающими с его зубов, дёргал голову демона вверх и вниз, снова, снова, снова, сначала расколов мрамор наковальней черепа Ка’Бандхи, затем разбив его. Камень раскололся, в то время как голова зверя запрокинулась; тем не менее, этого было достаточно. Когти существа ослабли достаточно надолго, чтобы Ангел вырвался на свободу. Зефон увидел, как его отец взмыл в небо.

Демон был либо неспособен игнорировать этого врага, либо слишком ранен и обезумел от крови, чтобы отпустить его. Разбрызгивая вонючую кровь из своих израненных крыльев, Ка’Бандха бросился в погоню.

Позже он пожалеет об этом.

Позже он поймет, что упустил свой последний шанс на угасающую победу в тот момент, когда отказался от охоты за душами Девятой Линии Крови, когда позволил ярости и страху затуманить свой взор.

Позже это было слишком поздно, чтобы иметь значение.

Зефон был свободен достаточно долго, чтобы стать свидетелем окончания схватки. Он увидел, как Сангвиний спикировал вниз, когда демон поднялся. Примарх обнажил и копьё, и меч, и Ангел метнул копьё с криком усилия. Копьё попало демону в грудь, пробив его броню и тело, войдя в цель, как будто ему там и было место. Громовое приветствие раздалось от воинов на земле, среди них был и голос Зефона.

Следующий рёв демона был совершенно звериным, воплем выплеснутого разочарования. По правде говоря, раненый, он изо всех сил пытался подняться, охваченный лихорадкой, почти страхом в своей потребности поймать своего мучителя.

Сангвиний дал раненому зверю то, чего он желал. Зефон наблюдал, как его примарх сокращает дистанцию, белые крылья гладко прилегали к его спине. Ангел схватил существо, когда оно набирало силу в своём восхождении, откатываясь в сторону от тянущихся когтей демона и нанося удар сзади с силой гнева Самого Императора.

Он ударил его между крыльями, рукоять его меча вошла в позвоночник существа, раздробив его спину и вырвавшись из нагрудника Ка’Бандхи. Острие клинка зашипело, из раны потёк дым украденных душ, и демон ещё мгновение висел в воздухе, бросая вызов законам смертных. Он подавился, и из его открытой пасти потекла жижа непереваренных останков.

Ка’Бандха упал, существо врезалось в стену Санктума и, падая, оставило за собой пятно демонической крови. Его крылья больше не бились. Его конечности были мертвы. Сангвиний последовал за телом вниз в прыжке, схватив демона сзади за шею и вонзив рукоять своего меча в его позвоночник.

Он мог бы позволить существу упасть. Зефон всегда будет думать, что в последующие дни, годы, десятилетия, когда он носил чёрное и сражался за Империю, которую он больше не понимал. Сангвиний мог бы позволить демону упасть, ударившись о землю перед Вратами Вечности.

Но Ангел закричал, звук этот был наполнен такой же яростью, как и любой другой звук, когда-либо исходивший из горла демона, и он швырнул умирающего монстра через Королевское Вознесение. Он врезался в наступающую орду и бессильно покатился вниз по мраморной лестнице. Памятник провалу этой «обнажённой ярости».

Последним, что Зефон увидел после поражения демона, было то, как стаи низших тварей роились над телом Ка’Бандхи, словно стая голодных падальщиков пожирающая свежую плоть. В этом не было ни утешения, ни оправдания. Это слишком сильно перекликалось со старыми ритуалами IX-го Легиона Несмертных. Он не хотел признавать никакого родства между своим родом и их.

Сангвиний приземлился перед Вратами Вечности, слабость заставила его опуститься на одно колено. Платиновые волосы, испачканные кровью, скрывали черты его лица. Его сердце билось в груди не в такт, слишком сильно, слишком быстро, слишком слабо, слишком медленно. Он чувствовал каждый час войны. Слишком много этого, сгущающего его кровь, наполняющего его голову.

Им нужно было, чтобы он был везде, чтобы он сделал всё. Он пытался, он делал всё, что мог, час за часом, день за днем, неделя за неделей. Этого никогда не бывало достаточно. Им всегда нужно было больше. Всё, чего он хотел — это отдать в сего себя им.

Орда увидела, что он колеблется, и устремилась к Вратам. Они устремились вперед в один голос, как единый прилив.

Ближайшие Кровавые Ангелы сплотились вокруг него, окружив его керамитом, предлагая свою плоть в качестве щита, чтобы выиграть время, необходимое их повелителю, чтобы восстать ещё раз. Он слышал, как они сражались, умирали, продавали свои жизни, чтобы продлить его. Сангвиний схватился за свой оброненный меч, поднимаясь, присоединяясь к битве на земле, пока он растягивал дрожащий клубок мышечных спазмов на своих окровавленных крыльях.

Позади него, без его приказа, Врата Вечности с грохотом начали закрываться. Двери потянулись к нему, закрываясь по никогда не испытанным траекториям. Вокс был полон призывов борющихся Кустодианцев, требовавших, чтобы он вернулся в Санктум, умоляя его помочь им в зачистке последней цитадели.

Они сказали, что он нужен Императору.

Врата должны были быть запечатаны.

Внутри Санктума они были окружены.

Он услышал голос Диоклетиана над остальными, последний трибун приказывал Сангвинию отступать, как будто примарх был рядовым солдатом, а не собственным сыном Императора.

Сангвиний смотрел на битву, бушевавшую вдоль Королевского Вознесения — тысячи его сыновей всё ещё сражались на мраморной лестнице; ещё тысячи всё ещё бились на Дельфийской стене. Храбрые солдаты Имперской Армии. Титаны Легио Игнатум. Его собственные Кровавые Ангелы. Десятки тысяч из них остались бы здесь. Так мало было тех, кому удалось добраться до Санктума, но земля содрогнулась от закрывающихся механизмов Врат Вечности, приняв решение за него.

Пожиратели Миров лаяли и выли и умирали у его ног за грех, думая, что они смогут покончить с ним. Нерождённые лопались и распался на части под его клинком. Ворота заскрежетали, двойной дверной проём размером с жилую башню тектонически приближался к закрытию. Двигателям, ответственным за его герметизацию, раньше никогда не требовалось функционировать.

Сангвиний отступил назад. Сначала всего один шаг, затем второй — боевое отступление, которое привело его в тень запечатывающихся Врат. Кровавые Ангелы на его стороне отступили вместе с ним, уйдя только тогда, когда он приказал им бежать, чтобы поддержать других, сражающихся с Нерождёнными внутри.

— Всё кончено, — выдохнул он. — Вот так закончился мир — с грохотом закрывающейся двери.

Он стоял в сгущающихся тенях, наблюдая за тысячами врагов, бегущих к Воротам. Слишком поздно, для них всех было слишком поздно.

Титан, одинокий «Пес Войны», прогрохотал по Королевскому Вознесению, его неровная походка кричала о перегруженных стабилизаторах, а его фонтанирующие жерла обещали детонацию реактора если не последует срочное охлождение. Титан сокрушал воинов обеих сторон своей собачьей поступью, не обращая внимания на свой стремительный бег. Он сгорбился ещё ниже, надвигаясь вниз, покачиваясь на своём бегущем пути вверх по парадной лестнице.

Его броневая обшивка была отлита в чёрный с багровыми вкраплениями цветов Легио Аудакс. На его панцире было написано имя Хиндара. Это был момент, когда Сангвиний понял, куда он спешит.

«Пёс Войны» остановился недалеко от ворот, вбил стабилизаторы в шарниры и выпустил свой «медвежий коготь».

Гарпун ударил во Врата Вечности со звоном похоронного колокола. Он попал точно, пробив многослойную броню, пронзив резное изображение Императора. Когда цепь натянулась, это произошло со звуком удара хлыста Ка’Бандхи, и «Пёс Войны» начал пятиться.

Левая дверь ворот прогнулась, закрываясь медленнее, чем ее аналог справа. «Пёс Войны» тащился назад, натягивая конец поводка. Вокруг его лодыжек атакующая орда торжествующе закричала.

Ангел поднялся на изодранных крыльях — он разрубил бы цепь; время есть, время ещё есть — только для того, чтобы услышать раскаты грома, когда ещё несколько гарпунов быстро вонзаются в цель. Шакалы Аудакса собрались стаей, целой манипулой, их копья вонзились в одну и ту же дверь. Они тянулись назад в уродливой, волчьей гармонии, каждая цепь натягивалась с треском.

Ворота затормозили.

Остановились.

Пять цепей. Он мог бы разорвать все пять цепей. Он…

…поднял свои бледные глаза, увидев пылающую звезду, падающую с затянутого варпом неба. Звезда с крыльями, которая выкрикивала его имя голосом его брата.

Высвобождение Ка’бандха

Он лежал на мосту из призрачной кости, раздираемый болью в сломанной спине, его голова была повёрнута туда, куда упал его молот. Его рука всё ещё сжимала рукоять, хотя оружие находилось в дюжине метров от него. Отрубленное запястье окрасило землю струйкой красного.

Вулкан уже умирал раньше. Боль от этого была знакомой вещью, никогда не желанной, но бояться её было бессмысленно. Однако уменьшение — ощущение того, как он медленно опускается во тьму, как растворяются края его памяти…

Да. Он всегда будет бояться этого.

Доблестное усилие, — сказал демон. Он взмахнул крыльями, по-павлиньи гордясь своей способностью к братоубийству.

Сердце Вулкана замедлилось. Его дыхание замедлилось вместе с ним, становясь неглубоким, ему было труднее вдыхать воздух, и как ни странно, ещё труднее выдыхать. Ему показалось, что он закрыл глаза, но темнота была просто эпилогом кислородного голодания мозга.

Магнус сказал что-то ещё, но Вулкан был уже слишком далеко, чтобы слышать что-либо, кроме потока слогов, лишённых смысла.

Потом не было ничего.

Глубоко в Сигментуме Ультима находилась планета, которая на самом деле планетой не была. Сфера обломков слилась, образовав планетарную кору, но более глубокие слои планеты были насыщены метанатуральным потоком эфирной энергии. Эта сломанная безделушка в форме мира называлась Сарум. Он был освобождён во время Великого Крестового похода Пожирателями Миров, и он поставлял большую часть оружия и доспехов этому Легиону с тех пор, как его окровавленные спасители ушли, завершив свою работу.

Наиболее точным описанием Сарума была бы характеристика, что это была тюрьма в форме планеты. Внутри его ядра был заключён демон огромной силы и хитрости, источник опустошительной скверны Сарума. Меньшие отражения этой мерзости — осколки, если хотите; дети, если предпочитаете — распространились по всей планете, тайно подчинив себе Механикум в сердцах их подземных городов-кузниц.

Несколько лет назад, мгновение ока в великой схеме вещей, в священных подземных залах Кузни Саекоракса был выкован клинок. Испещрённый техно-ритуальными рунами, которые связывали ковен воющих демонов внутри его лезвия, меч был создан так, чтобы стать порчей физической вселенной, почерневший металл его лезвия противоречил всему естественному. Подобно сильнейшим из триллионов порождённых магией пород Нерождённых, он дестабилизировала мир вокруг себя, становясь сильнее с каждой поглощенной душой. Отделка его стоила жизней нескольким ремесленникам, которые были поглощены им в процессе ковки, а после того, как он покинул кузнечную печь, согласно ритуальному закону, он был закалён в крови нескольких сотен рабов. Эти рабы были пленниками экспедиционных флотов Великого Крестового похода, доставленных обратно на Сарум по секретному приказу высокопоставленных лиц из жречества Марса.

Этот отрезок зачарованной латуни был известен как Вураг’т на биомеханическом языке Сарума: Чёрный Клинок. Это был подарок Механикум Ангрону при его восхождении к бессмертию, одновременно прославляющий его триумф в конце Пути и ещё больше повышающий его место на нём. К тому времени, когда два примарха столкнулись друг с другом у Врат Вечности, он попробовал кровь более миллиона земных душ. Он убивал невинных и солдат, взрослых и детей, людей и Астартес — мечу, как и его владельцу, как и богу, владевшему душой его владельца, было всё равно, откуда лилась кровь.

С каждой каплей крови, вплавленной в его металлическую длину, с каждой душой, втянутой существами, жаждущими внутри клинка, его кислотное воздействие на реальность становилось всё яростнее. Оружие теперь было почти таким же ядовитым, как и существо, которое его носило, с таким же воздействием мутаций и враждебности по отношению к самой реальности.

Создатели Чёрного Клинка возрадовались бы, пусть и в рамках своих суровых и кровожадных ритуалов, узнав, что их творение однажды попробует кровь Великого Ангела.