Третий сборник рассказов из серии Warhammer Horror. Включает в себя произведения как по Warhammer 40000, так и по миру Mortal Realms (Age of Sigmar).

Охота / The Hunt (Дэвид Аннандейл) - Age of Sigmar

Исповедь осужденного Клайна / The Confession of Convict Kline (Джастин Хилл) - Warhammer 40000

Его вечный пир / He Feasts Forever (Лора Грей) - Age of Sigmar

Швы / Stitches (Ник Кайм) - Warhammer 40000

The Healer (Стивен Шил) - Age of Sigmar

Кровавая жертва / Blood Sacrifice (Питер Маклин) - Warhammer 40000

The Growing Seasons (Ричард Страчан) - Age of Sigmar

Supplication (Джейк Озга) - Age of Sigmar

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (Дэвид Аннандейл) - Warhammer 40000

A Sending from the Grave (К. Л. Вернер) - Age of Sigmar

Flesh and Blood (Рэй Клюли) - Age of Sigmar

Зов теней / The Summons of Shadows (Дэвид Аннандейл) - Warhammer 40000

Вопли становятся всё громче.

И ты понимаешь, что это так.

Они начались более месяца назад, и с каждым разом всё яростнее разрывали полотно ночной тишины. Звуки, скребущиеся в темноте. Ты почти видишь раны, что светят подобно молнии и бесконечно саднят подобно чувству вины. Тебе почти удается увидеть. Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, они оживают в твоей личной тьме, вспыхивая и пульсируя с каждым пронзительным криком. Поэтому зачастую ты стараешься не смыкать глаз. Ты никак не можешь помочь, поскольку есть кое–что, что ты видишь.

Ты видишь эпицентр истошных воплей. Ты видишь их призрачный источник. Крики становятся громче, потому что духи приближаются. Каждую ночь они становятся всё ближе. И они пришли за тобой, Беред Даван. Поначалу они были лишь зловещим мерцанием на горизонте, едва ли заметные для тебя, но всё так же невидимые для всех остальных. С наступлением сумерек они продолжали своё движение, постепенно догоняя тебя. И сейчас они находятся достаточно близко, и ты можешь разглядеть, как они дико мчатся прямо на тебя. Почва под их ногами отличается от той, по которой ступаешь ты. Им придётся пересечь огромные эфирные расстояния, прежде чем они доберутся до тебя. Слабое утешение, но, по крайней мере, существует возможность. У тебя есть ещё немного времени в запасе. Совсем немного времени, чтобы что–то предпринять.

Выбирал ли ты мудро? Думаешь, что нет, хотя и думать тебе всё труднее и труднее. Ты так мало спал с тех пор, как первый раз услышал их вой. Слишком мало сна. С каждой минутой источник звука приближался, незаметно, словно прилив. И как любой прилив, его нельзя было остановить. Да и в отличии от прилива, он никогда не отступит.

Призраки будут гнаться за тобой, пока не собьют тебя с ног. Это плохо закончится. Ты должен попытаться сразиться с ними. Но ты не думаешь, что сможешь им противостоять. Ты так же знаешь, что тебе не хватит сил даже попытаться. И стыд в тебе расцветает, поскольку совсем не так свой конец должен встретить охотник на ведьм.

Всю ночь ты просидел у окошка своей спальни. Твои покои, расположенные на самой вершине тонкой башни, неподалёку от центра свободного города Эверит в государстве Гиран, являются прекрасной точкой по наблюдению за своей судьбой. Ты провел часы в кромешной тьме, глядя на крутые и остроконечные, покрытые мхом крыши внизу, и всё смотрел в глаза своей судьбе, в тщетных попытках закрыть уши и не слышать криков. Ты смотришь на источник криков как на приближающеюся бурю. Ты видишь их отчетливо, гораздо лучше, чем хотел бы. То, что некогда было свечением, позже превратилось в туман с ужасающей целью, ныне оказалось целой армией.

Ты видишь призрачные очертания. Ты видишь то, что их ведёт. Это нечто соткано из криков. Оно уничтожит тебя. И ты даже знаешь имя этого ужаса. Банши.

Но это знание не наделяет тебя силой, лишь приносит леденящий душу ужас.

И каждую ночь ты с рвением ждёшь одного лишь рассвета, что открасит небо в серые краски. Ты стараешься думать о нём как о спасении, хотя и осознаешь, что это самообман. Страх никуда не уходит. Рассвет дарит лишь избавляющую от криков тишину и стирает своим светом призрачную армию. Но это очередная ложь. Когда ночь вновь опустится на город, мёртвые души будут ближе, чем в прошлый раз. Сейчас ты ведь не видишь и не слышишь их, быть может тебе удастся уснуть, хотя бы ненадолго. В этот ленивый, сумеречный час, когда Хиш и Улгу закружились в танце, обмениваясь ролями, когда ночь выдыхает в последний раз, а день делает первых вздох, ты берёшь паузу между своей бдительностью и долгом. Именно здесь находится этот жалкий промежуток, являющейся осколками твоего покоя.

Ты встаёшь со стула, спотыкаясь бредёшь к соломенному матрасу, лежащему в углу твоей комнаты. Твоя жильё, по сути, является чуланом на самой высокой точке в городе. Ты презираешь роскошь. Поодаль матраса стул и стол, вырезанные из старого упавшего дерева. В сундуке лежит твоя одежда и оружие. Тебе больше ничего и не нужно. Ничего, кроме сна.

Но сегодня тебе не удалось это сделать. Ты ложишься на матрас, и в тот же час раздается стук в дверь. Ты сдерживаешь свой вздох, поскольку его могли бы услышать, и вновь поднимаешься. Ты делаешь паузу, чтобы собрать всю свою энергию и выглядеть достойно. Словно есть какой–то способ скрыть изнеможение на своём осунувшемся лице. Затравленные глаза и тёмные круги под ними.

Ты открываешь дверь своему слуге Колту.

— Прости, что разбудил тебя, охотник на ведьм, — начинает он, опустив глаза. Колт не был достаточно смелым, чтобы посмотреть тебе прямо в лицо. Он был верен тебе и горд тем, что служит тебе, точно так же, как ты служишь Сигмару, но твой слуга боится осуждения с твоей стороны, — Там срочно необходима Ваша помощь.

— Кому же?

— Тевене Пасала, хозяин.

Хорошо, что взгляд Колта прикован к полу. В противном случае, он бы увидел, как твои глаза расширились при упоминании этого имени. Ещё до того, как ты стал охотником на ведьм, это имя ты слышал в сопровождении болезненного спазма вины. Однако сегодня в твоей груди вспыхнула надежда. Она попросила тебя о помощи.

Ты никогда не осмеливался обратиться к ней, чтобы искупить свою вину. Пожалуй, похоже на то, что тебе предлагают это сделать.

Ты думаешь, что это знак. Возможно, всё–таки есть способ остановить смерть, что придёт за тобой.

Твой экипаж едет по извилистым улицам, направляясь в Риссилант, в усадьбу Тевены Пасала. Путешествие гнетуще долгое. Ты вынужден бороться с иллюзией, что добрался бы пешком гораздо быстрее.

Эверит возведён на склонах холмов, его улицы не прорезали скалы насквозь, а следовали по естественным очертаниям склонов. Казалось, что в обмен на невредимость холмов, городу разрешалось существовать. Всё вокруг было усеяно шрамами Эпохи Хаоса, но какая–то часть давней красоты всё–таки уже вернулась. Эверит пережил длинную ночь, которая предшествовала приходу Грозорождённых Вечных. Длительное время осаждённый Эверит никогда не сдавался. В итоге он стал процветающим городом в новом веке. Ты — одна из причин, почему всё так произошло, один из спасителей всего живого здесь. И всё же ты не гордишься. Вина — это всё, что ты ощущаешь. Однажды ты принял решение. Это был единственно верный вариант. И ты отчаянно нуждаешься в прощении. Возможно, сегодня ты его заслужишь.

Ты не был на валах Эверита, когда силы Сигмара и надежда, которую они несли за собой, хлынула на людей Гирана, подобно очищающей буре. Ты находился в крепости Гренхолм, что соединяла части низкого скалистого мыса у реки Аллаша и находилась в двух или трех лье от города. Крепость Гренхолм блокировала продвижение губительных сил. Осада, которую выдержал замок, продолжалась так долго, что тебе и твоим товарищам казалось, она длится вечность. Но вскоре священные рыцари добрались до Гирана, и жители всех окрестностей сплотились, дабы создать новую армию.

Тогда–то решение и было принято. Десять тысяч раз ты обдумывал его с того самого дня, и сейчас переживания вновь охватили тебя с новой режущей болью. Ты приближаешься к Риссиланту и твой пульс учащается. Не из–за страха тебя трясёт, как осиновый лист. Призраки, которые идут за тобой по пятам, не оставили места для иного страха. И если это не страх, то скорее всего тревога вперемешку с надеждой и чувством стыда.

Выбор, с которым ты столкнулся, был слишком простым вариантом, но затратным.

Ты мог бы продолжить защищать Гренхолм и потратить свои силы зря. Ведь падение крепости было делом времени.

(Ты убеждаешь себя в этом даже сейчас).

Или же ты мог покинуть Гренхолм, отдавая её в руки неизбежности и присоединиться к Гильдии Свободного Эверита, чтобы спасти город.

Твои товарищи отказались покинуть свои посты. С великим рвением ты отправился к Сигмару. Ты боролся за Эверит, и он выстоял.

Крепость Гренхолм пала.

Тевена Пасала являлась твоим близким другом. Вы бы жизни друг за друга отдали. И всё же ты оставил её так же, как и всех остальных в Гренхолме. Когда атака демонов бога Чумы Нургла была наконец–то отбита и крепость была очищена от гниения и разложения, Тевена была одной из немногих выживших смертных. Несмотря на то, что в твоей крови бушевало пламя победы и веры, ты не осмеливался встретиться с ней лицом к лицу. Вы ни разу не обмолвились словом, ни аккурат после тех событий, ни позже. Ты знал, что она и горстка других выживших думают о тебе.

Даже когда ты стал охотником на ведьм, и твоё имя шепотом доносилось отовсюду, ты не предпринял попыток её найти. Могла ли она простить тебя? Если бы ты был на её месте, то не простил.

Но сегодня что–то изменилось. Что–то идёт совсем не так, как должно. Возможно, чудесам отведено место в сегодняшнем дне.

Тевена ждёт твоего прибытия на ступеньках Риссиланта. Ты выходишь, и она спускается по лестнице вниз, протянув свои руки к тебе навстречу. Ты спешишь её обнять. Тебе всё равно, кто станет свидетелем неосторожно проявленных эмоций со стороны устрашающего охотника на ведьм. На притворство нет времени, как и на отрицание тех эмоций, что ты на самом деле испытываешь. Ты и надеяться не мог на столь тёплую встречу. Ты не заслуживаешь этого, о чем и говоришь ей позже, когда вы уединились в одной из комнат на втором этаже усадьбы.

— В Гренхолме нам пришлось столкнуться с трудным выбором, — мягко произносит Тевена, — Ты сделал то, что посчитал нужным.

— Думаешь?

Она произносит сквозь смех:

— Как я вообще могу осуждать охотника на ведьм?

— Я сам прошу тебя об этом, — твой голос падает до неразборчивого бормотания.

Она замечает, что ты серьёзен и тебе важен её ответ. Она задумывается в течении нескольких секунд и наконец–то отвечает тебе:

— Я знаю лишь, что ощутила в тот день.

Ты вздрагиваешь.

— Но, несмотря на это, я выжила, — быстро добавляет женщина, — И посмотри, — она махнула рукой, показывая комнату, — Я не просто выжила. Я процветаю.

Это была чистая правда. За эти годы она смогла стать одним из самых успешных торговцев во всём мире. Вы вместе родились под гнётом Губительных Сил. Каждый из вас никогда не знал ничего, кроме потерь, войны и борьбы. Она стала богатой. Ничего бы она не смогла достичь, если бы Эверит был стёрт.

— Если бы ты не помчался защищать город, возможно он пал бы так же, как и крепость. Может быть, отказавшись от меня, ты меня спас.

Она улыбается, но ты не можешь улыбнуться в ответ.

— Я не могу осуждать тебя, — продолжает она, — Мне очень жаль, но я не могу.

Можешь ли ты меня простить? Это единственное, что ты хочешь спросить. Но неописуемый страх услышать «нет» сдерживает твой порыв. Неопределённость ответов Тевены заставляет тебя усомниться в искренности её приветствия. Даже с её богатством и положением в общении с охотником на ведьм ей приходится вести себя как Колт.

Есть столько всего, что я хочу тебе рассказать. Не бойся меня. Я Беред. Просто Беред. И если бы я мог изменить то, что произошло тогда в Гренхолме, я бы непременно это сделал, но я не могу. И я хочу, чтобы ты осознала, что я сделал то, что должен был. Ты же веришь. Ты должна верить. Не так ли?

Но вместо этих слов, ты сухо отвечаешь:

— Зачем ты послала за мной?

— У меня есть доказательство существования культа поклонников хаоса в нашем городе.

— Говори, — ты спасён. Ты вновь авторитет.

Тевена поднимается, идёт к сундуку и тащит его через весь пол к месту перед её увитым плющом балконом, где вы вдвоём сидели. Она открывает сундук и указывает на бочонки и беспорядочно разбросанные упаковки с едой.

— Это всё из одной поставки, — говорит она, — Мы приготовили провизию для целого каравана, идущего на восток в сторону Мхургаста, — чумные демоны как раз–таки были отброшены на сотни миль в этом направлении. Тевена делает многое для Гильдии Свободного Эверита, поддерживая их припасами, чтобы те смогли очистить от порождений Нургла Гиран. То, что ей довелось найти, было делом серьёзным.

— И провизия? — ты задаешь вопрос.

— Осквернена. Превратилась в яд. Я бы никогда не узнала об этом, если бы одна бочка не упала с телеги и не разбилась. Когда мы увидели, что было внутри, мы проверили все остальные. Сотни людей могли погибнуть…

— Кто твой бондарь?

Никаких больше разговоров о прошлом и прощении. Теперь ты последуешь своему призванию, цепляясь за надежду, что оно действительно находится на этом пути, а вместе с ним и спасение от тех кричащих мертвецов.

Вскоре после начала рабочего дня ты идёшь к бондарю в его полу мастерскую полу склад. У этого предприятие дела идут хорошо, но Тевена предупредила тебя, что подозревает владельца, Арана Фолкена, в связях с тёмными силами. Здания, принадлежащие ему, находятся на самом краю ремесленного квартала в городе. Тыльные части зданий выходят на узкие, мрачные переулки, вьющиеся через районы, повреждённые во время войн. Пламя не раз окутывало эту часть города, и большая его часть до сих пор лежала в руинах. Люди, живущие здесь, не имели средств для реконструкции этого места, да и мало кто в Эверите горел желанием это сделать.

Ты заходишь на склад через черный вдох. Тишина вдруг обволакивает всё внутри, словно исходит от твоей тени. Рабочие застыли в процессе работы, их лица исказились в изумлении от вида твоего чёрного плаща и широкой шляпы с перьями. Ты застыл в дверном проёме, ожидая, пока твой грозный вид сделает своё дело.

Ты делал подобное много раз до этого. Ты в этом хорош. Но сегодня едва ли можешь сосредоточиться. Прошлая ночь всё ещё свежа в памяти. Призраки были так близко. Утро только недавно наступило, но грядущая ночь скоро настигнет тебя, часы утекают, как вода.

По складу разносится шепот, через несколько мгновений Аран Фолкен уже бежит к тебе, почтительно сложив руки и склонив перед тобой голову.

— Охотник на ведьм Даван, — произнёс он, — какая честь для нас. Чем я могу быть Вам полезен?

Ты проходишь к ряду готовых бочек. Поднимая их крышки одну за другой:

— Мне довелось увидеть контейнеры с метками Хаоса. Бочки, поставляемые твоей мастерской.

Он заметно бледнеет.

— Это какая–то ошибка. Мы все верно служим Сигмару.

— Это было бы весьма обнадеживающе, — отвечаешь ты, — если бы я в это верил, — Ты оглядываешься на вход и обугленные руины за ним.

— Я не отбираю работников по происхождению, — тихо продолжает Аран.

— Возможно, тебе стоит это делать, — поворачиваешься обратно к бочкам. Пока не видно ни одной руны, но твоя работа здесь только началась.

Ты повышаешь свой голос, обращаясь ко всем работникам на складе:

— Всем покинуть это место. Вы будете ждать меня в передней части магазина. Каждый из вас. Ждите и будьте готовы ответить на мои вопросы.

— Охотник на ведьм… — начинает было Аран.

— Тебя это тоже касается.

Ты буравишь его взглядом, и он подчиняется приказу.

Как только ты остался один и вооружился факелом, ты быстро начал пробираться между рядами бочек и ящиков, наугад открывая крышки. Ты ничего не можешь найти. Вполне возможно, что никаких оскверненных предметов тут нет. Это было бы весьма прискорбно. Чем меньше улик тебе доведётся найти, тем менее убедительными будут методы допроса.

У дальней стены стоит пирамида из бочек, у подножья которой ты останавливаешься. Она выстроена так, что можно спокойно забраться к верхнему ряду и вытянуть бочонки вниз. Если на этом складе всё же остались какие–то оскверненные предметы, то это было вполне хорошим местом, чтобы их спрятать.

Ты начинаешь подниматься вверх с факелом в руке. Тени сгущаются и танцуют в свете языков пламени. Ты уже находишься на третьем ряду бочек, когда одна тень рядом со стеной отделяется от других и бросается на тебя.

Какие шансы у смертного против тебя? Того, кого и мёртвые считали своей добычей?

Ты двинул факел в лицо убийцы. Он закричал, когда его капюшон объяло пламя. И все же он не отступил, продолжая атаку, обезумев от боли и умирая на ходу. Его вынуждает убить тебя какая–то сила, что стоит выше его собственной воли к жизни. Вслепую он наносит тебе удары, заставляя отступить. Ты извлекаешь меч и вонзаешь его острие в шею мужчины.

Труп сваливается по бочкам на пол.

Ты спускаешься за ним, обтряхивая тлеющую ткань на плаще и капюшоне, и осматриваешь убийцу. Черты его лица обожжены и его невозможно узнать, но его одежда прекрасного качества. У этого человека явно было достаточно денег. Слишком рано ты подумал о рабочих Арана. Ты продолжаешь осматривать труп. На нём нет украшений, хотя на рукоятке его меча есть золотые прожилки. Когда разрезаешь его тунику, находишь татуировки. Ты ворчишь дважды: удовлетворённо и потрясённо. Ты ожидал найти руны Хаоса, и татуировки на трупе негодяя указывают на служение Слаанеш.

Но ты вовсе не ожидал, что увидишь на теле татуировку в виде булавы, обвитой лозой.

Знак Гренхолмской крепости.

Отступаешь назад от трупа, дыхание сбилось. Эта дорога очищена, но она наводит ужас.

Ты должен вернуться в замок.

Ночь и прошлое протягивают руки, чтобы схватить тебя.

День угасает, когда ты поднимаешься на холм, где стояла крепость. Как могло время пролететь так быстро? Как ты мог так долго готовиться и не менее долго добираться до замка? Как ты мог так небрежно отнестись к своему убывающему времени?

Если и есть на эти вопросы ответы, то они не имеют значения. Совсем скоро крики вернутся. Совсем скоро ты увидишь, что их издает. И ты не знаешь, доберутся ли они до тебя сегодня ночью. Они могли бы сделать это. Они уже достаточно близко.

По крайней мере, ты не одинок. Тевена на твоей стороне и она была вооружена так, как не была вооружена со времен осады. Её кольчуга когда–то имела глубокий зелёный цвет, но во время осады замка она была разорвана и окровавлена, так что от её изначального цвета мало что осталось. Тевена хранила её в память о тех, кто погиб в замке и сегодня она снова надела её в их честь. Она сказала тебе, что это знамя против предателя Духа Гренхолма, который ты нашёл на убийце.

Тебе не следовало возвращаться в Риссилат и рассказывать ей о том, что ты нашёл. Это не её битва. Ты должен был завершить все приготовления и отправиться к крепости. Но ужас, что придёт этой ночью, был силён.

Ты чувствуешь, как судьба холодно дышит тебе в спину. Чувствуешь, как смерть неумолимо приближается. Если же вдруг эта ночь станет для тебя последней, хоть и стыдно поддаваться столь малодушным эмоциям, ты не можешь смириться с мыслю о том, что исчезнешь в тишине. Ты хочешь, чтобы кто–то точно знал, куда ты ушел и зачем. Именно поэтому ты говорил с Тевеной.

А больше никого и не было. Твоя тропинка была одинокой. У тебя были соратники в Гренхолмской крепости. Но с тех пор они потеряны. Остались только подозреваемые и слуги. Колт верен тебе, но ты не считаешь его равным себе. Тебя должен был помнить кто–то этого достойный.

Но больше всего, ты желал, чтобы Тевена помнила тебя и помнила без ненависти.

Ты не ожидал, что она будет сопровождать тебя. Так ты повторяешь себе снова и снова, пока это не станет чем–то подобным правде в твоих глазах. Ты рад, что она здесь. У тебя много причин для радости. Если она действительно простила тебя и не осуждает больше. Ты пойдешь по следу культистов Слаанеш и уничтожишь каждого из них, и она, вполне, может увидеть это. Хоть ты и делаешь это для Сигмара, но, если это поможет и ей…что ж, тем лучше для тебя.

У тебя будет компания этой ночью. Ты не будешь одинок.

Ты думаешь, что выполнишь свои последние задачи в качестве охотника на ведьм. Если действуешь честно до самой своей смерти, говоришь себе ты, то будешь удовлетворён.

Руины крепости Гренхолм маячат перед глазами. Их не обвила зелень. Рухнувшие башни, обвалившиеся стены остались голыми, как выбеленные кости Левиафана. Разрушительная сила Хаоса была слишком жестокой. Сама почва вокруг ещё не исцелилась.

— Сколько человек выжило? — спрашиваешь ты у Тевены.

— Не знаю даже. Я никого не видела с тех пор, как покинула это место, но это ничего не значит. Я находилась под руинами одна в течении нескольких дней.

На данное изречение адекватного ответа у тебя нет, поэтому ты молчишь.

— Ты долго боролся против Хаоса, потом предал, когда свет Сигмара снизошёл до нас… — Тевена вздыхает, — Мне не хочется верить в то, что кто–то из наших соратников был настолько коварен.

— Мне тоже не хочется в это верить.

Разговоры о предательстве заставляют чувствовать себя неуютно, хотя из–за него ты и вернулся сюда.

Смеркается, а вы находитесь менее чем в ста ярдах от руин. Тьма Улгу накрывает Гиран. Прошедшие мгновения ты пытался подбодрить себя, и всё же оказался не готов к ярости криков. Они чудовищны. Как будто само небо воет от гнева. Ты пошатываешься. Ты задыхаешься.

— Беред? — Спрашивает Тевена, — В чём дело? Ты заболел?

Нет, я не болен, - проскальзывает у тебя в мыслях. Я обречен. Ты оглядываешься позади себя. Призрачное воинство находится у подножья холма. Совсем близко, ближе чем когда–либо, они окружают подъем. Это та самая, роковая ночь. Это и есть расплата. Ты не спасёшься. Ты не можешь покинуть крепость Гренхолм и спуститься вниз. Ты не сомневаешься, что призраки смогут добраться до руин прежде, чем наступит рассвет.

Банши указывает вверх на склон, её волосы и одежда развеваются на сильном ветру. Она видит тебя, её крик окутывает и поглощает тебя, истязая естество. Ты отворачиваешься со стоном и тут же спотыкаешься, Тевена поддерживает тебя.

— Разве ты не слышишь их? — спрашиваешь ты, — Разве ты их не видишь?

— Вижу кого?

Ты качаешь головой.

— Никого. Ничего. Они атакуют, но это тебя не касается, — даже лучше, что она не может увидеть, что пришло за тобой. Иначе она бы стала невинной жертвой твоей судьбы.

В чём моя вина? Ты хочешь прокричать этот вопрос, но не посмеешь, поскольку знаешь ответ. Истина более чем очевидна, ведь Тевена ничего не слышит и не видит. Мёртвые — это твои товарищи, которых ты предал. Они ждали, когда ты вернешься в крепость Гренхолм, чтобы отомстить тебе.

Я никого не предавал. Я сражался за Гиран. Я сражался за Сигмара.

Ты хочешь, чтобы эти возражения принесли больше уверенности в твоё сердце.

Как правда может быть так сильно похожей на ложь?

Неважно. Совсем неважно. У тебя есть призвание и ты не откажешься от него прямо сейчас. Успокаиваешь своё дыхание. Начинаешь идти быстрее, словно небольшое увеличение расстояния сможет заглушить этот крик. Ты изучаешь всё, что способен изучить о крепости Гренхолм и, если тебе суждено умереть здесь, ты поручишь Тевене донести эти знания до Эверита, чтобы поднять тревогу и сразиться с культом Слаанеш.

Вы достигаете ворот замка. Они открыты, но больше не ведут во двор за стенами. За ними обломки крепости создали купол из камней. Ты и Тевена идёте сквозь кромешную тьму, ваши факелы являются единственным слабым кругом света, освещая участки разрушенной каменной кладки с обожженными углами.

Ты видишь завалившиеся оконные рамы, заполненные валунами, обломки лестниц, разбросанные, как зерна, намёки на коридоры, уходящие как нити паутины в бездонную тьму.

У Тевены перехватывает дыхание. Она бледнеет, и становиться ясно, что каждый шаг даётся ей с таким же трудом, как и тебе.

— Я надеялась, что больше никогда не окажусь здесь, — произносит она.

Ты можешь лицезреть, как кошмары её последних дней в замке всплывают в памяти, истязая её так же свирепо, как и крик, что терзает тебя.

— Ты должна уйти, — говоришь, но в ответ она лишь качает головой:

— Это важнее.

Тогда вы пройдёте сквозь эти тяжелые испытания вместе. Ты поднимаешь свой факел выше и свет лучше освещает дорогу. Ты осматриваешь осевшие каменные стены в поисках любых признаков своей цели. Ты почти не можешь сосредоточиться на своей основной задаче. Вой становится всё громче и громче. Твоё время на исходе.

Зачем ты сюда вернулся? Зачем торопишь свою смерть? Почему ты все ещё стараешься положить конец сражению, на выигрыш в котором у тебя попросту нет времени? Почему ты не сбежишь?

Твоё дыхание учащается. Под кожаными перчатками твои ладони покрылись холодным потом.

И тут ты замечаешь это. Там, где разбитые валуны уходили вниз по крутому склону, на сломанной плите была начерчена кровью руна — зловещая и сладострастная в своих изгибах.

— Там, — говоришь ты и останавливаешься.

Ты понимаешь, что крик уже достиг руин. Он стряхивает пыль с каменной крыши. Здесь так темно, и этот наводящий ужас свет — болезненное свечение гробниц. Оборачиваешься и видишь, что Банши стоит у ворот, фантомы пляшут вокруг неё.

— Нет, — произносишь ты, делая шаг назад, — Помоги мне, — ты умоляешь Тевену.

Ты не хочешь умирать. Только не так. Твои устои сломаны. Ты думал, что сможешь бороться до конца. И ошибся. Пришедший кошмар слишком силён. Ты сопротивлялся, пока не пришёл этот момент и ты не достиг своего предела. Ты не тот воин, каким тебя называли.

Ты переживаешь момент истины, который подавлял в течении многих лет. Ты знаешь ответ на вопрос: спешил ли ты присоединиться к воинам Сигмара или же спешил сбежать из Гренхолмской крепости.

Это знание разрывает тебя на куски.

— Разве ты не видишь их? — ты безнадежно начинаешь плакать, — Разве ты их не слышишь?

И ты внезапно осознаешь, что больше ты не одинок.

— Я слышу, — говорит Тевена, расширив глаза от страха и закрывая уши руками.

— Они пришли за мной, — отвечаешь ты.

Эти две вещи происходят одновременно. Банши врывается в руины, а Тевена хватает тебя за руку, и вы вместе бежите, скользя вниз по склону. Банши воет от ярости, её руки тянутся, она не успевает дышать.

Вы бежите вниз, и, конечно же, именно Сигмар, направляет вас и удерживает от падения. Вам удается оторваться от призраков.

— Я тебя спрячу! — кричит Тевена, но ты её почти не слышишь.

— Как?

— Там я спряталась от Гнилоносца.

Тебе не приходит в голову идеи получше, чем просто следовать за Тевеной. Ты повторишь то испытание, после которого она выжила. Руна, которую ты видел, не имела значения. Если тебе удастся выжить, ты продолжишь охоту.

Вы спускаетесь глубже, в самую тьму. Тени сгущаются, отталкиваются от света факелов. Ты едва можешь видеть на два шага вперёд и крик Банши позади грозит расколоть твой череп надвое. Ты и Тевена выбегаете к более низкому своду, который всё ещё почти не повреждён. Вода просачивается сквозь щели, затопив пол на дюйм. Тевена бежит к дальней стене свода. Она опускается на колени и отодвигает валун в сторону, открывая полость у самого основания стены:

— Сюда, — говорит она.

Ты подходишь. Смотришь в кромешную тьму. Колеблешься.

Свечение призраков заполняет свод. Времени больше нет, да и некуда больше бежать.

Внезапная, пронзительная вспышка боли в задней части твоих ног. Ты падаешь на спину, над тобой стоит Тевена, держа меч, которым она полоснула твои сухожилия, в руках.

Она оглядывается на призраков, спеша сталкивает тебя в яму.

Ты качаешь головой. Ты хочешь умолять, молить и спрашивать почему, почему, почему?

Ты молчишь, но Тевена отвечает тебе. Она хочет, чтобы ты знал, ей это нужно.

— Чистая месть подобна экстазу, — шепчет она, — Я поклоняюсь этому экстазу. Он восхитителен, — она шипит от восторга и толкает тебя в последний раз.

Когда ты падаешь в бездонную тьму, ты бросаешь свой последний взгляд на Тевену — видя её ликование перед тем, как духи нападают на неё, крича в ярости.

Слишком поздно ты всё осознал. Банши была предупреждением, её призрачные руки тщетно пытались уберечь тебя от твоей судьбы.

Ты летишь вниз и внезапно ударяешься головой, шея дергается под острым углом, и ты оказываешься в западне из камней. Ты застрял вверх ногами между тоннами камней, их неровности и выпуклости давят на спину и грудь. Грязная вода стекает в твой рот. Ты задыхаешься и давишься, но всё еще хрипло вздыхаешь между рвотными позывами.

Ты осознаешь, что ты абсолютно одинок и твой разум безмолвно кричит.

Ты ошибаешься. Я здесь, я с тобой. Я Хранитель Секретов и ты будешь моей маленькой тайной игрушкой, обреченной на век утонченных истязаний.

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти.

Исповедник Танатон понимал, что это не пустая угроза. Женщина была психопаткой – чуждой эмоций, возможно, но не чуждой зла. Ее приговорили за серию убийств. Она творила ужасные и безжалостные дела со впечатляющим размахом.

Любимым охотничьим угодьем для нее стали нижние жилые блоки Округа XV, в котором проживали работники муниторума с факторумов по производству боеприпасов. В тесных, зловонных трущобах ситуация усугублялась притоком беженцев из отдаленных концов галактики. Убийца подкарауливала своих жертв в их обители на протяжении жарких летних месяцев. Ужас из тени, не делавший различий между беспризорными детьми, попрошайками и добропорядочными работниками факторума. Исповедник Танатон склонился над связанной фигурой и просмотрел краткую сводку ее преступлений, отобразившуюся на линзе его информационного монокля. Служба сделала исповедника привычным к кровавым подробностям, но от обстоятельств этого дела по спине у него пробежала дрожь. Он осенил себя знаком аквилы. Хотя осужденная не выказывала ни одного из пяти основных признаков ереси, она, безусловно, заслуживала смерти. Ее виновность не подлежала сомнению. Главный вопрос заключался в том, была ли она осквернена. Ответ, который ему предстояло найти, и определит способ казни.

Исповедник Танатон находился в темнице под Пенитенциарным Блоком Альфа на планете Покой Телькена. По обе стороны от кресла с осужденной стояли стражи. Это были ветераны Астра Милитарум в черных бронекостюмах, зарешеченных шлемах и в сапогах с металлическим носком. На плечах у них были закреплены миниатюрные святыни, отмеченные черепом Императора, и трепещущие печати покаяния, а на поясе висели орудия их ремесла – шоковые дубинки, кляпы с шипами, смирительные зажимы, нейро-наручники и забойный пистолет. Они были благочестивы, строги и безжалостны – какими им и следовало быть. Все, кто оказывался в этой охраняемой камере, были преступниками наподобие той, что сидела перед Танатоном. С такими узниками нужна была большая осторожность. Их расшатанный разум становился магнитом для Нерожденных. Слабым звеном в Империуме Людей. Пороводником пагубных сил, таящихся по ту сторону имматериума.

Даже просто собранные вместе, эти заключенные создавали опасную дестабилизацию. Нерожденные питаются эмоциями людей, и, хоть согласно учению Экклезиархии, отсутствие эмоций у психопатов создавало помеху для созданий варпа, преступления осужденных покрывали недостаток их чувств. Стены камеры были защищены святыми печатями, плиты окроплены священными благовониями, а в коридорах эхом отдавался зацикленный церковный распев хора сервиторов, встроенных в стенные ниши. Канты на Высоком Готике заглушали гнетущие звуки заточения, безумия и наказаний. В перерывах между распевами доносились возгласы из забитых кляпом ртов, сдавленные крики боли и звонкий, дикий гогот сумасшедших.

Задачей для исповедника было вернуть душу осужденной, стоящую на грани ереси. В этой критически важной роли он был бойцом на передовой, затянутый в броню веры, опирающийся на убеждение, укрытый щитом догм, выполняющий священную миссию. Стоя над заключенной, он подал Цифаэрону знак приблизиться. Серво-череп зажужжал, облетая комнату по кругу. Снизу к нему была подвешена медная кадильница, покрытая священными письменами и оберегами. За ней в холодном воздухе тянулся шлейф от раскуреных благовоний. Танатон сотворил знак аквилы перед заключенной и нараспев произнес «Во имя Пресвятого Императора и всех Его святых».

Это было настоящее искусство - добиться исповеди. Излечить еретика от его безумия. Как только Танатон упомянул имя Императора, в камере повеяло холодом. Серьезная работа – возвращать заблудшую душу. Лишать врагов Императора их пищи из осужденных. В этом исповедник Танатон преуспел. Он умел завоевать доверие душ, что балансировали на грани уничтожения. Убеждал их отступить от края. Края, за которым лежали забвение и безумство.

Он зачитал имена главных святых Империума пока осужденная рычала и ерзала. Она не отреагировала ни на одно из названых имен. Ни один из образов не сумел пробиться сквозь тьму, окутавшую ее разум. Он завершил свои обычные наставления словами: «Да будет услышан мой призыв, и услышаны мольбы этой грешницы». Осужденная забилась в удерживающих ремнях. Она извивалась и хрипела, все ее тело напряглось, вздулся каждый мускул ее истощенной плоти, словно узелки на очень старом дереве. Если бы могла, она бы плюнула в исповедника. Из забитого кляпом рта свисала кровавая слюна. Ей хотелось разорвать ему горло обломками своих зубов. Один из стражей подался вперед, но Танатон жестом подал знак вернуться на место. Он давал ей последний шанс.

— Видишь ли ты свет? — спросил он. — Это крошечная щель. Пламя свечи в необъятной тьме. Мерцающий отблеск в буре безумия. Но он может спасти тебя. Этот свет – Император, и Он любит тебя. Он хочет, чтобы ты исповедалась. Ему нужно твое покаяние. Можешь ли ты подать мне знак? Проблеск. Минуту затишья. Все это время осужденная рычала и пускала слюни, точно дикий зверь. Толстые нити густой крови свисали с ее лица. Она отвергла надежду, отвергла спасение, которое он мог бы ей предложить. Исповедник Танатон продолжил:

— Если ты не дашь мне спасти тебя, твоя душа будет потеряна для Императора. Губительные Силы разорвут ее в клочья. Смертная боль, которую ты чувствуешь, станет сильней в десятки тысяч раз. Смерть твоей души продлится веками. Изощренная боль превратится в кошмар, и ты станешь мечтать об избавлении. Только Бог-Император может тебя спасти. Его Свет защитит тебя. Найди его. Ищи. Пробирайся сквозь тьму. В ней есть свет. Есть надежда. Есть последний шанс.

В течение всего монолога заключенная продолжала метаться и пускать слюну. Свежие раны на месте ее зубов зияли красным. Безумные глаза свирепо уставились на него. Веревки скрипели и натягивались, когда она бросалась вперед. Она была потеряна безвозвратно.

Исповедник Танатон был близок к тому, чтобы отступиться. Он склонился над кровоточащими глазами. В темных провалах ее зрачков он видел отраженное пламя свечей, желтое мерцание. Танатон ощутил, как любовь Императора течет сквозь него, словно лава, и приложил открытую ладонь ко лбу осужденной.

— Император любит тебя, — сказал он ей.

По-настоящему раскаявшийся разум мог найти множество применений. Кающегося могли передать ваятелям плоти, которые смягчили бы их безумие, словно успокоив бушующее море. Но эта осужденная отвергла все благословения. Наконец, Танатон выпрямился в полный рост и посмотрел в ее обезумевшие глаза:

— Ты жалкое, нечестивое и неблагодарное ничтожество, — объявил он, а связанная фигура кидалась и билась о ремни. — Ты зверь, и не заслужила любви Императора. Ты заслужила смерть.

Он вновь сотворил знак аквилы и прочитал простую молитву Утешения перед Лицом Ереси. Наконец, он взял кусок ткани, окропил ее святой водой и начисто вытер свою ладонь, со словами:

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать. Приговариваю твою душу сгинуть во тьме.

Танатон подал знак сержанту Никкс. Сержант была суровым ветераном с плотно поджатыми губами, крючковатым носом, жестокими, глубоко посаженными карими глазами. Под шлемом она носила стрижку армейского образца. Никкс явно не терпелось сделать это с того момента, как они вошли. Она выступила вперед с видом человека, который знал с самого начала, что все это пустая трата времени. Ее пальцы обхватили рукоять оглушающего пистолета и вытащили его из кожаной кобуры. Одним быстрым движением, Никкс вставила вышибной патрон и приставила пистолет к виску заключенной.

Имя ее оружия, «Благословение Императора», было выведено на стволе декоративной серебряной гравировкой. Оно замерцало, когда сержант приставила дуло к голове заключенной. Это было все равно, что забивать зверя. Раздался хлопок сжатого воздуха и ударный стержень вошел в череп. Эффект был мгновенным и разрушительным. Голова осужденной мотнулась в удерживающих ремнях, а затем безжизненно повисла в них.

В ту же секунду исчез весь гнев, ненависть и напряжение. Кровь стекала из маленького, аккуратного отверстия, а ударный стержень пистолета был насухо вытерт и возвращен обратно в ствол.

Исповедь подходила к концу.

Имя убийцы теперь предстояло вычеркнуть из всех Имперских записей, а тело отправить на тройной обряд полного сжигания. Казненная преступница была обречена на ад Губительных Сил. Нынешним утром нужно было спасать другие души.

Не обращая внимания на мертвое тело, исповедник Танатон вытер руки, затушил свечи, которые он ранее зажигал в углах камеры и подал знак Цитаэрону следовать за ним. Второй страж, темнокожий мужчина по имени Аклис с ясными зелеными глазами и мрачным нравом, вышел первым, низко пригнувшись, чтобы протиснуться в украшенный барельефом дверной проем. Исповедник вышел следом. Эхо молитв все еще отдавалось в тюремном коридоре, вместе с отзвуками гимна и доносящегося со всех сторон напева, сдавленных криков и безумия. Они прошли по коридору и остановились у еще одной окованной металлом двери.

Сегодня предстояло разобраться с еще примерно пятьюдесятью осужденными. Слишком много. Такое количество убийц, собранных вместе, повышало риск демонических проявлений выше допустимой границы. Но таким уж было время, в котором они жили. После Великого Бедствия прошло четыре года. Ткань их мира была натянута. Аклис остановился перед камерой с очередным заключенным. Страж отпер дверь и толкнул ее внутрь.

— Император, помоги нам, — выдохнул Танатон и пригнулся, входя в камеру.

В этот день исповедник рассмотрел дела всех пятидесяти осужденных. Он обращался к каждому с одинаковым рвением. Взывал к Императору и Имперским Святым, пытаясь отыскать имя, которое смогло бы пробиться сквозь мрак.

Большинству уже нельзя было помочь и с ними распорядились так же, как и с первой: «Благословение Императора» пробило аккуратные круглые дырки в их развращенных головах; их уволокли, оставив пятна на каменном полу; их нагие тела, не получившие отпущения, сгорели в мельчайший серый пепел, который снова сожгли, чтобы не осталось ни малейшего следа от их преступлений.

А что до их душ… Исповедник глубоко вздохнул. Несомненно, души их уже рвут на части когти Губительных Сил. Он дал им шанс, но некоторые оказались слишком упрямы, чтобы воспользоваться им. Их вечность терзаний уже началась. Танатон сделал все, что мог. Восемнадцать из испытуемых отпрянули от края. Они подали ему знак. Трепет век. Кивок. Они поцеловали аквилу, когда ее приложили к их губам и вернулись к Свету Императора. Этот миг откровения принес проповеднику великую радость. Спасенная душа. Последний шанс, который не был упущен. В этом было что-то по-своему прекрасное.

И к тому же, полезное. Империум Людей не любит растрачивать жизни, если они еще могут послужить.

— Объявляю тебя спасенным, — сказал он он, и в камеру пригласили стражей Экклезиархии.

То были прислужники в монашеском одеянии, вера которых была сильна, но ум и способности не нашли иного применения. Они внесли жаровню с освященными углями и поставили ее перед Танатоном. Чувствуя жар пылающих углей, он повернулся и воззвал к Императору. Наступил торжественный момент, когда исповедник поднял клеймо и поднес раскаленный металл к связанному заключенному.

— Нарекаю тебя ка-ющийся, — провозгласил он, прижимая рдеющее железо к коже узника.

Над опаленной кожей с шипением поднимался зловонный дым, а спасенная душа ликовала.

Позже, кающегося зажмут в нейро-тиски и снимут удерживающие ремни. Затем прислужники уволокут его к ваятелям плоти Экклезиархии, чтобы исполнить епитимью.

Наиболее раскаявшиеся станут служить в качестве сервиторов, но большинству вскроют череп, выжгут префронтальную кору, а позвоночник перепрошьют стимулирующими проводниками и инжекторами френзона. Результатом этого процесса станет арко- флагеллянт, одно из самых устрашающих орудий Экклизиархии. Как только мозг кающихся усмирят, им ампутируют и прижгут руки, а на их место установят грозное оружие – электро кистени, адамантиевые лезвия и кнуты из колючей ленты. Лишь после этого они будут готовы быть брошены в битву против врагов Империума.

Гнев арко-флагеллянтов контролируют смирительные шлемы, привинченные к их черепу. В шлемах звучат усыпляющие гимны и молитвы, поставленные на повтор, и транслируются образы святых, смягчающие разум. Но когда приходит время битвы, шлемы напоминают кающимся об их неблагодарности и проявившееся чувство вины превращает их в берсерков. Грешники при жизни, в смерти станут искать искупление неистовой яростью, снедаемые желанием разорвать врагов Императора на мелкие части. Таким было покаяние в Империуме Человечества.

Один за другим обитатели всех камер были рассортированы и темница опустела.

Бормотание безумцев затихло. Оставалась только одна камера. «Одна, последняя душа…» — подумал исповедник Танатон, слушая, как скрипит под ногами гравий. Это был долгий, изматывающий день. Асклис и Никкс шли впереди. Их тяжелая поступь гулко отдавалась от каменных плит. На всех начинала сказываться усталость. За спиной гудел в воздухе Цифаэрон, испуская последние струйки благовонного дыма.

Перед тем как отпереть дверь, Страж Аклис заговорил. На лице его читалась тревога, когда он тихо произнес:

— Отец. Этот последний заключенный – Эллеб Клайн.

Не подобало оказывать узникам честь, называя по имени. Из-за своих поступков, они перестали считаться людьми, и подобное нарушение правил сразу же вызвало у Танатона чувство брезгливости. Но это имя эхом отдавалось у него голове, и исповедник понял, что в нем было что-то знакомое.

Он помедлил, пытаясь вспомнить, где его уже слышал.

Сержант Никкс наклонилась и прошептала:

— Ночной Убийца.

Танатон пробормотал короткую охранительную молитву. Он сразу же понял, с кем предстояло иметь дело.

Ночной Убийца терроризировал жилые кварталы Экклезиархии на Покое Телькена волной жестоких убийств. Служители, возвращавшиеся из кабака. Немощная вдова, спешившая домой после поздней смены в квартале фабрик Муниторума. Приходской священник, которого исповедник Танатон знал в лицо со времени учебы в семинарии.

Эту жертву звали Киарен Мги. Худощавый, тихий мужчина, который вернулся домой после ночного молебна и бесследно исчез. Его отсутствие заметили, только когда подошла его очередь заступать на молитву, и провели расследование.

— Я нашел его, — сказал Танатону отец Какос у стен исповедального блока на западной стороне часовни. — Это было жестоко. Изощренно. И, что хуже, боюсь, это совершил один из наших.

— Почему вы так думаете?

— Это случилось во время комендантского часа.

— Вы уверены?

Какос кивнул. Убийца скрывался в рядах святейших мужчин и женщин. Он выбирал слабых. Немощных. Не проявлял жалости ни к старикам, ни к молодым, благородным или праведным, целомудренным и непорочным.

Танатон с тех пор был осторожен. Он сражался во имя Императора перед тем, как стать новообращенным Экклезиархии. Убил много людей, некоторых – голыми руками. Он умел постоять за себя и предпринимал меры. Он носил нож под рясой. Держался середины дороги. Осматривал свой дом, когда возвращался. Подкладывал прутики к двери, чтобы отследить, не открывал ли кто ее, пока его не было дома.

Если убийства и продолжались, то о них умалчивали. Любые намеки на личность убийцы жестоко подавляли. Вне всяких сомнений, для этой последней души не оставалось никакой надежды, никакого спасения; разумеется, она не заслуживала второго шанса.

Все эти мысли пронеслись в голове Танатона за считанные секунды. Никкс заметила выражение лица исповедника. Он очень удивился, когда она сказала:

— Это тихий заключенный, — затем последовала пауза, и Танатон догадался, что это не вся история. — Его передали нам с попечения инквизитора Грайма.

Исповедник кивнул. Последовала еще более продолжительная пауза. Инквизиция была беспощадна в своем извлечении правды. Подумав, сержант Никкс добавила голосом, в котором почти прозвучала едва уловимая мягкость:

—От него мало что осталось.

Исповедник глубоко вздохнул.

— Что ж, посмотрим.

Аклис кивнул и снял с пояса связку ключей, выбрав ключ тяжелой медной головкой, бородкой в виде аквилы и выгравированными по всей длине словами защиты. Гравировка сверкнула на свету, когда Аклис вставлял ключ в замочную скважину. Страж уперся в дверь плечом и толкнул. Дверь со скрипом отворилась.

Из глубины камеры послышался голос:

— Благодарю Императора! Я здесь! Я молился, чтобы вы пришли!

Прозвучавшие нотки радости и упования обеспокоили Танатона.

— Я готов исповедаться! — выкрикнул осужденный.

Послышался глухой удар и вскрик боли.

— Заключенный должен хранить молчание! — сделала замечание Никкс. Затем она обратилась к исповеднику: — Заключенный под присмотром.

Танатон сложил знак аквилы, и, пригнувшись под притолокой, шагнул внутрь. Камеры в этом конце коридора были еще более сырыми, воздух — холодным и промозглым. Посреди небольшого помещения стояло кресло приговора, и к ней был прикреплен человек, известный как Ночной Убийца.

Исповедник собрался с духом. Инквизиция всегда работала основательно, но открывшееся зрелище шокировало.

Ночной Убийца был живой развалиной.

Никкс была права. Инквизиция сильно его изувечила. Ему сломили и разум и тело. Вместо мышц остались высохшие куски мяса, натянутые на изможденный остов. Голова казалась слишком крупной на тощей шее, скальп выбрит и покрыт отросшей щетиной. С костей свешивались складки мертвецки белой кожи, усыпанной шрамами и синяками – багровыми и ярко-красными. Каждый шрам и кровоподтек говорил о допросе с пристрастием. Зубы были удалены, и из-за пустот между десен лицо узника выглядело ввалившимся.

Но самым поразительным было то, что кисти рук и стопы были ампутированы и заканчивались прижженными культями. Кости были высверлены и обмотаны цепями, а плоть привинчена к подлокотникам кресла большими стальными шурупами. Отверстие каждой раны покрывала корка запекшейся крови, а из-под нее сочилась свежая. Взгляд Танатона упал на глаза мужчины. Широко раскрытые, бледные и слезящиеся, обрамленные свисающей мешками кожей – но их вид был совсем не похож на тех, с кем исповедник имел дело в течение дня.

Все остальные проявляли недоверие, агрессию или ярость. Ночной Убийца выглядел печальным, измученным и сокрушенным. Что было исключительной редкостью – он выглядел раскаявшимся.

Цифаэрон облетел камеру со своим медным кадилом.

Ночной Убийца смог улыбнуться, несмотря на мучительную боль, которая, несомненно, одолевала его. Его язык выскользнул из беззубого рта и намочил растрескавшиеся губы.

— Спасибо, — сказал он беззвучно. Затем он закрыл глаза и вдохнул дым от благовоний, прошептав слабым голосом: — Я скучал по этому запаху. Танатон почти растерялся. Он сглотнул, сложил знак аквилы и протянул:

— Во имя Пресвятого Императора и Его святых, я пришел, чтобы услышать твою исповедь.

Заключенный сглотнул слюну и кивнул.

— Благодарю. Я готов. Винты плоти умерщвили мою грешную душу. Я это заслужил, — проговорил он торопливо и бросил измученный взгляд на шурупы в обрубках его предплечий. — Я готов исповедаться во всем.

— Ты сделаешь полную чистосердечную исповедь?

— Сделаю.

— Цифаэрон, — распорядился исповедник. Серво-череп завис в воздухе позади него. Взвизгнули шестеренки, и активировались его каналы связи. — Пожалуйста, запиши исповедь осужденного.

Зажужжали логические цепи, и звон колокольчика оповестил о готовности запоминающих механизмов. Танатон заговорил официальным тоном:

— Сегодня седьмой день девятого месяца. Мы находимся в камере семьдесят-шесть-А, на планете Покой Телькена, в скоплении Виселицы, Сегментум Солар. Ты – Заключенный 39987-АШ. Ранее известный, как отец Клайн пенитенциарного подразделения Экклезиархии. Ты родился на мире под названием Регис Прайм. Ты подтверждаешь, что готов исповедаться в своих преступлениях.

Осужденный кивнул. Эго голос звучал почти счастливым, когда он произнес:

— Да, все верно.

Исповедник был осторожен.

— Для начала, необходимо подтвердить, что ты именно тот, кем себя называешь. Как долго ты служил в Астра Милитарум?

— Семнадцать лет. Я был драгуном в Пятнадцатом Ричстарском Драгунском. Мы воевали на Ининге и Рампо. И…

Глаз Танатона сверкнул зеленым, отразив свет от информационного монокля, в котором заструились записи из архивов Экклезиархии.

— За какие поступки тебе объявляли благодарность? — спросил он после небольшой паузы.

Ночной Убийца молча обдумывал этот вопрос.

— Я возглавил наступление на Палласе-Четыре. Был тяжело ранен. Госпитализирован. И после снова примкнул к подразделению во время кампании на Гиге.

— Тебя хвалили старшие по званию. Тебя повысили в боевой обстановке до звания сержанта, и затем лейтенанта.

Заключенный нахмурился, будто пытался вспомнить.

— Да. Повысили, отец. Все верно. Мы сражались с зеленокожими, — он затих, когда ужасы этой кампании всплыли у него в памяти. — Я сделал все, что мог. Мы все служили Императору из последних сил…

Последовала долгая пауза, и в глазу Танатона вновь отразились поступившие данные.

— Получил образование в стенах семинарии на Игнац. Показать примечания, — он снова помолчал. — Ты был лучшим в своем классе.

Заключенный склонил голову.

— Да.

— И тебя повысили до священника, а затем – до исповедника.

По лицу осужденного заструились слезы.

— Да, — вымолвил он наконец. — Все так, отец.

— И ты прибыл сюда…

— Семь лет назад, — вставил Клайн.

Танатон был сдержан.

— Не перебивай. Заключенный подвергается наказанию.

Сержант Никкс молниеносно вытащила шоковую дубинку и ткнула ей в оголенную кожу стянутой фигуры. Дубинка затрещала и человек, невольно вскрикнув от боли, вскинулся в своих оковах. Затем он застонал, и из ран с винтами показалась свежая кровь.

— Ты будешь отвечать, когда к тебе обращаются. Не станешь перебивать. Ты понял?

Веки клайна были крепко зажмурены. Он снова сглотнул. Его кадык сильно выделялся на исхудалой шее.

— Да, отец. Понял.

— Тебя обвинили в совершении серии убийств.

Клайн кивнул.

— Обвинили, — Клайн повесил голову.

Исповедник подал знак Никкс и она подняла голову осужденного, чтобы было видно его лицо. Глаза его открылись.

— В твоем голосе слышится раскаяние.

Узник вздохнул.

— Я раскаиваюсь. Очень. Тяжесть моих преступлений словно груз у меня на груди. Я едва могу дышать. Я стыжусь его и ужасаюсь.

— Ты признаешь свою вину?

— Признаю.

Исповедник обратился к Цифаэрону:

— Пожалуйста, пометь, что заключенный сделал паузу, прежде чем ответил.

— Мое промедление не было сомнением. Нет. Я ждал вас. Я хочу исповедаться во всем…

— Тишина! Поскольку я предлагаю тебе последний шанс искупления, я должен услышать полное и честное признание. Ты понимаешь?

Никкс снова пустила в ход шоковую дубинку. Снова раздался крик боли. Кровь с подлокотников кресла начала капать на пол. Осужденный прошептал:

— Понимаю, — он помолчал некоторое время, собираясь с силами. — Я виновен во всем. Я хочу это прояснить. Я виновен абсолютно во всем.

Танатон разглядывал узника. Его предупреждали о подобных случаях. Преступники, которые выглядели раскаявшимися, но втайне скрывали скверну.

— Расскажи, кто стал твоей первой жертвой, — велел исповедник.

Клайн медленно поднял голову и снова смочил губы языком. Свет в его налитых кровью глазах изменился, когда он вспоминал свое первое убийство. Он начал неуверенным голосом:

— Я работал допоздна. В моем жилом блоке прямо подо мной жила семья. Они все время кричали. Двое детей и их мать. Их вопли не смолкали ни на минуту. У меня был долгий день… я занимался… — он обвел взглядом камеру. — Вот этим.

Я выслушал последнюю исповедь и вернулся домой. Услышанное меня обеспокоило. Мне нужно было выспаться, но перед этим я встал на колени и помолился. «Семь Псалмов Искупления». Но все время, что я читал молитву, они продолжали кричать друг на друга. Мне стали приходить мысли о насилии. Каждую ночь я представлял, как убиваю их. Я знал, что это неправильно. Но я не мог прекратить думать о том, как я бы это осуществил. На работе я был собран, и мой разум был чист. Но когда опускалась ночь, я становился беспокойным. В ту ночь я метался по комнате. Отчитывал себя, прочитал все священные писания. Я раскрыл мой триптих и медитировал, глядя на образы Пресвятого Бога Императора, Всепобеждающего и Лучезарного.

Я спустился вниз. Я хотел просто попросить их замолчать. Я подошел к черному входу. Дети играли снаружи. Я видел их мать. Она мыла чашки. На плите стоял глиняный горшок. Женщина что-то выкрикивала через плечо, не отрываясь от работы. На ней был фартук. Он был испачкан. Я просто собирался попросить ее замолчать. Но у них была собака и она начала на меня лаять. Я просто хотел тишины. Это все, чего я хотел. Я приказал им выгнать собаку. Они стали кричать, чтобы я ушел. Женщина начала вопить. Я объяснил им, что просто хочу поговорить, чтобы они вели себя тише. Отец семьи вернулся домой. У меня за поясом был пистолет. Я вытащил его и пригрозил им.

Я завел их на кухню и приказал лечь. Я связал их. Они пытались предложить мне деньги. Сказали, что у них есть продуктовые карточки, которые они могут мне отдать. Они не понимали. Я пытался объяснить им, что они наделали, и они начали хныкать. Я ослабил их веревки. Отец сказал, что у него было сломано ребро из-за аварии топки. Я попытался разместить его поудобней. Но он не слушал. Я все сильнее злился. Они продолжали говорить. Я крикнул, чтобы они заткнулись. Но они дышали так громко. Я ничего не слышал, кроме их шипящего дыхания. Громче и громче. Я не мог больше терпеть. Это было так громко. Они делали это чтобы взбесить меня.

Я должен был их убить, иначе я бы никогда не избавился от этого шума. Вы знаете, что я воевал. Мне доводилось убивать много раз. Но всегда при помощи клинка или пистолета. Я никогда никого не душил. Не знал, как сильно нужно сдавить. Когда я душил отца, остальные запаниковали. Они барахтались и перекатывались, выкрикивая просьбы о помощи. Я придушил отца и он отключился. Я думал, что он умер. Но когда я принялся за его жену, он снова пришел в себя. Я не хотел в них стрелять. И тут я увидел тот нож. Они говорили, что любят Императора. Говорили, что они хорошие люди. Что ходят в церковь каждый день, отведенный для молитвы. Что платят десятину Экклезиархии. Я ненавидел их за недостойное поведение.

Исповедник Танатон стиснул зубы, выслушивая подробности случившегося.

— Ты всех их убил.

Осужденный Клайн кивнул.

— Убил, — он замолчал на долгое время. — Затем был старик, который жил один. Я сделал то же самое. Я ослабил веревки, чтобы он почувствовал себя лучше. Пообещал, что больно не будет. У меня не было с собой пистолета. Нужно было найти нож. Когда я пошел на кухню, он развязался. Я вернулся, и он прыгнул на меня. Я ударил его ножом два, три, а может и четыре раза.

Да, ударил его под ребра. Было грязно. Он истекал кровью. Послышались голоса. Входная дверь была открыта. Я выглянул, но никого не увидел. Тогда я вернулся обратно и расправился с ним.

Клайн все продолжал описывать детали. Время уже было позднее. Хор церковных песнопений переключился на вечерние псалмы. Трагическая лирика, казалось, делала исповедь еще напряженней. Голос Клайна был тихим, робким и полным раскаяния. Глаза его были открыты, но он будто находился где-то далеко, когда излагал точные подробности.

— Как звали этого последнего мужчину? — Спросил Танатон, спустя некоторое время.

— Джоакаб Фринз.

Исповедник поднял руку:

— Это невозможно. Его убили когда ты был на Рампо вместе со Ричстарскими Драгунами. Ты не можешь быть в ответе за это. Слушание приостановлено, — бросил он. Танатон подозвал Никкс. Та снова применила шоковую дубинку.

Каждый раз, когда дубинка касалась плоти, заключенный вскрикивал и напрягался от боли.

Исповедник отсчитал семь ударов. Когда наказание закончилось, ранее капавшая из-под винтов кровь лилась непрерывным потоком.

Танатон холодно произнес:

— Мы возобновляем слушание. Заявляю еще раз. Ты попусту потратил мое время. Это твой последний шанс. Мне нужна полная и чистосердечная исповедь. Осужденный Клайн затряс головой. Он начал плакать.

— Простите. Я пытаюсь. Все, чего я хочу — это прощения. Я сделаю все, что могу. Я стараюсь. Пожалуйста, не отступайтесь от меня. Я не могу жить без Света Императора. Все что я рассказал – правда.

— Как смеешь ты упоминать Императора! — Исповедник был суров, затем пришел в ярость. — Теперь говори, как звали первого человека, которого ты убил?

Клайн несколько раз пытался ответить. Но то были убийства, совершенные тридцать лет назад. Убийства, которые были старше его самого!

— Сейчас же говори правду! — вскричал Танатон.

Никкс снова наказала узника семью ударами.

В конце Ночной Убийца обессилено свесился с кресла. Он покачал головой и заплакал.

— Я… Я не могу вспомнить. Их было так много. Откуда мне знать, с кого я начал?

— Ее звали Эуфорб, — сказал ему исповедник. — Она работала на кухнях в Хосписе Святого Игнацио. Она задержалась допоздна чтобы расставить скамьи для завтрака на следующий день. И ты поджидал ее.

Клайн задрожал.

— Ты ждал, пока она переоденется в обычную одежду. Ждал ее в переулке за общественной умывальней на улице Терра.

Лицо осужденного побледнело. Казалось, он искренне недоумевал.

— Я сделал это? — заключенного трясло. Его предплечья гуляли по подлокотникам, и болты врезались в плоть. Кровь текла не останавливаясь. — Да, сделал. Простите. Я немного запутался. Я не очень хорошо помню. Мне бы хотелось вспомнить. Но не получается.

Исповедник Танатон потерял терпение. Клайн отнимал его время. Это было бесполезно.

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать.

Исповедник Танатон подал знак сержанту Никкс. Она выступила вперед, вынимая «Благословение Императора» из кожаной кобуры. Страж вставила вышибной патрон, со щелчком загнала ударный стержень на место и приставила его к виску убийцы.

— Дай его мне, — сказал Танатон. Клайн был одним из его братии. Исповедник чувствовал, что единственно правильным будет свершить казнь самому. Он взял пистолет. Рукоять холодила ему руку. Он поднял пистолет к виску заключенного и прижал к коже.

— Это твой последний шанс, — сказал он. — Императору нужно твое полное раскаяние, а не ложь.

Мужчина молчал.

Танатон пробежался взглядом по последним файлам с данными.

— Я вижу в записях имя «Валгааст».

Слово произвело незамедлительный эффект. Ночного Убийцу начало колотить от ужаса. Он согнулся вдвое, словно пытаясь закрыть уши, но вкрученные в тело винты крепко удерживали его руки. Кровь струилась, а осужденный метался в кресле. Он стонал от боли.

— Кто такой Валгааст? — потребовал ответа Танатон.

Слово вызвало у Ночного Убийцы новые спазмы боли. Он извивался, как пригвожденная змея, рывками мотал головой взад и вперед, словно бился ею обо что-то. Прокусил язык, и из его рта начали стекать сгустки крови.

Танатон почувствовал отвращение.

— За Императора, — сказал он и спустил курок.

Снаружи ожидали служители, чтобы унести тело.

Танатон вздохнул. Он до смерти устал. Рабочий день давно закончился.

— Пойдемте, — сказал он и оба стража вышли вслед за ним в коридор.

Они шли мимо камер, затерявшись в своих мыслях, позади в воздухе гудел Цифаэрон.

Серво-череп вернулся в свою нишу, записи с информационных катушек начали выгружаться в ячейки данных. Имя Эллеба Клайна было вычеркнуто из всех имперских записей, а тело отправлено на тройной обряд полного сжигания. Пятно на репутации Экклезиархии было уничтожено.

Танатон поднялся по лестнице из тюремного уровня вместе с Никкс и Асклисом. Когда они подошли к караульной, он сказал им «за Императора», и оба стража, сделав знак аквилы, удалились.

Ризница исповедника располагалась в конце коридора. Это было сводчатое каменное помещение с большим полукруглым сундуком из дерева у северной стены. От свечей, расставленных в чугунных жаровнях, исходил мерцающий свет, а воздух наполнялся запахами топленого жира, камфорных шариков, старых балахонов и незажженного фимиама. Танатон снял рясу и подризник, затем опустился на колени перед образом Золотого Трона. Он провел еще час в молитве, и когда, наконец, вышел из пенитенциария, над городом раздавался колокольный звон, извещавший о начале комендантского часа. Взошла первая луна. Лил кислотный дождь. Индекс загрязнения воздуха был высоким. По прогнозу ожидалась буря.

Он остановился на пороге и выглянул наружу. Позади него вздымались громады учреждений Экклезиархии – клуатры, купола, церкви и капеллы чернели на горизонте. Витражные окна светились во тьме. Послышался звук клаксона, из чертогов Адепта Сороритас донеслись звуки пения. А под отвесными окружными стенами ютились друг к дружке дома жилого блока.

Исповедник помедлил. До его жилища было два округа. Дождь лил слишком сильно, чтобы идти пешком в такой час. С козырька капала мутная коричневая вода. Грязная, токсичная пена поднималась в сточных канавах.

У подножия ступенек стояли извозчики. Танатон обратился к первому. Это был худощавый мужчина с ввалившимися щеками и в водоотталкивающей накидке, за его грязециклом тянулся прицеп с закрытым посадочным местом.

Танатон спросил:

— Блок Потенс-сорок-пять, черный вход. Знаете, где это?

Извозчик кивнул и жестом пригласил его занять место. Выхлопные газы от грязецикла смешивались с привкусом коричневой сажи, наполнявшей местный воздух. Не стоило тратить столько времени на Клайна.

Исповедник зевнул так, что щелкнула челюсть. Его глаза устали. Он потер их большим и указательным пальцем и снова зевнул. Было уже поздно.

К тому времени, как они подъехали к жилому блоку, от выхлопных газов у него еще сильней разболелась голова. Извозчик остановился под козырьком и Танатон отсчитал кредиты, а затем протянул их извозчику небольшой стопкой, накинув один сверху.

— За Императора, — проговорил исповедник привычное благословение и приложил ладонь ко лбу мужчины. Тот кивнул и поехал обратно по покрытой лужами улице, а Танатон начал подниматься по крутым ступенькам к своей двери.

Как исповедник, он жил в отдельном блоке, но от былой роскоши теперь мало что осталось. Миры в скоплении Виселицы надрывались под тяжестью испытаний недавнего кризиса. Поражение поставило множество планет на колени. Каждый дом обязали принять беженцев и постояльцев, и лишь благодаря служебному положению Танатон продолжал жить один. Но его соседи снизу приютили еще одну семью, и каким-то образом раздобыли курицу, чтобы та несла яйца. Ее держали на лестничном пролете в корзине из плетеной проволоки.

Курица закудахтала, когда исповедник проходил мимо, обходя аккуратные столбики кирпичей из древесного угля. Угольная крошка заскрипела у него под ногами, как только он начал подниматься. Со стены свисали обрывки выцветших бумажных плакатов. «Мысль Дня: Отступник добьется лишь кары», — гласил один из них. Другой заявлял: «Возрадуйтесь Службе! Оправдания - прикрытие измены».

Наконец, он добрался до своей двери на четвертом этаже. Прутик был на месте. Танатон отпер тяжелую металлическую дверь, и она отворилась внутрь помещения. Он думал о том, чтобы поесть, но его мигрень все усиливалась. Затылок раскалывался от боли, которая отдавала в переднюю часть головы, и ощущалась сразу за глазными яблоками. Танатон прошел к кровати и лег, в надежде что это принесет облегчение. Закрыв глаза, он пробормотал псалом стойкости.

Но голове не полегчало. Хуже всего, он слышал, как кудахчет проклятая курица двумя этажами ниже. Он пытался не обращать внимания, но это становилось все громче. В семье, живущей снизу, читали «Деяния Святого Тора». И Танатон слышал лишь гул их голосов и шуршание переворачиваемых бумажных страниц. Он никак не мог понять, как они умудрялись так шуметь.

Он спустится и попросит, чтобы они прекратили, говорил он себе.

В эту ночь он видел сны. Ужасные сны.

Проснувшись, он обнаружил, что лежит в кровати. За окном занималось серое утро. Голова больше не болела. Боль ушла, и ему казалось, будто по голове растекается прохладная вода. Танатон сел. Он заснул, не сняв одежду.

Откинув одеяло, заметил, что его пальцы чем-то покрыты. Оно было сухим и растрескавшимся, налипшим на волоски на тыльной стороне ладони. Он опустил взгляд. Это было похоже на запекшуюся кровь.

Исповедник вспомнил, как держал пистолет, при помощи которого убил Клайна, но тогда крови было намного меньше. К тому же, в ризнице он вымыл руки.

Танатон быстро встал и прошел из спальни в небольшую уборную. Налил воду из кувшина и умыл руки и лицо. Должно быть, он устал еще сильней, чем помнил, думал он, раз не заметил всего этого.

Откуда взялась вся эта кровь?

Лицо исповедника было расцарапано. Один глаз подбит и почернел от ушиба. Губа рассечена и покрыта коркой.

Снизу послышался крик. Кто-то звал на помощь. На лестнице послышались шаги.

Через несколько секунд в его дверь начали колотить.

— Исповедник, с вами все в порядке? — крикнул кто-то.

Танатона пробила холодная дрожь. Он видел такие страшные сны… Жестокие и очень реалистичные. Он посмотрел на свои руки. В дверь заколотили еще сильней. Каждый удар кулака звучал подобно раскату грома. Наконец, послышался голос блюстителя закона, который потребовал, чтобы Танатон отпер дверь.

Все это никак не укладывалось у него в голове. Исповедника начало трясти. Подобное просто не могло случиться. Он хорошо, преданно служил. Он был исповедником Экклезиархии.

— Ради Императора, — взмолился он, но из его уст вырвались совсем другие слова.

Огонь ревел в печах королевской кухни. Тушки ягнят шипели на вертелах, кожа на их маленьких тельцах была настолько тонкой, что просвечивалась. Поросята, чьи глотки и рты были нашпигованы чесноком и тимьяном, прожаривались на решётках высоко над углями. Соусы вскипали на медленном огне. Мясное рагу бурлило в горшочках. В этом туманном полумраке сладковатого дыма, в хаосе звуков рубки, криков, смеха и ругани работали поварята.

И другого места, где предпочёл бы сейчас находиться Дедрик, не было.

Улыбаясь, он нарезал гусиную печень и складывал её на поднос, мясник по имени Майло помогал ему с этим, когда дверь в кухню распахнулась, и в комнату ворвался свежий воздух и свет.

В дверной проём неуклюже, словно грозовая туча, ввалился Ходж, с его плеч свисал олень, чьи молодые рога бились о дверной косяк, а сломанная шея безвольно вращалась. Несмотря на то, что свет вырывался из–за спины Ходжа, Дедрик был способен увидеть раздраженность на нетерпеливом лице брата. Тревожная тишина на мгновение окутала пространство. Ходж, возможно, и являлся фаворитом короля в охоте, но его характер был настолько скверен, насколько он сам меток. Негласным правилом было то, что он приносил добычу рано утром, когда все, кроме Ходжа или какого–нибудь другого несчастного поварёнка ещё спали.

Майло толкнул локтем Дедрика в бок:

— Узнай лучше, что ему нужно, — прошептал мясник, — пока Старый Полдрейк не взъелся на него.

Дедрик кинул взгляд через плечо на главную жаровню, около которой стоял, скрестив руки, Старый Полдрейк. Он насупился и выпятил грудь, буравя взглядом Ходжа через задымленную кухню. Вот уже несколько месяцев король возглавлял свои армии, отстаивал честь и славу королевства. Старый Полдрейк был намерен сделать всё, чтобы победоносное возвращение запомнилось надолго. Он пристально следил за действиями каждого поварёнка, дотошно высчитывал время приготовления блюд. В его планы появление Ходжа не входило, да и Старый Полдрейк был настолько же вспыльчив, как и Ходж, в особенности, если привычный порядок в его кухне нарушался.

Драка между ними не принесла бы никакой пользы.

Дедрик неуверенно поднял руку. Взгляд старика проскользнул между ним и братом. Фыркнув, Старый Полдрейк неохотно кивнул Дедрику и крикнул всем, чтобы шли заниматься работой.

Мокрая и пухлая гусиная печень соскользнула с пальцев на поднос, когда Дедрик, бормоча извинения себе под нос, вставал. Майло же просто пожал плечами, продолжая нарезать остатки. Это был далеко не первый раз, когда Дедрику приходилось вмешиваться и разбираться со своим старшим братом.

Вытирая руки о фартук, он пробежал через всю кухню, попутно обогнув парочку поваров, очищающих плитку от кровавых пятен перед дверью. Снаружи сквозь аметистовое небо пробивались слабые солнечные лучи. Дедрик прищурился, закрывая за собой дверь.

Без предисловий Ходж хмыкнул и двинулся вперёд, чтобы передать мёртвого оленя:

— К празднику.

Дедрик сделал шаг назад и покачал головой:

— Нет.

Выражение лица Ходжа стало жёстче. Этот взгляд был хорошо известен Дедрику. Он означал точный выстрел. Или пощёчину. Или удар кулаком в живот.

— Кладовая забита, Ходж, — быстро начал Дедрик ломающимся голосом. — Ни в коптильне, ни на самой кухне свободного места нет. Старый Полдрейк с нами от зари до зари. Никто не сможет приготовить этого оленя как следует.

Ходж лишь усмехнулся, прижав Дедрика к закрытой двери, ведущей в кухню. Он был на одну голову выше и вдвое шире брата, его спина загородила солнечный свет, когда он медленно наклонился к нему. Голова мёртвого оленя качнулась рядом с ними, сильный запах окровавленного меха душил Дедрика подобно влажному одеялу. Он мельком видел своё съёжившееся у двери отражение. Зрачок чернильного цвета следил за каждым тревожным движением его плеч.

— Найди тогда время, братишка, — ответил Ходж. — Знаешь, где я буду сидеть на пиру?

Дедрик оторвал свой взгляд от глаза оленя и покачал головой.

— Может быть, я буду сидеть по правую руку от Его Величества, — он ухмыльнулся, но отталкивающий изгиб его губ испортил шутку. — Возможно он подарит мне кубок королевского вина. Королевского. Вина. Дедрик, — Ходж тыкал пальцем между глаз Дедрика, словно подчеркивая каждое слово, — ты вообще когда–нибудь видел королевское вино? Красное, как кровь. Сладкое и тёмное. Это будет моей наградой за верность и службу королевству. Когда король в последний раз предлагал тебе кубок с королевским вином?

— Н-никогда?

— Правильно. Никогда. А всё потому, что я лучший охотник короля. А кто ты? Поварёнок. Так что иди и выполняй свою работу — готовь, — Ходж бесцеремонно швырнул оленя в руки Дедрику, и тот качнулся назад под весом туши. Его брат в это время развернулся и удалился прочь.

Дедрик посмотрел на тяжёлого, словно ребенок, мёртвого оленя со свернутой шеей и кремовым мехом. Рот животного был приоткрыт, а по розовому язычку ползала муха. Глаза были мертвы и холодны.

Поваренок старался не думать о том, как его встретят на кухне, когда заходил внутрь.

Было далеко за полночь, когда Дедрик внезапно проснулся. Шум дневной кухни сменил одинокий лязг металла. Несколько самых маленьких поварят жарили мясо на вертелах. Он едва ли мог расслышать их сонное бормотание с противоположной стороны комнаты, где находился.

Свежевание оленя заняло намного больше времени, чем он ожидал. И к тому моменту, как он закончил все поручения Старого Полдрейка, Дедрик уже сидел с полуприкрытыми глазами и зевал. Но всё–таки он не собирался продолжать спать. Смущаясь, он быстро встал из–за угла, куда обессилено упал накануне; но поварята были на достаточном расстоянии от него, и, казалось, ничего не заметили.

Глубоко вздохнув, Дедрик вернулся на своё рабочее место.

Разделав тушу оленя, он замариновал самые лакомые куски, чтобы мясо стало мягким. Как только он вдохнул аромат, из уголков его рта потекла слюна. Он даже подумывал о том, чтобы сделать зельц, но это было бы слишком самонадеянно, учитывая малый запас времени. Он повертел отрубленную голову оленя в своих руках, кусок позвонка проскользнул по разделочной доске. Как лучше всего отварить голову, чтобы мясо было мягким? Как лучше выскрести язык и вырезать щёки? Но каждый раз, когда Дедрику приходилось ловить на себе взгляд липкого и влажного от крови оленя, воздух казался слишком тяжёлым для дыхания.

Дедрик подавил нахлынувшую волну беспокойства и покачал головой, направляясь к маленькому очагу, над которым варился бульон из костей. Он вдохнул запах костного мозга вперемешку с гвоздикой, и в этот же момент понял, что находится на своём рабочем месте не один.

В тени между костром и разделочной прятался маленький мальчик. Дедрик остолбенел, на мгновение ему показалось, что сновидения цепляются за границы его измученного сознания. Но нет, бледная фигура определённо принадлежала мальчику. Он прижимал свои тощие коленки к груди, запрокинув голову вверх. Тёмные и блестящие глаза мальчика напоминали глаза мёртвого оленя, он буравил Дедрика пристальным немигающим взглядом так, что последнему пришлось бороться с желанием попятиться назад.

Дедрик встряхнулся. Он работал сверх нормы, и его воображение явно разыгралось. Это был всего лишь маленький мальчик. Какой вред он может нанести?

— Ты один из поварят? — спросил Дедрик. — Ты не должен находиться здесь без присмотра.

Мальчик и глазом не повёл.

Живот Дедрика скрутило, волосы на затылке встали дыбом. На мгновение в горле пересохло:

— Как тебя зовут?

Мальчик продолжал просто смотреть, Дедрик ощутил, как эти широкие и бездонные глаза, просверливали в нём дыры, заставляя оглянуться. Ни один ребёнок на свете не должен был обладать такими глазами. Дикими глазами. Глазами животного.

Дедрик быстро встал и демонстративно отряхнул фартук, пытаясь убедить себя в том, что он не настолько взволнован, насколько на самом деле был. Перед ним сидел обычный мальчик. Всего лишь мальчик:

— Тогда, скорее всего, мне придется сбегать за Старым Полдрейком. Он терпеть не может, когда без его разрешения дети бегают по кухне. Вот последний, кто…

— Разве ты не помнишь меня? — голос заскользил по Дедрику подобно холодному сквозняку в проветриваемой комнате.

Дедрик справился с дрожью в теле и, откашлявшись, продолжил:

— Должно быть, ты один из новых поварят? Хотя не припоминаю, чтобы я встречал тебя раньше.

Глаза мальчика сузились:

— Встречал.

Дедрик убеждал себя, что злоба на лице мальчика была простой игрой света:

— Где?

— На Восточной Дороге.

Дедрик нахмурился:

— На Восточной Дороге?

Бульон из костей внезапно забурлил, и Дедрик быстро перемешал содержимое. Раздался тихий стук ударов костей о чугун.

Мальчик вздрогнул, на мгновение его взгляд метнулся к котлу, и он прижал коленки ещё ближе к туловищу:

— Там была вся моя семья, — произнёс он. — Моя мама. Мой отец. Моя сестра.

— Ты пришёл сюда учиться?

— Нет, — голос мальчика надломился, когда он посмотрел на голову оленя на разделочной доске. Тёмные немигающие глаза буравили, вглядывались в другие тёмные немигающие глаза, — Я заблудился.

Дедрик крепко сжал ложку в руке:

— Надо сказать старику Полдрейку. Вполне возможно, что он знает, где твоя семья…

Мальчик медленно перевёл свой взгляд на Дедрика, и да, его лицо источало злобу, острую, как нож:

— Они мертвы. Они погибли на Восточной Дороге. Ты разве не помнишь?

— Я никогда не ездил той дорогой. Да и причин покидать замок у меня не было.

Здесь, в окружении своих друзей и прекрасного хаоса пиров, знакомых запахов и звуков, Дедрик был совершенно счастлив. Здесь ему было уютно. Здесь был его дом.

Но там, где–то на окраинах его мыслей, поселилось воспоминание о размытой Золотой Дороге, протянувшейся перед ним. Это было всего лишь туманное марево. Он не мог вспомнить никаких деталей. Он понял, что не помнит своего прошлого до того, как попал сюда. В памяти только этот замок. Эта кухня. И нет ничего кроме них.

Дедрику показалось, что комната вокруг него рассыпается. Пол задрожал под его ногами. Его лоб и носогубная складка покрылись испариной. Он чувствовал себя липким. Больным. И этот мальчик смотрел на него, покачиваясь в такт ложке, которой Дедрик продолжал помешивать костный бульон. Туда-сюда. Туда-сюда.

— Дедрик!

Дедрик настолько сильно вздрогнул, что ложка выскользнула из его рук. Бульон брызнул на угли, огонь вспыхнул и зашипел. Один из мальчиков-поварят наконец–то заметил его с противоположной стороны комнаты. Дедрик почти ничего не слышал, кроме стука собственного сердца в ушах.

— Это тот олень, которого убил твой брат? — спросил у него мальчик, следящий за вертелом. — Я слышал, что он хорош. Собираешься его пожарить?

— Да, — голос Дедрика всё ещё дрожал, несмотря на то, что он пытался это скрыть. Он собрался было спросить, не знает ли кто–то что–нибудь о странном осиротевшем мальчике в тени между кухней и разделочной, но обернувшись, Дедрик понял, что мальчика и след простыл.

Дедрик собирал травы на окраине поля, где двор плавно переходил в пустошь, как внезапно увидел своего брата, выходящего из лесу. Он недолго смотрел на него, не решаясь окликнуть, но всё–таки:

— Ходж!

— Чего тебе? — выкрикнул Ходж и развернулся, чтобы посмотреть на Дедрика, стоявшего на противоположном конце серого поля, за которым возвышался замок.

Дедрик был уверен, что брат видел его силуэт сквозь высокую траву. Рука Ходжа крепче сжала лук, тогда поварёнок понял, что охотник не намерен разговаривать. Его колчан был полон, и он явно направлялся на охоту.

Но любопытство взяло верх. Он должен был знать. Весь день его преследовали воспоминания о странном мальчике. Куда он подевался? Он следил за ним? Паранойя волнами захлестывала Дедрика, мир вокруг исказили его собственные иллюзии. Ему казалось, что орёл, круживший над головой, сосредоточился на нём, словно стервятник на гниющем мясе. Розмарин в ладони был похож на пригоршню ногтей. Фенхель превратился в костяную стружку, а листья, гладкие листья остальных трав казались оголенным мозгом.

И каждая тень в округе обладала парой тёмных немигающих глаз, их шёпот о Восточной Дороге Дедрик запомнил.

К сожалению, он не мог вспомнить ничего больше — ни как попал в этот замок, ни что было до этого. Словно занавес опустился на его воспоминания, и ему ни за что на свете не заглянуть за него. Остались только смутные размытые воспоминания о золотой дороге.

Тот странный мальчик говорил довольно убедительно, когда настаивал на том, что они встретились там.

Дедрик набрался смелости и поднялся, прижимая сумку к своей груди подобно щиту. Он посмотрел на брата через серое поле:

— Ты помнишь, как мы оказались в королевском замке? — спросил Дедрик. — Мы пришли сюда по Восточной Дороге?

На шее Ходжа опасно натянулись сухожилия, он стиснул зубы и процедил:

— Возвращайся к своим сорнякам, братишка. Мне нужно работать, — с этими словами он закинул колчан на плечо и, развернувшись, продолжил свой путь к лесу.

— Я помню золотую дорогу, — продолжил Дедрик дрожащим голосом, — только её и помню, но больше ничего. Ничего, кроме этого замка — ни детства, ни семьи. Разве что помню тебя.

Раздражение Ходжа вырвалось наружу. Он развернулся и быстро зашагал к брату.

Дедрик вздрогнул и медленно попятился назад, его голос стал совсем тихим:

— Мы же не могли оставаться здесь вечно. Где наш отец? Где наша мать? В наших жизнях безусловно есть что–то кроме этого места.

Ходж набросился на него так быстро, что Дедрик и среагировать не успел. Охотник схватил повара за запястье и вывернул руку за спину, прежде чем схватить за шею свободной рукой. Он заставил тело брата опуститься, а затем дернул его голову вверх.

Занавес в голове Дедрика обрушился вниз. Воспоминания пронеслись перед глазами: когтистая рука на затылке; она впивается в кожу; золотая дорога раскинулась вокруг него. Кто–то разрывает его челюсти. Стойкий запах крови вокруг. Раздался пронзительный и рваный крик. Бледные фигуры толпились вокруг него. Это не люди. Чудовища открывают свои рты, пытаясь запихнуть в них сырое мясо. Дедрик стиснул зубы, но между ними просочилась кровь, заполнившая его рот и горло. Он поперхнулся и напрягся. Кровь хлынула по его губам, а длинная вена соскользнула с подбородка. На землю, рядом с человеческой рукой, упал кусок сырого мяса. Только стук сердца Дедрика помог ему вынырнуть из кошмарного марева.

— Сюда смотри! — Ходж крепче вывернул его руку.

Он больше не был на золотой дороге, он был в поле, и его брат заставил его смотреть на королевский замок, темнеющий на фоне аметистового неба. — Чего же тебе ещё надо? — прорычал Ходж на ухо Дедрику. — Ты хочешь мне сказать, что Его Светлость недостаточно для тебя хорош? Может, ты предпочел бы быть в другом месте?

— Нет, — прошептал Дедрик, и его глаза наполнились слезами то ли от злобной хватки брата, то ли от тех внезапных, леденящих душу воспоминаний. Он сам не знал.

Ходж безжалостно сжал шею брата, продолжая выворачивать ему руку до тех пор, пока боль не пронзила глаза:

— Не слышу.

— Нет!

Ходж оттолкнул Дедрика, тот споткнулся и, потеряв равновесие, упал на четвереньки. Собранные им травы рассыпались по высоким сорнякам. Розмарин. Тимьян. Кости. Ногти. Высокий серый бурьян. Красная, как вино, земля внизу. Красная, как кровь. Дедрик зажмурился и попытался остановить подступающую тошноту.

— Я фаворит короля, Дедрик, — Ходж оскалился и прищурился, — Если я ещё раз услышу, что ты неуважительно относишься к тому, что нам дал Его Светлость, я отрежу тебе язык, неблагодарная маленькая тварь.

Ходж развернулся, подняв плечи, и быстрым шагом направился через всё поле к лесу.

Затаив дыхание, Дедрик смотрел ему вслед. На мгновение он увидел страх в глазах своего брата. В его голосе проскользнула паника, которая не имела никакого отношения к тому, что Дедрик мог пошатнуть положение любимого королевского охотника.

Он знал. Ужасная уверенность в том, что Ходж тоже не мог вспомнить, как они попали в замок, свернулась у него в животе подобно кислому молоку.

Повар вернулся в замок ночью. Воспоминания о золотой дороге поглотили его. Вкус сырой плоти, казалось, прилип к его нёбу, он даже не смог собрать все необходимые травы. Его сумка была наполовину пуста. Сильнее натянув капюшон плаща на лицо, Дедрик попытался сконцентрироваться на тех травах, которые удалось найти до захода солнца. Он не хотел думать о сухожилиях, застревающих в щелях между зубами и о густой реке крови, которая стекала по горлу.

Он открыл дверь в странным образом опустевшую кухню. Костры не горели, но едва потрескивали.

Везде было тихо.

Только недалеко от изуродованных останков оленя Ходжа стоял тот самый странный мальчик. Тот ужасный мальчик, вытянувший из головы Дедрика воспоминания о Восточной Дороге. Тот мальчик, которому вообще нечего было делать на кухне. Он стоял у очага неподвижно, словно камень, опустив руку в кипящий бульон из костей.

— Убирайся оттуда! — Дедрик бросился вперёд. Мальчик сжигал себя! Варил себя! Портил бульон!

Прежде чем Дедрик успел убрать руку мальчика из котелка, тот отстранился. Его плоть была целой и невредимой. Рука оказалась сухой. Он шагнул к другой стороне очага, его глаза оставались спокойными и яростными.

Повар схватил с полки ложку и отчаянно начал перемешивать бульон, словно каким–то образом он смог бы его очистить. Кости всплыли на поверхность, но бедренная кость казалась слишком длинной и толстой для оленьей ноги. Где копыта? Вместо этого в бульоне плавали плоские лодыжки и… запястья? Костяшки пальцев? Человеческие пальцы?

Дедрик развернулся к мальчику:

— Что же ты наделал?

Мальчик даже не пошевелился:

— Что я наделал? — его губы скривились, и Дедрик вовсе не был уверен, улыбается он или рычит. — Или же что ты наделал?

Стены кухни, казалось, расширились, толстые камни пульсировали от жара, а воздух снова стал густым, словно пудинг.

Мальчик подошёл ближе:

— Мы ехали по Восточной Дороге, — прохрипел он, — к дяде в гости. Остановились на ночлег. Я ушел искать ежевику для матери и сестры на ужин. Она была любимой ягодой моей сестры. А когда я вернулся, то увидел тебя.

Желудок Дедрика забурлил так же, как и бульон в этом тяжелом котле. Казалось, сама кухня вытягивала пот и добавляла его к своей собственной ужасной духоте. Впервые за всю жизнь повару попросту не хотелось находиться на этой кухне. Ему хотелось бежать, но как бы он ни старался, взгляд от мальчика отвести не удавалось.

— Ты там был, — произнёс мальчик. — Ты и другие монстры.

Нет.

Нет.

— Ты разорвал моего отца пополам, — продолжил мальчик. — Сначала я увидел его ноги, ботинки были съедены вместе с пальцами. Руки моей матери были продеты сквозь спицы колёс подобно ленточкам. Её голову я нашел в сорняках. Кто–то откусил ей губы. Волосы моей сестры были разбросаны вокруг тебя, а они кормили тебя её плотью.

Дедрик покачал головой, но воспоминания пробивались сквозь кухонный жар. Он стоял на ковре из светлых волос, и золотая дорога протянулась во все стороны. Бледные руки, длинные пальцы похожие больше на когти, фигуры, напоминающие людей. Монстры держали его. Гули. Это слово возникло в разуме с такой ясностью, что Дедрик схватился за голову. Гули широко растягивали ему челюсти, вдавливая плоть этой девушки в рот. Он не хотел этого. Он не хотел становиться одним из них. Не хотел быть монстром, но уже чувствовал хрящи у себя во рту. Он наблюдал за тем, как вздымается её живот, когда они вырывают ей ногу, и подобно тому, как рвётся канат, мышцы срываются с кости бедра. Он вспомнил и тяжело дышащего Ходжа рядом, чей желудок был под завязку набит человеческой плотью.

— Я пытался тебя остановить, — шёпот мальчика раздался так близко, что Дедрику удалось почувствовать его холодное дыхание сквозь невыносимый жар кухни. — Я пытался тебя убить, но твой брат застрелил меня. Он выстрелил в меня из лука, словно в животное. А что сделал ты?

У Дедрика перехватило дыхание. Он перевёл взгляд на кастрюлю рядом с собой, на бульон и на кости, не принадлежавшие оленю. Дрожа, Дедрик посмотрел на разделочную доску, где оставил голову оленя. Но теперь там лежала голова мальчика. Его щеки обвисли, глаза выпучились из–под век как наполовину очищенные ягоды винограда — чёрные и не моргающие, как и у оленя. Ноги мальчика с вывихнутыми лодыжками обжаривались на вертеле, болтаясь туда-сюда.

Только сейчас Дедрик смог увидеть правду.

Это успокаивающая жара кухни Короля-Упыря и знакомый дым растворились, словно туман на рассвете. В комнате вдруг стало очень холодно. Стены, в которых он чувствовал себя надёжно, как в объятьях, оказались руинами. Очаги и жаровни, в которых должно было весело полыхать пламя, были ничем иным как грудами грязи и веток. Вертела представляли собой остатки ржавых мечей и колёс от повозок. На каждом из них вместо окороков и жирных куриных грудок Дедрик видел отрубленные человеческие руки, куски обнаженных торсов и треснувших рёбер, свисающих до пола. На разделочной доске то, что некогда было морковкой, превратилось в пальцы ‒ ногтевые пластинки гнили, а личинки извивались вокруг кутикул. Корзина с луком превратилась в человеческие сердца, липкие и съежившиеся. Почки и потроха, покрытые глазурью, были аккуратно разложены на ложе из разодранных пористых лёгких. Языки свисали с сушильной стойки словно скворечники. Вокруг них витал стойкий запах гниющего мяса.

Пульс Дедрика ускорился. Во рту пересохло. На одно безумное мгновение он подумал, что, если бы мог избавиться от этого ужасно упрямого мальчишки и вырезать его из своего существования, кошмар вокруг перестал бы быть явью. Дедрик вытащил ржавый меч из вертела и полоснул мальчика по животу. По груди. По безумному улыбающемуся лицу. Но с каждым ударом тело мальчика раздвигалось и собиралось воедино так же легко, как клуб пара.

Дедрик попятился назад, подальше от него, от очага и кошмарных приготовлений к пиру вокруг. Он прижал руки ко рту, пытаясь удержать ещё один приступ тошноты. Дух мальчика, тонкий и бесплотный подобно тени, самодовольно улыбнулся, исчезая. Дедрик развернулся и побежал прочь.

Он выскочил из кухни во двор, стараясь не обращать никакого внимания на то, что его тело стало больше. Были ли у него такие длинные руки? Был ли этот металлический привкус крови на задней части языка?

Замок навис над ним, но башни оказались немногим больше, чем кучки щебня, вздымающиеся над выжженным и бесплодным ландшафтом. Из кривой кучи выкопанных стволов деревьев вынырнул гуль, а потом ещё один и ещё. Голые черепа и неуклюжие плечи отражали лунный свет, а с зубов свисали куски плоти. Их глаза были голодными.

— Что случилось? — спросил один из них. Дедрик узнал этот гулкий голос, хотя он был искажен и чудовищен, словно от голосовых связок остались лишь обрывки. Голос принадлежал Старому Полдрейку.

Рядом с ним стоял Майло, мясник и его друг. Майло наклонил голову вперед и протянул когтистую руку. — Всё ли в порядке, Дедрик? — спросил он. — Ты как–то неважно выглядишь.

Ноги Дедрика запутались, и он отполз в сторону. Он убежал в ночь. Прочь от замка и от кухни. Прочь от всех этих родных вещей, которые лишились своих чар. Подальше от духа этого мальчика и его тёмных немигающих глаз.

Дедрик бежал через кладбище, коим когда–то был двор. В ночном воздухе за ним тянулись погребальные песни. Он был уже на полпути к лесу, когда перед ним возник Ходж.

— Младший! — Заострённое и бледное лицо Ходжа казалось искажённым. Оно скорее принадлежало чудовищу, нежели человеку. Колчан был пуст. С его плеч свисало распотрошенное тело женщины, чья изуродованная шея раскачивалась туда-сюда. Мокрые от крови волосы падали на её лицо. Рана в животе зияла, словно кричащий рот.

Дедрик подавил в себе стон. Он повернулся, чтобы побежать прочь от своего брата и от замка Короля Гулей. От этой кухни. От своего дома.

— Куда это ты? — раздался за спиной голос Ходжа.

Дедрик не обернулся.

Рассвет наступал по мере приближения Дедрика к Восточной Дороге. Едва заметная луна спускалась вниз. В полумраке дорога казалась серой извилистой лентой.

Шатаясь со стороны в сторону, измученный Дедрик ступил на неё.

Он ожидал, что, либо Ходж, либо Старый Полдрейк, либо Майло последуют за ним через чёрный лес. Каждый раз, когда он терял контроль или спотыкался, он оглядывался через плечо в страхе увидеть их бледные, искаженные и смутно знакомые лица с чудовищно длинными челюстями и острыми зубами, с которых стекала кровь.

Но за ним никто не шёл.

Дедрик продолжал идти вперёд, страх управлял им подобно тяжёлому хлысту. Он был голоден. Его ноги дрожали, но он продолжал идти, прижимаясь к краю дороги. За подол его плаща цеплялись колючки, а шипы придорожных растений разрывали одежду.

Небо впереди начало светлеть, и на дороге появился странный золотистый свет. Он струился над невысоким крутым холмом то резко, то размыто, то ослепительно ясно. Дедрику потребовался один миг для понимания того, что луч света принадлежит фонарю, покачивающемуся высоко на повозке. В предрассветной тишине, по мере приближения повозки, Дедрик смог расслышать скрип колёс, стук подкованных копыт и тихие тонкие голоса.

Человеческие голоса.

Первым порывом Дедрика было броситься к ним и позвать на помощь, чтобы кто–нибудь как можно скорее увёз его подальше от этого кошмарного замка. Туда, куда его измученные ноги его не донесут.

Но что же будет, если они не поверят ему?

Что если они подумают, что он монстр?

Дедрик старался не придавать значения бледности своих рук, натягивая капюшон так, чтобы скрыть своё лицо. Он пытался не думать о том, что его пальцы с невероятно острыми и длинными ногтями цеплялись за одежду, когда он спрятался в зарослях у дороги. Может быть, ему следовало оставаться в укрытии и не трогать повозку? Но ему некуда было идти, кроме той свалки из гниющей плоти и камня, которую он когда–то считал своим домом. И он не мог вернуться обратно.

Он продрог.

Он был голоден.

Он так сильно проголодался.

Экипаж подъехал ближе, и теперь он слышал голоса отчетливо. Мужчина. Женщина. И, как минимум, двое детей. Он мог видеть их лица, всплывавшие на поверхность, как клёцки в кастрюле.

И, о да.

О да, он чувствовал их запах. В этом утреннем и прохладном воздухе витал аромат жареного мяса, свежего и сладкого, как ягнята по весне, сочного, как нежные молочные поросятки, которых он очень осторожно помогал насаживать Майло на вертел около двух дней назад. У Дедрика потекли слюнки, а в животе заурчало. Он вышел на дорогу, натянув капюшон на своё лицо.

Лошадь вздрогнула и фыркнула, вскинув голову и брыкаясь, она отошла от Дедрика. Человек в упряжке чертыхнулся, потянув тугие поводья и крикнул:

— Эй! — он прищурился, вытаскивая из–за пояса кинжал и пытаясь разглядеть Дедрика:

— Кто идёт?

Женщина прижала к себе ребёнка:

— У нас нет золота.

Дедрик откашлялся:

— Я не собираюсь вас грабить, — его голос звучал болезненно и неровно.

Теперь, когда они были совсем близко, он мог разглядеть более чётко всё семейство. Руки мужчины были крепкими, как баранина. Грудь женщины была гладкой, словно брюшко варёного зайца. Из материнских объятий на него смотрела девочка, чьи щёки были нежными, словно кусочки откормленной телятины.

Дедрик с усилием сглотнул:

— Мне нужно в ближайший город.

— Мы едем в Мургаст, — ответил мужчина, поёрзав и обменявшись тревожным взглядом с женой. Его рука крепче сжала рукоятку кинжала. — У нас нет привычки подбирать незнакомцев. По крайней мере, не просто так.

— У меня нет ни гроша, — протянул Дедрик.

Мужчина ухватился за поводья, готовясь объехать преграду, чтобы продолжить свой путь, но измученное тело Дедрика с удивительной быстротой и силой сделало шаг вперёд. Он ухватился за край повозки. Дерево заскрипело под его рукой.

— Я бы мог отработать проезд, — продолжил Дедрик, глядя на них. Свет фонаря весело плясал, как огонь в камине. Свет сдирал с них кожу. Голод сжал желудок Дедрика в кулак, и тот прерывисто вдохнул. Они пахли так хорошо. Так вкусно. Так восхитительно сладко.

Мужчина неуверенно посмотрел на незнакомца сверху вниз:

— И что ты предлагаешь?

Дедрик облизнул губы и приглушенно ответил:

— Я превосходно готовлю.

Бучер смывал кровь со стола. Вспениваясь, кружась, разбрызгиваясь струйками во все стороны, розовая вода стала прозрачной только после третьего ведра.

— Мертв… — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и двинулся к следующему столу. Рана от лазера на горле трупа не оставлял возможности истолковать состояние тела по-другому. Бучер сверился с хронометром. — Двадцать три — ноль ноль с точностью до секунды, — пожал плечами, его слегка позабавила такая точность.

С соседней койки на него уставился солдат. Глаза его расширились в надежде, когда он увидел стилизованный медный кадуцей имперских медиков, приколотый к халату Бучера, покрытому красными крапинками. Он потянулся к нему, хватая пальцами, как утопающий тянется в поисках воздуха, но врач ловко отстранился. Мужчина схватился другой рукой за грудь, перевязанную плохо стянутой повязкой, темной от крови и других менее здоровых жидкостей.

— Это надо снять, — пробормотал Бучер, поправляя затычки в ноздрях. Трон, как же здесь воняло. Даже запах разбавленного антисептика не мог перебить смрад.

Крепко прижав дёргающуюся руку мужчины, Бучер взял хирургические ножницы и начал резать. Бинты были крепкими и жесткими; по крайней мере, такой порядочный санитар как Ренхаус проделал сносную работу, перевязывая беднягу. Когда он снял повязку и марлю, Бучеру показалось, будто человек знаком ему. Не имя, он никогда их не запоминал, но помнил участие, роли. Он всегда помнил это. Фрагментами. Он был хорош в этом. Вокс-оператор, подумал он. Молодой. Едва ли двадцать стандартных терранских лет. Еще даже не успел возмужать. Судя по полковым знакам различия, он входил в подкрепление с Валгааста, которое направили на усиление фронта. Он почти ничего не знал о войне, так как с момента прибытия находился в медицинском лагере. Знал лишь, что бушевала она уже давно. Если регулярный приток раненых был хоть каким–то показателем, то прорыв должен произойти в ближайшее время.

— Давай посмотрим… — пробормотал Бучер, кряхтя и усиленно разрезая повязку. То, что находилось под ней, уплотнило последний слой бинта, затвердев жесткой коркой. Это было все равно, что прорезать насквозь пластину бронежилета. — Святой Император, — выдохнул он с облегчением, пройдя через нее насквозь.

Еще до того, как он осторожно отодвинул ткань в сторону, Бучер понял — мальчик уже фактически покойник. Эта вонь! Трон, как же оно воняло. Траншейная гниль попала внутрь. А вместе с ней — и еще что-то. Оно окукливалось в обнаженной мышечной массе, которая просматривалась из-за отсутствия плоти и костей туловища солдата.

— Милосердие Императора… — прошипел он, отшатнувшись, когда кожа парня зашевелилась из–за движения под ней, довольно заметная и медленно движущаяся выпуклость. Тело изогнулось в конвульсиях, сильный удар заставил стол трястись. И всё же в корчащейся плоти продолжала теплиться жизнь.

Бучер отступил на шаг, держа ножницы перед собой, видя отражение своего собственного испуга в постепенно расширяющихся глазах мальчика.

Голос солдата был похож на негромкое карканье.

— Пожалуйста…

— Я не могу тебе помочь, — прохрипел Бучер. — Я не могу…

Еще одна судорога сотрясла парня, передаваясь столу, и теперь что-то действительно давило изнутри тела. Крошечные фумаролы открылись на коже и кровавой массе под ней, выбрасывая наружу газ и кусочки чего-то. Бучер не знал, частями чего они были. Оцепенев от страха, трясущимися пальцами натянул хирургическую маску, выдавая желание не подпустить то, что бы не пыталось вырваться из тела солдата. На губах мальчика пузырилась пена. Его спина выгнулась дугой, тело превратилось в мостик между двумя короткими концами медицинского стола. Сонная артерия, толстая и бледная, выступила у него на шее. Он задыхался, студенистая желчь пузырилась у него в глотке. В жидкости плавали маленькие черные пятнышки, похожие на лягушачью икру.

Бучер врезался в плиту позади себя, твердость металла и внезапное прикосновение холодной мертвой руки к коже отрезвили его.

— Огнемет сюда! — проревел он. — Прямо сейчас, черт возьми!

Его пальцы нащупали кнопку тревоги и с силой вдавили ее. Затем он отполз назад, не сводя глаз с мальчика — трясущееся, скрученное, со скрюченными пальцами воплощение агонии.

— Черт возьми, Император… сейчас… — захныкал он, слишком боясь повернуться спиной, и используя поручень каталки, чтобы, двигаясь вдоль неё, выбраться отсюда. Бучер дергал рычаг, пока тот не треснул и не сломался. Он почти не заметил сирену, настолько внимание было приковано к парню, когда тот повернул голову и посмотрел на Бучера с выражением крайнего отчаяния.

— Прости… — прошептал Бучер так тихо, что не смог бы поклясться, что вообще что–то произнес вслух.

Несколько мгновений спустя в медицинский блок ворвались трое гвардейцев — сержант и команда из двух человек с огнеметом.

— Вон, вон! — крикнул офицер, схватив Бучера за плечо и оттащив его назад, когда огнеметчики двинулась вперед. — Сожгите его!

Помещение огласилось громким ревом, и жесткие волоски на подбородке Бучера защипало от жара. Дым распространился повсюду. Раненые задыхались в нем. Пара санитаров тоже пробралась внутрь и вытаскивала наружу самых здоровых. Остальные сгорели или задохнулись. Последним, что увидел Бучер, было объятое пламенем тело мальчика. Размытый коричневый контур, покачивающийся и содрогающийся. Когда Бучера вытаскивали из блока, он услышал едва различимый крик, словно воздух вырывался из узкого отверстия воздушного шара, едва слышимый сквозь шум пожара.

Через два дня Бучер вернулся в медицинский блок. Помещение было тщательно продезинфицировано, хотя сквозь запах химикатов все еще пробивался слабый аромат обгорелой плоти, чем–то напоминавший о свиной шкуре и воске. Медик нахмурился, прищурившись при виде плесени, которую пропустили сервиторы-мойщики. Она собралась в швах между плиткой, трудновыводимая и раздражающая. Он подумал, не воспользоваться ли ему ножом, но отбросил эту мысль. Его пациенты, вероятно, предпочли бы чистые инструменты, по крайней мере, до тех пор, пока он мог держать их в таком состоянии. Бучер оглядел комнату. Восемь свежих столов, смывочные ведра наготове. Он затянулся палочкой лхо, зажатой между двумя тонкими дрожащими пальцами. Смерть мальчика… это была плохая смерть. Одна из худших. Но война продолжалась, и людей нужно было зашивать и отправлять обратно на фронт. Лучше быть здесь, с ними, чем там, среди грязи и ужасов. Еще две затяжки папиросой, и Бучер смог расслабиться. Он раздавил окурок сапогом, обернул запачканный халат вокруг своего худого тела, и приготовился к предстоящей бойне.

Она не заставила его долго ждать.

Повсюду лежали тела разной степени расчлененности. Передовую накрыло мощным обстрелом, рвавшим гвардейцев в кровавые ошметки. Хуже всего пришлось Валгаасту. Большинство погибло от вражеских снарядов. Выжившие попали в медицинский блок. Бучер даже не знал, за что они сражались, кроме любви и защиты Бессмертного Бога-Императора, конечно. Его отправили сюда, как и всех остальных, назначили в медицинский блок и все. Ни неба, ни земли, только побеленные стены, кафель и плохо обставленная трапезная. Он ел здесь, спал здесь, работал здесь. С мертвецами. Это вполне устраивало Бучера.

Кромсая лежащего перед ним солдата, медик подумал, что ему нужен хоть один успех. Эпизод с мальчиком испортил его и без того невысокую репутацию. Даже мысль об этом вызывала тошноту. Он в сотый раз поскреб загривок. От постоянных почесываний там появилась сыпь. Она чертовски зудела, но к ней уже было больно прикасаться. Недавно он подслушал разговоры о том, что его хотят перевести на фронт, а санитара вроде Ренхауса, повысить до медика-примуса. Они хотели вытурить Бучера.

— Тебе бы это понравилось, ублюдок… — пробормотал он, прорубаясь глубже в плоть. Она была мягкой, податливой. И она его не осуждала. Руки санитара были в крови почти до подмышек, настолько глубоко он забрался в грудную полость, пытаясь остановить кровотечение. После значительных усилий Бучеру удалось зажать вену и остановить кровотечение, но солдат выглядел бледным и слабым. И дышал как–то не слишком хорошо, делая крошечные судорожные вдохи.

Потом дыхание совсем прекратилось.

— Вот дерьмо!

Бучер начал делать непрямой массаж сердца, не понимая, в чем проблема — в потере крови, или в чем–то другом.

— Ну же, ну же… — настаивал он. — Мне это нужно.

Через несколько минут он в изнеможении откинулся назад. Пара пустых глаз смотрела на него с каталки.

И мертвец был не один. Никто из тех, кого отдавали на попечение Бучера, не выжил. Семь трупов. Он знал о своей некомпетентности, просто думал, что сможет убедить офицеров в обратном.

— Меня отправят на передовую. Святой Трон, они… — Дрожа, он потянулся за палочкой лхо, засунутой в верхний карман, и в этот момент услышал, как что–то ударилось о металлическую хирургическую плошку. Сначала Бучер подумал, что кто–то все же выжил, и в отчаянной надежде завертелся на месте, осматривая всю комнату в поисках спасительной возможности.

Ничего. Только мертвые глаза и вялые окровавленные лица. Но потом он услышал это снова. Влажный шлепок, словно что–то мягкое ударилось о что–то твердое.

— Что за?..

Ощущая, как вновь поднимает старый страх, Бучер крепко стиснул в руке скальпель и принялся за поиски. Шлепок раздался снова, и на этот раз он нашел источник, скрытый за ножкой каталки, выброшенный и забытый, — лоснящееся красным человеческое легкое.

Оно трепыхнулось, как выброшенная на берег рыба, и Бучер отскочил назад, одновременно полный отвращения и зачарованный.

— Как такое возможно? — спросил он вслух. Оно выглядело здоровым и, как он с ужасом понял, дышало. Так спокойно, словно принадлежало кому–то спящему.

Внезапно ощутив смятение, он отшатнулся и потянулся поднять тревогу.

Потом остановился.

В медицинском блоке не было других признаков жизни, кроме неглубокого дыхания Бучера и нежного движения легкого. Внезапно он почувствовал непреодолимое желание поднять его и осмотреть. Снова двинувшись вперед, медик осторожно протянул руку, радуясь, что на нем хирургические перчатки. Даже сквозь тонкую резину оно было теплым на ощупь. Легкое раздувалось и опадало, и при этом едва слышно раздавался неспешный и невозможный шелест дыхания. Доли выглядели здоровыми, главный бронх не пострадал. Он регулярно вынимал жизнеспособные органы у людей, которых не мог спасти, и помещал их в надежный шкафчик напротив столов с медицинскими инструментами, храня каждый из них в консервирующей жидкости. Их было очень много. Бучер вырезал несколько органов и оставил их в хирургической емкости рядом с пациентом. Этот каким–то образом соскользнул со стола. Однако это не объясняло того факта, что легкое все еще функционирует.

Он смотрел на мягко пульсирующий орган в своей руке, испытывая одновременно любопытство и отвращение. Затем посмотрел на мертвеца, лежащего на каталке. Тело солдата все еще лежало вскрытым, его внутреннее тепло словно исчезло под светом матовых медицинских ламп. Бучеру в голову закралась мысль, коварная идейка.

Положив здоровое легкое на чистую хирургическую чашу, Бучер раскрыл грудь солдата. Его легкое выглядело нехорошо. Пробито и сдулось. Бучер не знал точно, как мог это пропустить, а потом вспомнил, что он плохой хирург и иных объяснений ему не потребовалось. Тем не менее, медик принялся за работу по удалению поврежденного легкого, а затем с ловкостью, которой никогда раньше не проявлял и о которой даже не подозревал, пересадил здоровое. Затем Бучер снова зашил грудь солдата… и стал ждать.

Ничего не произошло, и внезапное осознание того, что он ожидал чего–то другого, вывело Бучера из состояния безумия.

— Какого черта я делаю? — Он потер лоб, забыв, что весь в крови, и размазав ее по лицу, и нахмурился. — Проклятье! — Шаркая ногами, хирург подошел к умывальнику, снял перчатки и умыл руки и лицо, раздосадованный такой глупой ошибкой, думая, что, возможно, действительно теряет рассудок. Он слишком много пил. Глоток здесь и там, для успокоения измотанных нервов, превратился в полбутылки, а затем — в привычку.

Бучер остановил скудный поток воды и вытер руки и лицо полотенцем. Затем он прислонился к раковине, сцепив руки и опустив голову.

Что-то с ним было не так. Медик задался вопросом, не могло ли на него повлиять то, что он видел мальчика, его ужас, ужасную смерть, и только теперь проявлялись последствия пережитого. Он часами, а порой и целыми днями находился один взаперти в медпункте — неудивительно, что в конце концов он начинал сходить с ума. Он задался вопросом, как долго еще сможет обманывать остальных касательно своих способностей и здравости рассудка, прежде чем его схватят и уведут в комиссариат, а то и хуже того.

Бучер глубоко вздохнул, а затем услышал раздавшийся в ответ звук в нескольких футах от него.

Он крутанулся на месте. Из–за оставшихся на лице капель воды у него был вид человека в лихорадочном поту.

Палец мертвого солдата дернулся — просто последняя нервная дрожь, сказал себе Бучер, чье сердце внезапно заколотилось… но затем труп содрогнулся, словно по телу пробежала электрическая волна. Грудная клетка поднялась, и раздался хриплый судорожный вздох, явно наполнивший грудь воздухом.

Солдат дышал! Сначала медленно, но все более уверенно и энергично Он снова пошевелился, и Бучер невольно вскрикнул от неожиданности. Затем человек приподнялся, зашитый, полуразделанный, но живой.

— Медик? — спросил солдат, моргая и скользя рукой по шероховатому шву на его торсе. — Со мной… все в порядке?

— Д-да… — пробормотал Бучер. — Так и есть, сынок, — добавил он более уверенно.

— А я могу драться?

Бучер медленно кивнул.

— Доложи надзирателю Муниторума и возвращайся на фронт… — Бучер мельком увидел идентификационный жетон, все еще висевший на шее солдата. — Грюманн.

Солдат Грюманн кивнул.

— Обязательно, док. — Пациент свесил ноги с края каталки, босой и одетый только в брюки, но наполненный энергией и целеустремленностью. — За Императора, — сказал он и пылко отсалютовал знамением аквилы в направлении Бучера, покидая медицинский блок.

— Пусть Он защитит, — ответил Бучер, все еще ошеломленный, но уже чувствующий эйфорию. Он подошел к столу и провел пальцем по луже крови. Она была темной, густой, артериальной.

— Раны должны были убить его.

Тот солдат был мертв. Он видел это собственными глазами. Мертвый. А теперь вернулся, еще более преданный и полный решимости служить Империуму, чем когда–либо.

— Я что, живой святой? — спросил себя вслух Бучер, останавливаясь, любуясь своими руками, своими чудотворными руками. — Сосуд божественной воли Императора? — он засмеялся, слегка истерично, и снова подумал о своем злоупотреблении алкоголем.

Затем медик услышал, как что–то зашевелилось в другой хирургической емкости. Осторожно, но с растущим интересом он проследил за звуком и увидел сердце. Невероятно, но оно все еще билось хоть и было отделено от своего прежнего владельца.

В медицинском блоке оставались и другие тела, остывающие, но еще не остывшие.

Бучер снова посмотрел на свои руки.

Сосуд божественной воли Императора.

А потом принялся за работу.

Он трудился без устали, зашивая мертвых, наполняя их ожившими частями тел. Легкие, сердца, кишечник — каждый орган мягко пульсировал в его святых руках. Недостатка в запасах не было. Число погибших на войне к этому моменту было ужасающим. Один за другим поднимались люди, живые, энергичные и рвущиеся в бой. Семь раненых, растерзанных минометным обстрелом, с ничтожной надеждой на выздоровление, стали семью пехотинцами, готовыми к мясорубке. Потом еще семь. И это продолжалось.

Бучер был полон энтузиазма. Воистину, его коснулась милость Императора, и он получил исцеляющий дар. Теперь никто не забирал его пациентов в мешках для трупов. Каждый солдат, независимо от тяжести ранений, был залатан и отправлен обратно в бой.

На третью неделю этого чудесного поворота событий Бучеру нанесли визит.

— Ренхаус? — Кислое выражение на лице ясно показало его отношение, когда он посмотрел на санитара, который явно жаждал занять место медика.

— Доктор Бучер, — сказал Ренхаус и решительно шагнул в сторону, пропуская полковника Рейка.

— Сэр!

Оба медика отдали честь, одновременно щелкнув каблуками.

Рейк отмахнулся от этой формальности. Это был полный мужчина, широкоплечий, не жилистый, как Бучер, но сильный и рожденный для военной службы. Бучер никогда не видел его без мундира, который всегда сверкал с иголочки малиново-серыми цветами 66-го Валгаастского полка.

— Ты заслуживаешь похвалы, Бучер, — начал Рейк. — Ты отлично справляешься. — Полковник огляделся по сторонам, словно рассматривая сцену недавних триумфов медика. — Хорошая работа.

— Благодарю вас, сэр. Я служу по милости Императора, — ответил Бучер с коротким почтительным поклоном своему командиру.

— Как и все мы, как и все мы. — Рейк поправил мундир, оглядывая медиков жестким взглядом. — Тебе не помешает помощь, Бучер, — сказал полковник и указал на Ренхауса.

Бучер так сильно сжал челюсти, что едва не сломал зуб. Сердце его стучало так громко, что он боялся, будто Рейк услышит его. Через несколько секунд он протянул:

— Сэр, в этом нет необходимости, я могу…

— Чепуха, Бучер, — вмешался Рейк. — Ты залатал буквально половину полка, приятель. Даже больше. Мы все еще можем сражаться благодаря тебе.

Злость Бучера быстро сменилась холодом паники. Он вдруг почувствовал, что его лихорадит. В голове застучало, ноющий звон в ушах заставил его сощуриться. Пот выступил у него на затылке, и он почесал рану, вновь сдирая струпья. Боль привела его в чувство.

— Я… э-э… — пробормотал он, и тут потолок задрожал. Пылинки падали на землю, как маленькие облачка крошечных мух. Враги совершили еще один минометный обстрел, и это послужило своевременным напоминанием о войне, участия в которой Бучер активно хотел избежать. Это был его вездесущий спутник, далеко разносящийся отзвук войны. Хирург почувствовал, как она подползает ближе. Он не знал, что отчасти несет ответственность за ее продолжение. Либо так, либо смерть от рук врага, подумалось ему.

Рейк поднял глаза к потолку и нахмурился.

— Эти ублюдки-еретики тоже держатся. Это война на истощение, Бучер, — сказал полковник, пристально глядя на медика острым, как рапира, взглядом. — И есть только одна вещь, которая может выиграть эту войну. Мужчины. Кровь. Плоть. Тела, Бучер. Ты понимаешь?

Бучер тупо кивнул.

— Да, сэр, но каким образом?

— Ренхаус тебе поможет. Что бы ты ни делал, научи его тоже делать это.

Нет!

— Подумай, чего ты мог бы добиться, имея вдвое больше людей, — продолжал Рейк. — Мы выиграем эту войну за несколько месяцев.

— Несколько месяцев? — переспросил Бучер, его взгляд метнулся к Ренхаусу, старательно сохранявшему нейтральный вид, а затем снова на Рейка, который казался необычайно довольным собой.

Как я смогу сохранить это в секрете в течение нескольких месяцев?

Холодный нож страха вонзился в спину Бучера, когда он внезапно осознал всю суть сказанного полковником.

В уединении собственного святилища его работа казалась Божественной, праведной, но Ренхаус очернит ее. Бучер не мог рисковать разоблачением. Дар может стать недоступен ему, а еще людям, которых он смог бы спасти. Он шел по натянутому канату, а тяжесть слов Рейка грозила сбросить его и низвергнуть в небытие.

— Сэр, я уверен, что санитару может найтись лучшее применение…

Лицо полковника, будто дульной вспышкой, озарилось проблеском сдерживавшейся злости.

— Ты оспариваешь прямой приказ, Бучер?

— Нет, сэр, конечно, нет. Я просто думаю… — У него не было воли противостоять напору. Этот старый, бесхребетный бездельник вновь взял в нём верх, и Бучер поник, как сломанный воздушный змей.

— Очень хорошо, — сказал Рейк. — На рассвете полк предпримет еще одну попытку наступления… — Он сверился с хронометром. — Это будет через четыре часа. Я предполагаю, она будет кровавой. Так что ты будешь рад помощи санитара.

— Я готов оказать вам любую помощь, доктор, — сказал Ренхаус.

Ты подобострастный маленький засранец…

Бучер почувствовал внезапное желание вонзить скальпель в лицо санитара и продолжать резать его до тех пор, пока пока не превратится в красное, кровоточащее мясо.

Он сдержался. Кровь капала из его стиснутого кулака, лезвие скальпеля вонзилось в ладонь, а Бучер даже не заметил этого. Он ловко сцепил руки за спиной, чтобы скрыть рану.

— Тогда мы должны подготовиться, — сказал Бучер. Рейк коротко кивнул ему.

— Знаешь, — сказал полковник, уходя, — когда–то я считал тебя слабым, бесполезным человеком. Я думал отправить тебя обратно на линию фронта вместе с остальным полком. Но ты доказал, что я ошибаюсь.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Бучер, чувствуя, как вновь поднимается пыл, но Рейк уже ушел.

Он зло посмотрел на Ренхауса, а затем поспешил к раковине вымыть порезанные руки и залатать их.

— Доктор… — В голосе следовавшего за Бучером санитара слышалась тревога. — Вы ранены?

— Ничего страшного, — сказал Бучер, обмывая руки водой и ловя отражение Ренхауса в грязном зеркале позади себя. Стекло пересекала трещина, разрезая зеркальное отражение лица санитара надвое. Бучер представил себе, как будет раз за разом разбивать того о стекло, пока лицо полностью не сотрется и не останется ничего, кроме раззявленного красного рта, а потом сотрет… Бучер моргнул, чувствуя, как кипит кровь, и глубоко вздохнул.

— У Вас усталый вид, доктор. Возможно, Вам стоит отдохнуть. Я могу позаботиться…

— Я в порядке! — рявкнул хирург и повторил уже спокойнее, увидев, как побледнел Ренхаус. — Я в порядке. Спасибо, санитар.

Ренхаус был молод и полон энтузиазма. Тонкая щетина покрывала его кожу, но она была мягкой и светлой. В санитаре Бучер видел все, чего не было в нем: компетентность, надежду, набожность. Он видел того, кем его заменят.

Его язык был сухим и плотным, словно комок ткани. Он почувствовал тошноту. Бучер подавил это чувство, списав его на усталость. За последние три недели он почти не ел и не спал, все время был поглощен своей работой. Его дар. Ком страха сжался в его животе, когда медик понял, что этого больше не будет. Он не мог так рисковать.

— Залатайте их, — сказал Бучер, все еще глядя на свое отражение и неопределенно махая рукой в сторону двух только что поступивших раненых.

— Немедленно, доктор, — сказал Ренхаус, быстро направляясь к своему посту. — Я докажу, что достоин, клянусь Императором.

— Пусть Он защитит… — пробормотал Бучер и потянулся за палочкой лхо.

Следующие несколько дней были кровавыми. Обещанная Рейком «попытка» в изобилии принесла свежих раненых и превратила медицинский блок в склеп. Тела были сложены, как мешки с песком в оборонительном редуте. Запах смерти и гнили пронизывал все вокруг.

— Зажми ее, Ренхаус, — рявкнул Бучер. Грудная клетка солдата заполнялась кровью, словно колодец. — Я здесь ни черта не вижу.

Ренхаус шарил руками в кровавом болоте внутренностей солдата. Бучер пытался завязать швы, которые в лучшем случае можно было бы назвать халтурными, одной рукой держа иглу, а другой прижимая вопящего заряжающего ракетной установки.

— Трон, Ренхаус, пожалуйста…

— Есть, — санитар начал спокойно откачивать жидкость. — Вы задели вторую артерию, когда резали его, — сказал он.

Бучер сверкнул глазами. Ренхаус выглядел серым, как могильный прах, темные круги окружали его глаза, как маленькие темные ямы.

Что ты видишь? А? Думаешь, я не знаю, что ты обо мне думаешь?

Бучер воткнул шприц с морфием в заряжающего, и это сразу же угомонило солдата. Его грудь все еще лихорадочно вздымалась, как у испуганного грызуна, попавшего в западню. Пациента более не требовалось удерживать, и Бучер ткнул пальцем в санитара.

— Я этого не делал, — сказал он угрожающе ровным голосом.

— При всем уважении, доктор…

— А теперь послушай меня, Ренхаус. Я управляю этой операционной. Я. Не ты. С тех пор как здесь появился, ты стал помехой. Три таких дня, и мы потеряем всех остальных. Мы теряем каждого второго, санитар. Что ты на это скажешь?

Ренхаус слушал только вполуха. Его внимание было приковано к своей задаче — осушить рану, зажать кровоточащую артерию. Он поднял глаза только тогда, когда быстрые движения грудной клетки резко прекратились.

— Он мертв, — объявил он в изнеможении и обмяк, словно опустошенный бурдюк.

Бучер моргнул.

— Он что?

Ренхаус встретил его недоверчивый взгляд.

— Умер от полученных ранений. Они были тяжелыми, — он сотворил знак в форме аквилы. — Только со смертью кончается долг.

Бучер посмотрел на труп так, словно это чужеродный предмет. Глаза солдата были открыты, сверкая, как маленькие серебряные монетки, в резком свете люменов наверху. Брызги крови на лице, из вскрытого, словно разбитое яйцо, тела вытекали жидкости, с хлюпаньем переливавшиеся через край стола.

— Это последний? — спросил Бучер, внезапно почувствовав, будто на плечи навалился мельничный жернов.

Ренхаус кивнул.

— По крайней мере, пока.

Воцарилась глухая тишина, в которой слышались лишь вздохи сломленных и далекое буханье тяжелых орудий.

Затем… послышался слабый, но отчетливый в тишине медицинского блока звук удара.

Ренхаус прищурился, склонив голову набок, как собака, почуявшая след.

— Что это было? — спросил он, поворачиваясь, чтобы определить источник шума.

— Что было? — сказал Бучер, с затуманенным взором и не сразу сообразив, что к чему.

Леденящее осознание происходящего прогнало усталость. Оно тронуло каждое нервное окончание, и он вытянулся прямо, будто шомпол.

— Я ничего не слышу, — сказал он. Слишком быстро, слишком поспешно.

Он не должен узнать. Он не должен узнать.

— Наверное, просто паразиты, — сказал Бучер, стараясь говорить небрежно. — Они проникают повсюду.

— Я не думаю, что это паразиты… — Ренхаус сделал несколько шагов, прислушался.

Прозвучали два едва слышных удара, тихих, как постукивание детского пальца по стеклу.

Ту-дум.

И снова.

Ту-дум.

— Это определенно не паразиты, — сказал Ренхаус, теперь уже уверенно, наполнившись решимостью поймать свою тихо барабанящую добычу. Он искоса взглянул на Бучера. — Вы что, не слышите?

— Это, наверное, от пушек, у тебя эхо в барабанных перепонках. Дай-ка я… — Бучер протянул руку, но Ренхаус уже двинулся дальше и направлялся к шкафу с органами, где хранился биологический материал для трансплантации.

— Там ничего нет, кроме пустых просоленных банок, — сказал Бучер, все еще притворяясь, все еще пытаясь выкарабкаться.

После недавних успехов, несмотря на последние три дня, у него начали заканчиваться целые части тел. Не то чтобы это имело значение, ведь Ренхаус наблюдал за ним, как чертов серво-череп.

Снова послышался стук-глухой стук, безобидный звук, который трудно было отрицать. Он сразил Бучера наповал, словно выстрел.

— Вот… — сказал Ренхаус. — Вы, должно быть, слышали это?

Бучер пожал плечами, предпочитая сохранять безразличие.

— Здесь постоянно что–то скрипит. Сюда попадали несколько раз.

Санитар покачал головой.

— Нет… — сказал он. — Нет, оно определенно идет из этого шкафа. Похоже, там что–то есть, — и придвинулся ближе, как браконьер, не знающий, что находится в его силке.

Бучер побледнел, словно краски смыли с холста.

Он знает…

Ренхаус взялся за ручку шкафа и открыл дверцу.

— Будь осторожен… — сказал Бучер.

Он чертовски хорошо знает…

Хирург потянулся за молотком для раскалывания костей. Рукоять была холодной, но что–то горячее внутри Бучера заставляло его действовать.

Если он увидит…

— Определенно, здесь что–то есть… — Ренхаус прищурился, глядя в темное нутро шкафа на странные, уродливые очертания органов, плавающих в мутной жидкости внутри банок. Лишь немногие из них были заняты. В одной раздавался стук по стеклу — половинка сердца, ее аортальный клапан расширялся и сжимался, как крошечный рот, присосавшийся к стенке банки. — Пресвятой Император… — выдохнул Ренхаус, отступая назад и делая знак аквилы. Он казался испуганным. — Это заражение, здесь порча…

Бучер сильно ударил его по затылку. Санитар рухнул на пол, как сломленный огрин, ударившись о поручни каталок. Он лежал, неподвижный, словно мертвец.

— Трон, что я наделал?

Бучер чуть не упал, поскользнувшись на луже крови, сочащейся из разбитого черепа санитара. Он протянул руку, раздумывая, можно ли его подлатать. Можно было заявить, что это несчастный случай, он мог бы.

Ренхаус пошевелился, в полубессознательном состоянии. Его лицо было в крови.

Бучер снова ударил его, пригнувшись и размахивая молотком одной рукой, пока череп не разлетелся на части. После этого он махнул еще пять раз. Кровь и мозговое вещество забрызгали его плащ, стены операционной. К тому времени, как он пришел в себя, то уже практически плавал в них. У Ренхауса почти не осталось головы. Это была просто красная каша с осколками костей. Бучер выковырял кусок из своего лица, чувствуя жжение, когда выдергивал осколок черепа.

— О, черт… — выдохнул он, его грудь тяжело вздымалась, сердце стучало громче, чем артиллерийские батареи снаружи. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!

За такое его повесят, или расстреляют, или что похуже. Рейк заставит его страдать. Ему никак не мог выкрутиться из этого положения. Убил Ренхауса, ударил беднягу молотком, когда тот повернулся к нему спиной.

Но ведь он знал, не так ли? Он знал, что ты сделал.

— Да… он знал, — вслух произнес Бучер.

Он бы тебя разоблачил. Он помешал бы твоему дару исцеления.

— У меня не было выбора… — сказал хирург, чувствуя себя спокойнее.

Вообще никакого выбора.

Бучер сменил молоток на хирургическую пилу. И принялся за работу.

Кости были крепкими. Он не стал тащить Ренхауса на стол, а просто расчленил его на полу. Перерезал узкие суставы — запястье, локоть, лодыжку, колено. Разрезаемые кости издавали пронзительный скрип. Медик проигнорировал его, взял отделенные конечности и распилил их пополам. Затем сделал это еще раз. Делая кусочки достаточно маленькими, чтобы они могли поместиться в банки. Все должно было поместиться. Это была тяжелая работа, и из–за пота казалось, будто он закутан в плащ, пахнущий его собственным телом и отчаянием.

— Ну же, ну же… — подгонял он себя, он себе намял руку об рукоять пилы до крови. — Давай же…

Он не останавливался, моля Императора о том, чтобы раненые пока что обождали. Это заняло несколько часов, и когда он закончил, то белый халат стал красновато-розовым. Глаза жгло, они пересохли из–за того, что Бучер долго не моргал. Ему нужно было выпить, но он еще не закончил. Ещё нет. Дрожащими пальцами он выронил пилу и потянулся за банками, их консервирующие жидкости громко хлюпали, когда он вынимал их из шкафа и ставил на пол. Медик работал торопливо, вскрывая каждую из них, зажимая нос из-за едкого запаха консервирующей жидкости, а затем бросал части тела Ренхауса внутрь кусок за куском. Он уже запихнул последнюю банку обратно в шкаф и почти запер его, когда услышал тихий стук.

Ту-дум.

Действительно, безобидный звук. Почти приятный.

Ту-дум.

Нет, не приятный. Он вовсе не успокаивал.

Ту-дум.

Он мучил, словно ногти, скребущие по стеклу.

Скриииииш!

Бучер заткнул уши, стараясь заглушить звук. О, Трон… Он чувствовал, как от него пахнет кровью. Они тоже почувствуют. Они узнают, что он сделал. Убил санитара, а потом разрубил его на куски. Милость Императора … этот костяной скрип.

Ту-дум.

— Заткнись… — Бучер так сильно сдавил уши, что у него закружилась голова от давления на череп. Кровь грохотала в ушах, он ослабил хватку.

Ту-дум.

— Заткнись, заткнись…

Он включил медицинскую пилу, и та с воем рассекла воздух.

Ту-дум.

В голове как будто вышагивал парад, который отбивал барабанную дробь, возвещавшую о его вине.

Ту-дум.

— Заткнись!

Бучер бросился к своему шкафу, поскользнулся и ударился головой. Жар обжег его голову, словно дюжина раскаленных булавок вонзилась в череп. Он поднялся на ноги, шатаясь, чувствуя тошноту.

Скриииииш!

Опять ногти. Его ногти. Разум Бучера заполнило видение отсеченной руки, скребущейся в стекло.

— Пожалуйста… — прошипел он жалобным шепотом в темноту. Пальцы Бучера были ободраны и кровоточили при каждом движении, и с третьей попытки шкаф открылся. Он распахнул двери, открыв своего мучителя…

Банки стояли неподвижно. Ничто не шевелилось. Он ждал. Он наблюдал. Ренхаус, его собранный биологический материал, просто плавал. Крошечные кусочки его тела отщепились и кружились в консервирующей жидкости. Она была мутной, словно грязная морская вода, в которой болтаются нечистоты. Медик проверил каждую банку, старательно поднося ее к свету, изучая мутную мешанину внутри. Просто части, изуродованные и разделенные, но просто части. Нога. Кусок челюсти. Глаз… о, пресвятой Император, неужели я действительно это сделал?

Не выдерживая тяжести собственных прегрешений, Бучер опустился на колени, погрузившись в кровавую кашу под ногами. Он позволил ей прилипнуть к одежде, к коже, умоляя, чтобы грязь поглотила его.

На несколько секунд воцарилась тишина. Затем его усталый взгляд снова наткнулся на тот след. Немного плесневелого налета, напоминание о мальчике, спина которого выгнулась, словно мост из плоти и костей — путь к его собственным страданиям и кошмару. Его стало чуть больше? Нет, но он изменился. Одно пятно превратилось в три — маленький грязный треугольник из точек.

Он подполз поближе, чтобы посмотреть, и уже собирался протянуть руку, когда... Ту-дум.

Бучер вскочил на ноги. Оставил шкаф открытым и, поднимаясь хватил костяной молоток. Его оголовье все еще была покрыта ошметками Ренхауса. Взревев, он разбил банки. Наружу хлынул отвратительный поток рассола с частями тела. Бучер чувствовал их прикосновение: мягкая плоть шлепала по халату, цепляясь за него пальцами и прикусывая зубами. Жуткий ров из биоматериала и разбитого стекла отделял Бучера от остальной части медицинского блока. Он рассмеялся, слишком громко, слишком истерично.

— Теперь–то ты заткнешься… — сказал он торжествующим, слегка напевающим голосом, который сам не узнавал.

Наступила тишина, блаженная тишина.

Нет, погодите…

Это была настоящая тишина. Не только отсутствие отзвуков в медицинском блоке, но и снаружи тоже. Никакой бомбардировки. Никакого глухого грохота артиллерии. Гул был постоянным, и теперь, когда его не стало, Бучер обнаружил, что ему не хватает громового рефрена пушек.

Нахмурившись, он осторожно пробрался через беспорядок, который сам же и устроил. Осколки стекла — или кости? — хрустели у него под ногами.

Он вышел из блока. Но по-прежнему ничего не слышал. Длинный коридор вел в лагерь, к окопам. Он пошел вперед, все еще прислушиваясь, все еще ничего не слыша. Моргая, Бучер вышел на свет холодного дня. Небо выглядело больным, желтушным с коричневыми пятнами облаков, словно по нему провела грязной тряпкой рука божества. Полк был там. Они уже ждали его. В тишине.

Как и весь лагерь. Ни одно орудие не сотрясало землю своей громоподобной отдачей. Громкие приказы командиров не разносились туда-сюда. Никто даже не пошевелился. Они стояли перед ним ровными рядами, в извращенном подобии строевой дисциплины.

Они изменились, Валгаастский 66-й. Бледная кожа, запавшие глаза и иссохшие конечности. Рваная униформа, покрытая пятнами плесени, повторявшими узор, который он видел на стене медблока. Бучер заметил Грюманна, вокс-оператора. Истощенные руки и ноги стали тонкими, словно у скелета, но живот выпирал, раздувшись от гниения. В воздухе, пахнущем лихорадочным потом, неспешно двигались ленивые мухи. Он был густым. Его скорее нужно было глотать, нежели вдыхать. Бучер сделал глоток и подавился.

Вперед выступил Рейк. Точнее говоря, он вышел шаркающей походкой.

— С-сэр… — прохрипел Бучер. Страх сдавил ему горло, или это была просто вонь? От Рейка дурно пахло. Как от молока, испортившегося на солнце, или протухших яиц. Образ мяса, зараженного личинками мух, некстати всплыл в сознании Бучера. Затем тишина прервалась, и ритмичный перестук возобновился.

Ту-дум.

Громче.

Ту-дум.

Две дюжины сердец, бьющихся одновременно. Хор легких, издающих прерывистые вздохи. Пульсация и трепет жизни, вот только это была не жизнь. Бучер теперь понимал это, столкнувшись с полковником Рейком, источающим зловонный запах. Его сморщенная, разлагающаяся плоть, черные пеньки вместо зубов. Это была не-жизнь или не-смерть.

Оно забрало их, какой-то мор.

— Это был мальчик, не так ли? — сказал Бучер, и горячие слезы потекли по его щекам.

Рейк кивнул и приоткрыл рот, откуда показался толстый серый язык, похожий на развалившегося внутри слизняка и слишком распухший для членораздельной речи. Он ухмыльнулся, и там, где в уголках рта скопились черные крапинки, кожа треснула и потек водянистый гной.

— Он был заражен. Что–то внутри него, — сказал Бучер, — оно осталось потом, после пожара … Император милосердный, это же я сделал.

Рейк повернулся, как будто исповедь Бучера не вызвала у него никакого интереса. Вместо этого он указал костлявым пальцем на туман за окопами. Там тоже стояла тишина, но среди миазмов двигались фигуры — громадные фигуры в тяжелой броне. Проклятые — та ужасная сила, которую они пришли победить — надвигались, не встречая сопротивления. Их ждали. Две армии стали одним целым.

— Тише… — взмолился Бучер, стиснув зубы от этого ужасного ритма.

Ту-дум.

— Пожалуйста…

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как пистолет Рейка превратился в мутное пятно, устремившись к его голове. Почернело.

Бучер очнулся. Сердце колотилось в груди, глаза моргали от внезапной вспышки света.

— Милостивый Император, — выдохнул врач, чувствуя под собой свою мягкую постель. Затем попытался пошевелить руками и обнаружил, что они пристегнуты ремнями. То же самое оказалось и с его ногами. Это была не его кровать. Это был операционный стол.

— Нет, нет… пожа…

Прогорклый кляп, засунутый в рот, заглушил мольбы. Холодная рука крепко прижалась к его лбу. Он посмотрел наверх и увидел лицо Рейка. Бойцы полка окружили его со всех сторон, глядя на него сверху вниз, как на образец для изучения.

Приглушенный стон сорвался с губ Бучера, когда он понял, что Император отвернулся от него.

Рейк кивнул. Грязный скальпель в его руках блеснул в тусклом свете.

[Эта часть на вики пока не переведена]

После Бафомета его перевели. В Астра Милитарум не бывало передышек, не было конца убийству. Никогда.

Смерть, смерть, смерть – неофициальная мантра Имперской Гвардии.

Капрал Кулли обвел взглядом бесконечную серость внешних жилых массивов и вздохнул. Позади него величественно уходила в облака главная игла улья Лемегетон, но мир-улей Волтоф все равно оставался одним из самых депрессивных мест, какие ему доводилось видеть в жизни.

Ниже того куска разбитого феррокрита, на котором он стоял, первая секция рыла ямы под отхожие места. Он заметил, что Стальной Глаз смотрит на него. Луковицеобразный аугметический глаз мастера-снайпера блеснул металлом в сумрачном смоге, а затем она отвернулась. Над ними на огромном гололитическом дисплее мерцали дневные нормативы продукции, часовые квоты и порядок ротации смен.

– Труд во имя Императора есть добродетель! – возвестила система массового оповещения. – Шестнадцать кубических тонн продукции требуется произвести за девятнадцать сотен часов. Труд во имя Императора есть добродетель!

Кулли бросил взгляд на свой хронометр. Было семнадцать – сорок пять по местному времени. На стене мануфакторума располагался мурал, изображавший красивых имперских мужчин с квадратными подбородками и женщин, гордо маршировавших на войну в накрахмаленной униформе, закинув на плечо только что отштампованные лазганы. Подпись гласила: «Их жизни в ТВОИХ руках».

Миры-ульи типа Волтофа поддерживали военную машину на ходу. Кулли знал об этом. Ботинки, форма, бронежилеты, пайки. Все это должно было откуда-то поступать. Миры-кузницы выпускали танки и транспортные корабли, но их на себя не наденешь и в пищу не употребишь. Ульи сохраняли Империуму жизнь.

Они пробыли здесь уже три месяца, окапываясь. Кулли просто тошнило от этого места. Хуже всего было ожидание. Дайте ему что-нибудь, что можно убить, и он сделает все наилучшим возможным образом, но ожидание трепало нервы Кулли, превращая их в лохмотья.

Вдалеке внизу послышалось три продолжительных гудка сирены, означавших новую смену на еще одном мануфакторуме. Очередь ожидавших входа рабочих растянулась во всю длину улицы. Все они сутулились и выглядели голодными в своих тонких серых спецовках.

Громадные двери с грохотом распахнулись, и рабочие поплелись внутрь двумя колоннами. Через другой проход мануфакторум изверг предыдущую смену. Кулли услышал, как внутри непрерывно стучат ткацкие станки.

– Уведомление о повышении нормы выработки, – взревела система массового оповещения. – Смотрителям пройти на свои посты. Труд во имя Императора есть добродетель!

Кулли содрогнулся. Именно такой жизни он надеялся избежать в Астра Милитарум.

Он знал, что Стальной Глаз взбирается к нему по феррокриту, закинув шанцевый инструмент на плечо, где в любом здравомыслящем мире находился бы ее длинноствольный лазган.

Оказавшись наверху, она остановилась высморкать сопли из неровной дыры на том месте, где был ее нос, пока орк не откусил ей лицо два года назад, на Вардане IV. Закончив с этим, она повернулась и оглядела промышленную пустошь, полную дымящих мануфакторумов и обваливающихся убогих жилищ, из которых состояли внешние жилмассивы.

– Задница, – резюмировала она. – Почти что скучаю по Вардану IV. Джунгли хотя бы были зелеными.

– Это лучше, чем Бафомет, – тихо проговорил Кулли.

Стальной Глаз пожала плечами.

– Не бывала там, – отозвалась она.

– Повезло тебе.

– Извини, – сказала Стальной Глаз. – Я в курсе, что ты был единственным выжившим. Сержант...

– Завязывай, Стальной Глаз, – произнес Кулли.

Он поскреб шрам на тыльной стороне левого предплечья – грубо выполненную аквилу, которую он вырезал на своем теле собственным штыком в момент посттравматического помешательства.

Сержант, разумеется. Все невзгоды Кулли можно было бы свести в это слово.

Сержант.

Сержант Рахайн, старейший и единственный настоящий друг Кулли, а также лучший учитель, какой у него когда-либо был. Кулли собственноручно убил его на Бафомете. Он знал, что никогда не сможет простить себе этого.

Сержант.

Сержант Кэллин, новый командир Кулли. Кэллин был закаленным ветераном, но у него был штык в заднице, да еще так глубоко, что он наверняка чувствовал стальной привкус, когда кашлял. Кэллин, у которого лучший снайпер во всем 45-м Реслийском рыл сортиры, поскольку параграф 694, подпункт 11 в уставе, или хрен знает где еще, гласил, что всеобщая ротация нарядов на хозяйственные работы касается всех, вне зависимости от принадлежности к рядовому и сержантскому составу, личных достоинств или наличия охрененно более нужных занятий.

Было бы вполне справедливо утверждать, что Кулли и Кэллин никогда не поладят.

– Почему мы окапываемся так далеко за периметром? – спросила Стальной Глаз. – За тем местом, где мы готовим линию фронта, еще целые мили жилмассивов.

– Слишком много миль, – произнес Кулли, – а нас слишком мало, чтобы их удержать. Важен главный шпиль. Ну ты знаешь, где живут богатые ребята. Нам нужно удерживать только его, и еще надо, чтобы было видно, как мы его удерживаем. Как я слышал, они там наверху уже начинают паниковать.

– Все эти рабочие, – сказала Стальной Глаз, указывая на мануфакторумы. – Знают, что когда появится орочья банда, их дома бросят на милость врагу, и они лишатся всего. И все равно работают день за днем.

Кулли пожал плечами.

– Они хотят есть, – ответил он. – Нет продукции, нет пайков.

Стальной Глаз вытерла разодранное и сочащееся слизью подобие носа уже и без того заскорузлым рукавом.

– Начинаешь ценить жизнь в Гвардии, – заметила она.

Кулли просто кивнул.

– Мы везунчики, – сказал он.

Он действительно так думал, но все равно сглотнул. Опять орки. Они сражались с орками на Вардане IV. Три долгих, мучительных и полных бед года они дрались с зеленокожими в зловонных джунглях, потеряв убитыми и пропавшими без вести больше двух миллионов своих. И теперь предстояло снова им противостоять.

«Мы – Астра Милитарум. Умирать – это то, для чего мы предназначены». Так Кулли говорил на Вардане IV новобранцам, чтобы их припугнуть. Тогда ему это казалось забавным, ровно до тех пор, пока он не осознал, что все так и есть.

Умирать – это то, для чего солдаты предназначены.

Смерть, смерть, смерть.

Кулли присел и запалил палочку лхо, прислонившись спиной к стене позади себя. Там был нарисован мурал с отважным гвардейцем, который поднялся метнуть гранату в невидимого врага. Ниже располагался неизменный лозунг: «Его жизнь в ТВОИХ руках».

Человек не может бесконечно испытывать удачу, подумалось Кулли. Выжить можно только в ограниченном количестве боев. Кулли провел в Гвардии почти двадцать лет и гадал, сколько же везения у него еще осталось.

Он знал, что необходимость убить Рахайна практически его прикончила. Когда старший товарищ был рядом, Кулли ощущал себя непобедимым. Тем, кто выживет. Воплощением имперской военной машины. Без него же он был просто таким же солдатом, как и все прочие, а он знал, сколько они живут.

– Нам следует быть благодарными, – сказала Стальной Глаз, помолчав секунду. – Без этих людей, без их труда мы не смогли бы сражаться.

– Знаю, – отозвался Кулли.

Я хорошо справлялась со станком. Запомни меня.

Кулли моргнул, смахивая слезу, и затянулся лхо. Воспоминания о Бафомете были последним, чего бы ему сейчас хотелось. Любые воспоминания. Все, чего хотелось Кулли – нечто, что можно убить, чему можно причинить боль, чтобы хоть ненадолго отогнать собственную.

– Капрал! – рявкнул так хорошо знакомый голос. – Убрать это! Никакого курения на посту.

Кулли сердито втоптал лхо в землю и заставил себя подняться и отсалютовать, зная, что Стальной Глаз рядом с ним делает то же самое.

– Да, сержант, – сказал Кулли.

Сержант Кэллин яростно воззрился на них обоих. Уставной шлем безупречно сидел поверх уставной стрижки, а ниже его кромки ярко блестели уставные голубые глаза.

– Почему не работаешь, солдат? – требовательно вопросил он.

– Отхожие места готовы, – проворчала Стальной Глаз. – Сержант.

– Так найди себе другое занятие, – огрызнулся Кэллин. – Капрал, отряди свою секцию проинспектировать штабель боеприпасов. Я хочу, чтобы каждая силовая ячейка и граната были переписаны в трех экземплярах и сверены с декларацией Муниторума. Быстро! Праздные руки враг без дела не оставит.

Кэллин крутанулся на каблуках и направился прочь уставным шагом. Система массового оповещения снова провозгласила, что труд во имя Императора есть добродетель.

– Дома у его семьи мануфакторум одежды, как я слышала, – произнесла Стальной Глаз.

– Да что ты говоришь, – сказал Кулли.

В двадцать один – ноль ноль по местному времени их, наконец, сменили в наряде, и отправили назад в лагерь. Расположение роты Д представляло собой несколько пустующих складских сараев, зарывшихся в грязь возле огромных машин, которые приводили в движение подъемники восточного шпиля улья. Там никогда не бывало тихо, а в воздухе день и ночь воняло прометиевыми выхлопами.

Кулли снял шлем, бросил его на койку и со вздохом уселся.

– Проинспектируйте штабель боеприпасов, капрал Кулли, – пробормотал он. – Перепишите в трех экземплярах, капрал Кулли. Покрасьте смазку для движка в белый цвет, капрал Кулли. Праздные руки сержант без дела не оставит.

Он закурил лхо и сердито выдохнул дым в жестяную кружку с густым маслянистым рекафом, который урвал, пока шел через лагерь. Все остальные говорили, что это кошмарная дрянь, но после Бафомета Кулли снова начал ценить гвардейские пайки. Как он полагал, человек, познавший голод и жажду, благодарен за любую пищу.

– Опять сам с собой разговариваешь, Кулли? – поинтересовался капрал Лопата.

Это был человек огромных размеров, обладавший невероятной силой. Полковая легенда утверждала, будто на родине, перед тем как присоединиться к Гвардии, он был боевиком у какого-то знаменитого бандита. Говорили, что на Вардане IV он убил орка в поединке. Кулли в это бы не поверил, если бы Варус не присутствовала при этом и не видела все собственными глазами. Однако она видела, а он доверял разведчице-ветерану больше, чем кому-либо из роты Д за исключением Стального Глаза, так что это, похоже, была правда.

– Не бери в голову, Лопата, – сказал Кулли. – Просто ворчу насчет сержантов. Капральская привилегия, такие дела.

Лопата фыркнул и тоже закурил лхо. Кулли заметил, что у него они хорошие, не то курево из пайков, которое в половине случаев разваливалось в руках, прежде чем его вообще успевали поджечь. У Лопаты, судя по всему, всегда наличествовали запасы, и если хотелось раздобыть дополнительной сакры или еще курева, то он был именно тем человеком, к которому следовало за этим обращаться. В каждом полку имелся свой подпольный торговец, и так было с момента изобретения армий. Кулли знал об этом и закрывал глаза. Впрочем, Кэллин бы так не поступил.

– Не свети их там, где сержант увидит, – предупредил он. – Он из тех, кто отдаст тебя комиссару под суд за вымогательство.

Лопата хохотнул.

– Это же просто лхо, – сказал он, но все же убрал пачку под форму.

– Где ты их вообще взял? Когда мы были на транспортнике, у тебя уже ничего не осталось.

– Встретил одного парня, – произнес Лопата, выразительно пожав плечами.

– Ты вечно встречаешь одного парня, – заметил Кулли. – Полезное умение.

Лопата секунду глядел на другого капрала, задумчиво наморщив лоб.

– Хочешь вписаться в одно дельце? – спросил он после паузы.

Кулли закашлялся, чтобы скрыть свое удивление. На Вардане IV они с Лопатой находились в разных взводах и были едва знакомы. Хотя с тех пор они служили в одном подразделении, их взаимоотношения не выходили за рамки профессиональных.

– Может быть, – помолчав, сказал Кулли. – А почему я?

– Кэллин нравится тебе не больше, чем мне, – произнес Лопата. – Люди вроде него вредят бизнесу, но сдается мне, что старина Кулли знает, куда дует ветер.

– И что там? – спросил Кулли.

– Просто принять груз, – сказал Лопата. – Тот парень, которого я встретил, ему сбросят посылку прямо на краю жилмассивов. Он хочет, чтобы ее подобрали и принесли к шпилю, только и всего, но в жилмассивах сейчас стало не особо безопасно, когда всю охрану отвели за новую линию фронта. Он видел, как все эти скучающие солдаты болтаются по округе, и решил, что нам может приглянуться преждевременный гонорар. Варус уже в деле, еще я поговорю со Стальным Глазом и еще парой человек. Это легкие деньги, Кулли.

– Нам придется быть чертовски осторожными, – произнес Кулли. – Гарантировать, что мы смотаемся туда и обратно, пока в распорядке не наше дежурство. Комиссар не слезает с явочных списков после того, как Шаррик и Элльс дезертировали. Какой бы там хороший ни был гонорар, но я не стану рисковать получить болтер в задницу.

Шаррик и Элльс, скверное дело. Оба были ветеранами, крепкими парнями, которые так же, как и все остальные, прошли Вардан IV. Почему они решили дезертировать вскоре после высадки полка на Волтофе, оставалось загадкой, но Кулли предполагал, что если собираешься сделать ноги, то мир-улей как раз подходящее место для этого. Затеряться среди огромного населения улья довольно легко, но он не мог уразуметь, как они собираются жить дальше. Впрочем, они не входили в его секцию, так что это была не его проблема, и хвала Императору за эти маленькие радости.

– Все будет хорошо, – заверил его Лопата. – Мы забираем груз из заброшенного общественного медучреждения в девятом квадранте. Дотуда всего пять миль, мы легко сможем управиться за ночное дежурство, даже пешком.

Кулли был согласен. Им ни за что не сойдет с рук, если они «одолжат» полугусеничную машину, не будучи на дежурстве. Только не во взводе Кэллина, и Лопата явно это понимал. Он растер свою палочку лхо о грязный рокритовый пол и кивнул.

Это было лучше, чем бесконечное ожидание и неотступный кошмар воспоминаний.

– Да, можно сделать, – произнес он.

– Так ты в деле?

– Я в деле, – сказал Кулли.

Что худшее могло с ними случиться?

Умирать – это то, для чего мы предназначены.

До следующего раза, когда они не дежурили всю ночь, прошло два дня, и Кулли провел это время за подсчетом вещей, в подсчете не нуждавшихся, а также за принуждением своих людей драить вещи, которые не требовалось драить и которые в любом случае почти тут же снова пачкались. Недовольство кипело в нем все сильнее, и всякий раз, просто видя сержанта Кэллина, он все больше убеждался, что правильно связался с Лопатой. Эта искусственно создаваемая работа была настолько бессмысленной. С тем же успехом он мог потратить это время на себя, пока имелась такая возможность. Император свидетель, он все равно не мог уснуть по ночам. Кошмары о Бафомете терзали его каждый цикл отдыха, пока он не стал готов работать и работать, лишь бы положить им конец. Орки должны были появиться довольно скоро, и тогда уже не осталось бы времени ни на что другое, кроме как убивать и умирать.

В двадцать два – ноль ноль они встретились на краю лагеря: он, Лопата, Стальной Глаз, Варус и еще четыре человека, которых Лопата уговорил пойти с ними. Все были в полной боевой экипировке и при оружии. Специально модифицированный длинноствольный лазган повышенной мощности Стального Глаза висел у нее на плече, где ему и полагалось быть, а Силач взял перевязь с гранатами. При виде нее Лопата приподнял бровь.

– Мужик, мы не в бой идем, – сказал он.

Силач просто пожал плечами.

– Береженый целее будет, – произнес он.

– Как знаешь, – пробормотал Лопата. – Ладно, у нас есть восемь часов по местному стандарту, пока мы не должны будем снова заступить на дежурство. Потопали.

Кулли двинулся рядом с товарищем-капралом. Они вышли из лагеря и направились по растрескавшейся феррокритовой дороге, которая вела во внешние жилые массивы. Там располагался контрольный пункт Гвардии, но в полной экипировке они были настолько похожи на официальный патруль, что им без вопросов махнули рукой проходить.

Дисциплина разбалтывалась, подумалось Кулли.

Будь Кэллин вполовину таким сержантом, каким был Рахайн, его бы заботили вещи вроде этой, а вовсе не то, надраены ли сегодня отхожие места. Однако он таковым не был, и на том все и кончалось. Кулли лениво отсалютовал караульному солдату и мысленно поставил себе пометку о том, чтобы надрать ему задницу, когда они вернутся.

Улицы были погружены в сумрак, однако на мире-улье никогда не бывало по-настоящему темно. Мануфакторумы работали круглые сутки, и свет миллионов окон огромного главного шпиля озарял жилые массивы на многие мили во все стороны. Реслийский 45-й был пехотой до мозга костей, так что на пять миль до девятого квадранта у них ушел едва ли час маршевого шага.

Они собрались под гудящим оранжевым уличным фонарем – просто лампочкой в клетке, которая была прикручена болтами к осыпающейся стене, украшенной муралом с женщиной из Имперской Гвардии. У нее был жесткий взгляд, а на лице неправдоподобно отсутствовали шрамы. Лозунг сверху гласил: «Она сражается с врагами Империума. Не дай ей сражаться в одиночку!».

Изрытая оспинами латунная стрелка ниже указывала на давно заброшенный податной пункт с надписью «Вступи в Астра Милитарум сегодня», поверх которой было из баллончика выведено кроваво-красное граффити: «До Вальгааста девять миль».

Стальной Глаз подняла взгляд на мурал и медленно покачала своей изуродованной скособоченной головой. В корпусе медикэ на Вардане IV ее залатали, как могли, но череп был наполовину раздавлен, а глаза выдраны вместе с носом. Большего с аугметикой и синтекожей добиться было невозможно.

Варус на мгновение усмехнулась, глядя на мурал, но промолчала.

Безель в аугметическом окуляре Стального Глаза со щелчком повернулся, чтобы переключиться на ночное зрение и осмотреть сгущающиеся тени. В такой близости от края жилмассивов освещение было скверным, а в некоторых из узких переулков между длинными рядами жилых кварталов могло таиться что угодно.

– Куда? – спросил Кулли.

Лопата секунду сверялся с картой и компасом, а потом указал на восток.

– Вон туда, – произнес он. – Ищите старое медицинское учреждение. Варус, ты впереди.

Разведчица-ветеран кивнула и беззвучно, словно призрак, скользнула в тень. Через секунду они последовали за ней, держа в руках лазганы. Все и без слов понимали, что бандиты – не обязательно самые заслуживающие доверия граждане Империума, а их оружие и экипировка немало стоит на черном рынке. Лучше было сохранять осторожность.

Через мгновение на связь по воксу вышла Варус. Ее тихий голос раздался в бусинках в ушах у Кулли и Лопаты. У Стального Глаза тоже было такое устройство, но Кулли считал, что она еще его не активировала.

– Вижу его, – доложила разведчица. – Триста на девять часов, конец улицы. Выглядит в целом заброшенным.

– Ага, именно так мой парень и говорил, – произнес Лопата. – Похоже, это то место.

Кулли обернулся к Стальному Глазу.

– Найди крышу, прикрывай вход, – велел он снайперу. – И включи свой вокс. Сообщи, как будешь на позиции.

Та просто кивнула и двинулась выполнять распоряжение, беззвучно исчезнув в тени. Вардан IV был адом, но там они освоили умения, которые у большинства гвардейцев попросту отсутствовали.

– Насколько ты доверяешь своему парню? – спросил Кулли Лопату. – Я имею в виду, на самом деле.

– Я не доверяю никому за пределами полка, – сказал Лопата. – И все же я думаю, тут все по-честному.

Кулли хмыкнул и стал ждать в укрытии за невысокой стеной, пока в ухе не затрещала бусинка вокса:

– Стальной Глаз на позиции.

Он постучал по бусинке, сигнализируя о приеме, и кивнул Лопате.

Они выдвинулись вместе, водя по пустой улице дулами лазганов. Позади них построились остальные члены отряда: Силач, Тарран, Меррит и Эсаннасон. Перемещаясь, все они держали оружие наизготовку. Варус находилась в двух сотнях метров впереди, и ее не было видно, пока они не миновали ее позицию. Затем она снова проскочила вперед и оказалась на расстоянии броска от главного входа. Кулли заметил, что в руке она держит фраг-гранату, на всякий случай.

«Береженый целее будет», – горько подумал он.

Вардан IV и впрямь был суровым учителем.

– Похоже, чисто, – приглушенным шепотом доложила по воксу Варус. – Движения нет.

Кулли кивнул и повел остальную пятерку к ее позиции. Сразу за ним шел Силач, Лопата был в арьергарде. Где-то – он понятия не имел, где именно – Стальной Глаз наставила свой длинноствольный лазган на сумрачный вход заброшенного медицинского учреждения.

Одинокая обрешеченная лампа над входом мерцала, словно тлеющий уголек, из-за чего тени подергивались и прыгали. По крайней мере, стало ясно, что здесь все еще есть энергоснабжение. Кулли подал сигнал рукой. Варус поднялась из-за укрытия и, низко пригнувшись, преодолела пятьдесят ярдов до изъеденных бурой ржавчиной дверей. Она толкнула левую створку, и Кулли вздрогнул, когда та распахнулась, завизжав несмазанными петлями.

Варус распласталась вдоль стены, прижимая лазган к плечу, но ничего не происходило.

Через секунду она шагнула внутрь.

– Чисто, – передала она по воксу, и Кулли, чувствуя легкое облегчение, повел отряд за ней.

Коридор внутри был почти полностью погружен во мрак, его освещала лишь мигающая светолента на выложенном плиткой потолке где-то на расстоянии двадцати ярдов. Возле стены стояла брошенная больничная каталка. Когда-то белая краска отслаивалась, обнажая древнюю ржавчину. Кулли подумалось, что этим местом явно уже давно не пользуются. Где-то вдалеке слышалось, как из пробитой трубы капает вода. Он обернулся и вопросительно посмотрел на Лопату.

Здоровяк пожал плечами.

– Груз для Бастиана ДеМарра, – окликнул он. – Dulce et decorum est pro Imperator mori.

Высокий готик никогда не был коньком Кулли.

– Что это значит?

Коньком Лопаты он, очевидно, тоже не был.

– Без понятия. Какой-то обет Императору, наверное. Это кодовая фраза для получения груза.

– Ооо.

Кулли наклонил голову, прислушиваясь. Он слышал приближающиеся шаги. Кто бы это ни был, он приволакивал одну ногу, словно был ранен или покалечен.

– Он идет, – произнес Кулли.

– Самое время, – пробормотал Лопата.

В сумраке под гудящей светополосой показалась сгорбленная фигура, приволакивающая правую ногу и заметно наклоняющаяся при ходьбе. С левой рукой у нее тоже что-то было не так, но Кулли не мог разобрать, в чем дело.

– Груз для Бастиана ДеМарра, – снова позвал Лопата. – Ты Классиан?

Кренящаяся фигура начала приближаться быстрее. Когда она прошла под светополосой, Кулли увидел, что на ней надета драная белая форма с вытисненной красной аквилой медицинского корпуса его полка. На голове не было волос, а кожа облезлого скальпа в нестабильном свете казалась бледно-серой.

– Что за… – начала было Варус. Существо подняло левую руку.

Не руку – многосуставный сервоманипулятор, заканчивавшийся пучком длинных и грязных игл на том месте, где должна была находиться кисть.

– Сееессстррра, – заурчало оно.

– Не нравится мне это, – прошептал Кулли, крепче сжимая лазган.

– Это сервитор, – произнесла Варус.

– Не мой человек, не моя проблема, – сказал Лопата, вскидывая лазган к плечу.

Он всадил в грудь надвигающегося чудовища очередь из трех зарядов. Это, как через секунду понял Кулли, было плохой идеей.

– Сееесстррраааа! – взревело оно и бросилось на них, занося кулак с иглами, чтобы вогнать их в первого, до кого дотянется.

– Огонь! – скомандовал Кулли.

Стена рядом с ним разлетелась на куски, и сквозь нее что-то проломилось.

Сила удара отшвырнула Кулли назад. Огромная фигура с визгом и скрежетом механизмов врезалась в пустую каталку. Свет омерзительно замигал, пока тварь продиралась через стену. Это было сгорбленное и неуклюжее кошмарное создание, состоявшее из массивной аугметики и иссохшей сероватой плоти, вопящее на ходу. На нем тоже была надета грязная и прогнившая медицинская форма с трафаретной надписью «психиатрия». Лопата повернулся и выпустил по нему очередь в автоматическом режиме, а затем оно взмахнуло тяжеловесными фиксирующими захватами, заменявшими левую руку, и сшибло его на пол.

– Убей, убей, убей! – закричала Варус под треск лазгана в руках.

Лазерные заряды вспыхивали и искрили о встроенный панцирь монстра. Тот повернулся к разведчице бронированной спиной, а громадный цепной ампутационный скальпель на месте правой руки с воем включился.

– Сееесстррраааа! – взвыло существо. Позади него второе ткнуло своими иглами и совсем немного промахнулось по Силачу.

Огромная тварь бросилась на солдата Таррана из секции Лопаты и сквозь бронежилет вогнало чудовищный скальпель тому в грудь. От несчастного бойца вихрем разлетелись кровавые брызги – массивный инструмент пробил его насквозь и вышел из спины.

– Отходим! – взревел Кулли, продолжая палить ил лазгана на ходу. – Выманивайте их наружу!

Пытаться драться с обезумевшими медицинскими сервиторами в ближнем бою было самоубийством, и он знал об этом. На улице они бы еще смогли разделаться с ними при помощи оружия, но на таком расстоянии…

Солдат Меррит завопил – фиксирующие захваты гигантского психиатрического сервитора поймали его за ногу и потащили назад. Лопата дернулся к нему, но Кулли перехватил его руку.

– Не будь дураком, – зарычал он.

Сервитор наступил огромной металлической подошвой Мерриту на грудь и оторвал ему ногу с такой легкостью, будто делил батончик из пайка. Крики Меррита эхом разнеслись по коридору, и Кулли побежал ко входу. Отделение последовало за ним по пятам. Сервиторы с грохотом двигались за ними. Более крупный был весь покрыт кровью, его цепной скальпель ревел.

– Стальной Глаз! – крикнул Кулли в вокс. – Рота идет! Две цели!

Стальной Глаз постучала по бусине, подтверждая. Кулли мысленно представил, что она лежит на какой-то грязной плоской крыше, и ее мир сузился до неподвижной точки в перекрестье прицела. От него требовалось привести сервиторов в эту точку, не потеряв при этом больше никого из своих людей. Они вырвались из дверей в уличный мрак. Чудовища находились в считанных ярдах позади.

– Врассыпную! – заорал Кулли.

Бойцы побежали во все стороны, а сам Кулли развернулся и побежал прочь от входа спиной вперед, на ходу паля очередью. Вслед за ним сквозь дверь проломился огромный психиатрический сервитор. С ужасающе искореженного тела отлетали куски металла и мертвой плоти, но он не сбавлял хода, не прекращал преследования. Позади появился и второй. От ритмичного приволакивания искалеченной ноги нервы Кулли буквально визжали.

Полыхнула жгучая вспышка и раздался рев, похожий на яростный гром – Стальной Глаз дала волю смертоносной мощи своего длинноствольного лазгана. Усиленный выстрел с полной зарядки снес психиатрическому сервитору полголовы.

Он продолжал приближаться.

– Перезаряжаю, – произнесла в воксе Стальной Глаз.

Сервитор поднял визжащий цепной скальпель и издал яростный рев:

– Сеееееееесстррррраа!

Кулли повернулся и побежал, спасая свою жизнь.

– Ложись! – заорал Силач, приподнявшись и метнув крак-гранату.

Кулли метнулся через разрушенную стену и перекатился при падении, распластавшись на земле и прикрывая голову руками. Граната повышенной мощности с оглушительным грохотом взорвалась между двумя чудовищами. Стальной Глаз всадила в то, что осталось, еще пару усиленных выстрелов, и стало тихо.

– Во имя Императора, во что ж я влез? – пробормотал Кулли, поднимаясь на ноги и отряхиваясь, и обернулся осмотреть разрушения.

Умирать – это то, для чего солдаты предназначены.

Крак-граната оставила на феррокритовой улице неглубокую дымящуюся воронку, землю вокруг которой покрывали кровавые потеки и куски раздробленного металла. Несмотря на это, все еще можно было увидеть тела сервиторов. Их панцири треснули, а высохшие органы и переломанные позвоночники внутри были до ужаса знакомы. Кулли никогда не было дела до созданных Адептус Механикус людей-машин, и вида зловонных внутренностей хватило, чтобы он вспомнил причины этого.

Кулли развернулся к Лопате.

– Я так понимаю, об этом твой парень не упоминал?

Лопата мрачно покачал головой.

– Доберусь я до него… Пошли, мы еще не закончили с этим.

– Ты правда думаешь, что тот, с кем мы должны были встретиться, все еще жив, когда на свободе такие твари?

– По правде, нет, – признался Лопата, – но я должен хотя бы проверить. Мы же бесстрашные Астра Милитарум, помнишь? Он нас потому и нанял.

К ним подошла Варус, и Кулли по воксу велел Стальному Глазу спускаться из своего укрытия.

– Почему они на нас напали? – спросила разведчица. – Эти штуки должны быть послушными, так ведь?

– Разладились, наверное, – произнес Кулли. – Неизвестно, сколько они тут пробыли. Брошенными, как и все остальное.

Варус нахмурилась, но ничего не сказала.

Через несколько минут к ним присоединилась Стальной Глаз, и Кулли повел ее, Лопату, Варус, Эсаннасона и Силача обратно в здание. Вестибюль был залит кровью Меррита, умершего от ее потери на полу. Светополоса дальше по коридору продолжала гудеть и сбивчиво мерцать.

– Куда? – спросил Кулли великана.

Лопата пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он. – Предполагалось, что мой связной будет прямо тут.

– Ну, тут его нет, – бросила Варус.

– Прочешем первый этаж, и если не найдем его, то будем считать мертвым, – решил Лопата.

Кулли согласно хмыкнул и двинулся первым, направившись по длинному коридору в сторону гудящей светополосы. Ему показалось, что теперь он слышит еще что-то. Нахмурившись, он сделал еще несколько шагов, пытаясь абстрагироваться от шума лампы и сконцентрироваться на другом звуке. Тот был слабым, но… да. Вот.

– Я кого-то слышу, – произнес он.

Голос человека, вопящего от боли. Варус подошла к нему и наклонила голову, прислушиваясь.

– Да, – сказала она. – Кто-то кричит.

Они переглянулись, на мгновение встретившись взглядами. «Это точно не хорошо», – говорили эти взгляды.

– Это действительно наша проблема? – шепнула Варус. – Мы даже не на дежурстве.

– Это имперский гражданин, Варус, – произнес Кулли. – Император защищает, а мы – смертные орудия Императора на Волтофе. Мы для этого предназначены.

Умирать – это то, для чего солдаты предназначены.

Он вытер ладони о форменные штаны, ощутив омерзительный пот испуга и ползучую мысль, что он-таки добрался до своей конечной остановки. Заткнись, Кулли. Просто заткнись и работай.

– Вот уж правда, – сказал Лопата, но и у него при этом стал затравленный взгляд.

Кулли подумалось, что у здоровяка, возможно, имеются собственные поводы для сожаления, но это было дело Лопаты, которое его никак не касалось.

– Пошли. Давайте за работу.

Держа лазганы наизготовку, они двинулись дальше в мерцающем сумраке по полу из треснувших плит, усыпанному грязными бинтами. Звук падения капель становился все громче, пока они не свернули за угол и не обнаружили дыру в потолке, где плитки провалились под весом протекающей воды. Наверху торчала лопнувшая труба, похожая на пораженную циррозом артерию, из которой в лужу на полу капля за каплей сочилась солоноватая бурая вода.

Не бурая, осознал Кулли. Темно-красная, словно сток из хирургического слива.

– Думаю, кто-то здесь все еще работает, – прошептал он.

Лопата кивнул.

– Значит, идем наверх.

Они нашли лестницу и стали подниматься, дыша через рот, чтобы не ощущать аммиачной вони застоявшейся мочи, которая пристала к бетонным ступеням, словно гниющий саван. Стены были темными от граффити – в основном, старые бандитские лозунги, но ближе к верху лестницы кто-то вывел просто: «Больно». Буквы были бурыми и заскорузлыми, словно их писали кровью.

– А что конкретно здесь была за больница? – сдавленно поинтересовалась Варус, когда они, наконец, добрались до двери, выходившей на площадку второго этажа.

На внутренней стороне двери той же рукой было написано: «Поверни назад».

– Очень, очень дешевая, – произнес Лопата.

Кулли стукнул его по плечу, чтобы он заткнулся. Распахнув дверь, он выдвинулся в вестибюль, крепко прижимая лазган к плечу. Тут продолжали работать две светополосы, и обе они асинхронно мигали. Из-за этого освещение было сбивчивым и прерывистым, будто на поле боя, и почти сразу же разболелась голова. Вдоль стен стояли каталки, с которых облезла когда-то белая краска и показались пузырящиеся ржавые каркасы. С некоторых было снято все, кроме голых матрасов в темных пятнах, на других же громоздились груды вонючего постельного белья.

Дальше по коридору что-то вопило за закрытой дверью.

– Осторожно, – тихим шепотом предостерегла Варус, придержав Кулли за локоть. – Это может быть ловушка.

– Такую боль не подделать, – отозвался Кулли, стряхнул ее руку и двинулся по коридору.

Они обнаружили операционную – источник как хирургических стоков, так и криков.

К столу было что-то пристегнуто, и оно все еще оставалось живо. Кулли увидел, что это мужчина, или, по крайней мере, его часть. Комната была уделана засохшей кровью и старой гниющей требухой, но инструменты и хирургическое оборудование выглядели ухоженными, они блестели от священных мазей и были украшены свежими печатями чистоты. Несчастный ублюдок на столе что-то хныкал в агонии. Он не мог сложить слов из-за того, что ему хирургически удалили нижнюю челюсть, но его лишенные век глаза были широко раскрыты в немой мольбе.

Его рассекли в области пояса, удалив таз и все, что было ниже, но основание позвоночного столба вместе с копчиком продолжали беспомощно подергиваться в луже сочащейся жидкости на подложенном куске грязной и сгнившей кожи. Правая рука также отсутствовала, к культе недавно пришили срощенный с плотью стальной разъем, из которого, словно оголенные нервные окончания, торчали яркие разноцветные провода. Внутри и снаружи изуродованного тела тянулись трубки, подающие кровь, спинномозговую жидкость, питательные вещества. Было очевидно, что обезболивающего нет ни в одной из них.

– Сохрани нас Император, – прошептал Кулли. – Кто-то превращает его в сервитора, не сделав сперва лоботомию.

– Кто… кто станет такое делать? – спросил Лопата.

Варус просто отвернулась, и ее вырвало на пол. Стоявшая рядом Стальной Глаз продолжала бесстрастно смотреть.

Существо на столе набрало побольше воздуха и испустило переливистый стон:

– Куууу муууу! Уууууууз кууууууу муууууу!

Кулли сглотнул и прострелил ему голову очередью из трех зарядов, наконец-то положив конец страданиям.

– Милосердие Императора, – прошептал он.

– Мы не уйдем, пока не наведем здесь порядок, – хрипло сказала Стальной Глаз.

– Согласен, – произнес Кулли. – Выдвигаемся.

Чем дальше они забирались вглубь здания, тем хуже все становилось. Исступленный гул привлек их внимание к запертой комнате. Когда Кулли вышиб дверь, навстречу им в коридор вырвался рой раздутых черных мух. Он зажал рот от окутавшего его смрада грязи и разложения.

Комната была уставлена открытыми зловонными баками для медицинских отходов. Наверху горы засиженных мухами внутренностей лежала отрезанная человеческая рука, на бледной коже которой отчетливо выделялись примитивные бандитские наколки. На крюках вдоль одной из стен висели заляпанный кровью серые спецовки работников мануфакторума.

– О Трон, – задохнулась Варус.

Даже Лопату тошнило, но Кулли мог лишь смотреть, не отрывая глаз.

На Бафомете Кулли довелось умирать от голода. Чтобы выжить, он ел человеческую плоть. Все они ели. Император защищает, но Он не прощает. Кулли чувствовал, что кара приближается к нему, словно молот с небес.

– Это останки местных, – прошептал он. – Бандитов. Рабочих.

– Жаль, что у нас нет огнемета, – пробормотал Силач, снова закрыв дверь. – Это надо сжечь.

– Все это место надо сжечь, – отозвался Кулли. – Пошли.

В конце коридора они услышали, как за запертой дверью что-то бьется. Доносился визг металла несмазанных шестерней – что-то как будто пробуждалось от долгого сна.

– Сеееесстррра! – заревело оно.

Силач снял с перевязи фраг-гранату, взвел ее, секунду придержал в руке, а затем ногой распахнул дверь и швырнул ее внутрь.

– В укрытие! – крикнул он.

Прочие прижались к твердому бетону. Граната взорвалась, заполнив тесное замкнутое помещение высокоскоростными осколками.

Силач выскочил в дверной проем и полил комнату очередью.

– Чисто, – произнес он.

Остальные подошли к нему. Медицинский сервитор лежал на спине в растекающейся луже крови и внутренностей. Граната Силача изрешетила его органические части. Комната была заполнена разбитой когитационной аппаратурой – разбитыми экранами и погнутыми металлическими кожухами, изрыгавшими пожелтевшие гармошки старинных отчетов.

– Трон, – пробурчал Силач и сделал шаг вперед, оказавшись над упавшей сестрой.

– Сееееееесстррраааааа!

Цепной скальпель с ревом ожил и вонзился во внутреннюю сторону бедра Силача, перерезав артерию и выбросив огромный фонтан крови.

– Бегите! – Силач истекал кровью на глазах у перепуганного Кулли, его жизнь уходила вместе с багряными брызгами. Но даже уже падая, он одну за другой выдергивал чеки из крак-гранат у себя на перевязи, с выражением мрачной решимости поджав губы.

Умирать – это то, для чего солдаты предназначены.

– Нет! – заорал Кулли, но было уже слишком поздно. Они побежали.

Взрыв снес три стены и обрушил кусок потолка, заполнив коридор удушливой пылью, и Силач вознесся к славе Императора на комете огня высокоэнергетической взрывчатки.

Среди дыма и неразберихи раздалось рявканье тяжелого автоматического оружия, и град снарядов автопушки практически испарил солдата Эсаннасона прямо на месте.

– На шесть часов! – взревел Кулли. – Ответный огонь! Убей, убей, убей!

Они принялись палить очередями. Выстрелы лазеров полосовали удушливые миазмы из пыли, крови и кусочков перемолотого феррокрита, устремляясь к темной, полуразличимой фигуре, которая ответила новым громовым ревом автопушки.

Стальной Глаз подстроила прицел и пробила существо насквозь усиленным зарядом, отбросив то на три-четыре шага назад, а Варус метнула следом фраг-гранату. Они бросились на пол, изо всех сил стараясь найти укрытие в тесноте коридора. Взметнувшийся взрыв обрушил еще с части потолка дождь разбитой грязной плитки, а Кулли приподнялся на одно колено и опустошал силовую ячейку лазгана в то, что там оставалось, пока оно не перестало шевелиться.

Кулли опустил дымящееся оружие и сделал паузу, чтобы утереть пот со лба тыльной стороной ладони.

– Перезаряжаемся, – велел он, и все повиновались.

– Силач, – тихо проговорила Варус, и Кулли смог лишь кивнуть.

Он не знал Эсаннасона как следует, но Силач был в их секции на Вардане IV, и вместе они участвовали в одном из самых кровопролитных сражений. Это был хороший человек, хороший солдат.

Смерть, смерть, смерть.

Он пошел вперед, чтобы посмотреть, что же они убили.

Существо имело рост примерно шесть с половиной футов и когда-то, очевидно, было женщиной. Ее подвергли менее обширному модифицированию, чем сестер, однако правую руку все равно отняли от самого плеча и заменили шарнирным креплением для тяжелого вооружения, на конце которого располагалась автопушка. Подающая лента шла прямо сквозь металл аугметики на торсе к бугрящимся на левом бедре и пояснице лоткам с боеприпасами. Там, где металл сходился с плотью, кожа была натянута на неровные края так, что делалось больно смотреть. Швы и сращения выглядели свежими и болезненными, а уцелевшая кожа на остатках человеческого тела до сих пор имела отвратительно нездоровый оттенок. Те места, где лента рвала плоть в ужасающем темпе стреляющей очередями автопушки, были обожжены и покрыты волдырями.

– Это специализированный боевой сервитор, – произнес Кулли.

– Был, – поправил его Лопата и ухмыльнулся.

Кулли напомнил себе, что этот человек когда-то убил орка в поединке. Скорее всего, Лопату мало что могло испугать, но сам он чувствовал, как его желудок бунтует при виде по большей части органического лица мертвой женщины. Та была просто невыразительным рабочим из улья, точно не обладая внешностью очерствевших преступников и нечестивцев-еретиков, которых обычно приговаривали к рабству у Адептус Механикус и превращали в подобных необходимых чудовищ.

– Не из тяжелых, – прохрипела Стальной Глаз. – Я их видала на Вардане IV, когда машинный провидец чинил «Сотрясатели» нашей огневой базы под вражеским обстрелом. Они будто наполовину люди, наполовину танки. А этот выглядит так, словно его собирали в спешке.

– Или как экспериментальный прототип, – вставила Варус.

– Что? – переспросил Кулли.

– Этот подающий механизм, – сказала Варус. – Я тоже видела боевых сервиторов, но никогда прежде не видела такого.

Лопата пожал плечами.

– Ну и?

– Не знаю, – призналась Варус. – Но не нравится мне это.

– Мне тут вообще ничего не нравится, – произнес Кулли, – но сейчас мы здесь, и что-то явно совсем не так. Мы выясним, в чем тут дело, и положим этому конец. Выдвигаемся.

– И все же, зачем кому-то такое творить? – тихо проворчала Стальной Глаз, двигаясь рядом с Кулли по гулким помещениям.

– Ответ всегда один и тот же, – отозвался Кулли. – Ищи, кому выгодно. Надвигается орочья банда, и останавливать ее здесь будет только наша долбаная жалкая пехота. Верхушка улья в панике, это не секрет. Если бы ты была до омерзения богатым жителем верха, сидящим в осаде и боящимся за свою жизнь и жизни семьи, а кто-то предложил бы тебе купить боевого сервитора с тяжелым вооружением… сколько бы ты не отдала?

– Кто предложил? – спросила Стальной Глаз.

– Не знаю, – сказал Кулли, – но если кто-то предложил… Я сейчас просто строю догадки, но эти части тел и рабочая форма в мусорных баках принадлежали местным. Это мир-улей, Стальной Глаз. Тут есть бандиты. Люди, которые вполне способны сделать нечто подобное.

– Ты правда думаешь, что кто-то создает экспериментальных боевых сервиторов на продажу семействам из верхнего улья?

– Не знаю, – вынужден был он признать, – но исключать этого я бы не стал.

– Но кто? Кто вообще знает, как это делается?

Кулли не знал. Все, что он мог делать – прижимать лазган к плечу и двигаться дальше.

Теперь все было в руках Императора.

Дареус Ворн сглотнул желчь и постарался не смотреть.

Генетор снова склонилась над операционным столом. Из ее сгорбленной спины сквозь прорези в доходившем до пола багряном одеянии тянулись длинные механические щупальца, со стрекотанием орудовавшие зажатыми в них инструментами. Как он узнал, они назывались механодендритами и были срощены непосредственно с позвоночником Генетора. От одной мысли об этом его мутило, но это было ничто в сравнении с… ну, со всем остальным.

Подопытный снова пронзительно кричал. Не поднимая головы, Генетор протянула неестественно худую и вытянутую металлическую руку и ткнула рифленым когтистым пальцем в кнопку. Поршни инъекторов нартециума с шипением пришли в движение, вонзая длинные иглы, и подопытный опять умолк.

Где-то внизу в здании Ворн слышал выстрелы. Он игнорировал их, но его рука все равно непроизвольно пододвигалась к изукрашенному болт-пистолету в кобуре на боку под элегантно скроенной курткой. В улье Лемегетон он был крупным воротилой, по сути – одним из главных преступников планеты. И все равно он был напуган до потери рассудка.

Генетор отложила свои инструменты и повернулась к нему.

Ворн мысленно называл Генетора «она», поскольку та пользовалась женским именем, но и только. В ней оставалось так мало органического, что было совершенно невозможно что-либо определить иными способами. Как она говорила, ее звали Бабетта Витцковски, и именно она являлась главной причиной того, что Ворн был готов от страха наложить в свои отлично пошитые брюки.

Она распрямилась во весь свой семифутовый рост, выгнув механодендриты поверх плеч, и оглядела его через смотровую щель, в которой мерцал и пульсировал плотный пучок низкоинтенсивных лазеров. Из решетчатого динамика на том месте, где когда-то находился ее рот, полился поток визжащих звуков двоичного машинного языка.

– Простите меня, Генетор, – произнес Ворн. – Мне не хватает познаний, чтобы понять священное бинарное кантирование.

Разумеется, ей было об этом известно, но за последние несколько месяцев Ворн усвоил, что, углубившись в работу, Генетор может забывать обыденные, человеческие вещи. Секунду она смотрела на него, а затем, чуть потрескивая передатчиком вокс-синтезатора, заговорила вслух:

– Убедись, что это тот шум, что и должен быть, – произнесла она.

Ворн кивнул.

– Как прикажете, – сказал он и направился проверить.

Всякий раз он с радостью и без вопросов пользовался любым предлогом сбежать от нее. Когда что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, так оно всегда и выходит. Ворну следовало бы знать об этом в свое время, однако в итоге победила жадность. Как он понимал, теперь было уже слишком поздно поворачивать назад.

Его контрольная комната располагалась на третьем этаже, там же, где и экспериментальная операционная Генетора, а производство сервиторов осуществлялось внизу, на втором уровне. Судя по звуку, стреляли именно там. Предшествующая пальба была на первом этаже и снаружи, где не имела никакого значения, а затем последовали взрыв и три высокоэнергетических лазерных выстрела, которые сообщили ему, что в их отряде есть снайпер.

Это было славно.

Потенциально это было очень славно, если он знал своих покупателей хотя бы вполовину так хорошо, как полагал. В конце концов, должен же и он что-нибудь с этого получить.

Облегченно приоткрыв рот, Ворн наблюдал за ними посредством вокс– и пикт-трансляций в контрольной комнате. Лаборатория, машинная мастерская и операционные принадлежали Генетору, но это были его владения. Он начинил все здание пикт-камерами и вокс-передатчиками, точно так же, как когда шпионил за объектами шантажа на вершинах улья Лемегетон. Он знал, что делает, но Генетор была не из тех, кто прощает ошибки. Ошибись он на этот счет, и для него все бы обернулось мучительно скверно. Это он понимал чрезвычайно хорошо.

– Иди дальше, капрал, – прошептал он про себя. – Просто иди дальше, и может статься, я еще доживу до следующего дня.

Со стороны дверного проема донесся всплеск гудящего механического шума. Он обернулся и увидел, что там возвышается Генетор. Поверх ее блестящего металлического черепа был накинут багряный капюшон, а механодендриты медленно покачивались в воздухе над плечами. Коммуникационный лазер полыхнул ему в глаза плотно сжатым пакетом непонятного двоичного кода.

Увидев ее в дверях его святая святых, он сглотнул. Может, он и получал прибыль, но это была ее операция. Он знал об этом и отлично осознавал, что он для нее – всего лишь мясная марионетка, которую терпят ровно столько времени, сколько та продолжает приносить пользу.

– Генетор, – проговорил он, и она, похоже, снова вспомнила.

– Докладывай, – велела она.

– Все идет согласно плану, – сказал Ворн.

Мгновение Генетор задумчиво его разглядывала, а затем отвернулась.

Ворн вытер скользкие от пота руки о штанины своих дорогих брюк и подавил желание всхлипнуть.

– Ох, Император милостивый, – прошептала Варус. – О нет.

Заглянув в палату, Кулли почувствовал, что у него выворачивает желудок. Там находилось, должно быть, двадцать или больше истерзанных человеческих тел, все на разных стадиях вивисекции. В воздухе густо роились мухи и смердело гноем и разложением. Многие висели на крюках, прицепленных к моторизованному конвейеру наверху, другие же беспомощно лежали на грязном и сыром белье, которым были накрыты ржавые койки. Когда солдаты вошли в комнату, глаза тех, у кого они еще оставались, затрепетали и открылись. Другие незряче повернули головы на звук открывающейся двери. По большей части у бедолаг не было конечностей, обрубки были либо срощены с разъемами, либо же просто оставались открытыми, и оттуда сочились кровь и гниль. Вязкие нитки слюны тянулись изо ртов тех, у кого рты вообще сохранились, а пол потемнел от испражнений и застарелой крови.

– Вот жуть, – проговорил Лопата.

– Пожалуйста, – прохрипел мужчина, один из исковерканных кошмаров без рук и ног, висевший на своем крюке, будто полутуша грокса. – Прекратите это.

– Прекратите это, – эхом отозвался другой, и слова подхватил хор голосов.

– Прекратите это!

– Кто вы? – спросил Кулли.

– Просто рабочий с ткацкой фабрики, – прошептал мужчина. Его дыхание натужно выходило из груди, где между сломанными вторым и третьим ребрами торчало несколько толстых ребристых трубок. – Не… не преступник. Пожалуйста, просто рабочий.

– Больно, – простонало нечто, и Кулли вправду не смог бы определить, мужчиной или женщиной оно было до начала хирургических вмешательств.

– Как это случилось?

– Похитили, – просипел мужчина. – Нас всех. Пожалуйста, больно. Пожалуйста, пожалуйста. Прекратите это.

– Кто похитил?

– Не знаю. Пожалуйста, больно. Пожалуйста!

Варус вскинула лазган и прикончила его одиночным выстрелом.

– Он мог сказать нам что-то полезное! – запротестовал Лопата.

– Я не могу, – выговорила Варус, и по ее закопченным щекам покатились слезы. – Не могу так. Я не могу смотреть на это. Ради Императора!

Она переключила лазган на стрельбу очередями и принялась за дело. Через секунду Кулли вместе с ней начал даровать Милосердие Императора. Они стреляли, пока палата не стала похожа на бойню, пока лазганы не раскалились в руках, пока сам воздух не покраснел от кровавой дымки, и тогда, наконец, все закончилось.

Варус выронила дымящееся оружие и, всхлипывая, обхватила голову руками.

– Это кощунство, – прошептал Кулли. – Может быть, ересь. Наш долг остановить это.

– Как? – спросила Варус.

– Мы – Астра Милитарум, – сказал Кулли. – Мы сделаем то, что делаем всегда. Найдем их и убьем.

Однажды ему уже доводилось говорить нечто подобное, на Вардане IV. Он стиснул зубы и загнал воспоминания вглубь, заставляя себя сохранять решимость.

«Еще один раз», – сказал он самому себе. «Настолько ты еще можешь испытать удачу, Кулли».

Лопата надул щеки и вздохнул.

– Если там еще больше этих тварей, то мы проиграем, а тогда мы умрем, каждый из нас. Это если нам повезет. А если нет, то мы, возможно, закончим так же, как эти несчастные ублюдки: лоботомией, ампутациями и…

– Мы не проиграем, – произнесла Стальной Глаз, и Кулли кивнул.

– Мы должны это прекратить, – сказал он. – Кто-то хватает рабочих на улицах и делает с ними это. Кто-то продает конечную продукцию жителям верхов. Тут наживаются на войне, и мы нахрен положим этому конец.

Лопата медленно кивнул.

– Ага, – произнес он. – Я с тобой.

– На войне наживаюсь, вот как? – осклабился Ворн, наблюдая за ними по вокс/пикт-трансляции в своей контрольной комнате. – Ну разве я не плохой мальчик, капрал Кулли, самодовольный ты святоша. А ты, капрал Лопата, ты же за легкий заработок чуть моему человеку руку не откусил, так что не строй теперь из себя праведника. Я просто пытаюсь выжить. Вы не лучше меня, и сами об этом знаете.

Он оттолкнулся от стола, поднялся на ноги, вынул болт-пистолет и проверил, дослан ли патрон. Они скоро начнут подниматься наверх, и ему хотелось устроить им встречу кое с кем.

Ворн пересек коридор и подошел к специальному изолятору – помещению, где в медицинском учреждении когда-то располагалась закрытая палата для душевнобольных – и глянул в окошко из бронестекла на массивной керамитовой двери. Сейчас они оба были послушны, но он знал, насколько легко это было изменить. Они ждали бок о бок, отсутствующе глядя в пространство и пуская слюни. Они так сильно изменились с тех пор, как он привел их в здание.

Конечно же, Ворн был знаком с сервиторами и прежде, но эти двое представляли собой нечто иное. Нечто новое из той области, где далеко не поощрялись инновации. Они имели отличную выучку, высокие навыки и не подверглись лоботомии. Новых лекарств Генетора оказалось достаточно, чтобы сломить их, но при этом не затронуть их боевую подготовку. Было довольно легко выманить их с постов, пообещав игру в короны с высокими ставками и столько амасека, сколько они смогут выпить.

В конце концов, праздные руки враг без дела не оставит.

– Нам нужно еще раз подняться наверх, – сказала Варус. – В этом здании три этажа, они будут на верхнем уровне.

– Так найди лестницу, разведчик, – проворчал Лопата.

Лестница, по которой они поднялись с первого этажа, выше не вела, и Кулли мог лишь предположить, что на верхнем уровне раньше располагалась закрытая зона медицинского учреждения, куда не было доступа ни у обычных пациентов, ни у их немногочисленных посетителей.

Варус повела их прочь от кошмарной палаты по очередному засиженному мухами коридору, пока не обнаружила подъем на верхний этаж.

– Вон там, – произнесла Стальной Глаз. – Видите?

Кулли покачал головой.

– Видим что?

Аугметическое зрение ветерана-снайпера порой засекало вещи, которые обычный человеческий глаз упускал, и Кулли всегда прислушивался к ней, когда она что-то замечала.

– Та дырочка в углу потолка, – сказала Стальной Глаз. – Она мигнула, всего на секунду. Это скрытый вокс/пикт-передатчик.

– Отлично, – пробормотал Лопата. – Стало быть, за нами кто-то наблюдает. Возможно с тех пор, как мы сюда попали.

– Чем дальше, тем лучше, – произнесла Варус.

Кулли поднял руку в направлении камеры и сделал непристойный жест.

– Эй, засранец! – закричал он. – Мы Имперская, мать ее, Гвардия, и мы идем за тобой! Смерть, смерть, смерть!

– Убей, убей, убей! – проскандировали остальные.

Кулли вскинул лазган и снес камеру выстрелом. Грязная пятнистая плитка потолка разлетелась на куски от пробившего ее лазерного заряда, и из полости над ней вывалился кусок шипящего кабеля, который дымясь закачался в воздухе.

Лопата пинком вышиб дверь и первым двинулся вверх по лестнице.

Ворн отпрянул от экрана. Пикт-трансляция прервалась слепящей белой вспышкой жгучей энергии, которая грозила перегрузкой системы дисплеев.

Он протянул руку и щелкнул переключателем вокса.

– Генетор, они идут, – произнес он. – Лучшие подопытные, какие у вас когда-либо были: два капрала-ветерана, разведчик и даже снайпер. Я запрограммировал новых сервиторов взять их живыми.

– Я подготовлю операционную, – отозвалась Генетор. – Я хочу, чтобы они были у меня в течение тридцати минут.

– Не думаю, что это займет так много времени, – сказал Ворн и нажал на переключатель, который отпер засовы на керамитовой двери и активировал штурмовых сервиторов.

Выйдя с лестницы, Кулли оказался в настоящем аду. Два существа, надвигавшиеся на них, были чудовищны. У обоих не было конечностей, и на уровне пояса они были вварены в уменьшенное танковое гусеничное шасси, на ходу с лязгом и грохотом выдиравшее плитки из пола. Левые руки им заменили на составные лезвия, правая же у одного представляла собой тяжелую автопушку, а у другого – дымящийся огнемет, с которого капал прометий. Сероватая грудь оставалась обнаженной, и у того, что с пушкой, на правой грудной мышце была коряво вытатуирована аквила.

– Непрерывный огонь! – скомандовал Лопата и дал очередь.

Два идущих в атаку сервитора завертелись под обжигающим градом лазерных зарядов, но продолжили движение.

– Трон! – охнула Варус, перекрикивая пальбу лазеров. – Я узнаю эту наколку! Это Шаррик!

– Был, – подчеркнул Лопата, – и бьюсь об заклад, что другой был Элльсом. Раньше, сейчас это уже не наши товарищи!

– Заткнитесь и убейте их! – заорал Кулли, сильнее вжимая спуск лазгана, как будто от этого тот мог начать стрелять быстрее.

Стальной Глаз выпускала в скрежещущих, неудержимых противников один усиленный заряд за другим, в предельной сосредоточенности снова и снова перезаряжая оружие с неуловимой быстротой, говорившей о непревзойденном мастерстве.

От стены полетели осколки – монстр, когда-то бывший рядовым Шарриком, выстрелил из пушки, и Варус мешком повалилась на пол. Рикошет ударил ей в боковую часть шлема и оглушил.

– Назад! – взревел Лопата. – Не дайте им сократить дистанцию, иначе нам конец!

Продолжая стрелять, они отступили, оставив Варус безвольно лежать на полу. Сервиторы обогнули ее распростертое тело, и где-то на задворках головы Кулли все сошлось.

– Они хотят взять нас живьем, – проговорил он. – Мы… Зубы Императора, мы же следующие! Этот ублюдок хочет уложить нас на операционные столы. Лопата, нас сюда на опыты заманили!

Великан заревел, словно здоровенный орк, и бросился в атаку. Удерживая лазган правой рукой и продолжая стрелять, левой он выхватил штык. Обрушившись на ближайшего сервитора – того, что раньше был Шарриком – он теснил того назад непрерывным шквальным огнем, пока не смог вогнать штык во вживленное сочленение автопушки с плечом. В воздух взметнулся сноп искр, и оружие отключилось. Жуткая тварь всадила длинный острый клинок в мягкие ткани бедра Лопаты, пригвоздив того к стене. Капрал вскрикнул от боли, но все же как-то нашел в себе силы вбить дуло лазгана в рот существа и вышибить тому затылок яростной очередью.

– Убей, убей, убей! – заорал он.

Варус пошатывало, но она поднялась на ноги и вместе со Стальным Глазом и Кулли обратила оружие против создания, когда-то бывшего Элльсом. Они разорвали его на куски обгорелого мяса и почерневшей дымящейся аугметики, и тогда, наконец, с ним было покончено.

Смерть, смерть, смерть.

Шаррика с Элльсом не упомянут в почетных списках, и никто не пошлет извещение их ближайшим родственникам. Кулли знал, что никто в Астра Милитарум даже не сможет признаться, что произошло. Они гнусные и бесчестные дезертиры. Так было записано, и так все и останется. В подобных вопросах слово Муниторума являлось законом.

Он опустил дымящееся оружие и посмотрел на почерневшие изуродованные останки мертвых товарищей. Лопата выдернул клинок из своего бедра и подковылял к ним. Штанина его боевой формы окрашивалась красным.

– Мы всегда убиваем своих. Смерть, смерть, смерть, – прошептал Кулли. Все снова было как на Вардане IV. Как на Бафомете. – Сохрани нас Император.

Он почувствовал, что ему на плечо опустилась рука Стального Глаза, вернув его от гибельной черты воспоминаний и безумия.

– Нам нужно закончить дело, – прохрипела она.

Больше они не встречали сопротивления до тех пор, пока голову Стального Глаза не разнес на части одиночный заряд болтера.

Она рухнула в дымке красных брызг. Разбитая механическая луковица ее глаза упала на пол, покатилась по плиткам и остановилась, ударившись о боковину ботинка Кулли.

Лопата дал длинную очередь в дверной проем, откуда сделали выстрел, а Варус с Кулли помчались по коридору, чтобы локализовать угрозу, пока здоровяк хромал следом за ними.

-Выходи, ублюдок! – заорал Кулли. – Тебе, может, и охота нас взять живьем, вот только у меня таких забот на твой счет нету. Три секунды, а потом я закину внутрь фраг-гранату!

– У меня есть деньги, – раздался мужской голос, в котором слышалось перепуганное отчаяние. – Лопата, послушай меня! Тысяча крон, прямо сейчас! Десять тысяч, если сможешь вернуть меня в улей. Вытащите меня отсюда, прошу! Мы еще можем вести дела!

– У меня тоже гранаты найдутся, – зарычал Лопата. – Стальной Глаз была моим товарищем.

– Я могу… – начал было человек, и Кулли потерял самообладание.

Он распахнул дверь ударом ноги и атаковал, стреляя поверху, но ведя достаточно плотный огонь на подавление, чтобы единственный находившийся внутри человек ничком упал на пол.

Лопата приземлился на того, будто сброшенный с орбиты «Носорог», разом вышибив из него и дух, и желание драться. Кулли наступил ему на руку и давил, пока человек не выпустил свой болт-пистолет, после чего они крепко связали его полевыми хомутами.

Кулли опустился на колени рядом с их пленником, вытащил свой штык и приставил острие к уголку глаза мужчины. Во взгляде капрала Кулли не было жалости, сочувствия или колебаний. Он был из Астра Милитарум, и это было необходимо сделать. Как было необходимо на Бафомете.

– Имя? – требовательно спросил он.

Мужчина стиснул зубы, бессмысленно упираясь.

– Назови свое имя, или, помоги мне Император, я тебя слепым сделаю, – посулил Кулли.

Бандит держался до тех пор, пока клинок Кулли не пустил кровь из краешка его века, после чего он, похоже, наконец-то одумался.

– Ворн, – в конце концов, произнес он. – Дареус Ворн.

– Кто еще здесь?

– Я один, – сказал Ворн.

Кулли снова прижал лезвие к лицу мужчины и оскалился так, словно подошел к самой грани безумия.

– Ты не хирургеон, – прорычал он. – Ты из богатеев, я это вижу уже по тому, как ты одет. Хирургеон! Как их зовут?

– Бабетта Витцковски.

– Где она?

– Гранату тебе в зад, – отозвался Ворн.

Лопата пнул пленника с такой силой, что Кулли буквально услышал, как ломаются ребра.

Ворн взвыл.

– Ты будешь отвечать ему, – пообещал Лопата, – или будешь отвечать мне. Я тоже был в банде, на Реслии. Я знаю всякие трюки с кусачками и иголками, от которых ты будешь молить о смерти, кусок ты дерьма. Отвечай ему!

– Операционная, – наконец, признался Ворн. – Четвертая дверь справа. Там она работает. Это все она! Я просто продаю эти штуки!

– Как ты мог? – спросила Варус.

– А сама как думаешь? – ощерился Ворн. – Ради денег. Чтобы разбогатеть. Чтобы не нужно было жить, как они. Как вы.

– Давай-ка я тебе покажу, как я живу, – произнес Лопата.

Началось избиение. Оно длилось долго.

Когда Лопата закончил, с его покрасневших кулаков падали капли. Ворн был мертв. Кулли все равно всадил ему заряд в лоб и отвернулся.

Нужно было убить хирургеона.

В операционной оказалось темно.

Кулли осторожно шагнул внутрь, за ним последовали Варус и Лопата. Крепко прижав лазганы к плечу, они двинулись вперед.

– Я что-то вижу, – произнес Лопата. – Там…

Лиловая вспышка жгучего плазменного огня практически ослепила Кулли. Он бросился на пол и едва подавил крик, когда руки угодили в кипящую жидкость.

Когда Кулли осознал, что эта раскаленная жижа – все, что осталось от Лопаты, он впал в исступление. Приподнявшись на одно колено и сжимая лазган руками, на которых уже появлялись волдыри, он начал палить во мрак очередью. Где-то в конце комнаты разлетелись искры от попадания во что-то движущееся.

– Лопате конец! – крикнул он Варус. Та завопила и швырнула гранату.

Взрыв разнес операционный стол на куски металла и разбил длинную вереницу стеклянных банок, из которых разлетелись законсервированные органы и вязкие жидкости.

В свете внезапной вспышки Кулли увидел, что на том конце помещения стоит нечто огромное. В неестественно выглядящей руке оно держало плазменный пистолет.

Пистолет выстрелил еще раз ровно в тот момент, когда Кулли сделал перекат. Вместо того, чтобы испарить его целиком, жгучий луч только срезал ему левую ногу от колена.

Капрал завопил и рухнул на пол. От боли так сводило легкие, что он едва мог вдохнуть. Он чувствовал запах собственной поджаренной плоти – мощный жар от луча оружия прижег рваную рану.

Жареное человеческое мясо.

Бафомет.

Он всегда знал, что в конечном итоге снова окажется там.

– Всегда сперва стреляй в большого, – произнес в темноте синтезированный воксом голос. – Так разбираются с орками, а в глазах Омниссии вы мало чем от них отличаетесь.

У Кулли стало серо в глазах от невыразимого словами страдания.

Мало чем отличаетесь от орков. После Вардана IV, после содеянного на Бафомете Кулли почти что мог в это поверить. Вот и все? Вот, наконец, и кара Императора?

Нет, сказал Кулли сам себе. У него все еще оставался лазган. Он все еще оставался гвардейцем. Он мог драться. Он пополз вперед, отталкиваясь локтями, сжимая оружие сочащимися влагой, обожженными руками и подавляя крик всякий раз, когда торчащая из искалеченной ноги кость скребла по полу.

Где-то в темноте стреляла Варус.

– Какая потеря, – проговорил механический голос. – По крайней мере, у меня все еще есть два подопытных.

Завизжала дрель – высоко и пронзительно, напоминая о зубоврачебном кресле. Варус взвыла.

Кулли открыл огонь вслепую. В отрывистых вспышках лазера он увидел, что над его товарищем по отделению склонилась громадная фигура в длинном одеянии. Выгнувшиеся механические щупальца протянулись над ее плечами и выхватили у Варус лазган, а дрель вонзилась разведчице в лоб. Выстрелы Кулли безрезультатно отскакивали от бронированного панциря существа, не производя никакого эффекта, кроме дыр в багряном облачении.

Обмякшая Варус упала наземь. Она не сопротивлялась, изо рта текла слюна.

– Нет! – застонал Кулли. – Император милосердный, нет!

– У Императора нет милосердия, – возвестило чудовище.

Оно неспешно направилось к распростертому телу Кулли.

Энергоячейка лазгана умерла, лишив его даже света от выстрелов. Тяжелая поступь стальных ног неотвратимо приближала ужасного хирургеона к нему.

Тьма напомнила ему о Бафомете и о том, что он там сделал.

Кулли осознал, что непроизвольно плачет. Плачет по Варус, по Стальному Глазу, по Лопате, Силачу и бесчисленному множеству других, кого он потерял за все годы. Больше всего он плакал по сержанту Рахайну.

Император защищает, но Он не прощает. Это была кара Императора, которая, наконец, наступила.

За Бафомет.

За все.

Смерть, смерть, смерть.

Капрал Кулли закричал.

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи сервочерепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным.

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были, в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной.

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания.

— Я опоздала? — спросила Кэлстром.

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом.

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт «Катехизис Священных Наказаний». Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью, и маленького заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери. Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел.

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом.

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым.

— Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность.

— Да, это я.

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться.

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром.

— Мне нужно исповедаться.

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому.

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Маллеус.

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ.

— Ордо Маллеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах.

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов.

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира.

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение сервочерепу.

— Вы ничего не найдете, — сказал старик.

— Он размещался здесь?

— Нет, на Риксе.

— Это на другом конце Империума.

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше.

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться?

— В собственной трусости.

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд.

— Продолжайте, — сказала Эвения.

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Штрок. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства.

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии. Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора.

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться.

Мы отправились на Солус, потому что кто-то анонимно написал донос на Штроков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции.

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северной границе, где находилась резиденция Штроков Мальвейл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних.

Едва мы прибыли на место, сервочереп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел.

— Плохие новости? — поинтересовался я.

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монфор.

— Как они узнали, что мы здесь?

— Именно.

— Вы примете это приглашение?

Нестир резко и выразительно мотнул головой.

— Ни в коем случае. Репутация Монфоров настолько же сомнительна, насколько Штроков — безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел.

— Они раньше были под следствием?

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монфоры привлекали внимание Инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи.

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо?

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь.

— Думаете, это они написали донос на Штроков? — спросил я.

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь?

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными.

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Мальвейла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине.

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Штроками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем.

— Думаете, Штроки могли поддастся искушению?

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку.

— С чего планируете начать, господин?

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Мальвейла.

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Мальвейл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становились насыщенней и проявлялись длинные тени.

Выработка на холме Мальвейла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных.

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Мальвейла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом.

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня.

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Мальвейла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов.

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать.

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине.

Затем, не отрывая взгляд от Мальвейла, он, наконец, заговорил:

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот?

— Нет, господин.

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал.

— Даже желания убежать?

— Нет.

— Понятно.

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои.

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Мальвейла. Спрашивать я не смел.

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения.

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю?

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть.

— А это возможно? — поинтересовался я.

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу.

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо.

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Мальвейлом.

— Штроки в этом тоже завязаны? — спросил я.

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути.

— Что же нам делать?

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Мальвейла, в чем мне необходимо убедиться.

— Вы собираетесь отправиться туда?

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть.

— Если там так опасно, как же Леди Штрок в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения?

— Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать.

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил.

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь.

— С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин.

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать.

— Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение.

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Мальвейла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться.

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной.

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Мальвейла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно.

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем.

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел.

В самом деле, абсолютно ничего. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях.

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди.

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался. У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал.

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал сервочереп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла.

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. — Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул.

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи.

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас.

— Покажите.

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ.

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Штроки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников.

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике.

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Мальвейла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием.

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия.

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Мальвейлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня.

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх.

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует.

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Мальвейла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется.

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Мальвейла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз.

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить».

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин.

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело.

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать.

С трудом оторвав взгляд от Мальвейла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет.

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться. Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался.

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло. В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга.

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти.

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки.

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая.

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Мальвейла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней.

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть.

Пальто Нестира.

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то в самом деле поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Мальвейлу, чтобы затем расправиться со мной.

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи.

Ночь была напряженной, как сведенная мышца.

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя.

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству.

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один.

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита.

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Мальвейле, преследует меня.

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее...

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Мальвейлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Министорум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Мальвейла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине.

Старик посмотрел на Кэлстром и сервочереп с мольбой во взгляде.

— Вы это записали? Все, что я рассказал?

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство?

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре.

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции.

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она.

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том…

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха.

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста…

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима.

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику.

И крик, и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но сервочереп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста.

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

В день, в который исполнилось бы тридцать лет их союзу, и спустя двадцать лет после выплаты подати, когда его семья отправилась на военную службу Императору, Хакоб Мальтен увидел тень своей жены.

Он находился в зале переписей внутри дворцового комплекса Администратума, сидя на скамье вместе с дюжиной других писцов вокруг длинного железного стола, уставленного высокими грудами манускриптов. Сервочерепа парили над головами писцов, диктовавших выжимки из отчетов, корреспонденции, нормативных поправок и всех прочих разновидностей бюрократического хлама, ежеминутно производимого умирающим миром-кузницей в осажденном Империуме. Черепа сохраняли информацию, после чего пергаменты в зависимости от их значимости либо уничтожались, либо отправлялись в архив. Документам, над которыми трудился Мальтен, было несколько десятков лет. В большинстве из них подробно расписывались забытые транзакции между уже умершими людьми. Однако ни одну из записей нельзя было оставлять без внимания. Все должно учитываться.

В центре стола на железной подставке стояла драгоценная люмосфера, испускавшая лишь тусклое буроватое свечение. Остальную часть помещения озарял трепещущий свет жировых свечей в высоких канделябрах. Его едва хватало для чтения, а под потолком висело облако темного едкого дыма.

Мальтен закончил с устаревшим уже на пятьдесят лет отчетом о том, что поголовье грызунов снизилось после того, как жители подулья начали их поедать. Он практически не обращал внимания на то, что именно надиктовывает. Он думал о Велии. Боль тоски от ее утраты не ослабела со временем.

– Хакоб, – раздался шепот возле самого его уха. Вздрогнув, он поднял глаза и увидел ее тень.

Велии тут не было. Он знал это. Ее не было на Фумусе уже двадцать лет, после того, как она уехала вместе с их детьми-близнецами, Балланом и Улисом. Мальчикам было всего десять. Они были еще слишком молоды для сражений, однако уменьшение населения Фумуса означало, что под выплату подати попадали и здоровые дети. Они уехали, и Мальтен скорбел о расставании каждый день и каждый год. Он гордился ими, как гордился и Велией. Он не мог сражаться за Империум. У него было слабое сердце. Немощные легкие. Суставы пальцев скрючились и набухли от артрита. Его долгом было служить во чреве Администратума и терпеливо приносить свою жертву.

Но эта тень.

Силуэт женщины стоял в колеблющемся свете свечей с жутковатой неподвижностью. Он был слишком угловатым. Ничто в нем не могло навести на мысль, что Велия здесь. И все же Мальтен был уверен, что тень принадлежит именно ей. Это ее голос шептал ему на ухо, пусть и звучал холодно, словно дующий над снегом ветер.

Мальтен крутанулся на сиденье, развернувшись так резко, что сбил со стола несколько пергаментов. Остальные писцы бросили на него неодобрительные взгляды.

Позади него никого не было. Когда он повернулся обратно, тень уже исчезла.

– Что тебя тревожит, Хакоб? – спросил Артур Тиссейн.

– Ничего, – произнес Мальтен. – Забыл проверить сигнатуру.

Он встал и медленно пошел прочь от стола, направляясь в ту сторону, откуда вроде бы появилась тень.

Это была не она. Она не могла быть здесь.

Он двинулся между громадных архивных хранилищ. Это были монолитные сооружения высотой более пятнадцати футов, доступ к ящикам которых осуществлялся при помощи установленных на рельсы лестниц. По ним лазали сервиторы, забиравшие и заменявшие документы. Скрежет движущихся лестниц и грохот ящиков терялся в огромном зале, звук ослабевал и казалось, будто где-то вдалеке камешки падают в мрачный бездонный пруд.

Пройдя немного, Мальтен наткнулся на Авайлу Ревекен. Та приветственно кивнула ему.

– Проводишь день в благодарении и созерцании, Мальтен? – спросила она. Подать затронула ее в то же самое время. Она тоже наблюдала за уходом своей семьи. Их с Мальтеном дружба строилась на общей гордости и утрате.

– Да, – рассеянно сказал Мальтен, глядя мимо нее. – Полагаю, что и ты тоже.

– Мысленно я с Велией и вашими сыновьями. Император защищает, брат.

– Император защищает, – отозвался он со слабой улыбкой и зашагал дальше.

Император защищает. Мальтен ободрял себя надеждой, содержавшейся в этой фразе. Император защитит его семью. Мальтен увидит их снова. Он не получал от них вестей с момента их отбытия с Фумуса. Однако он должен был верить в свою мечту. Она придавала смысл его существованию. Без нее он бы ничем не отличался от сервитора.

Мальтен остановился на пересечении архивных коридоров. Ну что ты такое творишь? Ты выдумываешь. Он повернулся, чтобы направиться назад. И в этот момент уголком правого глаза увидел одного из близнецов, стоящего в дальнем конце прохода.

Мальтен вихрем обернулся. Там никого не было. Но там… Он был уверен, что видел…

Кого видел? Кого из близнецов? К собственному ужасу, он не знал ответа. С острым стыдом он осознал, что в его памяти Баллан и Улис слились в одно целое. Если бы он увидел их сегодня, то не смог бы различить.

Если бы увидел двух тридцатилетних мужчин… Но это был ребенок.

Ребенок. Он видел сына, каким тот был двадцать лет назад. Подумал, что видел. Он ошибся. Само собой. Следовало идти обратно. Он слишком долго отсутствовал на своем месте.

И все же, оглянувшись украдкой, он прошел по коридору к тому месту, где видел ребенка. Один из ящиков внизу архивной секции был открыт. Он заглянул внутрь. Там находилась большая стопка неотсортированных документов. Работа на другой день, или на другой год. Чувствуя, как пересыхает во рту, Мальтен подобрал верхний лист пергамента.

Это был отчет о несчастном случае, составленный в Вальгаасте и касавшийся войскового транспорта «Восторг веры». На изолирующих узлах корабельного плазменного реактора обнаружились трещины. Техножрец-контролер наложил резолюцию, что они «должны быть заменены». На каком-то этапе при переписывании произошла ошибка, и напротив изолирующих узлов осталась только запись «заменены». Корабль ушел без исправления дефекта. «Восторг» пережил первый варп-прыжок, но когда он вышел обратно в материум и запустил плазменные двигатели, произошел пробой. Огонь стремительно распространился по палубам звездолета, убив весь экипаж.

Отчету было двадцать лет.

Мальтен уставился на страницу с длинными колонками потерь. Затем разинул рот. Горло перехватило от горя, и сотрясший тело вопль превратился в сдавленное шипение. Там, в списке мертвецов, были имена его жены и детей: Велия Мальтен, Баллан Мальтен, Улис Мальтен. Они умерли двадцать лет назад – и их смерти ничего не значили. Они не погибли героями, сражаясь за Империум. Они стали жертвами идиотской ошибки. Их трагический конец не имел никакого значения. Одна из множества потерь, едва заслуживающий упоминания инцидент. Имена помутились у него в глазах. Он привалился к архивной секции, сминая пергамент скрюченными пальцами.

– Писец Мальтен, вы наносите ущерб имперскому документу.

Мальтен рывком распрямился, затаив дыхание. На другом конце прохода стояла смотритель Таразин. У нее была серая кожа, серые волосы, серое одеяние. Она была такой же мрачной и безжалостной, как свинец.

– Я… я… – сбивчиво забормотал Мальтен, едва в силах моргнуть.

– Немедленно вернитесь на свое место.

– Да, смотритель.

У Мальтена не отложилось в сознании, как он вернулся к своим обязанностям. И все же, должно быть, он это сделал. Каким-то образом он вновь взялся за работу. У него в голове осталось место лишь боли и всеобъемлющему ощущению бессмысленности.

И еще ярости. Он был в ярости от того, как Галактика превращает все мечты в пепел. В ярости от лжи, ради которой жил двадцать лет. Лжи, подкрепленной еще большей ложью.

Император защищает.

Император защищает.

Нет. Не защищает.

Этот рефрен терзал Мальтена не протяжении всех дневных мытарств. Он продолжал преследовать его и после наступления ночи, во время долгого пути домой среди мрака и злого холода. Улицы здесь были узкими, зажатыми между высокими ветшающими башнями жилых блоков. Мостовую и фасады покрывала сажа от загрязнявшей воздух копоти и дыма. В переулках клубился грязно-серый смог, и часто Мальтен мог видеть лишь на несколько ярдов перед собой. Падали плотные сырые хлопья снега. Они оставляли черные потеки, попадая ему на щеки и скользя вниз, будто густые слезы. У него не осталось ничего своего. Слишком сильна была скорбь. И ненависть.

По мере истощения ресурсов Фумуса сокращалось и его население, и большая часть сектора, где жил Мальтен, была практически полностью покинута. Целые жилые кварталы ныне стояли заброшенными. Их разбитые темные окна напоминали незрячие глазницы черепа. На подоконники нанесло снега. Даже в доме Мальтена оставалось занято менее десятой доли квартир, и на его этаже больше никто не жил. Для него было вполне обычным делом на последнем отрезке пути оказываться на улицах в полном одиночестве. Он не рассчитывал, что поблизости кто-нибудь окажется – только крысы, роющиеся в грудах старых отходов у основания фасадов башен.

На перекрестке Мальтен услышал звук шагов и поднял глаза. Слева и справа он увидел полускрытых туманом близнецов. Они остановились вместе с ним и стояли неподвижно – каждый на расстоянии квартала. А потом, когда он посмотрел прямо на них, они исчезли. Тени унесло вместе с сажей и снегом. Он снова пошел, и тени вернулись. Близнецы держались вровень с ним, прячась на границе обзора.

На самом деле их здесь нет. Это то, что мне хочется видеть.

Даже эта уверенность не принесла ему покоя. Она лишь продемонстрировала, насколько плохо он помнит своих детей. Две тени на перекрестках по обе стороны от него были неразличимы, потому что он уже не знал, как выглядят его сыновья.

Велия тоже была здесь. Она постоянно держалась позади него и исчезала, когда он оборачивался, но ее тень продолжала нависать над ним, словно кара.

Мне жаль. Мне так жаль. Велия, прошло ведь так много времени. Но я помню тебя! Неужели ты не позволишь мне увидеть тебя?

О, увидеть ее снова. Увидеть их всех. Теперь он знал, что этого никогда не произойдет, и больше ничто не придавало ему сил, не поддерживало в одиночестве.

Перед ним разверзлась бескрайняя пустота горя, и он не мог идти дальше. Мальтен упал на колени.

– Еще один раз! – возопил он в безлюдную ночь. – Я отдам что угодно, лишь бы увидеть тебя, увидеть всех вас еще один раз!

Его мольба была адресована не Императору. Он слишком сильно ощущал себя преданным, чтобы вновь мысленно обратиться к тому. Однако то, как извращенно погибли его близкие, и странная случайность, по которой он наткнулся на отчет – этого было слишком много, чтобы он поверил, будто все произошло без чьего-либо вмешательства. Это не совпадение. Здесь присутствовала некая воля, творец судеб.

– Даруй мне эту милость, – взмолился он к этому творцу, и его надтреснутый шепот прозвучал так громко, словно мог оставить борозды на рокрите брошенных жилых кварталов. – Позволь мне увидеть их еще один раз.

В тот же миг, как он произнес молитву, тени исчезли. Вместе со снегом опустилось тяжкое безмолвие. Он был совсем один, лишившись даже общества иллюзий охваченного горем разума.

Тишину нарушили тяжелые, приволакиваемые шаги откуда-то издалека. Мальтен обернулся, вглядываясь в мрачную круговерть ночи. Шум приближался. Это было что-то крупное и неуклюжее. Порой казалось, что оно ковыляет на двух ногах, но временами шаги перемежались нескладным торопливым топотком.

Раздался крик боли и злобы. Голос походил на женский, или же он когда-то принадлежал женщине. Но уже нет.

Мальтен побежал. Он не должен был увидеть, что надвигается среди дыма и снега. Он бежал так быстро, как не бегал со времен юности. Вскоре сердце заколотилось болезненной неровной дрожью, а легкие стали издавать булькающий хрип при попытке вдохнуть. Он бы упал, но тяжелые шаги и крики приближались. Ужас гнал его дальше.

Он добрался до проржавевшей, облупленной двери своего жилого блока и, спотыкаясь, одолел шесть лестничных пролетов. До его этажа оставалось еще далеко, а тварь уже начала подниматься наверх. По лестнице разносились ее шаги: глухой удар, скользящий перестук, затем еще один удар. Снова послышался вопль, но он звучал по-другому. Теперь это был не просто вой. Сдавленный, клокочущий рык. Чье-то горло пыталось сложить слова.

Зажимая уши и оступаясь, Мальтен устремился по темному проходу к своему жилищу. Осветительные полосы в коридоре едва работали. Они испускали пульсирующее и трепещущий серое свечение, силясь прогнать ночь и терпя неудачу. Впрочем, Мальтен хорошо знал дорогу и споткнулся всего один раз. Всхлипывая, он нащупал ключи, открыл пласталевую дверь, захлопнул ее за собой и заперся.

Судорожно хватая воздух, он попятился от двери. Шаркающая тварь приближалась. Как же нелепо с его стороны было рассчитывать, что он сможет укрыться дома! С другой стороны двери заскреблась чья-то рука, и он замер, будто загнанная добыча.

Дверь распахнулась, слетев с петель. Внутрь шагнул кошмар.

Это было его исполнившееся желание. Последняя возможность увидеть Велию, Баллана и Улиса. Его жена и сыновья вернулись к нему, слившись в одно существо. Велия нетвердо двинулась вперед. Шаги давались ей тяжело из-за груза детей, сросшихся с ее торсом. Те пытались нащупать своими ногами опору на полу, порой находя ее, порой нет. Три пары рук протянулись вперед, ловя Мальтена скрюченными пальцами. Головы мальчиков влились в нижнюю челюсть Велии, и их рты превратились в одну жутко перекошенную пасть. Плоть чудовища обгорела дочерна. От нее отваливались хрустящие кусочки, падавшие к ногам Мальтена.

Пасть широко раскрылась, и крик наконец-то стал словами.

– Это ты сделал! – завопила семья Мальтена. Шесть глаз вперились в него. В них была ненависть к нему и его желанию, которое вернуло их к этой муке.

А затем они набросились на него, увлекая его в нагромождение тел.

Его крики быстро стихли в кошмарном воссоединении.