Ревут турбодвигатели, город уходит вниз. Разбитые здания остаются вдали. На смену запаху гари приходит ледяной ветер, когтями вцепляющийся в «Валькирию».

Комиссар Северина Рейн держится за раму боковой двери, дрожащую под ее пальцами. Остальные штурмовые корабли взлетают — серый металл взмывает навстречу серому небу — и уходят прочь. Вдалеке над землей висят клубы пыли — к краю города движутся антарийские танковые подразделения. Массовое отступление жжет Северину сильнее, чем свежий след от лазвыстрела на плече.

— «Серебро-два» взлетел, — раздается голос из вокса, но комиссару удается разглядеть говорящего. Это Андрен Фел.

Капитан штурмового подразделения стоит у боковой двери еще одной «Валькирии», в этот самый момент завернувшей за покосившийся жилой блок. Из динамика, помимо голоса Фела, слышится свист выстрелов из «адских» винтовок.

— Самый быстрый путь — сквозь Пасть, — сообщает Рейн, перекрикивая ветер.

В ответ раздается шорох, напоминающий треск помех. Северина знает, что так звучит смех Фела.

— Сквозь Пасть, — откликается он. — Так точно, комиссар.

Пасть тянется вдоль края столицы Голла, Кальдерова предела, где заканчиваются металлические шпили города и начинаются каменные — пики горного кряжа. Они уходят вверх. Между ними и вокруг них завывает ветер, напоминая дыхание какого-то зверя. Ущелья здесь глубокие и темные — вот почему антарийцы прозвали это место Пастью. Пугающее название для пугающего места.

— «Пасть»? — раздается сзади.

Рейн оборачивается к Салин Мейир, пристегнутой ремнями на другом конце десантного отсека. Ее ярко-желтый плащ выделяется среди всего серо-стального и защитно-зеленого. Мейир цепляется за страховочные крепления до побелевших костяшек, а ногти у нее длинные и острые.

— Она же целиком контролируется противником! — кричит Мейир сквозь рев двигателей.

Рейн пересекает десантный отсек «Валькирии» и опускается на сиденье напротив Салин. Пока она возится со страховочными ремнями, корабль дергается. Секундная невесомость сменяется громким лязгом — «Валькирию» заносит в воздушную яму. У Рейн перехватывает дыхание, но ее руки продолжают двигаться уверенно, а лицо остается бесстрастным.

— Именно так, — отвечает комиссар. — Но Кальдеров предел теперь тоже захвачен, старший тактик.

Мейир прищуривается. В тусклом освещении отсека Рейн замечает, как сверкают бионические имплантаты. Хорошие, почти незаметные. Невероятно дорогие.

— План обороны города был составлен верно, — отвечает Салин. Из-за ее акцента слова звучат резко и отрывисто. — И если бы полки придерживались его, то нам бы сейчас не пришлось вести этот разговор.

Сержант Дэйвен Уик смеется. Смех у него неприятный. Уик не сел и не пристегнулся, как остальные шестеро бойцов из его отделения. Вместо этого он уцепился за страховочную сеть на стенке «Валькирии». Сержант разминает пальцы, покрытые грязью и копотью. Его светлые волосы тоже перемазаны грязью и сажей.

— Троих антарийцев на тебя променяли, — говорит он, — трое из моего «Дикого народа» погибли только ради того, чтобы вытащить тебя из города. Как по мне, так обмен неравноценный.

Рейн не встает и не тянется ни к сабле, ни к пистолету. Она просто поворачивается к сержанту.

— Прекрати, — чеканит комиссар.

Уик сжимает кулаки, но не спорит. Молчит и остальной «Дикий народ». Все они прекрасно знают, что лучше не спорить.

Но они не знают, что на этот раз Рейн отчасти согласна с Уиком.

— Антарийцы, — замечает Мейир, глядя на сержанта. — «Осколочный» камуфляж, символ из перекрещенных винтовок и венка из шипов. Одиннадцатый стрелковый, верно?

Уик оборачивается к ней, по-прежнему не разжимая кулаков:

— Да, старший тактик.

Он произносит звание Мейир таким тоном, что еще чуть-чуть — и оно сойдет за оскорбление.

Тонкие губы Салин растягивает улыбка:

— А вживую вы куда хуже, чем я думала.

Рейн замечает, как Уик набирает воздуха, чтобы ответить. Но он не успевает ничего сказать: неожиданно раздается оглушительный рев. Тревожная сирена. Кейн, пилот, что-то кричит по внутреннему каналу связи. Рейн удается расслышать про «реактивные снаряды».

— Держитесь!

Крик Рейн тонет в гулком грохоте взрыва, сотрясшего «Валькирию». Сотрясшего антарийцев. Сотрясшего глаза комиссара в черепной коробке. А затем раздается второй взрыв, и штурмовой корабль уходит в пике. Внутренний канал связи наполняется криками из кокпита. Снова на мгновение воцаряется невесомость, и «Валькирия» опять ухает вниз, но на этот раз куда глубже, чем на несколько метров. Желудок Рейн сжимается. Визжат двигатели. Визжит и старший тактик Мейир. Сквозь открытую боковую дверь Рейн видит темные камни, а следом небо, а следом камни, а следом небо. Густые клубы черного дыма. А потом начинает давить перегрузка, и в глазах комиссара чернеет.

А дальше что-то ударяет Рейн по виску — и все вокруг исчезает вовсе.

Дэйвен Уик распахивает глаза — и понимает, что смотрит в небо. Оно выглядит странно. Расплывчато. Уик отчаянно моргает, и его веки слипаются. Пальцы сержанта крепко сжимают винтовку, вот только поднять ее никак не получается. В ушах звенит. Сквозь этот звон слышится вой ветра. Уик не может сообразить, где находится. Он вообще ничего не может сообразить.

Он помнит взрыв. Жар, сияние, шум. Крики.

В памяти всплывает транспортник «Химера», подорвавшийся на наземной мине. Кровь, заливающая лицо. Это кровь не Уика — всех остальных. А он выбрался из обломков и похромал сквозь джунгли, потому что смерть забыла забрать и его.

Но затем Уик моргает еще раз. И джунгли исчезают, и остаются лишь острые темные скалы. А «Химера» и все те смерти остаются в далеком прошлом, на Каутере. Уик тогда не был еще сержантом. Он тогда вообще еще ничем не отметился толком.

Ему удается подтянуться и сесть. И он видит вокруг обломки. Серый металл на серых камнях. Спустя пару мгновений Уик наконец соображает, что это обломки штурмового корабля «Валькирия».

Обломки их штурмового корабля.

Картина крушения восстанавливается в памяти целиком. Уик не пристегнулся ремнями, только ухватился за страховочные снасти. Он разжал руку, и его вышвырнуло из корабля, когда тот пропахал траншею на горном склоне. Сержант опускает глаза на левую руку — она неловко болтается, а плечо перекосило. Сустав вывихнут.

— Туманы всемогущие… — хрипло выдыхает Уик. Даже не потому, что плечо болит, — хотя оно и болит, как сволочь, — а потому, что это второй раз в его жизни, когда ему абсолютно точно следовало умереть, а он не умер. Смерть опять забыла его забрать.

Уик выпускает винтовку, оставляя ее болтаться на ремне, и поднимает поврежденную руку, вытягивая ее так, как Лий его однажды научила. Ухватившись за раненое запястье второй рукой, он три раза коротко вдыхает и начинает медленно тянуть. И тут же скулит сквозь зубы. Перед глазами начинают плясать цветные пятна — а потом сустав с хрустом встает на положенное место. Уик считает до десяти, дожидаясь, пока пятна сгинут, а дурнота отступит, а затем разминает пальцы, чувствуя, как похрустывают в пострадавшей руке сухожилия.

— Сойдет, — говорит сержант, хотя вокруг нет никого, кто мог бы его услышать.

Помогая себе здоровой рукой, Уик поднимается на ноги. И стоит ему выпрямиться, как он понимает, насколько близко в этот раз была смерть.

Он стоит на выступе, торчащем из одного из острых зубов Пасти. Изувеченная туша «Валькирии» лежит в сотне метров от него, на самом краю. Носа у нее вовсе не видно, лишь частично уцелел десантный отсек, изодранный, как банка с пайком. А вокруг пылают лужицы топлива. Уик не видит никого из «Дикого народа» — никакого серо-зеленого камуфляжа, никаких тел — и вспоминает, что все они были пристегнуты и, скорее всего, до сих пор остаются на местах. А вместе с ними и чертова комиссарша, и Мейир.

Уик торопится к обломкам «Валькирии», ветер треплет его одежду. Сломанные ребра скрежещут друг о друга. Один раз нога сержанта соскальзывает по щебню, и он чуть не падает.

Плохо дело. Очень плохо.

Уик шарит по напоясным сумкам, проверяет одну за другой. Первые две ампулы из найденных оказываются разбитыми и пустыми, а вот третья — полная. Уик поворачивает руку к свету и смотрит на короткую стеклянную капсулу с темной жидкостью внутри и с инъектором на конце. Закатав рукав, сержант прижимает его к руке.

Еще одна доза через такой короткий промежуток после первой — это рискованно. Даже глупо. Уик разминает онемевшие пальцы, и перед глазами все плывет. Все кажется далеким. Тусклым. Мутным.

«Плохо дело», — думает Уик и нажимает на кнопку инъектора.

Слышится тихий свист. Кожу едва ощутимо колет игла. А потом слышится еще кое-что. Нечто знакомое.

Треск лазвыстрелов.

Уик бросается на землю и перекатывается, и лазснаряд задевает его по касательной вместо того, чтобы пройти навылет. Стрелял один из двух Зрячих, укрывшихся за скалами выше по склону. Оба в серо-синей броне, одного цвета с камнями, а на глазах у них ветрозащитные очки. Уик вскидывает винтовку и стреляет, заставляя Зрячих юркнуть обратно в укрытие, а потом поднимается на ноги и бежит вверх по склону. Зрячие судорожно отстреливаются. Еще один снаряд задевает сержанта, но тот практически не замечает этого — стимуляторы уже подействовали. Все становится резче. И четче. Уик слышит, как Зрячие кричат что-то на своем языке, и стреляет по ногам одному из них. Второй бросается наутек. Уик настигает его и сбивает на землю. И слышит треск костей. Он ломает Зрячему шею, и хруст раздается снова. Первый продолжает стрелять и что-то кричит в вокс. Уик вытаскивает у убитого нож и бьет им выжившего до тех пор, пока крики не смолкают. Пока все лицо, все руки и всю одежду не заливает чужая кровь — красная, густая и резко воняющая железом. Уик моргает, затем сплевывает. Разжимает пальцы, выпуская нож. Его сердце бешено колотится, а Зрячий лежит, совершенно неподвижный.

— Туманы всемогущие, — повторяет Уик.

Комиссару Рейн часто снится пламя. Освещенное небо. Крики, от которых никуда не деться. Обычно, когда она просыпается, эти видения отступают, но не в этот раз.

В этот раз огонь преследует ее и наяву.

Рейн пытается подняться, но понимает, что не может этого сделать. Что она привязана — вернее, подвешена. Десантный отсек «Валькирии» перевернулся набок, а комиссар висит на страховочных ремнях где-то на середине стенки. Рейн поворачивается влево — штурмовик по фамилии Дейн мертв и болтается на ремнях. У него сломана шея. Двух сидений справа и вовсе нет, как и тех, кто их занимал. А внизу, на противоположной стороне отсека, тяжелая изогнутая металлическая балка прижимает к сиденьям старшего тактика Мейир и остальных антарийцев.

— Мейир! — кричит Рейн, пытаясь выпутаться из ремней.

Старший тактик вздрагивает, но не отвечает. Ее лицо сплошь залито кровью. Зато Рейн слышит голос Юлии Крайс — та изо всех сил удерживает металлическую балку, не давая ей переломить антарийке ребра. Крайс сильная, с широкими плечами и мощной грудью, но от удара и дыма ослабла, а перекладина тяжелая.

— Мне бы помощь не помешала, комиссар! — хрипло кричит Юлия.

Рядом с ней неподвижно лежат Йеви и Ниал. Рейн не понимает, живы бойцы или нет.

— Держись крепче! — отвечает она и дергается в ремнях, ухватившись одной рукой за страховочную сеть. Второй ей с трудом удается расстегнуть крепления — получается с третьего раза.

Высвободившись, Рейн то слезает, то скатывается, пока не оказывается в самом низу, рядом с Мейир и антарийцами. Жар от пламени не дает вдохнуть. От дыма и от удара — или от чего она лишилась сознания? — у Рейн кружится голова. Кожу на правой щеке неприятно тянет, стоит ей моргнуть.

— Прямо как на Драсте, — говорит Крайс. — Там пламя так же ревело.

Из крупных порезов на ее лице течет кровь. Впрочем, у Юлии и до этого шрамов хватало в избытке.

— На Драсте мы выжили, — отвечает Рейн. — Выживем и здесь.

Металл обжигающе горячий, но комиссар даже не морщится. Она хватается за перекладину и тянет, пока Крайс подпихивает ее снизу. Балка поддается, но недостаточно. Слева слышится громкий треск, и пламя вспыхивает с новой силой. На мгновение Рейн цепенеет, как и во сне, а затем с удвоенной силой принимается тянуть балку. Крайс, взревев от натуги, толкает ее со всем усердием, и перекладина наконец-то сдвигается. Достаточно, чтобы Рейн удалось вытащить Мейир. Достаточно, чтобы Крайс смогла выбраться и вытащить безвольное тело Ниала. Она пытается вытащить и Йеви, но его ремни расплавились от жара и слиплись. И кожа оплавилась тоже.

Сквозь рев пламени доносится скрип. Шипение. По потолку тянется полоса пламени.

— Топливопровод! — кричит Рейн. — Оставь его!

Крайс еще раз дергает за ремни, но они не поддаются. Юлия болезненно всхлипывает и отстраняется, затем хватает Ниала и бросается бежать. Рейн, подхватив Мейир, выскакивает следом — сразу за ней, поэтому ясно слышит, как Юлия повторяет снова и снова:

— Не судьба. Это не судьба.

Уик замечает Крайс, которая бежит прочь от «Валькирии», подхватив Ниала. За ней следом появляется и Рейн вместе с Мейир. Старший тактик бледна, как туман, и вся перепачкана в крови. Она шатается и падает. Рейн тоже истекает кровью — у нее на голове глубокая рана. Комиссар замечает сержанта, и ее глаза широко распахиваются.

— Уик! — Из-за ее акцента его фамилия звучит как-то не так.

— Где остальные? — спрашивает Дэйвен.

Рейн хватает его за руку, заставляя остановиться.

— Где остальные? — На этот раз Уик кричит ей в лицо.

Вместо ответа комиссар хватает сержанта и валит на землю — и обломки десантного отсека взрываются. Рейн закрывает лицо рукой. Уик этого не делает — он позволяет жару облизнуть кожу, а сиянию — ослепить его. И сквозь рев пламени — в этом сержант готов поклясться — он слышит крик. А затем взметнувшийся огненный столб затухает, а ветер уносит прочь дым. И то, что осталось на месте взрыва, похоже на обугленные кости. Уик встает на ноги. Из-за стимуляторов все вокруг кажется в разы резче, и сержант может разглядеть и то, что осталось внутри горелого остова.

— Уик, — зовет Рейн.

Дэйвен смотрит на нее. В ее невероятно темные глаза, на бледные шрамы, выделяющиеся на смуглой коже. На шинель, на кушак, на пистолет в ее руке — Рейн никогда не убирает пальцы далеко от спускового крючка. И Уик гадает, замечает ли комиссар вообще когда-нибудь погибших, или ей эту опцию начисто удалили при сборке.

— Нам нужно уходить, — говорит Северина.

И после этого Уик перестает гадать.

Рейн разворачивается и уходит. Поднимает на ноги Мейир, кричит Крайс, чтобы та вставала с земли. Уик, собравшийся пойти следом, неожиданно замечает что-то блестящее прямо у себя под ногами, в грязи. Наклонившись, сержант поднимает эту вещицу — цветной драгоценный камушек, алый, как сгусток крови. На нем грубо вырезана аквила. Уик сто раз видел этот камешек — Йеви вечно катал его в руках перед каждым боем.

Он говорил, что камешек приносит удачу.

Уик медленно выдыхает, затем размахивается как следует и швыряет самоцвет подальше, через край обрыва — прямо в Пасть.

— Сколько? — спрашивает Рейн, заматывая рану Мейир.

Старший тактик стонет — что-то проткнуло ей живот во время крушения, и повреждение вышло глубоким. Очень глубоким. Перевязка мигом пропитывается кровью насквозь, едва Северина успевает ее намотать.

— Двое, — откликается Уик. — Разведчики, судя по снаряжению. Скоро еще подойдут.

Времени у них почти не остается. По крайней мере, не столько, чтобы хватило на полноценное лечение в полевых условиях. Рейн расстегивает кушак и стаскивает его, чтобы обмотать талию старшего тактика прямо поверх бинта. Она затягивает кушак потуже, и Мейир всхлипывает.

— Они убьют тебя, — бормочет старший тактик. — Они убьют тебя и заберут меня.

— Они вас не заберут, — отвечает Рейн. — Я не позволю.

Мейир качает головой. Взгляд ее искусственных глаз по-прежнему абсолютно ясен, но она как будто не может сфокусировать его на Рейн.

— Они забрали уже несколько десятков человек, — продолжает она. — Тех, кто представлял ценность. И никого из них так и не нашли.

По большей части это правда — Зрячие захватили множество пленных, и все они были не просто рядовыми винтиками в имперской машине войны. Вот почему верховное командование хотело, чтобы Мейир вывезли из Кальдерова предела. Она много знала.

Но кое в чем старший тактик все-таки ошибалась. Рейн слышала, что изувеченный труп генерала Лорина Зрячие демонстративно везли во главе бронетанковой колонны, когда пришли отвоевывать Кальдеров предел. Видимо, его ценность заключалась в том, чтобы сеять страх. Как минимум в случае с Салин Мейир это сработало — она трясется и вздрагивает от каждого шороха.

— Вытащите меня отсюда, — просит она. — Я позабочусь, чтобы вас наградили как следует. Мне хватает влияния. Все что захотите.

Теперь, когда пролилась ее собственная кровь, старший тактик растеряла всякую надменность. Теперь она просто отчаянно хочет выжить. И это делает Салин Мейир слабой. А слабость — единственное человеческое качество, которое Рейн на дух не переносит.

— Долг — сам по себе награда, — отвечает она и оглядывается на Крайс.

Та сидит на корточках и раз за разом передает экстренное сообщение на антарийском боевом жаргоне через вокс-гарнитуру, снятую Уиком с одного из разведчиков-Зрячих. Рядом привалился спиной к камню Ниал. Он уже пришел в себя. Его лицо превратилось в кровавое месиво — нос сломан, щеку рассекло до кости, большую часть зубов выбило при крушении. Однако Ниал держит лазружье на изготовку, наблюдая за горными тропками.

— Слышно что-нибудь? — спрашивает Рейн.

Крайс качает головой:

— Разве что помехи, комиссар. Полагаю, нам придется подняться повыше, чтобы сигнал стал получше. — Она умолкает. Затем хмурится. — Ну или все молчат, потому что отвечать тут некому…

Теперь наступает черед Рейн покачать головой. Зрячие могут заставить их отступить — но о полном поражении даже и думать нельзя.

— Продолжай передавать сигнал, — говорит она. — Мы поднимемся повыше, как ты и предлагала. Нас услышат.

Рейн подхватывает Мейир под мышки и поднимает на ноги. Старший тактик вскрикивает от боли. Ей приходится прислониться к скале, чтобы не упасть. Лицо у нее бледное, а бионические глаза жужжат, пытаясь сфокусироваться на чем-нибудь.

Рейн понимает, что Мейир не сможет ни бежать, ни драться.

«У меня достаточно влияния, — говорила она. — Все, чего пожелаешь».

Под пытками Мейир тоже долго не продержится. И выдаст Зрячим все, что они захотят, если сочтет, что это поможет ей спастись.

Рейн стаскивает шинель и принимается стягивать перчатки.

— Что вы делаете? — спрашивает Уик.

Комиссар заглядывает ему в глаза. Зрачки сержанта расширены так, что серой радужки не видно. Похоже на сотрясение, но Рейн знает, что дело не в нем.

— Мы не сможем убежать от Зрячих с Мейир на руках, — поясняет комиссар, — и не можем позволить им забрать ее. — Она стаскивает фуражку, и ветер мгновенно вцепляется ей в уши. — Но если вместо нее они захватят меня, то у вас появится шанс доставить Мейир к верховному командованию. И выполнить наш долг.

Уик смотрит на нее в упор.

— Они вас убьют, — равнодушно говорит он.

И мысль об этом его как будто вовсе не беспокоит.

— Могут и убить, — соглашается Рейн. — Но сначала они отвезут меня туда же, куда остальных пленников.

— Цитадель Зрячих. — Уик моргает.

— И тогда вы узнаете, где она, — кивает Северина. — И верховное командование об этом узнает тоже.

— Как? — спрашивает сержант. — Никому еще не удавалось выследить, куда увозят пленных. Зрячие утекают в горы, как вода в землю.

Рейн запускает руку в карман шинели и вытаскивает хронометр. Тот все еще тикает, даже после крушения. Единственная царапина — та, что осталась с первого дня, как хронограф угодил Северине в руки. С того дня, когда его привезли в коробке без опознавательных знаков в ее схолу на Глоаме.

— Возьми вот это, — говорит комиссар. — Отыщи Зейн и отдай ей — больше никому. Зейн поймет, как меня отыскать.

Уик хмурится, но забирает хронометр и прячет его в одну из напоясных сумок. Рейн чувствует в груди пустоту, будто из нее вырвали кусок. Никто из антарийцев до этого не брал ее хронометр в руки. Даже Андрен Фел — а уж капитану штурмового подразделения Рейн доверила бы даже собственную жизнь.

А вот довериться так Дэйвену Уику она бы не смогла совершенно точно.

Выше того места, куда рухнула «Валькирия», тропа выравнивается. Высокие крепкие деревья растут густо и скрипят от порывов ледяного ветра. Под ногами змеятся перепутанные корни и скрипит насыпавшийся со склона щебень. Уик держит оружие на изготовку и ступает со всей осторожностью. Любой звук кажется оглушительным. Трещины в коре похожи на темные улыбки. Уик вспоминает Антар. Леса па его родной планете — это густо сплетенные заросли терновника с ярко-зеленой листвой, а под ногами там клубится туман. Это такое место, где непременно собьешься с пути. Где в темноте поджидают зубастые твари. Место, полное сказок и суеверий. Собственное отделение Уика названо в честь одной из таких сказок — о злых лесных духах, наносящих глубокие раны чужакам. По идее в лесу он должен чувствовать себя комфортнее, но ему тревожно. Потому что здесь чужак — он сам.

К тому же Уик никак не может забыть про хронометр, лежащий в напоясной сумке по соседству с той, в которой прячется последняя ампула стимуляторов. Хронометр кажется слишком тяжелым, и Уику постоянно слышится тиканье — как будто в сумке стучит чье-то сердце.

Сержант останавливается: между деревьями что-то мелькает. Это Зрячие. Уик понятия не имеет, как долго враги следили за выжившими, но надеется, что они пришли позже и не знают, что Рейн — это не Мейир. Сама старший тактик скрывается выше, в скалах, вместе с Крайс и Ниалом.

Уик поднимает руку, и Рейн подходит поближе. Он почти не слышит ее шагов. На плечах Северины — окровавленный желтый плащ Мейир. Уик ожидал, что без шинели она будет не так похожа на комиссара, но ошибся. Не униформа делает Северину Рейн той, кто она есть.

Рейн тоже замечает движение. И медленно поднимает пистолет.

И лес озаряется вспышками стрельбы.

Лазснаряд попадает в ствол дерева слева от Рейн, и ее обдает щепками. В нос ударяет запах жженого дерева. Зрячие повсюду. Они окружают. Рейн слышит, как они завывают что-то на своем утробном языке. И спустя мгновение понимает, что именно.

«Поймали, кого надо! — повторяет чей-то голос. — Поймали!»

Остальные Зрячие один за другим подхватывают клич, и он эхом разносится по всему лесу.

Рейн оглядывается на Уика:

— Вытаскивайте отсюда Мейир. Как я приказала.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем сержант наконец кивает. Вечность, наполненная треском лазвыстрелов и разлетающимися щепками.

— Как вы приказали, — откликается Уик.

Рейн бегом бросается в сторону Зрячих. Клич сменяется радостными криками и улюлюканьем. Комиссар вскидывает пистолет и два раза стреляет. Двое Зрячих падают навзничь. Кровь бьет фонтаном, пачкает светлую кору деревьев. В ногу Северине попадает лазболт. Еще один — в плечо. Они должны жечься, но Рейн не чувствует ничего, кроме холода. Озноб охватывает все тело, и она ощущает, что не может сдвинуться с места. А вокруг по стволам деревьев расползается иней. На плечи неожиданно наваливается тяжесть, и Рейн падает на колени. Перед глазами плывет.

Из-за деревьев выходит человек. Рейн видит окровавленные босые ноги и длинный плащ из перьев, цепляющийся за торчащие из земли корни. Она поднимает глаза. Мужчина нависает над ней, и его губы кривятся в ухмылке. Лицо комиссара отражается множество раз в фасеточной поверхности самоцветов, заменяющих Зрячему глаза.

— Поймали, кого надо, — говорит он. На этот раз — на готике.

А затем сжимает кулак, и у Рейн темнеет перед глазами.

Уик сидит возле трупа разведчика-Зрячего, привалившись спиной к одному из бледных стволов, вытирая лезвие ножа об одежду. Его униформа уже перестала быть серо-зеленой, теперь она всех оттенков красного, от алого до ржавого. Кровь на крови. Зрячий весь исполосован ударами ножа, а Уик даже не помнит, как убил его. Он помнит лишь, как чувствовал себя отчаянно живым. Убийство — одна из немногих вещей, заставляющих его испытывать подобные ощущения.

Убийства — и стимуляторы.

В другой руке Уик держит хронометр Рейн. И то и дело смотрит на него. На корпус из меди и кости, украшенный незнакомым сержанту гербом. Отлично сделанный. На задней стороне у него неловко, как будто от руки, нацарапано слово. Имя, похоже. Люция.

Уик поднимается на ноги. Руки и ноги ноют после долгого бега и боя, а губа рассечена ударом вражеского разведчика. Уик подходит к краю обрыва, туда, где деревья расступаются. Там, внизу, раскинулась Пасть — темная и глубокая. Уик вытягивает руку над пропастью, держа хронометр за цепочку. Ветер тут же принимается раскачивать его, и имя, вырезанное на задней стороне, сверкает на свету.

Можно выкинуть хронометр в Пасть. Сказать Крайс и Ниалу, что Рейн погибла. Они вызовут «Валькирию» и улетят отсюда. А Зрячие и вправду убьют ее, и тогда комиссар Северина Рейн перестанет висеть у Уика над душой, как призрак смерти. Как черная сумрачная гончая из старых сказок, приходящая убить тех, кого забыла забрать судьба.

Уик смотрит на хронометр, отчаянно пытаясь разжать трясущиеся пальцы, но они никак не слушаются.

Его не волнует, что кровь Рейн будет на его руках. Она не антарийка. Она не одна из них. Она чужачка, и Уик прекрасно знает, что комиссар не станет медлить, когда придет время всадить ему пулю в лоб. Он видел, как она убивала и более достойных людей.

Но все равно не может разжать пальцы.

Если Рейн погибнет сейчас, ее заменит кто-то другой. Призрак все равно будет преследовать его, просто в ином обличье. В случае с Рейн, как в случае с родными лесами, у смерти хотя бы окажется знакомое лицо. И теперь она тоже будет у него в долгу, хочется ей того или нет. Может быть, она хотя бы прекратит присматривать за ним с таким усердием.

К тому же Уику не дает покоя имя, вырезанное на медной поверхности хронометра.

Люция.

Оно говорит о том, что в глубине души Рейн все-таки способна из-за чего-то переживать. И от этой мысли Уик едва заметно улыбается.

Ведь если еще остается что-то, из-за чего переживает комиссар, значит, это «что-то» можно использовать.

Штурмовой корабль «Валькирия» приземляется на плоском плато в самом центре Пасти, взметнув облако пыли. Смолкает рев турбин, а затем с грохотом опускается рампа, выпуская шестерых антарийцев. Это уцелевший «Дикий народ» Уика — те, кому повезло вылететь из Кальдерова предела на другой «Валькирии». За ними спускаются еще пятеро — в черно-серой форме, с оскаленными пастями, нарисованными на защитных масках. Андрен Фел и его «Сумрачные гончие». Вместе с ними верховное командование прислало и Лий. Уик показывает медику, где сидит Мейир. Лий заштопает ее как следует, затем сопроводит обратно в ставку командования. Уик снова оборачивается к кораблю — на рампу как раз шагнул последний из пассажиров. Лидия Зейн. Бледнолицая псайкер тут же поворачивается к сержанту, и тот крепче сжимает винтовку.

— И это все? — спрашивает Крайс. — И вот с этим мы пойдем Зрячих выслеживать?

Уик кивает. Ответ от верховного командования, когда с ним наконец удалось связаться, звучал предельно ясно. Пока Зрячие осаждают столицу, бойцы требуются в первую очередь там. Антарийцы сами пойдут по следу Рейн. И если они отыщут ее и цитадель Зрячих — лорд-генерал сделал особое ударение на слове «если», — то у них в распоряжении будет четыре часа, чтобы вытащить комиссара и остальных ценных пленников и нанести Зрячим как можно больше ущерба.

А после этого цитадель разбомбят с орбиты, и неважно, успеют антарийцы уйти или нет.

— Вы вовремя, — говорит Уик, когда его уцелевшие бойцы собираются вокруг вольным построением.

Крайс и Ниал присоединяются к товарищам, обмениваясь негромкими приветствиями и рукопожатиями.

— Паршиво выглядишь, Дэйв, — замечает Оуд.

Уик назначил Герета Оуда заместителем, когда пришлось разделить отряд, потому что Оуд дольше всех прослужил в «Диком народе» и по-прежнему был жив. Уик мог на него положиться — в основном потому, что Оуд уже неоднократно задолжал ему.

— Ты хотел сказать, выгляжу так, как будто делом занимался, а не штаны просиживал.

Оуд насмешливо скалится — но он всегда скалится. Шрамы от ожогов не располагают к подвижной мимике. Оуд выглядит так же паршиво, как и Уик, камуфляж целиком посерел, а костяшки пальцев сбиты до костей. Герет весь перемазан пеплом и грязью из-за огнемета, который висит у него на перевязи за спиной.

Взгляд Оуда смягчается. Значит, шутки закончились.

— Значит, это все, — говорит он. — Все, кто остался от «Дикого народа».

Уик кивает. И вспоминает, как выбросил камешек-талисман Йеви в Пасть.

— Мы порежем их в два раза сильнее, чем они порезали нас, — обещает он. — За каждую смерть.

Они с Оудом стискивают друг другу запястья.

— За каждую смерть, — эхом откликается Герет.

— Уик.

Голос Лидии Зейн бьет по ушам, будто когтями вцепляясь в его разум.

— Собирай остальных и вставайте на караул, — говорит Уик Оуду.

Тот отправляется выполнять приказ, а сержант оборачивается к Лидии Зейн. Он так до сих пор и не привык к серебряным биоимплантатам, заменившим ей серые антарийские глаза. Он и раньше терпеть не мог встречаться с псайкером взглядом, а теперь ему еще противнее. Будто Лидия начала видеть еще больше. Рядом с Зейн стоит Андрен Фел. На нем броня «Сумрачных гончих», черно-серая, и только наручи красные, как полагается капитану.

— Рейн дала тебе вещь, с помощью которой я смогу найти ее, — говорит Зейн. — Отследить форму ее души.

Уик достает из напоясной сумки хронометр и поднимает его так, чтобы Лидии было видно. Реагирует на этот жест и Андрен Фел — его пальцы, сжимающие «адскую» винтовку, едва заметно дергаются.

— Комиссар отдала его тебе, — замечает капитан таким голосом, словно не сразу смог поверить в это.

Уика такой тон не удивляет. Фел ходит за Рейн по пятам, как тень. Будто и он уже не антариец.

— Сама отдала, — подтверждает Уик. — И велела никому его не давать в руки, кроме Зейн.

Лицо Фела скрыто за маской «Сумрачной гончей», но сержант понимает, что тот зол, и ему даже в какой-то степени нравится, что Фел злится. Но его торжество длится недолго — на смену ему приходит странная тревога. Кто-то заглядывает в его мысли.

— Он говорит правду, — подтверждает Зейн. А затем улыбается. — Сейчас, по крайней мере.

Уик сплевывает ей под ноги. Разум жжет там, где его касался ее разум. И сержант старается не думать, что еще она углядела в его голове.

— Еще раз так сделаешь — и я тебя порежу. Правду говорю.

Лидия Зейн смеется:

— Поглядим, как у тебя это получится.

Уик сжимает кулаки. Ему хочется ударить псайкера, а еще лучше — пристрелить. Но он не сделает ни того, ни другого, и ей это прекрасно известно.

Он слишком боится Лидию, чтобы так рисковать.

— Наводи свои проклятые чары, — говорит Уик и бросает ей хронометр.

Она с легкостью ловит его рукой в перчатке.

— Это не чары, — уточняет Лидия. — Это восприятие.

Уик разницы не видит, да она ему и не интересна.

— Как это работает? — спрашивает Фел, пока Зейн стаскивает перчатку.

— Наши души откликаются в наших вещах — особенно если мы носим их при себе, — поясняет она, держа хронометр за цепочку. — Когда я знаю, как звучит отклик, какая форма у этой души, я могу найти ее след.

— Как гончая по запаху, — заканчивает Фел, и Зейн кивает:

— Именно так.

Она кладет хронометр на ладонь. Уик продолжает держать палец на спусковом крючке. Он видит, что и у Фела оружие наготове. И в тот момент, когда медный корпус касается обнаженной ладони Лидии, температура воздуха резко падает.

— Ох! — вырывается у псайкера.

— Что?! — в один голос спрашивают Уик и Фел.

Зейн не поднимает головы, целиком сосредоточившись на хронометре. Уик слышит, как ее серебристые глаза тихо жужжат, сменяя фокус.

— Отголосок души громкий, — отвечает псайкер, и изо рта у нее вырывается пар.

— Ты можешь отыскать по нему Рейн? — уточняет Фел.

Лидия кивает. И Уик видит, как по щеке у нее ползет одна-единственная невероятная слезинка. И тут же замерзает на коже. И Уик гадает, что же такого Зейн увидела, взяв хронометр в руки. Что, во имя Трона, могло заставить расплакаться такую женщину, как Лидия Зейн?

— Что такое? — подает голос Фел, по-прежнему не убирая палец со спускового крючка винтовки.

Зейн смахивает льдинку со щеки.

— Ничего, о чем стоило бы переживать, — отвечает она. — Следуйте за мной.

Рейн сидит на жестком деревянном табурете, опираясь локтями на стол. Снаружи завывает ветер. В воздухе разлита сырость — даже здесь, под защитой ее командирской палатки. На столе лежит болт-пистолет, тщательно и аккуратно разобранный, как Северину приучили в Схоле Прогениум. Для каждой детали есть место. Каждая деталь на своем месте. Наставники говорили, что, став комиссаром, она познает всю истинность этой аксиомы. Иногда Рейн становится интересно, задумывались ли когда-нибудь наставники о том, что случается, когда одна деталь пропадает.

Когда ее нельзя заменить.

— А теперь — история?

Рейн поднимает глаза на Андрена Фела — тот сидит напротив, точно так же опираясь локтями на столешницу. Его руки сплошь покрыты татуировками. Сумрачные гончие, водяные духи, вязь побегов терновника. И когда лампа, висящая над головой, покачивается, кажется, что они шевелятся.

— Сегодня моя очередь? — спрашивает Рейн.

Фел кивает.

— И какую историю ты хочешь услышать?

— Как насчет хронометра, который ты носишь в кармане? Расскажи мне про него.

Рейн проталкивает в дуло пистолета тонкую щетку и начинает вычищать грязь.

— Мы не настолько хорошо друг друга знаем, чтобы я об этом рассказывала.

— Разве нет?

Рейн думает о том, как они вообще начали вести эти задушевные беседы. Про шрамы, про истории. Но этого недостаточно. Недостаточно для того, чтобы она рассказала про хронометр.

— Нет, — отвечает она и начинает прикручивать дуло обратно к корпусу пистолета.

— Его сделали на Дарпексе, — замечает Андрен. — Ты ведь тоже оттуда, так?

— Мне показалось, что тебе хотелось послушать, как я буду рассказывать, — откликается Северина. — Но, похоже, ты уже знаешь эту историю.

— Только слухи.

— Дарпекс значения не имеет, — продолжает она, хотя это и не так. — Меня выковали на Глоаме — там, куда забрали в схолу. Там, где из меня сделали то, что я есть. Где я родилась, кем была прежде — не так уж и важно, и ты это знаешь.

Андрен улыбается в ответ, и улыбка странно смотрится на его лице — как будто чужая.

— Не уверен, что смог бы сказать о себе так же, — замечает он. — По крайней мере, если бы родился у таких отца и матери, как твои.

По спине у Рейн ползет холодок, и ей не сразу удается избавиться от него.

— Вы забываетесь, капитан.

Снаружи палатки снова начинает выть ветер. По брезенту хлещет дождь.

— Лорд-генерал-милитант Тима Рейн, — продолжает Фел. — Имея такую мать, приходится соответствовать. — Он качает головой. — А вот отца лучше не вспоминать лишний раз. Должно быть, тяжко жить с его кровью в жилах. — Андрен снова улыбается — слишком широко. — С кровью труса.

Это не его слова. Фел никогда с ней так не разговаривал. И голос звучит странно: искаженно, как в записи плохого качества. Или во сне. Рейн присматривается к поверхности стола. К металлической кружке, стоящей возле ее локтя. И стол, и кружка расплывчатые, нечеткие.

И покрыты инеем.

— Это все ненастоящее, — говорит Северина.

Андрен смеется, и все становится ясно. Рейн хорошо знаком его смех — достаточно, чтобы расслышать в нем нотки фальши.

— О чем ты говоришь? — спрашивает капитан.

Рейн качает головой, и картинка перед глазами смазывается. Она прикручивает на место оставшиеся детали пистолета. Пальцы у нее ледяные и плохо слушаются.

— Это все ненастоящее, — повторяет она. — И ты тоже ненастоящий.

С этими словами Рейн поднимает собранный пистолет, целясь прямо Фелу в лицо. Аккурат между по-антарийски серых глаз. Руки у нее трясутся, а сердце бьется неровно.

— Это ложь, — говорит она.

Фел поднимает руки, покрытые татуировками и шрамами. Его глаза округляются.

— Северина, не надо!

Пистолет рявкает, и Андрен падает на спину. Кровь брызгает Рейн на лицо. Вой ветра перерастает в рев, палатку разрывает на клочки. Стол разлетается в щепки. Рейн зажмуривается и покрепче сжимает пистолет. И весь окружающий мир рассыпается прахом.

Когда она снова открывает глаза, то видит вокруг совсем другое место.

Пол здесь каменный, пронизанный блестящими серебристыми прожилками. Поверх них темнеют густые капли крови. На глазах у Северины падает еще одна — это кровоточит ее собственный нос. Воздух тут холодный, и в нем разлит странный запах, будто от увядших цветов. Рейн понимает, что стоит на коленях, а руки у нее скованы цепью, пропущенной через вмонтированную в пол петлю. Она пытается пошевелиться и обнаруживает, что эта же цепь стягивает и ее ноги. Рейн силится поднять голову — и видит перед собой все того же мужчину с алыми глазами-самоцветами, которого встретила в лесу.

Зрячий улыбается.

— Такая сильная, — говорит он. У него странный акцент — явно не голльский. — Твой разум — клетка, Северина Рейн.

Он знает, как ее зовут. Конечно же, знает. Он заглядывал в ее мысли. У Рейн сводит желудок. Она до сих пор чувствует холод от металлической рукояти пистолета на руках. И помнит, как кровь Андрена заляпала ей лицо. И потому не может удержаться, чтобы не зарычать от бессильной ярости.

Зрячий встает и поворачивается спиной, и перья его плаща топорщатся. Вокруг — широкая пещера, потолок теряется где-то в темноте. В центре пещеры — возвышение, окруженное кристальными сталагмитами, будто караульными. На них вырезан узор, и от одного взгляда на него у Рейн начинает щипать глаза. Зрячий проходит по нему, оставляя кровавые отпечатки ступней, и те сразу же пропадают, поглощенные камнем.

— Ты не хочешь спросить, как меня зовут? — окликает Зрячий. — Я-то знаю твое имя.

Рейн сплевывает на землю, пытаясь избавиться от привкуса роз во рту.

— У предателей нет имен. Они просто предатели.

Зрячий вздыхает.

— Да ладно тебе, — отвечает он. — В именах таится великая сила. Ты же знаешь, что это так, Северина Рейн с Дарпекса, а затем с Глоама. Ты сама предпочитаешь носить фамилию матери, а не отца.

Рейн трясет от желания вскочить на ноги и убить его. От жажды сохранить свои секреты и свою личность от предателя с глазами-самоцветами.

— Я — Аркадий Вераст, — представляется тот. — Девятый-из-Девяти.

У него простая темная одежда, без всяких знаков различия, не считая серебряной цепочки на шее, с подвеской в виде пера. По его виду никак нельзя понять, кто он такой.

Девятый-из-Девяти.

От этого числа у Рейн бегут по спине мурашки.

— Чего бы ты ни хотел, от меня ты этого не получишь, — заявляет она. — Я ничего тебе не расскажу.

Вераст терпеливо улыбается.

— О, я знаю, — отвечает он. — Но мне и не надо ничего выспрашивать. Я уже все о тебе знаю. Я знаю, что ты позволила захватить себя в плен вместо Салин Мейир и рассчитываешь, что спастись тебе поможет человек, который тебя ненавидит.

У Рейн перехватывает дыхание.

— Ты думала, что мы хотим поймать Мейир, — продолжает Вераст. — Но она — существо низшее. На ее руках много крови, но ценности в ней — чуть. И за таких, как она, одаривают лишь небольшими милостями.

Он делает два шага вперед. Камень всасывает его кровь.

— Ты думаешь о престиже, о званиях. О медалях, о нашивках, о прочих мелочах. — Аркадий присаживается перед Рейн на корточки. — Потенциал — вот истинное сокровище. Он в том, как звенят нити судеб от прикосновения души. Скажем, как они откликаются на прикосновения твоей.

Запах увядших цветов исходит от Зрячего. Одновременно гнилой и сладкий.

— Это всегда была ты, — продолжает он. — В моих снах наяву ты являлась с неба на огненных крыльях. И от света твоей души блекли языки пламени.

Он поднимает руку, как будто собирается коснуться ее лица. Череп Рейн сдавливает невидимыми тисками.

— Поступки, которые ты совершала в прошлом. Поступки, которые ты совершила бы, если бы подвернулась возможность. Ты — вершительница судеб, Северина Рейн, и мой повелитель щедро одарит меня в обмен на твою душу.

Рейн старается не опускать головы, хотя картинка у нее перед глазами начинает расплываться.

— Столько веры в лживые обещания, — откликается она. — Ты умрешь, и твой повелитель тоже.

Вераст покачивается на пятках и хохочет. Его смех, сухой и хриплый, похож на скрежет когтей по камням.

— Мой повелитель умрет? Да брось! — И без того широкая улыбка Зрячего становится еще шире. — Ты не можешь убить бога.

Перед отлетом «Валькирии» Уик отводит Нурию Лий в сторонку, подальше от остальных — так, чтобы рев двигателей корабля не позволял никому подслушать их разговор.

— Нет, — отвечает медике прежде, чем Уик успевает открыть рот.

— Нурия, за тобой должок.

Это правда. Она за многое ему должна, как и Оуд, а если уж Уик и знает что-то наверняка, так это цену таким долгам.

— Ты гоняешься за смертью, — произносит Нурия. — По-хорошему, доза, которую ты принимаешь, уже давно должна была тебя убить.

— Ты так говоришь, как будто тебе не наплевать.

Лицо медике кривится от злости, и на мгновение Уику кажется, что она вот-вот его ударит. И ему даже как будто хочется, чтобы она его ударила.

— На тебя? Наплевать. Абсолютно. Но мне не наплевать на то, что ты делаешь с подразделением. С нашей репутацией.

Уик не умеет видеть истину так, как ее видит Лидия Зейн, но он знает, что Лий все еще не наплевать. Вот почему она в конце концов уступает — каждый раз.

— Ты говоришь, что я за смертью гоняюсь, — продолжает он. — Но я за ней не гоняюсь. Это она за мной гоняется еще с самого Каутера. Сама знаешь.

Лий запускает пальцы в собственную рыжую гриву.

— Донести бы на тебя!

— И тогда тебя расстреляют точно так же, как и меня, — откликается Уик. — И никто от этого не выиграет, кроме смерти.

Нурия тяжко вздыхает, затем запускает пальцы в напоясную сумку, вынимает три ампулы и сует их Уику в руку:

— Этого хватит, чтобы выполнить задачу. И больше не получишь.

Уик сжимает ампулы в кулаке. Нурия каждый раз так говорит — и на следующий раз уступает снова.

— Как скажешь, — кивает он. — На задачу хватит, а больше не дашь.

— «Бога»? — неверяще повторяет Рейн. — Ты не просто предатель — ты безумец. Еретик. Есть только один бог, и Он на Земле.

— Так тебя учили, да? С самого рождения они раз за разом вбивали тебе это в голову. Полагаю, и в Схоле Прогениум ты об этом слышала неоднократно. — Вераст умолкает, а затем его лицо озаряется. — Я помню, что говорил.

Конечности Рейн немеют, как будто ее окунули в ледяную воду. Она гадает, кем был Вераст до того, как поддался этой лжи. До того, как сменил глаза на самоцветы.

— Не утруждай себя вопросами, — отвечает Аркадий на ее мысли. — Как ты сама говорила, кем мы были раньше, значения не имеет, верно?

Услышав собственные слова из лживого рта, Рейн дергается в кандалах, но не может дотянуться до колдуна. Не может его заткнуть.

— Ты такая слепая… — тянет Вераст. — Зашоренная и задавленная. — Он поводит вытянутой рукой, и голову Рейн начинает давить сильнее. — Давай проверим, нельзя ли это исправить, а?

Окружающий мир рассеивается, рассыпается, как старая ткань, пока наконец Рейн вместе с Верастом не оказываются на открытом пространстве. Во все стороны тянется рябая каменная плитка, уходит к подножию укрепленных стен, возвышающихся до самого неба. Это место похоже на строевую площадку. Беззвучно падает снег. Попадая на кожу Рейн, он жжется.

Северина пытается броситься на Вераста, ударить его, пусть даже только здесь, в мире иллюзий, но конечности не слушаются. И она тяжело дышит сквозь зубы, не в силах сдвинуться с места.

— Вечно сражаешься, — говорит Аркадий. — Впрочем, для этого тебя и создали.

Огромные каменные двери у дальнего края площадки с грохотом открываются. И сквозь ворота строем шагают силуэты. Батальон теней.

— Я назвал тебя вершительницей судеб, — продолжает Вераст. — А вот и судьбы, на которые ты повлияла.

Рейн замечает Йеви — его кожа плавится как воск. Рядом — Тевар Лун, его открытое лицо разнесло на части выстрелом из ее болт-пистолета. А дальше — Варн, и в его теле пробиты такие дыры, что просматриваются насквозь. Дейн, и Луди, и Силк, и десятки, и десятки других антарийцев. А следом шагают и другие, те, кто был раньше — со всех сражений на всех фронтах. Мешанина одежд, униформ и мантий. А последними идут худощавые силуэты в обуви на мягкой подошве и форме учеников схолы.

— И это-то твое прозрение, — говорит Рейн. — Показать мне мертвых и ждать, что я испугаюсь. Что почувствую стыд или вину. Я — комиссар. Смерть — мой вечный спутник, и нести ее — мой долг.

Вераст косится на Северину:

— Красивые слова. Но это еще не все, что я хотел тебе показать.

Уик медленно выдыхает, наблюдая сквозь прицел винтовки, как разведчики-Зрячие выходят на поляну. Его палец напрягается на спусковом крючке. Жар бьет в голову. Что бы там Лий ни дала ему, оно работает. С другой стороны, он и принял сразу двойную дозу.

Как раз чтобы хватило выполнить задачу, как и говорила Нурия.

Сложно не выскочить из-за дерева и не броситься на врагов немедленно. Трон, как ему хочется двигаться, драться, убивать противника! Но нельзя — нужно действовать тихо. Придется подождать, пока Зрячие не подойдут поближе. Как и все предыдущие патрули, с которыми антарийцы разобрались по дороге в глубь Пасти.

Разведчики переговариваются на своем языке. Уик понимает несколько слов. На войне неизбежно нахватываешься подобных знаний.

«Охранять» — или «защищать». «Прочесывать» — или «смотреть в оба».

А потом раздается последнее слово: «Укрепление».

Не в смысле «укрепление позиций», а в смысле — «защищенное место».

Цитадель.

Значит, они на правильном пути. Ведьмацкое чутье Зейн не подвело.

Из-за деревьев раздается хруст веток. Зрячие умолкают и вскидывают оружие. Один из них, с мечом на бедре, что-то показывает на пальцах, и отряд разделяется. Шестеро, в том числе и разведчица с вокс-передатчиком на спине, продолжают идти туда, где их ждут Уик и его «Дикий народ». Пятеро неровной цепочкой возвращаются туда, где в тенях притаились «Сумрачные гончие».

Их шаги гулко отдаются у Уика в ушах. Во рту у него сухо. Сердце бешено колотится.

Пусть подойдут поближе. Ступят в круг.

Круг — это Крайс, и Оуд, и остальной «Дикий народ», дожидающиеся за деревьями, кустами и крупными камнями. Дожидающиеся, пока круг замкнется, чтобы обвиться вокруг Зрячих, как терновник, и не выпускать, пока те не истекут кровью.

Пусть подойдут поближе.

Зрячая с вокс-передатчиком поворачивается, и Уик видит ее лицо в перекрестье прицела.

И задерживает дыхание.

И разведчики заходят в круг.

Уик стреляет — и Зрячая с передатчиком, взвизгнув, падает, ее рана дымится. Зрячий с мечом что-то кричит, выхватывает оружие и бросается прямо на растяжку, установленную Крайс. Раздается серия глухих хлопков, вокруг Зрячих кольцом сверкают вспышки взрывов. Снова слышатся крики. Уик разбирает еще одно знакомое слово: «Убить».

Уик спрыгивает с дерева, прямо на голову вожаку разведчиков, вооруженному мечом, валит его на землю. Любой красивый клинок абсолютно бесполезен, когда противник засаживает тебе нож между ребер. Руки Уика становятся скользкими от крови. Зрячий царапает ему лицо и горло. Уик поворачивает нож. Кровь хлещет сильнее. Руки Зрячего бессильно опадают.

Засада превращается в поножовщину; Зрячие сопротивляются, как загнанные волки. Слышатся крики и проклятия. Удары становятся все отчаяннее. Сверкают лазвыстрелы, извергается пламя. Уику все это кажется слишком медленным. Он успевает заметить, как Крайс валит одного из Зрячих, перебив ему кадык. Второй собирается засадить ей в спину один из этих их ножей с черными лезвиями, но Уик успевает броситься ему наперерез, потому что он быстрее. Быстрее, чем был когда-либо. Он ломает Зрячему руку, в которой тот сжимает нож, затем бьет прикладом винтовки, вдребезги разбивая защитные очки и половину лица, сминая в кровавую кашу зубы и кости. А потом разворачивается к следующему противнику, бьет и его тоже, следом всаживает лазболт. Уик весь в поту, в масле, кругом дым, а сердце громко стучит. Слишком громко. Боковым зрением он замечает тень и разворачивается, и в ушах у него звенит, а стук сердца напоминает барабанную дробь.

И в следующее мгновение Уик понимает, что взял на прицел Андрена Фела. Пальцы сводит. И приходится усилием воли заставить себя опустить оружие.

— Все кончено, — медленно говорит Фел.

А может быть, и не так уж и медленно. Уик не может сказать наверняка. Он оглядывается на Зрячих, валяющихся в неестественных позах на земле. Неподвижных. «Дикий народ» смотрит на него. «Сумрачные гончие» тоже. Уик старается не замечать жжение в конечностях и шум в ушах. И оглушительный стук сердца.

— Мы их порезали, — отрешенно говорит он.

— Прямо сказать, это они тебя порезали, — кивает в ответ Фел.

И Уик чувствует едва заметное покалывание. Порез рассек ему горло — но все же недостаточно глубоко, чтобы перерезать его насмерть.

— Нужно выдвигаться дальше, — хрипло говорит Уик.

— Не то чтобы дальше было куда идти.

Зейн стоит на краю полянки, сразу за пределом затухающего огненного круга. В тусклом свете ее бледное лицо похоже на серый лунный камень. Она еще никогда так не напоминала злого духа.

— Идите за мной! — зовет она. — Ко входу в Пасть.

Вераст поводит рукой, и картинка перед глазами Рейн кружится, как в калейдоскопе.

— Я говорил, что твоя ценность заключается в твоем потенциале, — продолжает он. — В судьбах, которые ты могла бы вершить. В колебаниях нитей этих судеб, за которые ты дергаешь.

Изображение мерцает — как будто одна видеозапись сменяет другую, — и Аркадий кладет руку Северине на плечо.

И она видит Глоам, объятый пламенем. Ульи осыпаются прямо в море. Небо рассекают молнии, отовсюду слышатся крики.

Она видит бесконечные ряды мертвых антарийцев, зарытых в жухлой лесной подстилке. Все они казнены выстрелом в голову.

Она видит мертвого лорда-генерала-милитант Серека, убитого метким болт-выстрелом, и его кровь, растекшаяся по белому мраморному полу, булькает у самых ее сапог.

Она видит Дэйвена Уика с широко распахнутыми глазами, одуревшего от стимуляторов. Он подходит к ней и всаживает нож в грудь — слишком быстро, чтобы успеть остановить его.

Она видит Лидию Зейн, объятую психическим пламенем, — оно сжирает псайкера целиком, и даже костей не остается.

А последним она видит Андрена Фела — тот стоит, прижавшись спиной к ледяному серому камню, и смотрит в глаза расстрельной команде, приговоренный к казни за преступления, совершенные ради Рейн.

— Уловки и ложь, — удается выговорить Северине, но Вераст пропускает ее слова мимо ушей, лишь крепче стискивает ее плечо.

И картинка изменяется снова. Рейн видит собственную мать, одетую в яркую парадную униформу. Отца, перепачканного кровью после того, как пуля палача оборвала его жизнь.

А затем появляется еще один силуэт. И у Северины перехватывает дыхание.

Ее сестра.

— Люция! — невольно вырывается у Рейн. Имя как будто само соскальзывает с языка. Сердце пропускает удар, начинает стучать неровно. Рейн закашливается, сплевывая кровь.

Вераст вздыхает. И блаженно улыбается.

— Я подумал, что тебе стоит это увидеть. Смысл твоего существования.

Рейн смотрит на предводителя еретиков, хотя перед глазами все плывет.

— Нет, — отвечает она, и ее голос больше похож на страдальческий шепот. — Смысл моего существования не в этом.

И, взревев от натуги, она вцепляется ему в горло обеими руками.

Вераст пытается вырваться, но Рейн держит крепко. Голова кружится, перед глазами пляшут цветные пятна. Окружающий мир рассыпается вдребезги, и все судьбы рассеиваются как дымка. И они снова оказываются в реальности, и сны наяву исчезают бесследно, и остаются только боль в теле и жжение в мыслях.

Аркадий Вераст смотрит на нее сверху вниз, вытирая тыльной стороной ладони потекшую из носа кровь. На шее у него темнеют психостигматические синяки.

— Знаешь, — хрипит он, — я действительно буду рад убить тебя, Северина Рейн.

Уик и остальные антарийцы идут следом за Лидией Зейн к краю обрыва. Там псайкер останавливается на мгновение, и ветер треплет ее одежду. Обрыв совершенно открыт со всех сторон, и Уику тут неуютно.

— Ты сказала, что идти недалеко, — напоминает он. — Ну и где цитадель?

Зейн поворачивается и смотрит на него. Она выглядит иссохшей, как чья-то сброшенная шкурка.

— Цитадель недалеко, — отвечает псайкер. — Ты ее не видишь, да?

Уик сжимает кулаки.

— Нет, я ее не вижу, потому что ее здесь нет. А теперь бросай свои ведьмацкие уловки и объясни нормальным языком.

Зейн смеется.

— Идите за мной, — говорит она.

И делает шаг с обрыва.

Сердце Уика, бешено колотящееся, пропускает удар, но Зейн не падает. И не кричит. Она просто исчезает без следа, будто ее сдуло ветром.

— Императоровы раны кровавые… — выдыхает Крайс. — И что дальше?

Уик хмурится. Он как раз в эту минуту сообразил, почему ему так неуютно здесь. Не потому, что они стоят на абсолютно открытом пространстве. А потому, что в воздухе разлиты чары, и чары могущественные. Сержант сплевывает себе под ноги.

— Мы пойдем за ведьмой, — отвечает он и тоже делает шаг вперед.

И будто проходит сквозь водопад, грохочущий и ледяной, а затем оказывается на той стороне, на краю каменного выступа, тянущегося над Пастью. Перед ним вход в цитадель Зрячих — глубокий темный проем, вырезанный в камне, настолько широкий, что сквозь него может пройти титан-разведчик, и дополнительно оборудованный орудиями и пустотной защитой. Площадку перед входом освещают прожекторы, заставляя отряды стоящих на карауле Зрячих отбрасывать резкие черные тени.

— М-да… — кивает Андрен Фел. — Тут мы явно просто так не пройдем.

В кои-то веки Уик согласен с капитаном «Сумрачных гончих».

— Пробиваться с боем не выйдет, — добавляет он. — Точно не здесь.

Зейн качает головой. На ее бритом затылке поблескивает иней.

— А нам и не придется. Я могу спрятать нас так же, как Зрячие спрятали свою цитадель.

— Вот прямо точно так же? — равнодушно спрашивает Уик.

Зейн хмурится:

— Ничего не делается точно так же. Я спрячу нас не только от солдат, но и от тех, кто обладает тем же видением, что я. Это обойдется мне дорого.

— Но ты сможешь это сделать? — уточняет Фел.

— Если мы будем действовать быстро. — Зейн холодно улыбается. — И если нам повезет.

Уик смотрит вниз, на темный зев Пасти, на орудия, на приземистые гусеничные транспортники — и мысленно ежится. Не оттого, что придется бежать навстречу собственной смерти, а оттого, что придется довериться Лидии Зейн. С другой стороны, будто у него есть выбор…

К тому же он уже достаточно долго умудряется ускользать у смерти из когтей.

— Давай, — говорит Уик. — Не будем затягивать.

Антарийцы проскальзывают в зев Пасти, невидимые и бесшумные. Мир сквозь наложенный Зейн чародейский покров кажется расплывчатым, как будто нарисован свежей краской, а звуки — отдаленными и приглушенными. Отряд минует орудийные установки, затем патрули и транспортники. Уик держит винтовку наготове. Пальцы, сжимающие приклад и лежащие на спусковом крючке, мокры от пота. Ведь если что, у них будет меньше секунды. Если Зейн хотя бы на мгновение ослабит концентрацию, Зрячие их увидят. И разорвут на куски. Под чародейским покровом холодно, и с каждой секундой становится все холоднее. Хриплое дыхание Зейн похоже на скрежет тупого лезвия по точильному камню.

Чем глубже в гору уходят тоннели, тем уже они становятся. Зрячие повсюду, будто у них здесь какой-то слет. Уик наблюдает за ними сквозь чары Лидии — и понимает, что это не слет. Все собравшиеся смеются и улыбаются. Некоторые поют.

У них праздник.

— Плохо дело, — шепчет Уик.

Зейн кивает.

— В сердце этого места — тьма… — невнятно бормочет она. — И эта тьма растет. Все больше и больше.

Тут Лидия останавливается — так резко, что Уик едва не налетает на нее.

— Вы это слышите? — спрашивает ведьма.

— Что? — шепотом переспрашивает Уик, и Зейн оборачивается и смотрит на него.

Из ее бионических глаз ручейками сочится кровь, замерзая на щеках. И Уик едва не бросается от нее прочь.

— Как будто крылья, — продолжает Зейн. — Хлопки крыльев.

Чародейский покров мерцает. На мгновение Уику в нос ударяет ледяная сырость пещеры. Он слышит множество разных звуков, но хлопанья крыльев среди них нет.

— Перья, — бормочет Зейн. — Черные крылья и когти. Они следуют, как тени.

Покров снова начинает мерцать, уже дольше. Группка Зрячих, только что прошедшая мимо, останавливается. Они перестают петь, а один и вовсе оборачивается и хмурится.

— Вправь ей мозги, серж, — предупреждающе шепчет Крайс.

«Вправь». Как будто в такой, как Лидия Зейн, что-то можно поправить. В такой жуткой, сломанной и неправильной.

— Прекращай! — велит Уик Лидии. — Это все в твоей проклятой башке.

— Тени, — повторяет та хрипло, повышая голос. — Как тени у меня за спиной!

Она принимается судорожно царапать свои лицо и руки, пытаясь отогнать что-то, чего Уик не видит. Ногти оставляют красные полосы на коже. И Уик поступает единственным, как ему кажется, возможным способом.

Он бьет Лидию в лицо прикладом винтовки.

Зейн осекается и падает на одно колено, бормоча какие-то ведьмовские заговоры. Изо рта у нее капает слюна вперемешку с кровью.

— Ну-ка не ломайся! — шипит на нее Уик. — Не сейчас!

Чародейский покров снова мерцает. Сержант сжимает зубы, опускается рядом с Лидией и хватает ее за руку.

И на долю секунды тоже слышит хлопки крыльев. И видит птиц — те кричат, и бьют когтями, и носятся вокруг такой густой черной тучей, что в самом центре ее и вовсе непроглядная тьма, где нельзя рассмотреть ничего.

Уик разжимает руку. Пальцы жжет от холода, а сердце звенит от страха. Зейн запрокидывает голову, и ее искусственные серебряные глаза смотрят прямо на сержанта.

На задачу хватит, а больше не получишь.

Разум Уика обжигает голос ведьмы.

Дай мне ампулу.

Она знает. Она заглянула ему в душу так же, как он заглянул к ней. Ему не следовало ее трогать.

Дай. Мне. Ампулу.

Это последняя оставшаяся, но Уик не может отказать ведьме. Она ему не позволит. Он запускает руку в напоясную сумку и передает ампулу так, чтобы остальные не увидели. Зейн прижимает инъектор к сгибу локтя. Уик слышит, как игла с шипением выстреливает, и жалеет о растраченных стимуляторах.

— Нужно идти дальше, — подает голос Андрен Фел.

Зрячие совсем рядом с краем чародейского покрова, держат оружие наготове, переговариваются громко и тревожно.

— Вставай, — шепчет Уик Лидии.

Та дрожит. На каменный пол снова капает кровь.

— Дай стимулятору подействовать, — продолжает сержант шепотом. — И вставай.

Зейн крепко стискивает кулаки, судорожно выдыхает и встает на ноги. Затем смотрит на Зрячих сквозь размытый край чародейского покрова, и те замирают на месте и принимаются трястись и что-то бормотать. Уик разбирает еще одно знакомое слово. Родственное предыдущему.

«Смерть».

Зрячие роняют оружие. Их глаза закатываются, они трясутся, из ушей и носов течет кровь. И все как один ковыляют обратно, туда, откуда пришли, подчиняясь чужому мысленному приказу. Зейн покрывается потом, мгновенно замерзающим на ее коже. На руках, лице и горле у нее открытые раны — кое-какие остались от ее собственных ногтей, а иные выглядят так, будто их нанесли чьи-то когти.

— А теперь уходим, — шепчет она.

Зрячие один за другим выводят пленников и приковывают цепями в определенных точках вокруг центрального круга камней. Вокруг того знака, от вида которого Рейн становится дурно. Того знака, на котором Аркадий Вераст стоит сейчас, раскинув руки в стороны. Он распахнул плащ из перьев, обнажая тело, покрытое выжженными письменами. Прямо на глазах у Рейн он покрывается новыми, похожими на свежие шрамы, тут же чернеющими. А его собственные глаза-самоцветы сверкают, как будто отражая пламя свечей.

Среди пленников попадаются и те, кого Рейн знает. Один из них — антариец, Карин Сун, капитан Золотой роты. Рядом с ним — полковой инструктор Харан Йейл. Тут же и Дельварен Харадиш, наследник самого влиятельного из аристократических родов Голла. Остальные Северине не знакомы. Они не военные. Двое одеты в мантии аколитов, на третьем — облачение жреца, на четвертой — рабочая униформа. Последний — бледный мужчина в лохмотьях, одновременно выглядящий и старым, и молодым, с синюшными тенями под ввалившимися глазами. Из его головы торчат кабели, отсоединенные, отрезанные. Псайкер, лишенный ограничителей.

Вот ему и вырезают глаза первым.

Это делает один из Зрячих, и псайкер заходится криком. А затем его вой медленно смолкает, и мужчина лишь тихо бормочет сквозь зубы:

— Темно. Темно. Темно.

Зрячий одним плавным движением перерезает ему горло. Бормотание тонет в булькающем хрипе, а после смолкает и оно. Псайкер падает лицом вперед, и его кровь течет по канавке, вырезанной в полу, прямо к символу в центре. К Верасту.

Женщина в рабочем комбинезоне начинает визжать. Харадиш умоляет пожалеть его, кричит, что у него есть деньги, власть. Государственные секреты. Он напоминает Северине Мейир.

Мне хватает влияния. Все, чего пожелаешь.

Рейн не кричит. Не умоляет. Она концентрируется, невзирая на боль и жжение в мозгу, и натягивает кандалы. В схоле ее множество раз испытывали, сковывая по рукам и ногам и закрывая глаза повязкой. Ее оставляли в подвалах дожидаться, пока их затопит ледяной водой океана. Проверяли, начнет ли она паниковать, сдастся ли.

Рейн никогда не паниковала и не сдавалась.

Цепь не сломается, петлю не вырвать. Та вбита в камень достаточно давно, судя по лишайнику, успевшему нарасти поверх. Северина смотрит на свои руки. Они сломаются гораздо быстрее, чем цепь или петля. В этом Рейн уже убедилась по собственному опыту.

Зрячий в это время принимается вырезать глаза жрецу. Тот не кричит — только молится громко и настойчиво, пока Зрячий не заставляет его умолкнуть сильным ударом, от которого у жреца неловко запрокидывается назад голова. Еще одно тело падает, и новая порция крови устремляется к символу в центре пещеры. От слов, написанных на коже Вераста, начинает подниматься дымок. Перья на его плаще колышутся.

Комиссар отгибает большой палец на левой руке до тех пор, пока сустав с хрустом не выскакивает. Перед глазами на мгновение темнеет от боли. Рейн косится на Вераста, но тот в глубоком трансе. Его окутывает мерцание. Второй Зрячий тоже не смотрит на нее.

Он занят Хараном Йейлом.

Полковой инструктор не издает ни звука. Почему-то от этого еще страшнее, чем от криков.

Вераст уже весь светится. Вернее, не светится — от него исходит не-свет. От всего тела, кроме переливающихся глаз.

Цепь, стягивающая ее, поддается — совсем чуть-чуть. Рейн дергает ногами, высвобождая их еще сильнее.

Один из аколитов умирает — в корчах, грязно и шумно. Крови и перьев становится больше. Полы плаща Вераста окутывают его, будто колдун закрывает себя крыльями. Его пальцы изгибаются, как когти. В пещере поднимается ледяной ветер, принося с собой мелкую ледяную пыль.

Следующая по кругу — Рейн. Ее черед лишиться глаз. Несмотря на всю концентрацию и всю ярость, ей страшно. Ее сердце громко стучит. Она вспоминает Лидию Зейн, ослепленную на Драсте. О том, как жутко смотрелись темные пустые глазницы.

Зрячий подходит ближе, оказываясь прямо перед ней.

— Северина Рейн, — говорит он, — пришло время сотворить твою судьбу.

Комиссар поднимает взгляд и видит нож, которым Зрячий вот-вот вырежет ей глаза.

— Именно так, — отвечает она и высвобождается из кандалов.

Ноги Рейн занемели, в ушах звенит от боли, но она бросается на Зрячего и сбивает его на землю. Нож вываливается из его руки и улетает прочь через весь каменный круг. Рейн прижимает его горло коленом и бьет кулаком в лицо — раз, другой, третий. Она ломает ему нос. Разбивает губу. А на третьем замахе ее рука замирает, отказываясь подчиняться. Зрячий бьется под ней. Вераст, стоящий на возвышении, вскидывает руку, и Рейн притягивает к нему. Он ловит ее за горло, и по его руке расползается тьма.

— Всегда сражаешься, — говорит Аркадий странным, как будто раздвоившимся, голосом. — Даже когда у тебя нет никакой надежды.

Рейн едва может вздохнуть. Зрячий сильнее сжимает пальцы.

— Надежда есть всегда, — хрипит Северина, — если у тебя есть вера.

— Ты рассказываешь мне о вере так, будто я не знаю, что это такое.

У Рейн темнеет перед глазами, и все, что она видит, — его лицо.

— Потому что ты не знаешь, — возражает она. — Ты умрешь. Твой повелитель умрет. И твоя ложь умрет.

Вераст громко хохочет:

— Нет! Это ты умрешь, но сначала я должен забрать у тебя глаза.

Аркадий поднимает вторую руку. По его коже пляшут разноцветные блики, пальцы венчают когти. Он подносит их так близко к глазам Северины, что та не может их толком разглядеть. Она брыкается и вырывается.

А затем слышит звук — гулкий, странный, но знакомый.

Голос.

Голос Лидии Зейн.

Мы вас нашли, комиссар.

И теперь наступает черед Рейн смеяться. Вераст замирает, и Рейн понимает, что он слышит Лидию так же отчетливо, как и она сама.

— Они зд… — начинает Вераст, но договорить уже не успевает.

На его лице раскрываются раны, и Северину обдает черной липкой кровью. Зрячий отшатывается и разжимает руку. Рейн тяжело падает на землю, от удара зубы болезненно клацают, и она на миг забывает, как дышать. А затем оглядывается из-под полуопущенных ресниц — и видит Лидию Зейн. Та подходит ближе, к самому краю круга, протягивает руку. Ее кожу покрывают раны и иней. Рядом с ведьмой и Уик, и уцелевшие бойцы из «Дикого народа». И еще пятеро в темно-сером — Андрен Фел и его «Сумрачные гончие». Они принимаются расстреливать Зрячих, хлынувших в пещеру, вспышки лазвыстрелов разгоняют темноту.

Рейн с трудом встает на ноги. Боль пронзает тело от макушки до самых пяток. Она вправляет вывихнутый палец на место, забирает протянутый Андреном Фелом тяжелый лазпистолет и сжимает его в правой руке. В здоровой руке.

— Какой у тебя уровень? — спрашивает Лидия у Вераста, делая еще один шаг вперед. — Тета? Зета, наверное. Поэтому тебе и приходится подпитываться силой из других источников?

Аркадий Вераст как будто аккумулирует свет вокруг себя. Его плащ колышется. Он поднимает трясущуюся когтистую руку, с трудом преодолевая психическое давление Зейн.

— Я благословлен, — отвечает он все тем же странным раздвоенным голосом. — Истинными богами. Судьбами.

Лидия улыбается, и ее улыбка похожа на звериный оскал. Кровь густой струей течет из ее носа и по подбородку.

— Как бы силен ты ни был, — отвечает она, — но я — Эпсилон.

Зейн поднимает руку. И на горле и руках Аркадия раскрываются новые раны.

— Я — антарийка.

Она поднимает его над полом.

— И я не боюсь твоих лживых богов.

Зейн раскидывает руки. Что-то гулко хлопает. Трещат ломающиеся кости. Вераста отшвыривает прочь, во все стороны летят брызги крови и перья. Он бесформенной кучей падает на землю и затихает. Рейн делает шаг вперед, держа наготове пистолет.

— Он мертв? — уточняет Уик.

Рейн открывает рот для ответа, но Вераст успевает ответить первым. Он встает под хруст и щелчки восстанавливающихся костей, и надписи, покрывающие его кожу, вспыхивают ярко-голубым светом.

— Хватит, — говорит он, и нереальное становится реальным.

Уик больше не видит главу культа. Вместо него он видит нечто, внушающее ужас и желание броситься наутек. Это огромная черная гончая, за которой тянется шлейф из дыма и теней, и она в упор смотрит на Уика красными стеклянными глазами. Ее рык похож на грохот орудий. Прямо как в старой антарийской сказке — той самой, в честь которой назвались штурмовики Фела. Сумрачная гончая. Смерть.

И она пришла за Уиком.

Сержант неловко стискивает винтовку и отступает на пару шагов назад. Спусковой механизм заклинило, пальцы свело, и они почти не слушаются, а гончая совсем рядом. Уик выпускает винтовку из рук, оставляя болтаться на ремне, и тянется за ножом.

И, обезумев от ярости и ужаса, Дэйвен Уик пытается зарезать смерть.

Нож застревает. По пальцам течет ледяная кровь. Гончая воет — а затем мерцает и изменяется, и только красные глаза-кристаллы остаются прежними. Ее истинный облик — мужчина в плаще из перьев, с надписями по всему телу. Уик заносит нож еще раз, но он двигается слишком медленно. Глаза-самоцветы лидера культа сверкают, и невидимая сила сбивает Уика с ног, выбивает воздух из легких. Он успевает заметить, как серо-серебристый каменный пол несется ему навстречу, а затем следует сильный удар, и больше Уик не видит ничего.

Вераст пробивается сквозь «Дикий народ» к Рейн. Он переливается и изменяется, превращается в одно чудовище за другим, а то и исчезает вовсе, взмахнув своим пернатым плащом. Рейн никак не может разглядеть его толком. Антарийцы с криками отшатываются, каждый из них видит собственных монстров. Вераст рассекает Ниалу горло, взмахнув когтистой рукой. Ломает кости Оуду очередным телекинетическим ударом. Валит на спину Крайс, и та истекает кровью. Андрен Фел выкрикивает какие-то защитные заговоры, умудрившись остаться на ногах после того, как Вераст ударил его в первый раз. Второй удар раскалывает капитану нагрудник, разносит на части маску. Андрен замолкает и падает на колени. Рейн поднимает пистолет. Она с трудом может удержать его, а Вераст между тем подбирается все ближе. Рейн стреляет. Затем еще раз. В стороны летят перья, брызгает черная липкая кровь, но колдун не останавливается. Он оказывается совсем близко и протягивает руки. Рейн видит свои многочисленные отражения в граненой поверхности его алых глаз-самоцветов. Но Аркадий Вераст замедляется. Останавливается. Рычит сквозь сжатые зубы. По его коже расползается иней, а Лидия Зейн, пошатываясь, подходит ближе, тяжело дыша окровавленным ртом.

— Давайте, — говорит она. — Убейте его.

Рейн прижимает дуло пистолета ко лбу Вераста.

— Похоже, твой ложный бог не потрудился показать тебе твою собственную судьбу.

И Аркадий Вераст, Девятый-из-Девяти, медленно улыбается:

— Вовсе нет, он показал мне ее. Как и все остальные судьбы. Все истины. В своих снах я видел, как ты стоишь здесь, как ярко сияет пламя твоей души. И в этом варианте судьбы ты пристрелишь меня, и я умру.

— Значит, ты с самого начала знал, что проиграешь.

Вераст качает головой. На острых гранях его самоцветных глаз блестит иней.

— Смерть — это не проигрыш, — отвечает он. — Ты сама это знаешь, Северина Рейн с Дарпекса, а после — с Глоама. Внебрачное дитя труса и королевы. У любой смерти есть свой смысл, и ты сделаешь так, чтобы и моя обрела его. Пристрели меня, убей — и знай, что ты продолжишь вершить судьбы по воле моего повелителя.

Рейн невероятно злит тон, которым Вераст произносит все эти слова, называет ее имя, говорит о ее доме и семье. Злит то, как уверенно он сопоставляет ее со своим ложным богом. И она стреляет — и стреляет, и стреляет, пока от самоцветных глаз Зрячего не остается даже пыли. А когда обойма пустеет и из дула уже не вырывается ничего, кроме дыма, Рейн видит перья, разлетающиеся по полу пещеры. Одно из них падает прямо к ее ногам.

«Смерть — это не проигрыш», — эхом раздается в мыслях Северины голос Аркадия Вераста.

После смерти лидера боевой дух Зрячих ломается, как осенний лед. Некоторые продолжают сопротивляться. Большинство разбегаются. Несколько человек пытаются сдаться, уверяют, что их обманули. Что ими манипулировали. Все они получают быструю смерть. И вряд ли кто-то из них по-настоящему заслуживает такой милости.

Уик потерял в этом каменном кольце только Ниала. Остальной «Дикий народ» изранен, сломлен и истекает кровью, но бойцам еще хватает сил удрать под прикрытием Зейн. Псайкер действует на пределе сил, она бледна и продолжает бормотать про перья и тени у нее за спиной. Рейн держится рядом с ней, на всякий случай не опуская пистолета. Андрен Фел и его «Сумрачные гончие» берут пленников в кольцо и выводят, защищая от тех Зрячих, кто еще не растерял охоту сражаться. Уик шатается и спотыкается, но не сбавляет скорости. Бездна его забери, не для того он выжил в поножовщине с самой смертью, чтобы потом верховное командование ему гору на голову обрушило!

Они добираются до зева Пасти, выскакивают в ночной холод. Уже совсем стемнело, и небо полно звезд. Ноги Уика занемели от боли, а дышать со всеми этими сломанными ребрами вовсе невозможно, но он все равно одним из первых добирается до вершины хребта. И, оглянувшись, видит, что одна из звезд становится ярче всех остальных.

— Ложись!

Его крик тонет в грохоте — на горный кряж обрушивается удар орбитальных лэнс-орудий. Уик бросается на землю вместе с остальными и крепко зажмуривается, тем не менее на долю секунды все вокруг заполняют свет, жар и давящая тяжесть. А когда они рассеиваются, от скалы, где темнел вход в цитадель, не остается ничего. Теперь там только Пасть, огромная и широко распахнутая, и обломки камня еще продолжают сыпаться туда, исчезая целиком. И Уик готов поклясться, что заметил, как в темноте ущелья сверкнули алые самоцветные глаза.

А ты думал, что орбитальный удар заставит их умолкнуть, да? — спрашивает Зейн.

Уик смотрит на нее. На то, как она оправляет одежды тонкими пальцами, изогнутыми, словно когти. На открытые раны, на засохшую кровь, на серебристые глаза, которые как будто видят, что там, на дне Пасти.

— Что? — переспрашивает он.

Зейн смеется — и Уик думает, что она и впрямь жуткая, сломанная и неправильная. Сейчас, пожалуй, даже еще больше, чем раньше.

— Вставайте. Тут вся местность вот-вот просядет.

Услышав голос Рейн, Уик вздрагивает. Комиссар вся изранена, покрыта кровью, и своей, и лидера культа. Ее руки испещрены ссадинами и синяками, запястья опухли после кандалов. Косы растрепались совсем, одежда превратилась в лохмотья. Но, несмотря ни на что, ее взгляд ясен и пронзителен. В конце концов, не униформа делает Рейн комиссаром.

Однако теперь Уик знает, что все-таки она не только комиссар. Он знает про хронометр. Помнит, что этот предмет заставил расплакаться Лидию Зейн, с ее искусственными глазами и изломанной душой. Помнит имя, нацарапанное на медном корпусе.

Люция.

Теперь осталось понять, как все это можно использовать.

Рейн усаживается за стол напротив Лидии Зейн. Достает толстую папку с листами пергамента. Перьевую ручку и чернила. Затем открывает папку и перелистывает страницы до тех пор, пока не находит чистую.

— Отчет после проведенной операции, — говорит она громко и четко, для вокс-записи. — Операция номер сто шестьдесят два. Проникновение в цитадель Зрячих в Кальдеровом пределе на Голле и последующее уничтожение.

Она снимает колпачок с ручки и макает ее в чернила.

— Имя и звание? — спрашивает Рейн.

Зейн, сидящая на стуле, не шевелится. Она сверлит столешницу немигающим взглядом серебристых глаз, сложив руки на коленях, переплетя пальцы. Лий отмыла ее от крови и зашила раны, но после этого псайкер выглядит так, будто ее принесли из покойницкой. К разъемам в ее голове подключены серебристые кабели, соединяющиеся с пси-считывателем, стоящим на столе. Лидия прикована к креслу ошейником, стискивающим ее горло, усеянным инъекторами с успокоительным, готовыми сработать в любой момент.

— Лидия Зейн, — отвечает она. — Псайкер-примарис. Уровень Эпсилон. Одиннадцатое подразделение Аитарийских стрелков.

Пси-считыватель тянет пергаментную ленту, автоперо вычерчивает неширокие зубцы. Рейн держит ручку наготове. На самом конце ее висит капелька чернил.

— Где ты родилась?

Зейн по-прежнему не шевелится.

— На Антаре. На западном побережье, в поселке на скалах, смотрящих на море.

Автоперо считывателя продолжает вычерчивать мягкие зигзаги. Рейн записывает слова Лидии дословно и сохраняет каждый протокол. Сравнивает их между собой. Выискивает расхождения, которые могут свидетельствовать о проблемах.

— Как выглядела твоя родина? — спрашивает Рейн, хотя ей это уже известно. Она задает этот вопрос каждый раз.

— Скалы были серыми, — отвечает псайкер. — И море тоже. Говорят, что именно поэтому у нас, антарийцев, глаза серые — они напитались цветом моря и камней. Но это просто легенда, одна из множества.

— А грозы там случались?

— Грозы… — повторяет Зейн. — Да. Особенно в зимние месяцы. Бывали дожди, град, но море никогда не замерзало. Нельзя заморозить такое количество воды.

Рейн записывает ответ в опросник.

— Бушует ли буря в тебе самой?

Зейн почесывает шов от раны на предплечье.

— Грозы… — повторяет она снова, продолжая сверлить взглядом столешницу.

Пси-считыватель шуршит пером. Зигзаги становятся чуть резче. В кончиках пальцев Лидии начинает пульсировать кровь.

— Нет, — отвечает она. — Никаких бурь. Только мысли. Истории. Тени.

Зигзаг пси-диаграммы становится еще резче. Он похож на горный хребет, нарисованный черными чернилами. Прямо как Пасть.

— Тени? — переспрашивает Рейн. — Что ты имеешь в виду?

Лидия наконец-то поднимает глаза.

— Темные закутки в моей голове, оставшиеся после совершенных мной поступков. Ничего сверх того.

— Каких именно поступков?

Зейн устало улыбается:

— Всех. Любое действие отбрасывает тень, к худу это или к добру.

Рейн смотрит на показания пси-считывателя — автоперо снова движется мягкими изгибами. Даже самые резкие зигзаги все равно остаются в рамках допустимого. Северина выжидает несколько секунд, размышляя о своих собственных тенях — тех, что Вераст заставил пройти у нее перед глазами там, в пещере под Пастью.

— Это все, что вы хотели узнать, комиссар? — спрашивает Лидия.

Рейн ждет еще пару мгновений, но зигзаги по-прежнему широкие и ровные. Автоперо даже не вздрагивает. Зейн тоже. Она снова замерла, ничуть не переживая о собственных ранах.

— Это все, — подтверждает Северина. — На сегодня.

Обязательное подведение итогов операции по возвращении на плацдарм, где расположились антарийцы, занимает несколько часов, и к тому моменту, когда Рейн удается вернуться к себе в командную палатку, погода успевает поменяться. Северина ненадолго задерживается у входа, слушая, как хлещет по брезенту дождь. А затем подходит к столу и забирает жестяную кружку. Клеймо Департаменто Муниторум, слегка оббитые края, металл холодит руки. Кружка реальна. И Рейн, медленно выдохнув, ставит ее обратно на стол.

Униформа дожидается ее на столе — медали, шинель, перчатки. Фуражка. Они аккуратно сложены, но по-прежнему обтрепаны и в пятнах крови. Рейн натягивает перчатки, затем шинель и, наконец, фуражку. Вес униформы, скрип кожаных перчаток, тяжесть одолженного пистолета в набедренной кобуре — все это успокаивает. Дарит такое облегчение, которого не подарит никакое количество обезболивающих или отдыха. Да и отдыхать толком некогда — в кармане у Северины лежат приказы о перебрасывании в новую точку. Всегда будет новое сражение. Новая война. Новый долг, еще не исполненный.

Рейн запускает руку во внутренний карман шинели и чувствует холодную медь. Тиканье отдается в пальцах. Хронометр ничуть не пострадал, не считая царапины, которая уже была на нем. Рейн даже не верится. Она переворачивает хронометр и проводит пальцем по вырезанным буквам — имени сестры. И вспоминает, как и почему нацарапала их острием перочинного ножа.

Как насчет хронометра, который ты носишь в кармане? Расскажи мне про него.

Услышав голос Андрена Фела, Рейн оборачивается — но капитана в палатке нет. Там вообще никого нет, только ветер воет и дождь продолжает хлестать по брезенту.