Вчетвером они уверенно шагали по туннелям подулья. Двое безмолвных воинов Рубрики, сапфирные доспехи-оболочки которых тихо мерцали во тьме, прикрывали по бокам облаченного в позолоченную броню Рамона, лорда-чернокнижника Тысячи Сынов. Его ученик, Фэлиас, замыкавший небольшой отряд, не отводил глаз от повелителя. Походка Рамона казалась младшему чернокнижнику странно плавной для бронированного гиганта. Она выглядела почти человеческой.

Но, разумеется, ни тот, ни другой не были людьми. Их «человечность», эта базовая форма, давным-давно исчезла, вытесненная физическими усовершенствованиями и психическими способностями. Вычурная силовая броня воинов, покрытая резным орнаментом, оккультными знаками и эзотерическими символами, предупреждала об опасности, исходящей от них, заставляя вспомнить ядовитых созданий, которые отпугивают врагов яркими узорами на коже.

— Уже близко, — произнес Фэлиас.

К тому времени они уже спустились на три километра под землю, углубившись в туннели под основанием улья Гарганциас Магнифисенс, главного административного центра Риго-5. Далеко вверху теснились, размножались и просто существовали миллионы граждан Империума, с рождения наученные высматривать угрозы, несомые ксеносами, ведьмаками и предателями. Будучи воином безвозвратно расколотого легиона Магнуса, Фэлиас удобно устроился сразу на двух стульях из трёх, и прямо сейчас он остро ощущал скопления объятых безмолвным страхом душ, скованных обрядами неведения и повседневно внушаемого им ужаса.

Рамон склонил голову в шлеме, увенчанном гребнем в форме змеи.

— Что ты чувствуешь?

Фэлиас помедлил. Вокруг него сочились влагой стены промозглых, заброшенных и постепенно разрушающихся туннелей. Ни один смертный не ступал по ним уже несколько веков. Как и великое множество иных творений этой огромной, но распадающейся империи, подулье оказалось покинутым и забытым, словно выброшенный на берег приливом ствол дерева, которому уже не суждено вернуться в океанские волны.

Возможно, это случилось не просто так. Возможно, древние кошмарные воспоминания удерживали людей от странствий в тёмных глубинах под отравленными землями своих миров.

— Оно знает, что мы здесь, — осторожно ответил Фэлиас. — И уже шевелится, оживая.

— И о чём это говорит тебе?

— Что его пробуждение услышат не только наши уши, и что мы окажемся в опасности.

Лорд-чернокнижник кивнул ученику и вновь зашагал по туннелю. Украшенное драгоценностями навершие посоха Рамона покачивалось во тьме.

— Мы всегда в опасности, — бросил он.

Фэлиас поспешил за учителем, и рубрикаты вновь пошли в ногу со своими повелителями, с пугающей точностью повторяя их шаги.

— Если мне позволено спросить, — произнес ученик, догадываясь, какой ответ получит, но всё равно решаясь попытать судьбу, — что нас ожидает?

Рамон не был ни жестоким, ни деспотичным господином. Напротив, он честно и умело обучал Фэлиаса, щедро делясь все более и более утончёнными познаниями в искусствах Изменяющего Пути, помогая ученику в подъеме по крутым ступеням к вершине познания. При этом, разумеется, лорд-чернокнижник не открывался перед младшим собратом, охраняя личные тайны так же строго, как и все прочие маги Пятнадцатого Легиона, разбросанные по Галактике. На протяжении тысячелетий они превратились в кабал скопидомов и похитителей драгоценных кусочков знаний, запасавшихся секретами в неугасающей надежде на возрождение и новый расцвет Тысячи Сынов.

— Вскоре это прояснится, — ответил Рамон, продолжая идти. — А пока, пожалуйста, просто следуй за мной.

Посреди густого высокого пурпурного голосеменного леса колония казалась инородным телом. Затянутое бурей небо в двухстах пятидесяти метрах вверху напоминало рваную дыру. Сквозь срываемую ветром листву виднелись многочисленные ярусы слоистой экосистемы. Серые пласкритовые дома людей выглядели абсолютно чуждыми на фоне окружавшей их пышной ксено-жизни. Это был Борнвел, захолустный аванпост Империума. Место ереси.

Посвящённый Браск из Ксерейского крестового похода остановил палец на спусковом крючке болтера. Чётко ощущалось слабое трение его перчатки об упругий спусковой механизм. Он прекрасно знал о крупинках пыльцы белого дождя между металлическими поверхностями. Сухожилия пальца напряглись, до завершения существования остались доли миллиметра. Такое маленькое расстояние между жизнью и забвением.

– Пожалуйста, – произнесла стоявшая на коленях в грязи женщина, закрывая руками своих детей. – Пожалуйста.

Бледный дождь стучал по броне Браска, стекая по каждому изгибу доспеха. Мокрые волосы прилипли к голове, глаза залила вода. Она скапливалась в углублениях кирасы, проливаясь беспокойными ручейками. Табард потяжелел от илистого дождя, чёрный крест побелел, словно пропитался шпаклёвкой. Холод распространялся в груди, липкое чувство свежей пены ползущей по коже. Крошечная трещина в пластеке горжета. Шлем слегка повредили, и его пришлось снять.

Вся вселенная свелась в одну точку. Эта планета, восстание, его жизнь, её жизнь – всё уменьшилось до единственного мгновения – момента, который зависел от механизмов оружия и желания, приводящего его в действие.

Над колонией поднимался густой дым. Сначала они ударили по церкви Возвращения Императора в центре. Остальные здания обстреляли и разрушили. Они горели недолго. Ливень потушил пламя, омыв результат гнева космических десантников и превратив языки огня в чёрный пар, который исчезал в высоком лесу.

На женщине и детях были простые одежды культа. Только она смотрела на него, её отпрыски – мальчик примерно шестнадцати стандартных терранских лет и девочка приблизительно шести – сжались, уставившись в грязь. Они прижали руки к лицам и, похоже, молились. Возможно, так и было.

Его сомнения придали женщине уверенности. Она облизала губы от илистого дождя:

– Мы не знаем, что сделали неправильно, пожалуйста. Мы раскаиваемся! Всё что мы хотим – служить Императору. Если мы почитаем его неправильно – научите нас, – молила она. – Вы – благородный Ангел Смерти! Проявите милосердие, научите нас. Пожалуйста, пожалуйста. – Она обхватила неподвижных детей. Мальчик застонал.

Браск продолжал целиться в неё. Разум бесстрастно представил, что произойдёт, когда он исполнит свой долг. Ударник воспламенит начальный ракетный заряд болта в патроннике. Этот заряд малой мощности вытолкнет болт из ствола на субзвуковой скорости. После вылета из ствола загорится основное топливо, ускоряя болт – по сути, миниатюрную ракету – за полметра до двух скоростей звука. Одна только кинетическая энергия разорвёт женщину на части. После столкновения крошечный дух-машина боеприпаса взорвёт основной заряд после обнаружения расчётной плотности. Это могло произойти в её теле – если она переживёт первый удар – или в земле. В любом случае женщину разорвёт, а её внутренности разбросает в промежутке между ста шестьюдесятью сантиметрами и двумя метрами. Она перестанет напоминать человека. Осколки, скорее всего, сразу же убьют и детей – по его расчётам шестьдесят три процента для мальчика и семьдесят четыре для девочки. В противном случае они скоро умрут от ран. Не слишком хорошие вероятности. Несмотря на ценность боеприпасов, он потратит болт и на детей, хотя они и еретики. Он – не чудовище.

Сверху донеслось гудение гравитационных приводов “Лэндспидеров”. Они заложили вираж, и на окраине города раздались отдалённые звуки стрельбы тяжёлых болтеров. Дождь прорезали более тихие резкие выстрелы из болт-пистолетов. Где-то кто-то кричал.

Дождь лил на руку, бежал по клятвенной цепи болтера к запястью. Капли торопливо падали со звеньев в молочные пятна улицы, словно стремились соединиться с ними.

Одно нажатие и лужи станут грязно-красными. Это его долг. Это его клятва.

И всё же он не стрелял.

Смертные зовут нас ангелами. Наши крылья из пламени, а гнев внушает ужас, но в нас нет ничего сверхъестественного. Мы – плоть, кровь и кости. Ни хваленые и ни бессмертные. И все же мы внушаем страх и благоговение, подобно существам истинного света.

Когда-то я верил, что среди нас был один из божественного рода, тот, кто мог претендовать на это имя. Безупречно благородный, нестареющий и мудрый, я бы сказал – истинный ангел. Так было до того дня, когда спала его маска, а затем другая, что была под ней, и я узнал, каким на самом деле ангелом был Данте.

Мое откровение началось на Гекатомбе…

Они хорошо скрывали свои страхи. Они были космодесантниками, обученными и генетически спроектированными ничего не бояться, однако Харахил чувствовал беспокойство своих товарищей. Психические силы, сущности варпа – от астропатов и навигаторов до Имперского Таро – были для них силами, находящимися за пределами понимания, и никакая ортодоксальность Ордена или ментальная обработка не могли полностью искоренить этот ужас перед неизвестным и неестественным.

Их страхи были как на ладони благодаря его сверхчувству, столь же очевидные для библиария Темных Ангелов, как и их физические особенности. Для его психического осознания все было видимым, наполненным нематериальной энергией варпа. В древности некоторые ученые верили, что варп был особым царством, существующим бок о бок с материальной вселенной, но отделеным от неё. Они не были псайкерами. Они не видели силы варпа – эмпиреев грёз и эмоций – просачивающейся обратно в реальность даже через самый недалекий разум. Она была немногим больше, чем дымка энергии, но её присутствия было достаточно, чтобы Харахил заглянул в души других собравшихся в ярко освещенном помещении.

Даже сейчас, когда отблески свечей ярко освещали лица собравшихся офицеров Темных Ангелов, этот столь незначительный ручеек духовной энергии искривлялся и преломлялся в такт их мыслям. Структура его постоянно менялась по мере того, как изменялись настроения и повышался– понижался интерес, но Харахил мог увидеть образы внутри неё, и, что самое главное, распознать их значение.

Саммаил, великий магистр Крыла Ворона, был наиболее спокойным из них. Хотя, возможно, спокойный – не то слово. Он был наиболее подготовленным, потому что до этого он по меньшей мере десяток раз видел, как Харахил выполняет эти гадания. Волнение граничило с неподдельной нервозностью; они были близки к поимке одного из Падших, и как Магистр Охоты, Саммаил чуял успех где– то на границе поля зрения. Его мысли были самыми яркими, сверкающими и золотыми. Возможно, даже слишком сияющими оптимизмом для того, кто прожил в своей нынешней роли гораздо дольше прочих, но безрассудство зачастую преследовало магистров Второй роты до самой смерти.

Харахил аккуратно подошел к центру комнаты, стараясь не потревожить гексаграммы– обереги, нарисованные им на опалубке. Ключевые пересечения были отмечены свечами в точках двенадцатиконечной звезды, заключенной в круг, который, в свою очередь, охватывала гексагональная эмблема с рунами, сделанными им в расплавленном свинце. Он сел на большой невзрачный стул, стоящий прямо под канделябром, сделанным из метеоритного железа, добытого из остатков разрушенного Калибана.

Опустившись на него, он обратил внимание на великого магистра Велиала, командира Первой роты и лидера Крыла Смерти. Его мысли были резкими и четкими, до одержимости регулируемыми, тщательно обтесанными и сглаженными жизненным опытом подобно каменной кладке, а не органичными и ветвящимися, как у других. Мысли командира Крыла Смерти практически не менялись, пока он стоял, скрестив руки и с опаской поглядывая на остальных в этой комнате.

Харахил не удивился тому, что наиболее скрытные мысли принадлежали Асмодею, магистру покаяния. Его сознание было стальным панцирем абсолютной убежденности. Единственный крошечный проблеск его души светил сквозь эту преграду, жестоко и эффективно подавляемый веками практики и скрытным по своей природе мышлением, эту черту Харахил считал выдающейся. Если бы Император столкнулся с Асмодеем десять тысяч лет назад, когда совершенствовал геносемя Темных Ангелов, вполне возможно, что в конечном итоге все космические десантники обладали бы таким же целеустремленным фанатизмом.

То, что свобода мысли еще была возможна для Адептус Астартес, было видно из мутного отображения эмоций Шафана. Они почти беспорядочно пульсировали зеленым, синим и красным, что говорило о работе активного, творческого ума. Душа Шафана была хорошо защищена, как и у других, но его мысли были вполне читаемыми. В настоящее время магистр святости думал о том, как странна необходимость проводить такой обряд при свете, когда столько внутренних тайн Темных Ангелов состоялись в затемненных камерах.

В то время как мысленный взор Харахила оценивал его товарищей, его обычные чувства отмечали прочие особенности комнаты: запах свечей, смешанный с оттенком нефти и примесью ржавчины; тепло, исходящее от других космических десантников и мерцающих огней, освещавших их; скрип и шум переборок и палуб звездолета; минимальный ток плазменных двигателей, пульсирующий через все судно от кормы до носа.

Он позволил всему этому стать единым, физическое и психическое объединились, стоило ему только закрыть глаза. Едва веки опустились, два мира – реальная вселенная и варп– отголоски – стали единым целым в его мыслях, и хотя он больше не смотрел на комнату своим физическим зрением, он был хорошо осведомлен о том, что происходило вокруг него.

Харахил положил руки на колени и позволил психической силе течь. Он чувствовал, как усилились опасения остальных, когда они заметили мерцающий свет, вырывающийся из– под его век. Библиарий откинул голову на спинку стула и сделал плавный выдох, избавляясь от остатков беспокойства, что он испытывал, когда предложил провести обряд. Любое погружение в варп было рискованным, а в этом месте, столь близком к Оку Ужаса – больше, чем обычно. Но Харахил был сильным и обучался в течение трех сотен лет. Он был готов.

Библиарий собирался выпустить свое сознание в варп, но беспокойства, мешавшиеся у него под рукой, сдерживали его. Мысли остальных – такие несопоставимые, такие разрозненные – делали эту исходную навигацию сложнее. Харахилу было необходимо сгладить их беспокойные эмоции, прежде чем он смог бы выполнить переход.

Шафан обдумывал природу псайкеров и демонов, интересуясь, потому ли они внушали такой ужас, что взаимодействовали непосредственно с подсознательными чувствами души. Насколько мог судить Харахил, тот был не далек от истины, но сейчас было не время для подобных раздумий. Размышления о варпе и его обитателях перемешивают материю эмпиреев в циклическом эффекте так, что она получает силу даже от безосновательных домыслов.

– Не бойся за мою душу, брат Шафан, – тихо сказал Харахил. – Каждый час, что ты проводишь в чтении псалтырей и катехизисов ордена, я провожу закалку моего духа от искушения и одержимости.

При упоминании о таких вещах Асмодей, стоящий справа от Шафана, возмущенно переступил с ноги на ногу. Сталь его сознания стала кинжалом, направленным на библиария, огонь праведности ярко запылал по всей его длине. Единственная мысль вспыхнула настолько сильно, что псайкер не смог избежать её: Если Харахил проявит хоть малейший признак одержимости, я убью его.

На губы Харахила закралась улыбка.

– Прошу, брат Асмодей, достань пистолет, если тебе от этого станет комфортнее. Уверяю тебя, обереги целы. Единственный, кто здесь рискует, это я.

Независимо от гарантий, предлагаемых библиарием, Асмодей выхватил болт– пистолет и направил его на голову Харахила.

– Не торопись использовать свое оружие, брат. Здесь могут иметь место странные происшествия, которые являются обычным делом при моем погружении в варп.

– Ты хочешь направить свою душу к миру на краю Ока Ужаса, – сказал Асмодей, его прицел не дрогнул. – Я приму любые меры предосторожности, если почувствую необходимость.

– Поступай, как сочтешь нужным, брат. Теперь я должен попросить тишины, и будет неплохо, если вы все поможете мне, сосредоточившись на чем– то отдельном. Это остановит волнение, вызванное вашими разрозненными мыслями, а я в это время войду в имматериум.

– Песнь Назея? – предложил Шафан. Он получил кивок в ответ.

Магистр святости начал молиться и остальные присоединились к нему через нескольких секунд. Хор их голосов возрастал и опадал, пока они пели, звук формировался акустикой комнаты, затухая вдали, пока Харахил готовился снова отпустить свои сознательные мысли. Библиарий был безмолвен и спокоен, отделяясь от своего тела, входя в транс так, чтобы его душа – или её часть – смогла возвысить его мысли из их материального корабля в беспокойные завихрения имматериума.

Пение и средоточие внимания на псалтыре, исключающие прочие мысли, успокаивали пульсации и отголоски, что нарушали концентрацию Харахила.

– Sanctus Imperator protectorum, – прошептал библиарий. – Освободись.

Возникло чувство отрешенности, когда его дух отделился от смертной оболочки. В этот момент он был соединен и с варпом и с физическим миром – стал каналом для проникновения нереального в реальность, но Харахил с выработанной точностью ускользнул от себя подобно кораблю, отбывающему со своего причала.

Тепло, свет, звук – все мирские ощущения пропадали из его осознания одно за другим. Их место в его вселенной заняли ткани и переплетения эмпиреев, звучание варпа и психическое гудение, которое он обычно относил к фоновому шуму. Реальность исчезла, а нереальность застыла, оставаясь соединенной, но при этом перемещенной внутрь его сознания.

Вокруг библиария буйствовал варп, но в близлежащем к нему пространстве образовался омут спокойствия, смягченный молитвами его собратьев. Они ничего не знали о том, какой эффект возымели их действия, но данное им преимущество от этого никуда не делось.

Харахил, свободный от тела, потащился, теряя часть своей сознательности на волнах эмпиреев и позволяя давлению варпа отнести его в сторону от смертной оболочки своего сознания. Он повернулся – не в буквальном смысле, но в средоточии внимания – чтобы увидеть свое тело, сидящее в кресле в окружении оберегов и его боевых братьев. Подобный золотому тросу след, извиваясь, тянулся назад к его телу, привязывая душу к плоти. Это тоже было плодом многих лет обучения, позволявшим ему найти путь назад к своей смертной оболочке.

Отступая назад, Харахил смотрел как звездолет постепенно удаляется, палуба за палубой, пока он не увидел его снаружи, плавающего как пузырь на потоке, заключенного в мерцании своего поля Геллера. Нечто пульсирующее, неправильное и мощное отвлекло его внимание от корабля и он сосредоточился на нем.

В варпе расстояние не имело физического смысла, но его мозг не мог совладать с безразмерной структурой, не смотря на всё его обучение. Было невозможно формировать мысли без ощущений верха и низа, близи и дали, внутри и вне.

Пульсация пришла откуда– то из близи, по крайней мере, по галактическим меркам. Шторм кружился на грани восприятия Харахила, одинаково засасывая в себя все подряд подобно вихрю и при этом одновременно изливая наружу волны и потоки силы варпа.

Око Ужаса.

Величайший варп– шторм в Галактике, нахлестка между мирами, где материальное и нематериальное были равнозначными, настолько огромный, что охватывал десятки световых лет реального пространства. В реальном мире он воспринимался как шар в небесах, пульсирующий пурпурным или красным, но в варпе Око Ужаса выглядело в меньшей степени как бездонная пропасть и в большей как темное окно, показывающее звезды и планеты, туманности и кометы, которые сверкали энергией.

Око Ужаса постоянно колыхалось, и в его перемещениях Харахил мог видеть вещи, существовавшие между мирами, не принадлежащие ни варпу, ни реальности, дававшие некоторые представления о царствах Богов Хаоса. Подобные зрелища могли свести с ума неподготовленного человека, не способного растолковать водовороты энергий и бурные вихри. Подготовка Библиариуса позволяла Харахилу привнести порядок в эту путаницу – пусть и ограниченно – искажая его мысли и вызывая в воображении возвышающиеся железные крепости, волны кристальных валов, сияющие зеркальные пейзажи и гниющие леса.

Он смутно ощущает реакцию своего тела на космическом корабле. Харахил инстинктивно поведал о своем путешествии остальным – беглое описание того, что он пережил. Это требует усилий мысли, не больших чем для поддержания сердцебиения и заполнения легких – истинный поток сознательности.

Границы стираются, стены рушатся, миры и цивилизации низвергаются, – пробормотал Харахил, едва шевеля губами. Его глаза продолжали двигаться, как будто распознавая видения варпа, вызванные в воображении его сверхчувством – или же в бесплодной попытке сделать это.

Мощь Ока Ужаса была всепоглощающей. Библиарий чувствовал, как она с неудержимой силой затягивает его в его сердце водоворота. У Харахила не было ничего, кроме его омута спокойствия в бушующем океане и золотой нити, что разматывалась позади него подобно спасательному тросу, прикрепленному к воину, выброшенному в безвоздушное пространство.

Все быстрее и быстрее он неминуемо притягивался к сокрушительным силам, что бушевали в Оке Ужаса, и хотя Харахил отводил все свои мысли и усилия на борьбу с внутренней волной, не было ничего, что могло бы остановить его падение на дно открывающейся темной преисподней.

Он пытался уплотнить свой трос, превратить его в золотой стержень, что будет удерживать его на месте, но сила Ока Ужаса была слишком велика. Он почувствовал внимание созданий, бывших громаднее любого живого существа, за исключением, пожалуй, самого Императора. Мгновение они смотрели на него так, словно заметили пылинку, упавшую неподалеку. В этот момент Харахил опасался, что одно из этих враждебных сознаний протянет руку и более подробно изучит его омут спокойствия, или же, не раздумывая, сметет его одним ударом, но ощущение прошло, и он остался один, дрейфуя на хлещущем потоке силы варп– шторма.

Ультор был расположен на самом краю этого безумного пейзажа. Харахил знал, что если он хочет узнать больше, ему придется рискнуть жизнью в непредсказуемых ветвях энергии, мечущихся на окраинах Ока Ужаса. Его психический торс, золотая нить его жизни, держал твердо, но у него не было никакой возможности для выбора направления. Его выворачивало наизнанку, крутило вверх– вниз и взад– вперед, он был настолько захвачен бушующими потоками, столь характерными для Ока Ужаса, что уже не знал, как он сможет вернуться назад к остальным.

А затем он увидел одинокую серебряную звезду.

Он точно знал, что она собой представляла, а потому позволил своей душе дотянуться до нее, прицепившись к её свету, как утопающий хватается за спасательный круг, брошенный ему. Едва позволив серебряному лучу упасть на него, Харахил взбодрился, наполненный силой, теплом и чувством принадлежности.

Жар звезды проплавился через кровоточащий хаос, отводя в сторону бури и волны, успокаивая варп вокруг библиария так же, как он успокаивал его хаотичные мысли.

Несмотря на всю тряску Ока Ужаса, маяк оставался подлинным, сильным и непоколебимым даже здесь, вблизи от центра потока пульсирующей энергии. Больше, чем маяк – опора, на которой можно обрести минуту покоя, мост для переправы, крепость, стоящая против безумия и неопределенности.

Астрономикон.

Путеводный Свет.

Душа Императора.

Преграды сметены, за ними обнаружен свет, путь свободен, – с облегчением пробормотал Харахил.

Получив такую возможность по милости света Императора, Харахил сосредоточил свое внимание на поиске мира Ультор, скрытого в ветвях энергии варпа, вытекающей из Ока Ужаса. Он черпал свою психическую силу для обнаружения её очертания внутри варпа также, как демоническая мощь создавала фальшивое судно в реальном пространстве. Подпитываемый светом Астрономикона, Харахил казался рыцарем из серебряного и белого огня, пылающего холодной чистотой своего дела. В руках он держал темно– зеленый клинок, окаймленный бледным пламенем, с крестовиной, выполненной в форме расправленных крыльев в соответствии символу ордена, красующемуся на нагруднике его нематериальной брони. Плащ темно– синего цвета – цвета Библиариуса – свисал с его плеч.

Тем временем на корабле Темных Ангелов тело библиария выпрямилось на стуле, его силовая броня скулила при движении, конечности слегка дрожали, когда его мышцы сокращались. Он снова расслабился, успокоился и сдвинул брови, прерывисто дыша.

Полностью сформировавшись, нематериальное воплощение Харахила вклинилось в разломы варпа, отступая за границы Ока Ужаса. Серебряный свет Астрономикона сверкал по левую сторону его пути.

Время текло, изгибаясь и кружа, протекая и не протекая по отношению к реальному пространству, так что, возможно, прошла доля секунды или тысяча лет, прежде чем Харахил увидел то, что искал. На самой кромке Ока Ужаса стояло огромное сооружение, часть раскрошившейся грани утеса, часть огромной каменной башни, расколотой и заросшей. Ощутимые миазмы распада окружали ветхую конструкцию, темное облако, что пятнало варп и реальную вселенную в равной мере.

Когда облако на мгновение рассеялось, потревоженное каким– то случайным завихрением варпа, Харахил увидел, что рушащаяся монолитная башня сама по себе была незначительной в сравнении с куда большим пространством. Она была не больше чем уборной по сравнению с действительно ужасающим и внушающим благоговение дворцом с тысячами разбитых окон и бессчетным числом провисших и потрескавшихся крыш. Башня Ультора лежала в тени титанического имения, полностью окутанного тьмой и разложением, вытекающими из огромных разломов и дыр, пробитых в конструкции могучего строения. Харахил вздрогнул, ошеломленный чудовищным явлением, но видение прошло, мгновение спустя поглощенное течениями варпа, оставив Ультор стоять подобно костлявому торчащему пальцу, окруженному желтоватым туманом.

Серебряная звезда Астрономикона продолжала светить над его головой.

Он стоит на грани, не там и не здесь, реальный и в то же время нереальный. Отстаиваемый и всё ещё свободный, мир распада, цветущий в мертвом саду. На грани отчаяния и надежды стоит он. Смерть и перерождение, спираль заката, до небытия...

Его слова вызвали реакцию в мире смертных, расплывчатом и далеком.

– Он сходит с ума, – услышал он слова Асмодея. – Или же что-то сводит его!

– Попридержи свой язык и не стреляй, – сказал Саммаил. Капеллан опустил руку на болт– пистолет своего товарища. Досада Асмодея на великого магистра вспыхнула в варпе подобно огненному шлейфу, но была встречена льдом, образовавшимся из непреклонных мыслей Саммаила.

– Не думаю, что твои репутация и звание больше моих, Асмодей. Опусти оружие, брат– капеллан.

Я пересекаю границу, незримую для большинства глаз, и сад вянет вокруг меня, – прошептал Харахил, на которого никто не обращал внимания.

Его гнев затуманился, и Асмодей с неохотой бросил болт– пистолет в сторону Саммаила. Быстро взглянув на него, он снова уставился на Харахила.

Харахил чувствовал грязь Ультора, пытающуюся высосать из него силу. Было достаточно просто перекачивать грубую энергию варпа в гексаграммы– обереги, защищающие его душу от порчи. На звездолете воздух за пределами полушария, образованного защитными знаками, начал заполняться тенями.

Харахил направил свое варп-я ближе к Ультору. Он обнаружил, что не может подойти напрямую к башне, и был вынужден спуститься в огромный заросший сад, что разросся вокруг разрушенных скал на дне огромного обрыва.

Исследуя его, библиарий просеивал через свои мысли то, с чем сталкивался, формируя тени и свет в представлениях своего варп-зрения. Он мог проецировать зрительные образы, но они были лишь плоской карикатурой того, что он ощущал посредством своего варп– я.

Воздух был полон жужжащих мух, а по стволам буйно разросшихся деревьев ползали всевозможные многоногие твари. Они скакали по обвисшим веткам и листьям и рассматривали незваного гостя блестящими фасеточными глазами. Грибковые наросты извергали споры, когда Харахил проходил мимо, в то время как микроорганизмы пожирали все, что медленно разлагалось.

Туман печали оседал каплями на листве подобно слезам потерянных и брошенных. Знойный шелест листьев полнился бормочущими причитаниями о возлюбленном прошлом и растраченных возможностях. Из подножной мульчи торчали камни, призванные опрокидывать беспечных – зазубренные камни, на которых сокрушались амбиции и расшибалась гордость. Низко висящие лозы двигались как змеи, готовые сжать беспечных в тисках жалости к самим себе. Паукообразные насекомые с бледными и раздутыми телами плели сети между древесными ветками, внутри них корчились души проклятых, все больше и больше запутываясь в отчаянной и ненавистной борьбе с ужасными нитями.

Но не всё было таким мрачным. Здесь встречались и яркие ветви, и цветы всех оттенков радуги, скрывающиеся в темноте. Гусеницы с ярким тигровым окрасом резвились среди румяных лепестков и прижавшихся к ним леопардовых коконов, из которых вырывались луковицеобразные мотыльки с крыльями в форме мертвой головы.

То тут, то там прорехи в лиственном навесе позволяли драгоценному лучу света упасть на лесную подстилку. В судорожной вспышке этой поддержки хрупкие цветы надежды пробивали себе путь напрямую через гниющий ковер из листьев и трупов насекомых.

Однако кричащие цвета и радостные картины не могли скрыть истинную природу этого места. С помощью таких призрачных приманок беспечных заманивали в отчаяние.

Мгновение свежести и ясности, следующее за восстановлением после продолжительной болезни.

Радость лицезрения любимого человека после затянувшейся отлучки.

Распирание гордостью и свершением при рождении ребенка.

Всё это ловушки эмоций – моменты слабости, используемые в чужих интересах; только те, кто действительно принял вечную боль существования и неизбежного разложения изнутри, будут защищены от горя разочарования и неудачи.

Не в бесконечно нудном, неблагодарном и тяжелом труде повседневного бытия был представлен Владыка Распада, ибо однообразие было основой утешения. А в резких тонах, дразнящих обещаниях лучшего, отдельных моментах восторга, бывших самым жестоким оружием, ибо они выставляли мирское и бессмысленное в резком контрасте и погружали душу в истинное отчаяние. Ибо каждое пятнышко света и цвета, леса и теней казалось все темнее и страшнее.

За маскарадом сверкающих драгоценностей скрывалась мрачная истина того, что все неустойчиво и несбыточно, что все это – видимость счастья и свершения, возведенная общим эго всех живых существ, чтобы убедить их в наличии смысла внутри вечного, бессмысленного цикла.

Распад медленно усиливался на протяжении эонов лет. Энтропия разрывала на части все сущее, обращая цивилизации в пыль, а солнца – в облака остывшего газа. Ничто не смогло избежать хватки бессмертного разрушителя: времени. Жизнь стала смертью, а смерть – жизнью. Все поддерживалось этим простым циклом существования.

Библиарий позволил своим товарищам увидеть то, что мог видеть он, показывая им опавшие листья, окрашенные осенью в красновато– коричневый и золотой цвета, туман и болезненный смог, текущие между стволами деревьев зеленого и черного оттенков. Вдали над лесом возвышалось необъятное, нечеткое, гигантское и гротескное сооружение.

Что– то приближалось. Он слышал отдаленное жужжание, быстро переросшее в непрерывный гул, идущий со всех сторон. Казалось, что тени сливаются и утолщаются, если бы это было возможно – становятся осязаемыми, подобно нефтяному омуту. Шум заглушил трепет сухих листьев и капель туманных слёз.

Со всех сторон из мрака разлагающегося леса налетели жирные мухи. Рой мгновенно охватил Харахила, подступая все ближе и ближе, пока слой пушистой, постоянно двигающейся черноты не покрыл его. Они обнаружили бреши в его броне, через которые проникли к его коже, не кусая, но при этом протискивая свои раздутые тела в его плоть, подавляя его силой своей численности. Они отыскали визор его шлема и облепили его лицо, закрыв обзор и свет Астрономикона.

Он попытался смести их одетой в перчатку рукой, но они были слишком плотными и многочисленными. Подобно утопающему, бьющемуся на волнах, его удары были медлительными, а плотность самого роя настолько высокой, что он задыхался. Там, где он давил их, на его броне оставались рвотно– желтые мазки, бурлящие и пузырящиеся как кислота. Гудение было невыносимым, оно отдавалось в его голове пульсацией и обжигало барабанные перепонки своей монотонностью.

Харахил крутился, стиснув зубы, но разжав губы, он только позволил нескольким мухам попасть внутрь, ползать по его деснам и пытаться просунуть свои мягкие тела между его резцами. Его ноздри были забиты извивающимися насекомыми, прокладывающими себе путь в его носовые пазухи и спускающимися в легкие в поисках теплых мест. Библиарий пытался сбить рой длинными и мягкими листьями, свисающими с поникших ветвей, ломая деревья, почти спотыкаясь на камнях глупости, появившихся у него под ногами. Похожий на кровь сок забрызгал его боевую броню, липкая жидкость просочилась в сочленения и затвердела парализующей смолой.

Казалось, они гудят у него в голове. Он чувствовал тысячи гротескных тел, проникающих в его органы, ползающих по нервам и артериям, засоряющих его легкие и сердце.

Это было похоже на то, как всему приходит конец. Даже могучим космодесантникам Адептус Астартес. Даже Астрономикону. Даже Императору.

Вся эта борьба была так бессмысленна. Что с того, если он одержит победу сегодня? Завтра будет ещё одна битва. Каждый день несет новые угрозы человечеству. Космодесантников было ничтожно мало, до смешного мало.

Менее одного космодесантника на один мир Империума. Силы Имперской Гвардии насчитывают бесчисленные миллиарды, но их души и сердца слабы, и в свое время рухнет даже этот оплот, рухнет подобно стене, истерзанной постоянным дождем и ветрами. Отвага поколеблется, и что тогда?

Какое это имеет значение? Смерть сегодня ничуть не лучше и уж точно не хуже смерти завтра. В этом суть неизбежного, неминуемого. Орков можно убить, эльдарские миры– корабли уничтожить, тиранидские флоты рассеять, но нет ничего такого, что могло бы победить время или смерть. Было безумно и заносчиво верить в то, что всё это изменится.

Мужество Харахила задыхалось, даже его нереальные легкие изголодались по дыханию. Он чувствовал, как темнота поглощает его. Нет, не поглощает, приветствует. У него был только один шанс избавить себя от проклятия жизни. Это было просто, надо лишь признать Владыку Распада своим повелителем. Тогда он станет единым с распадом, его союзником, а не жертвой. Независимо от того, насколько сверхчеловечны его сознание и тело, только принятие господства Хозяина Мертвого Надела могло спасти Харахила.

Далекий голос – связь с реальным миром – вернул его из пустоты небытия. Он потянулся к нему своими мыслями, оттянувшись назад к своему телу при контакте.

– Ультор, брат, – сказал Саммаил, подойдя ближе к библиарию. Чернота его одежд, казалось, без остатка высасывала из него свет, оставляя от его лица бледную маску, блуждающую во мраке. – Направь свое сознание к миру Ультор. Он близко, брат.

Вера Саммаила была похожа на очищающее касание, а его братство – на источник бесконечной силы. Харахил сражался не ради себя, своей бессмертной души или смертного тела. Он сражался ради своих братьев по ордену. Он сражался ради человечества. Он сражался ради Императора.

В этот момент, взбодрившись за счет контакта со своей телесной оболочкой, библиарий обнаружил, что роя мух уже не было. Он не рассеивается, а сгорел в серебряном пламени, потрескивающем на его теле, их демонические сущности были поглощены, их сила нейтрализована психическим всплеском, не оставившим ничего, кроме тонкой шелухи, уносимой усилившимся ветром его обновленной воли.

Хотя он и отбился от мух, Харахил знал, что его испытания были далеки от завершения, а потому поспешил к своей цели. Над головой кружили и сгущались грозовые тучи, небо из гротескно– желтого становилось черным, как будто было в синяках от побоев чьего– то огромного кулака.

Гнилой полог мертвого леса закачался, когда пришли бури, принеся с собой буйство сломанных веток и рваных листьев, забивших по броне Харахила, когда он вошел в бурю. Шаг за шагом он медленно, но решительно продвигался вперед, его челюсти были плотно сжаты.

Тем временем на борту звездолета Темных Ангелов тело Харахила вздрогнуло и снова напряглось. Его дыхание участилось, а пальцы сорвались с колен и обхватили подлокотники кресла.

Направляемый словами Саммаила, он, медленно, шаг за шагом пробираясь через бурю, сфокусировал свое внимание на теневой башне, стоящей на вершине далекой скалы. Шторм скрыл свет серебряной звезды не полностью. Харахил мог видеть тусклый луч, похожий на тропку, лежащую перед ним, который время от времени поглощался обвивавшей его тьмой, чтобы затем превратиться в зигзагообразную молнию, что раскалывала бурю и освещала ему путь вперед.

Подойдя к подножию скалы, Харахил остановился и посмотрел вверх. Отсюда сооружение казалось почти бесконечным – город– башня скрылась из виду, а вершины скал затерялись во мраке расстояния.

Он протянул руку и схватился за скальный выступ. Подтянувшись, он нашел точку опоры и приподнялся над землей. Харахил устремил свой взгляд на расплывчатую линию, отделившую вершину скалы от неба, и продолжил подъем. Его мысли придавали облику скалы такую форму, что где бы он не искал выступ, за который можно было схватиться, или нишу, в которую можно было поставить ногу, он всегда их находил.

Но не только его воля влияла на строение темной скалы. Корни пробивали камни, тыча в его тело и ноги как копья, скрежеча по его броне. Другие извивались подобно щупальцам, пытаясь обхватить запястья и лодыжки, стремясь сорвать его с отвесного подъема. Чем выше он поднимался, тем яростней утес боролся с ним, хлеща его кнутами из корней, пытаясь сбить его и отправить в стремительное падение обратно вниз, в объятия голодного леса.

Не тратя попусту энергию, даже не рыча или стоная, Харахил пробивался наверх, его мысли были заключены в барьер из стали так же, как его нематерильное тело было защищено серебром его брони. Это не составило никакого труда – испытание воли, нежели мышц. Не успел он придти к этому выводу, как оказался на вершине скалы, сжимая в руке пригоршню камней.

Раньше ему казалось, что башня Ультора находилась почти на краю огромного обрыва, но теперь он увидел, что это был обман, проделка надежды, а не действительный вид. Башня исчезла, а на её месте он увидел огромный цветок с черными как смоль лепестками.

Чёрная роза, на лепестках которой ползают тысячи мух. Стебли гнутся, но не ломаются, колеблемые зловонными ветрами, несущими пыльцу отчаяния к ярким цветам надежды. Удушающее, приторное соседство.

Он смог увидеть крошечные частички пыльцы, утекающие в небо подобно дыму от костра. Если бы он сосредоточился, то смог бы разглядеть, что каждая микроскопическая точка на самом деле представляла собой три скрепленных друг с другом шара, а каждый шар – ухмыляющийся череп. Смог поднимался выше и выше, кружась в вихре ветра, пока не достиг грозовых облаков, где его ветром разнесло по всему зловонному саду и мертвым лесам за его пределами.

Пыльца падала черным снегом, и хотя он поднял угол своего синего плаща, прикрывая нос и рот, он чувствовал мельчайшие частицы, прошедшие через ткань и осевшие на его языка и горле.

Он думал, что они принесут боль, но вместо этого он почувствовал онемение, тянущееся от тех мест, где они осели на диафрагме и мышцах. Челюстные мышцы дали слабину и его дыхательные пути открылись, позволяя черной пыльце всё больше и больше проникать в его тело.

Сами по себе крохотные внедрившиеся частички были незначительными, но по мере увеличения их числа Харахил чувствовал, как они тают в его теле, пытаясь стать частью его. Как и мухи до этого, пыльца внедрялась в его плоть, стремясь стать семенем, что пустит корни в его мысли.

Он пошатнулся, загипнотизированый видением, насланным гигантской черной розой. В её черноте была чистота, скрытые цвета и глубины, которых, как он думал, никогда не существовало. Пыльца была не ядом, а эликсиром правды, давшим ему способность видеть Вселенную такой, какой она была на самом деле. Своими серыми глазами он узрел атомы в центрах солнц, погибающих для создания тепла и света. Он увидел прах мертвой сверхновой, собиравшейся веками, чтобы потом сформировать новые миры, новые звезды. В бактериальной слизи он увидел энергию, переходящую из одного состояния в другое, никогда не исчезающую, просто ищущую новые формы, наделенную бессмертием.

Слизь расширилась и разрослась, стала высшей формой жизни, разумной и осознающей себя – и чистота исчезла. Цветение начало слабеть от боли знания. Способность видеть, слышать и чувствовать вводила в заблуждение. Сознание существовало только в качестве барьера от реальности, в которой все было преходящим, и ничто не было постоянным.

Он хотел помочь цветку, поддержать его красоту, но он уже был виновен в пороке познания. Сопротивление Харахила было ядом в недрах земли, просачивающимся в корни чистоты. Это его приверженность лжи стала причиной увядания бутона, лепестки которого отпадали один за другим. Каждая потеря отзывалась мучительной болью в сердце Харахила.

Библиарий громко выдохнул и поднес руку к лицу, закрыв глаза, хотя сами по себе они и так оставались закрытыми. Тьма вокруг него была абсолютной, вереница сотканных из света сцен прокручивалась в его голове как в калейдоскопе, входя в фокус и выходя из него.

Впервые с момента, как он взобрался на скалу, Харахил обратил внимание на мягкую почву под ногами, приветственную и золотую. Он захотел прилечь на неё, стать частью слоя плодородной земли, чтобы его сущность смогла дать жизнь новым существам. Приняв свою роль, он очистится от ядов, что он привнес своим присутствием. Его обращение к истине станет питанием, удобрением для бутона смерти, которой он столь сильно желал. Его жертва станет водой для корней, а кровь и душа – удобрениями, благодаря которым стебель снова будет стоять крепко и прорастут новые цветы, чтобы великий процесс воспроизводства смог распространить пыльцу истины по всей Галактике.

Хотя сознательные мысли Харахила хотели, чтобы он сдался, его инстинкты – его внутренний разум, защищенный веками ритуалов и тренировок – толкнул его к своей цели. Там, где ум был слаб, душа оставалась сильна. Хотя он больше не мог видеть серебряную звезду, он все еще мог чувствовать ее присутствие, освещающее его путь к цели. Он вслепую последовал за ней, полагаясь на Императора, чтобы тот доставил его к цели.

Он спотыкался, борясь с ощущениями и пытаясь не заснуть. Он так устал. Его ноги были словно налиты свинцом, он уже давно оставил попытки прикрыть лицо плащом. С каждым вдохом он втягивал в себя ещё тысячу частичек пыльцы. Харахил, онемевший и истощенный, сопротивлялся из последних сил.

Упав, библиарий повернулся в ту сторону, откуда пришел. Прежде чем его глаза навсегда закрылись, он увидел серебряную звезду.

Усилием воли он оставил глаза открытыми и позволил свету Императора влиться в него. Его присутствие вымыло черную пыльцу, очистив артерии и вены, сердце и легкие, кишки, руки и ноги.

Как только загрязнение внутри него было вычищено, то же произошло и с небом. Буря отступила, обнажив красивое лазурное небо, не потревоженное облаками или ветром. Серебряное солнце тепло коснулось его. Броня, бывшая его второй кожей, впитала силу его лучей, сняв онемение и наполнив его новой силой.

Башня была уже близко, Харахил знал, что она всё это время была здесь, скрытая от глаз чарами черной розы. Он мог протянуть руку и дотронуться до замшелой, разъеденной каменной стены. Усики растительной жизни покрывали осыпающуюся кирпичную кладку, скрывая двери и окна и обвивая скелеты тех, кто пытался подняться по ним раньше. Вернулся ветер, ставший теперь холодным и обремененным ароматом смерти. Когда лозы зашевелились, черепа застучали зубами, обращаясь к библиарию, предупреждения из их ротовых отверстий были бессловесны, но странным образом понятны.

Только безрассудный пойдет по стопам тех, кто погиб здесь. Только гордый смеет мнить себя достаточно сильным, чтобы суметь преодолеть препятствия, которые ждут его впереди. Высокомерие станет гибелью Харахила. Лучше вернуться с провалом, чем вообще никогда не вернуться.

Хихиканье мёртвых голов подпитывало сомнения библиария. Его товарищи никогда бы не познали – не смогли бы понять – рисков, что он уже взял на себя. Умирать здесь, загнанным в ловушку злом этой разбитой крепости, никуда не годиться. Как он сможет защитить человечество из могилы?

Несмотря на эти опасения, оттягивавшие вниз каждый его шаг, Харахил решил двинуться дальше. В конечном счете, это была судьба каждого космического десантника – отдать свою жизнь во имя человечества, и не Харахилу было решать, в какой день умирать лучше, а в какой – нет. Перед ним была поставлена задача, и он возьмется за неё со всей своей силой и волей, пока не добьется успеха или не погибнет.

Все, что оставалось – только пересечь болото, окружавшее Ультор подобно рву. Пузырящиеся смоляные ямы и засасывающее болото лежали между ним и его целью. Ветви тростниковых зарослей тянулись из болотистой почвы, треща на сухом ветру. Шум выделяющихся газов и движение чего– то извилистого и большого под поверхностью заставило Харахила остановиться на краю болота.

При беглом осмотре казалось, что через болото есть тропинки, но библиария было не так– то легко обмануть. Он начинал понимать это место. Ложная надежда была основой всего, что имело место в этом нематериальном отражении Ультора. Все, что казалось достижимым, было просто уловкой, созданной, чтобы в последствии заманить нарушителей в паутину отчаяния, увести их так далеко от правильного пути, чтобы они не смогли отыскать его снова. Кажущийся безопасным маршрут, несомненно, кончится, оставив его, ставшего жертвой изоляции и отчаяния, на мели.

Затем он вспомнил, где находится. Ему не нужно было продираться сквозь трясину, он мог просто расширить свою волю и сделать что– то еще. Так же, как её свет восстановил его слабеющую силу, теперь тепло серебряной звездой, направляемое его мощью, насухо припекло порченную землю, превращая болото в плотную почву, а смолу – в затвердевшие лужицы черноты. Растения пожухли под жестким светом силы Харахила, высушенные и растрескавшиеся под его свирепым психическим взглядом.

Энергия извивающихся трав и возвышающихся камышей просочилась в землю, спасаясь от слепящей ярости атаки библиария. Здесь сила варпа раздула корни и клубни, которые, в свою очередь, поглощали всё больше питания из грязи, продолжая разрастаться до чудовищных пропорций. Харахил чувствовал их выпуклые подобно семенам стручки, силу, скрытую в пульсации и болтанке. Коснувшись их своим сознанием, он почувствовал, что враждебные существа глядят ему в ответ.

Корни начали двигаться, зарываясь в сторону Харахила, трансформируясь из растительного вещества во что– то иное – что– то не совсем животное, а разумное и осознанное. Отвратительные слизнеподобные твари с белыми телами приближались к библиарию, ориентируясь на запах его души

Поле личинок, лежат под недрами мира, полны жизненных сил, вот– вот взорвутся. Они слышат меня. Слепые черви видят меня.

По настоящему лбу псайкера текли капли пота, а свет, вырывавшийся из– под его век, приобрел оттенок ржавчины.

– Варп захватывает его, – услышал он рычание Асмодея, когда капеллан оттолкнул в сторону Шафана, встав на самом краю психического круга. – Что– то прорывается в его сознание.

– Не пересекай поле, – предупредил Шафан, подойдя на шаг ближе. – Мы должны доверять его заверениям, брат.

На грани понимания Харахил заметил, как Асмодей метнул на Шафана взгляд, выражающий его презрение к заверениям псайкеров четче любых слов. Псайкер вздрогнул, чувствуя, как плеть презрения ударила его душу. Саммаил придвинулся к капеллану, гневно сверкая глазами, но не прикоснулся к Асмодею.

Сорвавшись на бег, Харахил пробил себе путь через мертвые и умирающие бутоны болотных растений, направляясь прямиком к основанию башни Ультора. Его бронированные ботинки оставляли в пыли отпечатки, которые заполнялись серым илом, идущим из– под земли. Лужи слизи приняли форму луковиц, сменили цвет с серого на зеленый, отрастили цепкие руки и глаза– бусинки. Когтистые пальцы и рога проросли из демонических приспешников размером с кулак. Рыча и хихикая, они выскакивали позади Харахила, образуя ковер из злобных, скалящихся лиц и красных глаз.

Библиарий направил свои силы вперед, пытаясь заглянуть в башню, представлявшую собой мир Ультор. Многое было скрыто от его взора, покрытое коркой мерзкой плесени и лишайниками, что пятнали его мысли, но он был в состоянии пробить фундамент города, простиравшийся вглубь гнилой земли.

Он почувствовал смертные души – впервые с тех пор, как покинул своих товарищей – запятнанные прикосновением Владыки Распада. В корнях, расползающихся от города, он увидел знакомые ему отметки и одеяния, а также воинов, одетых в древние, пострадавшие от распада военные доспехи: Гвардию Смерти. Он искал больше информации, надеясь мельком увидеть их страшного примарха, ужасного Мортариона, но здесь не было никаких признаков отвратительного демонического лидера легиона предателей. Вместо этого Харахил засвидетельствовал ряды ужасных саркофагов, вмещающих раздутых, бледных воинов, в то время как бесконечную шеренгу молодых рабов согнали в темные подвалы, их свисающие импланты подергивались и шипели, живя собственной жизнью.

Клещи распада шли за ним по пятам, царапаясь и цепляясь, угрожая опрокинуть его. Харахил знал, что должен был оставаться в вертикальном положении. Если он упадет, то будет охвачен демоническими существами и отрезан от серебряного света, который еще оставался его путеводной звездой.

Сломанные ногти царапали его броню и оттягивали плащ. Болтовня и хихиканье следовали за ним, всего в шаге от него. Харахил чувствовал подавляющую природу врага позади, но не мог остановиться для того, чтобы повернуться и оценить степень угрозы.

Ковер из демонических существ распростерся вдаль и вширь, местами образовывая торосы, когда десятки чумных клещей карабкались друг на друга, чтобы добраться до него. Ему было нужно лишь чуть– чуть больше времени на исследование тайн Ультора.

Вытащив серебряный клинок, он прорезал пылающую борозду в массе демонов, разрывая их тела концентрированными волнами ненависти и отвращения. Он придал своей ненависти к существам форму огненных молний, выскочивших из его глаз, после чего потянулся остатками своих мыслей в башню, пытаясь выследить её секреты.

Коконы, расположены рядами, свисают с дерева смерти подобно фруктам палача.

Тело Харахила стало лихорадочным, а кожа пепельной, конечности подергивались как у жертвы паралича.

На первый взгляд, стрелковые башни и оборонительные сооружения из ржавого металла торчали из земли как сломанные зубы. Крепость разрасталась как раковая опухоль, возбужденная волей Гвардии Смерти, выращенная смертными слугами и демоническим колдовством, принявшим форму шаркающих толп безумных вассалов. Он пропульсировал предупреждение своим товарищам единственным возможным способом.

Маленькие слои металла, отслаиваясь, раскрывают личинку в чреве. С шипов капает кровь, окольцовывая город, ловя в ловушку все, что войдет.

Кольцо белого огня взрывом вырвалось наружу из его рыцарской фигуры, тысячами сжигая демонов распада, оставив его в обуглившемся круге и избавив на несколько мгновений от этой помехи. Завеса, защищающая внутренности города, разорвалась. Харахил без колебаний погрузился туда, бросив свою душу в брешь дабы увидеть то, что таилось за стенами башни.

Что– то раздутое и чудовищное шевельнулось в сердце города, но в его центре Харахил увидел кое– что еще – окно, ведущее обратно в реальность материальной вселенной. Он поймал себя на мысли, что почему– то узнает звезды, видение системы отпечаталось в его памяти, хотя за свои долгие годы службы он никогда не бывал там. Разбитые обломки мира медленно вращались вокруг звезды, миллиарды кусков породы и отполированного вакуумом льда. Время от времени он замечал нечто невозможное: признаки человеческих изобретений. Лицо статуи, разбитые остатки стены, часть силовой брони или болтера.

Харахил не мог избавиться от ощущения узнавания, увидев остатки окна, вращающиеся среди руин, стекло было окрашено зеленым в форме белого крыла.

Это был варп, и он знал, что увиденное не было реальным – не в физическом плане, но по сути. Это были символы, не буквальные предметы, но Харахил не мог расшифровать их значение. Он пытался осмотреть как можно больше, глядя в открытую бездну в надежде увидеть что– то, что расшифровало бы сообщение.

Эта череда мыслей подняла его на другой уровень понимания. Возможно, сообщение? Астротелепатическая проекция? Если это было послание астропата, то оно не несло обычных отметок и шаблонов. Но с другой стороны, чего стоило ожидать в такой близости от Ока Ужаса? Сообщение могло быть отправлено десять тысяч лет назад или даже в будущем, точно сказать было невозможно.

Вместо того чтобы пытаться вычислить источник, Харахил сосредоточился на поглощении всех элементов, чтобы разобрать их значение в свободное время, когда он вернется в свое тело.

Ему казалось, что огромный обитатель Ультора как– то сообщался с чем– то еще, чем– то за пределами Ока Ужаса. Но это не произвело на библиария впечатления абсолютной правильности. Дыра, разверзнувшаяся между реальным и нереальным, была каналом, сформированным громадной, исключительной сущностью.

Создание в Ульторе и все, с чем оно сообщается, или сообщалось, или будет сообщаться, были, в некотором роде, одним и тем же.

Что– то еще скрывалось глубоко среди астероидов – часть зверя, таящегося в Ульторе. Так же, как сияющий рыцарь был присутствием Харахила в варпе, демоническое создание Ультора имело обличье в реальном мире. Идеальная матово– серая сфера блеснула среди скопления астероидов на фоне звездной пустоты.

Он увидел отваливающуюся тюремную решетку и почувствовал, как на него нахлынуло облегчение. Что– то стремилось вырваться из варпа. Что– то, что уже передало часть своей сущности в материальный мир, но чьи планы были сорваны в прошлом. Настанет ли время, когда оно вырвется полностью? Мысль наполнила Харахила предчувствием, зловещим ощущением, гораздо более глубоким, чем просто ужас. Явление предвещало событие великой важности, и ему повезло увидеть это предупреждение. Его психическое чувство было похоже на пронзительный сигнал тревоги, говоривший ему о большой беде, собиравшейся обрушиться на его братьев.

Он узнал это место, но не мог заставить себя поверить в истинность этого. Настало время уходить, чтобы он смог донести то, что видел, до остальных. Он был не в состоянии спроецировать видение– внутри– видения, так что ему придется рассказать им о связи между Ультором и разрушенным миром напрямую.

Окно закрылось, когда город– зверь почувствовал присутствие Харахила. Видение исчезло с грохотом закрытия двери, нереальность врезалась в психический взгляд библиария. Яростно набросившись на него, неестественный правитель Ультора призвал всех демонов отчаяния и распада, и за считанные мгновения Харахила окружила орда гротескных призраков.

Они беззвучно напали на него, и хотя он и набросился на них со своим пламенным клинком, он вскоре был подавлен, по мере того как все больше и больше демонов наваливалось на него. На место каждого убитого им циклопического создания вставали два новых. На место каждой уничтоженной горстки луковицеобразных клещей – ворох новых демонов. Сама земля, некогда послушная его воле, восстала против него. Болото снова начало пузыриться вокруг его ног, становясь мягче и мягче с каждым ударом сердца.

Оказавшемуся по бедра в болоте Харахилу стало крайне затруднительно двигаться. Он повернулся, чтобы взглянуть на башню Ультора, но так и не смог как следует рассмотреть её, как если бы она намеренно избегала его взгляда.

Он посмотрел вверх, в надежде узреть проблеск серебряной звезды, но не увидел ничего, кроме чёрных туч, заполонивших небо. Сдавленно вскрикнув, Харахил понял, что отрезан.

Находящийся в меньшинстве и поглощаемый болотом, он устремился к земле, которая разверзлась под ним подобно могиле.

Он чувствовал цепляющихся за него личинок, что вгрызались в его психическое тело и зарывались в его броню, отшелушивая его защиту даже тогда, когда другие демоны расплющивали и разрывали их своими кулаками и когтями и цеплялись за стыки его брони ржавыми лезвиями и поломанными рогами.

Их прикосновение иссушало его. Броня стала ржавой и облупившейся. Кожа сползла с плоти, а плоть сгнила до костей. Кости обратились в прах, когда сотрясающаяся могильная земля поглотила его. Осталась только сущность его души, оберегаемая драгоценным серебряным светом Императора, непроницаемым щитом веры и решимости, выкованным за десятилетия внедрения в защитные ритуалы.

В остатки его распадающегося глаза проскользнул червь, скользя по зрительному нерву в мясо мозга. Другие следовали за ним, проходя вдоль нервных путей, скользя и проскальзывая между синапсами, ища путь в его сознание, беря под свой контроль плоть.

Они слышали и видели то, что слышал и видел он. Харахил пытался шпионить за ними, и теперь они рассчитывали обратить его тело против самого себя, завладеть им в качестве оружия против Темных Ангелов.

– Город, Харахил, что насчет города? – спросил Саммаил, его глаза метались между Асмодеем и библиарием. – Думай о городе.

Теперь Ультор был просто воспоминанием. Он обратился в ничто в его мыслях, обтекая его подобно песчаной буре, сдувая последние следы его психической конструкции. Тем не менее, он также все еще был там, непроницаемый, вечный, сотворенный не из кирпича и раствора, но безнадежности и скорби.

– Величие распада, возвышающееся и опадающее, прочно стоящее на зыбком песке.

Он протянул руку к скрытой серебряной звезде, мысленно моля, прося силу Императора освободить его от власти врагов, высасывающих его волю, зарывающихся в его мысли. Через разрыв варпа он мог заглянуть обратно на борт звездолета и почувствовал, как что– то еще смотрит его глазами, когда ещё больше червей впились в его плоть.

Он должен был вернуться, но на данный момент он уже был под контролем.

Библиарий неожиданно вскочил, опрокинув стул на пол. Он обратил внимание на Шафана, испытавшего секундный ужас, когда Харахил открыл веки, явив миру молочно– белые глаза трупа. Из угла его рта тянулась нитка слюны.

Харахил увидел Асмодея, поднявшего свой пистолет, и молча поблагодарил Императора за непоколебимую преданность капеллана долгу. Он хотел сказать Асмодею, чтобы тот стрелял, но его губы уже не принадлежали ему, его язык еле ворочался, сгнивая за зубами. Он хотел попросить капеллана открыть огонь, окончить жизнь его смертной оболочки, оборвать золотую нить, связывающую душу с физическим телом, золотую нить, которая теперь стала путем вторжения, используемым демонами.

Теперь черви сгорали в серебристом свете его последней защиты, вытравливая себе путь как кислота на металле, в то время как их сородичи быстро ускользнули вниз через сухожилия и вены, возбуждая мышцы и органы энергией варпа. Они готовили тело к полной одержимости, вливая в него свою собственную силу так, чтобы они смогли изменить его по своей прихоти.

– Нет! – крикнул Саммаил, пытаясь удержать Асмодея на полу.

Тело Харахила становилось порталом. Их контроль ещё не был абсолютным. Если он хочет противостоять им физически, ему придется расширить свою волю из– за рва чистейшей энергии, что держит демонов в страхе. Лучше умереть душой и телом, чем сдаться физически и провести вечность в ловушке своих собственных мыслей, бессильным и опозоренным.

Он позволил пряди своего сознания протянуться обратно в реальный мир, пылая вдоль золотой нити его существования.

– Они уже здесь! – прорычал Харахил.

Шафан выхватил пистолет, а Асмодей старался освободится от хватки Саммаила. Магистр святости прицелился в левый глаз библиария, зная, выстрел пробьется в мозг псайкера и убьет его в одно мгновение, перекрыв канал любому, кто попытается использовать его душу в качестве моста в мир смертных.

Он уже собирался нажать на курок, когда Харахил с воплем рухнул на пол.

Библиарий посмотрел на Шафана, взглядом пытаясь попросить того выстрелить, как до этого он призывал сделать это Асмодея.

Ничего не осталось. Демоны овладели его телом до глубочайших волокон и мельчайшего атома. Это была просто оболочка для их мощи, марионетка, чьи ниточки забрали у библиария. Он снова попытался вырвать контроль, открывая всё больше своих мыслей психическому натиску демонов в обмен на несколько секунд телесного влияния.

Их ответ был мгновенным и мучительным. Осколки энергичной боли пробежали через Харахила, и он упал в обморок, на мгновение даже утратив понимание.

Библиарий лежал неподвижно, лицом вниз. Свет утекал из его тела обратно к свечам, и странные тени вновь стали нормальными. Свинцовые символы превратились в расплывчатые капли, шипящие, плюющиеся и испаряющиеся, как будто на раскаленной плите.

Здравомыслие и ощущения вернулись, но к ним примешалось отчаяние, когда Харахил увидел, что произошло. Одна единственная тончайшая нить связывала его с телом, подавленным бесформенной слизью и корчащимися личинками. Он был безмолвным и несущественным свидетелем своих собственных действий.

Харахил медленно поднялся на четвереньки и посмотрел на своих товарищей. Струйки крови окрашивали его уши, ноздри и глаза, быстро высыхая и свертываясь на бледной коже. Шафан посмотрел библиарию в тёмно– карие с исчезающими золотистыми пятнами глаза, и, увидев воина, которого знал, оглянулся назад. Асмодей всё ещё не был уверен, его пистолет вновь нацелился на Харахила.

Харахил закричал, но крик получился безголосым. Он мог видеть крошечные проблески варп– света, бывшие душами его братьев, и он желал прикоснуться к ним. Ради мгновения единения, момента наития, дабы убедить их убить создание, пробуждающееся перед ними.

У него больше не было сил. Все, что осталось – его тело, его мысли, даже его воспоминания – теперь принадлежало демоническим отродьям. У библиария не было ни возможности отправить свое предупреждение в сознание другого, ни энергии, способной с первого взгляда вызвать отвращение или подозрения.

– Каковы три Отречения от Асии? – задал ему вопрос капеллан.

Демоны выдернули знания из мозга Харахила. Его обучение у капелланов и занятия в реклюзиаме, в одиночку и с другими инициатами, пронеслись у него в голове. Он не мог остановить невольно поднимающиеся из его мыслей слова, откуда демоны перенесли их на его безжизненные губы.

– Презрей мутанта, отринь еретика, возненавидь чужака, – хриплым голосом ответил Харахил.

Отчаяние. Оно было абсолютным, окутывающим Харахила своей тьмой. Владыка Распада знал, что это случится, с момента когда Харахил прорвал завесу варпа и взглянул на энтропийной сад. Безумно и высокомерно было полагать, что кто– то может избежать хватки бессмертного разрушителя.

Даже библиарий Адептус Астартес, один из самых подготовленных псайкеров, что породило человечество, не сможет противостоять медленному обращению вечности. Наивная гордость послала его в царство эмпиреев, в надежде расстроить планы смертных последователей Владыки Распада. Это открыло ворота демонам, и из– за своих обманутых намерений Харахил обрек своих товарищей и всех, кто находился на борту их звездолёта. Ложь увлечет их за собой в варп, где они будут поглощены.

Если бы Харахил владел своим телом, он бы затрясся от рыданий, раздираемый горем от содеянного. Абсолютное, всепоглощающее отчаяние разрывало его сознание в клочья, изгоняя здравомыслие подобно лентам мысли, что рассеивались на волнах эмпиреев.

– И назови шесть главных Повелителей Ключей, – потребовал Асмодей, дуло его пистолета отслеживало голову Харахила, когда библиарий оперся на стул и, сильно морщась и кряхтя, заставил себя подняться.

Демоны снова зарылись в его мозг, возвращая аромат свежелакированного дерева, гудение капелланских эпистол, рычание его магистров, бродящих вдоль скамей и готовых взыскать возмездие за малейшую оговорку, малейшее волнительное заикание в интонации.

Харахил набросился на воспоминание, отчаянно цепляясь за него и изо всех сил пытаясь остановить его всплытие на поверхность, но демоны вырвали фрагмент памяти из его хватки, и предательские губы произнесли слова.

– Нессиад, Дирестес, Фереокс, Маннаил, Дубей и...

Харахил потянулся в последней мучительной попытке, распустившись подобно цветку и открыв своей сущности все, и схватил серебряную звезду, позволяя ей пылать через него. Он не мог уничтожить демонов, но мог держать их в страхе.

За время, показавшееся ему целой вечностью, он оттеснил их, чувствуя, как их зубы и шипы рвут его душу. Каждое усилие, направленное на собственное очищение, причиняло ещё больше боли и страданий телу и духу. В реальном мире прошло меньше секунды, но для Харахила это была неувядаемая вечность дробящей сознание агонии, когда он сделался каналом для мощи Императора, превратив свое психическое я в погребальный костер, в огонь, воспламеняющий энергию демонов.

Они всячески старались противостоять ему, уничтожить серебряный огонь своей тьмой, затушить пламя гротескной слизью. В момент столкновения Харахил перестал бороться. Вместо того, чтобы стараться вернуть себе контроль, он вышел из себя, на мгновение вынуждая своих демонических соседей показаться.

Серебряный огонь моментально поглотил Харахила, усмирив демонов. Он вырвал у них контроль над своим телом.

Библиарий колебался, его глаз подергивался.

– И...

Асмодей выстрелил.

Болт пробил стенки черепа Харахила, продравшись через замысловатую проводку психического капюшона, и разбрызгал кровь по рунному кругу.

Харахил смотрел на свое умирающее тело, на то, как жизнь медленно отливает от сердца и легких. Он был доволен. Демоны бежали из падающего трупа, и пустая оболочка его смертного я рухнула на палубу.

Его душа задержалась в варпе на ещё одно мгновение, окруженная мстительными, ненасытными демонами. Библиарий не чувствовал страха. Убежище было рядом, ибо его сознание вновь стало крепостью, пусть даже и на мгновение. Не ради него – соринки в вихре величайший существ – бессмысленная вечность была наводнена волнами варпа.

Серебряный огонь Астрономикона полностью поглотил его, превратив последние остатки его души во вспышку пламени, поглощенную куда большим светом.

А затем Харахила не стало.

Не спрашивай, что за существо кричит в ночи.

Не стремись узнать, кто ждет тебя в тени.

Ибо это мой крик тебя будит в ночи.

И тело мое сокрыто в тени.

— Уничтожив творения Механикус, вы оскорбите Омниссию, — заявил адепт Комеда, поспевая за Уриилом. — Адепт Комеда не одобряет.

— Твое мнение не имеет значения, — ответил капитан.

— Адепт Комеда уверен, что фабриката Убрике этого не допустит.

— Здесь командую я, а не фабриката Убрике.

Отвернувшись от надоедливого адепта, космодесантник протиснулся через смятые створки дверей здания оперативного управления и оказался в огороженном внутреннем дворе комплекса.

Слабый солнечный свет блестел на ржавой ограде и каркасах железных буровых вышек. В нос Уриилу шибануло смрадом чужацкого дерьма и наэлектризованного воздуха – менее часа назад Ультрадесантники нанесли здесь кровавый, смертельный удар по отряду зеленокожих захватчиков.

Флагоносец Пелей стоял над аркой ворот, словно статуя героя, как будто призывая орков набраться смелости и вернуться. Воин высоко держал знамя четвертой роты, хлопающее на ветру, а сбоку от него возвышался Петроний Нерон, повесивший за спину боевой щит. Почтенный меч чемпиона блистал в лучах заходящего солнца.

Уриил коснулся орла на нагрудной пластине, испытывая идеально точное сочетание гордости и смирения при виде окаймленной нефритом латной перчатки, сжимающей Ультиму.

У расплавленных ворот комплекса урчали моторами два «Носорога», кобальтово-синяя расцветка на бортах которых почти скрылась под налипшей грязью. Брут Киприан и Ливий Адриан сидели на подножках, проверяя свое оружие и споря о том, как лучше целиться из мелтагана.

Все эти воины, почетная гвардия и избранные бойцы Уриила, звались «Мечами Калта». Космодесантники героически сражались вместе с Вентрисом, отражая вторжение Кроворожденных в Ультрамар, и каждый из них обладал достойным подражания списком подвигов, совершенных с отвагой и честью.

Кивнув своим воинам, Уриил прошел мимо трех пропитанных нефтью шестов, лежащих в грязи, куда их повалила «Химера» оборонной ауксилии. Команда санитаров в коричнево-охряных мундирах хлопотала вокруг двух бледных подростков, ещё недавно прикованных к этим столбам.

Алексия и Казимир Нассауры – высокорожденные близнецы и совместные наследники губернаторского поста на Сикораксе – были облачены в одеяния, совершенно не подходящие к преобладающим на этой планете грязевым условиям. Они носили лайковые бриджи, сапоги из мягкой кожи с тонкими подошвами и верхнее платье из яркой материи, сверкавшей, словно крылья стрекозы.

Как и фабрикату Убрике, их захватили в плен орки, и выжили все трое лишь благодаря Вентрису и воинам четвертой роты Ультрадесанта.

Сама механикум стояла возле разбитого бурового авгура, окруженная стаей суетящихся техножрецов и скитариев с застывшими, мрачными выражениями на лицах. Убрике погрузила в потроха устройства манипуляторы сервосбруи, пытаясь отыскать пригодные части.

Не обращая внимания на Механикус, Уриил взобрался на заляпанный дерьмом парапет. Сейчас стену охраняли Ультрадесантники, изучая через прицелы болтеров бесконечные просторы заиленных земель и болотистых низин, укутанных туманами.

К юго-востоку располагалась ржаво-коричневая вершина горы Шокерет, сейчас скрытая синевато-серыми дождевыми облаками. Устремленные ввысь хребты Макрагге, белые, словно мрамор, были настоящими нерукотворными чудесами. На Сикораксе же горы представляли собой жалкое скопление рыхлого сланца, скользкого от дождевой воды базальта и ненадежной земли.

На склонах Шокерета гнездились заброшенные шахты и безымянные имперские комплексы, а со скалистого выступа возле вершины торчала вокс-мачта, часть системы позиционирования. Когда на Сикораксе сгущались туманы, пилоты, по сути, летали вслепую, и единственным подспорьем в навигации становились подобные маяки.

Пройдя по кругу, Вентрис оказался у северного угла защитных стен, где нависала над грязью башенка, покрытая орочьими глифами.

Её оседлал Ториас Телион, суровое лицо которого, прорезанное глубокими морщинами многолетних забот, напоминало кору старого дуба. Посмотрев вниз, наблюдавший за горизонтом сержант скаутов коротко кивнул Уриилу

— Лучше передать Пазанию поторопиться, — посоветовал Телион.

— Противник двинулся к нам? — спросил Вентрис, указывая на чёрные, как деготь, столбы дыма, которые поднимались над горизонтом, застланным клубами пепла.

— Как минимум три грязепарохода, — кивнул Ториас. — Повернули к комплексу и набирают скорость.

— Сколько у нас времени?

— Не больше пятнадцати минут. Есть сообщения от капитана Фабиана и третьей роты?

— Ничего разборчивого, — ответил Уриил. — В воксе одни искажения из-за орочьего хлама и погоды. Всё, что я знаю – третья сейчас в самой гуще боя с зеленокожими на хребте Медеи. Свяжемся с ними, когда Фабиан начнет сминать фланг чужаков.

Спрыгнув с наклонной балки, Телион приземлился бесшумно, несмотря на металлическое покрытие пола.

— Тогда нам пора выдвигаться. Я возьму скаутов и отправлюсь на разведку в спидере – посмотрим, может, удастся отыскать короткий путь к Порт-Сетебосу.

Кивнув, Вентрис последовал за сержантом во внутренний двор, на ходу отдавая приказы об эвакуации, и, прежде чем они добрались туда, «Носороги» уже изрыгали выхлопные газы, увеличивая обороты двигателей.

Телион запрыгнул в «Лендспидер Шторм», и машина, с плаксивым воем поднявшись из грязи, пролетела над стенами и скрылась из виду. Воины «Факела», отделения под началом Пазания, зашли внутрь одного из «Носорогов», в другом разместились «Мечи Калта». Фабриката Убрике и её свита из техножрецов и скитариев забрались на борт серьезно модифицированной «Саламандры», а близнецов Нассаур поместили в «Химеру» с дополнительной бронезащитой и гербом династии на лобовом скосе – геральдическими львом и башней. Кроме того, корпус БМП покрывали аблятивные сетки и встроенные генераторы ионных щитов, напоминающие с виду волдыри.

— Пазаний? — спросил Уриил по воксу.

— Сейчас буду, — раздался отрывистый ответ.

В центре двора находился эксплуатационный ход, обеспечивающий доступ на подуровни техобслуживания комплекса. Через несколько секунд крышка люка с выдавленной на ней шестерней поднялась и сдвинулась в сторону.

Изнутри, преодолевая последние ступеньки внутренней лестницы, появился широкоплечий сержант Ультрадесанта, царапающий наплечниками края прохода. Его голубая броня, собранная из пластин тактического дредноутского доспеха, укрепленных на моторизованном каркасе, до последнего квадратного сантиметра была покрыта грязью и нефтью. Кроме того, с неё капала глинистая жижа.

— Спаси нас Жиллиман, ну и воняешь же ты, — прокомментировал Вентрис.

— Сам попробуй установить заряды ниже уровня грунтовых вод – посмотрим, как сладенько от тебя будет пахнуть, — парировал Пазаний.

— Телион сказал, что нам нужно немедленно выбираться отсюда.

Вытерев грязь с Ультимы на наплечнике, сержант кивнул.

— Через пять минут от этого места останется только дымящаяся дыра в земле, так что, думаю, нам и правда пора.

Орки долгое время были проблемой для обитателей Сикоракса.

Зеленокожих, вторгшихся сюда девятьсот лет назад, победили, но не уничтожили окончательно, и выжившие чужаки, словно микробы в ране, плодились в недоступных заиленных землях. Время от времени случавшиеся вспышки насилия, связанные с переселениями племен, заставляли губернаторов династии Нассаур периодически отправлять экспедиции в дикие края для пресечения подобных угроз.

Чаще всего, таких мер оказывалось достаточно, но нынешнее орочье буйство оказалось худшим за последние полтысячелетия – зеленокожие уничтожали все посланные против них войска и распространялись по планете, словно вирус. Чужаки грабили и сжигали дотла комплексы Механикус, разоряли города, уводили жителей в рабство или пожирали. Зеленая орда смела местную оборонную ауксилию, и губернатор Нассаур направил отчаянную мольбу о помощи Повелителю Макрагге.

Только что завершилось вторжение Кроворожденных, и лорд Калгар уделял внимание немногим из подобных просьб. Однако же, Сикоракс лежал в пределах Ультрамара, и поэтому отделения двух рот были отправлены на подмогу.

Пока четвертая осуществляла внезапные и краткие удары по выгодным целям на континенте, капитан Фабиан, охочий до славы после атаки на Лизис Макар, бросил третью в самое пекло боев.

Зеленокожие напористо пробивались к Порт-Сетебосу, резиденции губернатора и сердцу громадной производственной империи Адептус Механикус, но в городе не осуществлялась массовая эвакуация, никто не улетал за океан, на безопасные территории.

Десятки полков оборонной ауксилии и когорт скитариев были отведены для удержания главной защитной линии города, естественной крепостной стены – хребта Медеи. Капитану Фабиану и воинам его третьей роты предстояло нанести сокрушительный удар во фланг врага, и, смяв его, прижать орков к океану.

И на этот раз истребление чужаков должно пройти по всем правилам.

На глазах Уриила последние здания комплекса утонули в трясине. В любом случае, большинство подобных построек и так были временными, возведенными на ячеистом фундаменте опор, врезанных в скальное основание. Впрочем, этот комплекс орки достаточно долго укрепляли опалубкой из кессонных свай, так что он мог устоять и оказаться источником материалов для их омерзительного рода.

— Капитан Вентрис прав в данном вопросе, — объявила фабриката Убрике, когда адепт Комеда снова поднял голос против уничтожения построек. — Порча проникла слишком глубоко, и её не вычистить полностью. Предпочтительнее уничтожить комплекс, нежели оставить его на разграбление ксеносам.

Даже до адепта Комеды это дошло.

Последняя балка бурового авгура скрылась в бурлящей грязи, и тогда Уриил увидел дымящие и лязгающие громадины, пустившиеся в погоню за имперцами.

Местные называли эти машины «грязепароходами», что звучало почти забавно, пока ты не видел ни одной из них вживую. Орочьи транспортники, огромные, угловатые железные монстры с плугообразными носами, взрезали верхние слои трясины, словно океанские броненосцы давно минувшей эпохи. Изрыгающие дым моторы и здоровенные металлические гребные колеса по обоим бортам раскидывали грязь, поднимая пенящиеся гейзеры.

На палубах было тесно от чудовищных орудий, отвергавших саму идею быстрого понимания их принципов действия и любые попытки классификации. Там же торчали и собранные из металлолома летательные аппараты, насчет которых любой адепт Механикус мог бы поклясться, что в воздух они подняться не сумеют. Очевидно, способность зеленокожих быстро воплощать в жизнь оружейные технологии, которые явно выходили за пределы их понимания, в очередной раз превзошла любые опасения людей.

— Чрезвычайно поразительные творения, вы не находите? — спросила фабриката Убрике, ехавшая на крыше переоборудованной «Саламандры». Встроенные силовые поля БМП оберегали красно-чёрные робы механикум от комьев грязи. Орки-захватчики частично раздавили гортань фабрикаты, и её голос звучал искаженно, со скрипом. — О, я бы всё отдала за возможность изучить подобного гиганта вблизи.

— Я видел одного вблизи, вскоре после высадки на Сикоракс, — ответил Вентрис. — Поверьте, это не то зрелище, которым стоит любоваться.

— Совершенно объяснимое мнение, — согласилась Убрике с лающим механическим смешком. — Но только представьте, что мы могли бы узнать...

— У меня сложилось впечатление, что ксенотех вне закона для Адептус Механикус. Запрещен к изучению.

— Именно так, — кивнула фабриката. — Таков постулат о врожденной безбожности чужацких технологий, ещё одном отличии людей от низших рас Галактики. Если мы однажды запятнаем золотой свет Омниссии злокозненной порчей ксеномеханизмов, то, возможно, он потускнеет навсегда.

— Тогда зачем изучать их?

— Разве вы не анализируете методы ведения войны, применяемые вашими врагами, чтобы лучше сражаться с ними?

— Так и есть, — признал Уриил.

— Значит, мы поняли друг друга, капитан Вентрис, — сказала Убрике, и в этот момент загрохотали, сотрясая воздух, огромные пушки приближающихся грязепароходов. Палубы скрылись за желтоватыми облаками, и мгновения спустя небо прочертили параболы колеблющихся дымных следов.

— Мы в зоне досягаемости? — спросил капитан.

— Это же зеленокожие, кто может знать? — с этими словами фабриката отступила внутрь бронированного корпуса «Саламандры», и БМП отвернула в сторону, подняв грязевой фонтан.

Уриил перевел внимание на приближающиеся снаряды, пытаясь определить места попаданий, но, как и предупреждала Убрике, траектории оказались непредсказуемыми. Некоторые боеприпасы уже рухнули в болото, другие же продолжали набирать высоту.

Но, какими бы беспорядочными не были залпы, снарядов оказалось много – орки не могли взять качеством, но всегда брали количеством.

Спрыгнув внутрь «Носорога», Вентрис плотно прикрыл люк, зафиксировал крышку и направился в десантный отсек, где сидели прямо, будто шомпол проглотив, бойцы «Мечей Калта», опершиеся на внутренние стенки.

— Это был артудар, капитан? — спросил Пелей с места водителя. Голос флагоносца звучал напряженно из-за усилий, с которыми космодесантник направлял БТР по грязи, следя, чтобы боевая машина не увязла.

— Палубные орудия на грязепароходах, — кивнул Уриил.

— Точно бьют? — поинтересовался Брут Киприан.

— Скоро узнаешь, если попадут в нас, — заметил Ливий Адриан.

— Расстояние слишком большое, — возразил Петроний Нерон. — Чужакам нас оттуда никак не достать.

Киприан тут же двинул его кулаком по наплечнику.

— Упаси нас Император от таких неразумных слов! Пето, ты, считай, только что обеспечил оркам попадание.

Вентрис знал, что Нерон сейчас нахмурился под шлемом. Только Брут решался называть мастера клинка и ротного чемпиона его старым прозвищем из казарм Агизела.

— Если не изменим курс, то Петроний окажется прав, — произнес капитан, как только «Носорога» сотрясла дрожь от первых разрывов. — Скорее всего, враги повернут, как только мы приблизимся к Фабиану и третьей роте.

Впрочем, тут же рухнуло ещё несколько снарядов, на этот раз ближе к ним. По корпусу простучали выброшенные взрывом булыжники и лежавший в трясине щебень, БТР резко дернулся, и капитану пришлось схватиться за вертикальный поручень.

— Что вы там говорили? — осведомился Киприан.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил у него Адриан.

— Нет, — ответил воин, и Уриил поверил ему. Чтобы заставить Брута Киприана занервничать, требовалось нечто большее, чем десятки приближающихся снарядов большой мощности.

— Капитан Вентрис, вокс-контакт с Порт-Сетебосом, — сообщил Пелей.

Уриил нахмурился – он ничего не слышал в вокс-сети ордена.

— Кто на связи?

— Неизвестно. Судя по позывным – оборонная ауксилия, командный уровень.

Пройдя в водительский отсек, Вентрис повесил шлем на монтажную стойку рядом с плечом флагоносца. Вокс-рожок требовался только при общении с кем-то не из воинов ордена, и, поднеся устройство к уху, Уриил ощутил мрачное, скверное предчувствие.

— Это капитан Вентрис, говорите.

Голос в вокс-канале звучал сквозь скрип помех, пропадал и появлялся вновь каждые несколько секунд, но важность сказанных слов оказалась предельно ясной. Уриил аккуратно повесил вокс-рожок обратно в нишу.

— Какие новости, капитан? — поинтересовался Ливий.

— Порт-Сетебос вот-вот падет, — ответил Вентрис, всё ещё отходя от услышанного.

— Что? — не поверил Нерон. — Но как...

— Не знаю, — покачал головой Уриил. — Оборона на хребте Медеи прорвана, орки хлынули к городу.

— Что с фланговой атакой третьей роты? — спросил Киприан.

— Она... провалилась, — ответил Вентрис, и последнее слово прозвучало для него анафемой. — Фабиан отступает.

Прежде чем «Мечи Калта» сумели отреагировать на немыслимое утверждение о том, что атака Ультрадесанта может провалиться, БТР разом сотрясло множество попаданий.

Верхняя броня «Носорога» прогнулась в нескольких местах ровными полушариями. Ударом кулака Ливий выпрямил одну из вмятин.

— Зубы Конора! — выразился он. — Это уже не артиллерия.

— Верно, — согласился Уриил, вспомнив красные боевые машины на палубах грязепароходов. — Это атака с бреющего полёта.

Распахнув верхний люк «Носорога», капитан увидел, как взрывается одна из шести «Химер» оборонной ауксилии, рассеченная надвое потоком снарядов, ярких, словно лазерный луч. Горящие тела вываливались из обломков, пропахавших трясину и поднявших напоследок мутную волну.

Погибла не только эта машина.

Ещё одна «Химера» ауксилии полыхала в шестидесяти метрах позади – застряв в грязи из-за свалившейся гусеницы, БМП оказалась легкой целью даже для зеленокожих. Транспорт скитариев лишился половины борта в том месте, где взорвался моторный отсек, а выжившие члены экипажа сейчас стреляли в небо.

Над ними выписывали бешеные петли четыре самолёта, как будто пилотируемые пьяными безумцами. Склепанные из железных пластин, с размалеванными в красный цвет фюзеляжами, эти машины держались в воздухе благодаря грубым ходовым двигателям, установленным по центровой линии. Кроме того, орочья техника была украшена клыками и угловатыми символами в виде стилизованных коровьих черепов. В общем, Уриил видывал разбитые имперские самолёты, которые выглядели целее этих аппаратов.

Беспорядочно кружа, пикируя и делая бочки, самолёты чужаков всё же время от времени выравнивались и снова заходили в атаку на конвой. Оглушительно грохотали крыльевые орудия, и разрывные снаряды, врезаясь в трясину, выбрасывали охряные фонтанчики.

Грязепароходы приблизились настолько, что уже можно было разглядеть отдельных зеленокожих на орудийных палубах. Завывающие, хрюкающие, безумные создания, они бесстыдно наслаждались убийствами, почти набирались сил от такого зрелища. Взмыли в небо ещё несколько снарядов, рокочущие взрывы которых подняли над болотом потоки жижи, опавшей затем грязевым дождем.

Пелей не останавливал БТР – «Носорог», увязнув в трясине, больше не сдвинулся бы с места. Обхватив рукояти штурмболтера, Уриил повернул турель, прислушиваясь к истошному завыванию постукивающих турбин, разносящемуся над заиленной землей.

— Угроза сверху! — крикнул Вентрис, и несколько секунд спустя Пазаний встал за штурмболтер на крыше бронемашины «Факелов».

— Где, во имя Жиллимана, Телион?! — заорал сержант. — Нам бы сейчас очень пригодился спидер!

Времени на ответ у капитана не оказалось – он услышал резкий, сотрясающий грохот справа и развернул турель. Заметив истребитель зеленокожих, поворачивающий для боевого захода, Уриил порадовался неопытности пилота, атакующего поперек, а не вдоль колонны.

Вражеские снаряды впились в почву, и в ответ Вентрис надавил на спусковые крючки, посылая вверх поток масс-реактивных болтов. Отдача била капитана по ладоням, пока он пытался направить зенитный огонь наперерез самолёту.

— Лети ровно, чтоб тебя! — выругался Уриил, когда орк принялся закладывать крен то на один борт, то на другой. Тут же истребитель пронесся прямо над «Носорогом», ударив капитана реактивной струей, и Вентрис повернул турель вслед за целью.

Самолёт начал набирать высоту и замедлился, так что Уриил смог навестись прежде, чем противник ушел из сектора обстрела.

— Сейчас! — скомандовал капитан сам себе и послал четыре заряда в рули истребителя. Разрывные снаряды оторвали хвостовую часть, орочий самолёт мгновенно свалился в сужающийся штопор, после чего вертикально врезался в землю.

С влажным грохотом распустился огненно-грязевой цветок.

Трассы лазерного огня из «Саламандры» Убрике обожгли другой аппарат, слишком слабые, чтобы повредить ему, но показавшие, что конвой может огрызнуться. Ещё одну летающую машину сбил Пазаний – болт как-то миновал огромный двигатель и оторвал голову пилота.

После новой серии взрывов Вентрис резко повернулся, ощутив волну жара, и увидел, что «Химера» с близнецами Нассаур получила попадание в двигатель. Бронемашина быстро остановилась, застряв гусеницами в липкой грязи.

— Пелей, поворачивай! — скомандовал капитан. — Возвращаемся к «Химере» Нассауров.

— Мы сами станем целью, — предупредил водитель.

— Я их не брошу, — возразил Уриил. — Кто знает, может, один из близнецов уже стал имперским командующим Сикоракса.

Пелей, сражаясь с управлением, бросил «Носорога» в резкий скользящий разворот, вздыбивший стену бурого месива. Открылись бортовые люки, и два космодесантника встали на подножки.

Брут Киприан и Ливий Адриан.

— Просто подъезжай ближе, и мы их заберем! — крикнул первый из них Пелею.

Пара истребителей, почуяв значимость дымящейся «Химеры», описывала над ней вихляющиеся круги. С крыльевых подвесок одного из них сорвались две ракеты с размалеванными «под акулу» носами и понеслись к увязшей бронемашине – первая шлепнулась в грязь, пролетев всего пятьдесят метров, но вторая...

— Клятва Инвикта, а ведь попадет, — пробормотал Уриил. Нажав на спусковые крючки, капитан выпустил поток болтов наперерез – как он надеялся – траектории снаряда. Тут же к его трассе присоединилась другая, и «зубастая» ракета рухнула, угодив под пересекающиеся вихри масс-реактивных зарядов. Изрешеченный остов рухнул в болото и взорвался, подняв грибовидное облако грязи.

— Вот как надо сбивать ракеты! — заявил Пазаний со своего «Носорога». — Ты что, забыл всё, чему учил тебя Хрон? Насчет работы в паре?

Бронетранспортер «Факелов» следовал параллельным курсом с машиной Вентриса, а за ними неслась «Саламандра» фабрикаты Убрике. К большому удивлению капитана, за турелью стоял адепт Комеда, подключенный гибким бронзовым кабелем к увесистому ракетомету на её боку.

Оптика механикума, вспыхнув, сменила цвет с вишнево-красного на изумрудно-зелёный, и в небо метнулся снаряд, оставляющий за собой огненный след. Увидев жертву, воинственный дух в поисковой головке ракеты «охотник-убийца» изменил курс и рванулся к истребителю.

Влетев прямо в воздухозаборник, ракета взорвалась, превратив орочий самолёт в растущий шар огня и кружащихся обломков, но, пока они падали в грязь, последний противник вошел в головокружительное пике и устремился к «Химере» Нассауров.

— Быстрее, Пелей! — закричал Уриил.

В это время сопровождаемые жизнехранителями подростки, безнадежно пачкая изящные одеяния, пробирались через грязь, доходившую им до середины бедра. До сих пор близнецы с царственным хладнокровием не выказывали беспокойства за свою жизнь, но сейчас на их лицах внезапно появился самый настоящий страх.

Киприан и Адриан наклонились к ним, протянув руки.

— А ну, шевелись! — заорал Брут.

Уриил готов был спорить на что угодно – раньше к Нассаурам никто в таком тоне не обращался. Жизнехранители вытащили подростков из трясины и держали их высоко, как только могли. Пелей замедлился и сблизился с ними, насколько позволяла осторожность.

Вытянувшись, Киприан обхватил запястье Алексии, Адриан тем временем подобрал её брата.

— Пошел! — рявкнул Брут, Пелей дал газу и «Носорог» рванулся вперед, фонтанируя грязью из-под гусениц. Алексия, вырванная из рук жизнехранителя, завизжала от боли, и Киприан почти швырнул её внутрь бронетранспортера. Адриан вряд ли действовал мягче, бесцеремонно запихивая следом Казимира, и юноша тоже вскрикнул.

«Носорог» продирался по трясине через рытвины, оставленные «Химерой» Нассауров, удаляясь от застрявшей бронемашины и отряда жизнехранителей. С тяжелым сердцем бросая столь храбрых мужчин и женщин, Вентрис понимал, что пытаться спасти их означало погубить всех. Жизнехранители тоже это осознали, и, призвав Ультрадесантников скорее уезжать, развернулись и открыли огонь из пистолетов по приближающемуся орочьему самолёту.

Ураган снарядов сорвался с крыльев завывающего истребителя, гибельной вьюгой обрушившись на землю позади «Носорога», и воздух застлало туманной взвесью истерзанной плоти, металла и грязи. Флагоносец Пелей повернул бронемашину, а Брут и Ливий начали стрелять по врагу, заложившему вираж вслед за беглецами – болты врезались в железную шкуру из кусков металлолома, за вздрагивающим самолётом тянулись тонкие струйки дыма.

— Снова заходит! — крикнул Адриан, видя, что истребитель снижается, кренясь и клюя носом, словно готовясь к жесткой посадке.

«Может, и так», подумал Уриил. «Возможно, это его последняя атака перед падением».

Повернув штурмболтер, Вентрис прицелился вдоль неровной траектории орочьего самолёта. Чужак вел боевую машину петляющим, переменчивым курсом, чудесным образом уклоняясь от несущихся к нему лазерных лучей и болт-зарядов.

Потоки огромных снарядов прочертили зигзаги в трясине, устремляясь к «Носорогу» и оставляя за собой рытвины метровой глубины. Вентрис не знал, попали в них или нет – его собственные заряды выжигали яркие трассы в воздухе, по-прежнему выказывая раздражающее нежелание пересечься с безумной траекторией истребителя.

Ксенос ещё снизился, и время замедлилось.

Самолёт встал на крыло, и кабина проскользнула мимо Уриила, а могучий удар реактивной струи едва не выбросил его из-за турели.

Сзади раздался лязг металла – откинулась крышка люка.

Вентрис встретился взглядом с обернувшимся зеленокожим пилотом – тварью с безжалостными, алыми, как пылающие угли, глазами, облаченную в отороченную мехом кожанку, грязные очки-«консервы» и шипастую каску. Из свиной пасти орка, широко распахнутой в диком веселье, торчали чудовищные клыки, и его едкая слюна летела на остекление кабины.

Истребитель с грохотом пронесся мимо Уриила, позади которого на крыше «Носорога» стоял Петроний Нерон. Чемпион прыгнул, держа в руке боевой щит, и его почтенный меч описал ослепительно быструю дугу.

Клинок пронесся через потрескавшееся стекло и точно посередине разрубил голову пилота. Вонючая орочья кровь хлынула внутрь кабины.

А потом хвост истребителя ударил Нерона в грудь и отбросил его на пятьдесят метров в сторону. Вентрис успел заметить, как чемпион изогнулся в полете, подобрал ноги и четко приземлился, проехав подошвами по грязи.

Самолёт оставался в воздухе ещё сотню метров, пока не клюнул носом и не зацепил крылом трясину. Крутнувшись вокруг своей оси, истребитель взорвался, разлетевшись на миллион пылающих обломков.

Свернув, Пелей подъехал к Петронию, и чемпион поднялся на борт с таким видом, словно мастера-мечники Макрагге научили его «прыжку с движущейся бронемашины для атаки самолёта» на первом же уроке фехтования.

Брут Киприан хлопнул Нерона по спине, поздравив с убийством, а Ливий Адриан только покачал головой, сокрушаясь о безрассудстве юных. Петроний же закрыл верхний люк и сел на свое место.

— Хорошая работа, — сказал Вентрис, спрыгнув в «Носорога». Чемпион кивнул, но промолчал – он вытирал кровь и масло с длинного и узкого клинка.

Даже через стальной корпус Уриил услышал грохочущие раскаты новых залпов с грязепароходов. Тут же у него в ухе зачирикал вокс.

— Мне следует поздравить вашего воина с весьма впечатляющим убийством, капитан Вентрис, — сообщила фабриката Убрике.

— Когда окажемся в безопасности – пожалуйста, — ответил Ультрадесантник.

— О, да, по поводу этого, — продолжила механикум. — С моей стороны неделикатно заявлять следующее, но, после поражения капитана Фабиана, мы, кажется, попали между молотом и наковальней. Невозможно продолжать путь на юг, к Порт-Сетебосу, а грязепароходы позади нас делают перспективу поворота на север весьма непривлекательной.

— Значит, восток или запад, — сделал вывод Уриил, вызвав карту местности на встроенный в стену «Носорога» командный планшет. Боевую машину сотрясали ударные волны от мощных взрывов поблизости.

— Я предложила бы восток, — ответила фабриката. — На запад уходят равнинные илистые земли, протянувшись на тысячи километров, а к востоку лежит гора Шокерет. Каменистая почва не позволит грязепароходам преследовать нас.

— Но орки всё равно смогут вести по нам огонь.

— Нет, если мы укроемся в горе, — возразила Убрике. — Укрепленные туннели под станцией «Вариава» глубоко уходят в скалу – они должны защитить нас от орочьих снарядов любого типа.

— «Должны»?

— Это предположение, основанное на мощности детонаций вокруг нас и известной мне удельной плотности горы, — ответила механикум, причем в её голосе звучало веселое удивление, которого Вентрис явно не разделял.

Капитан изучил пикт-карту, быстро пролистав её во всех основных направлениях, и вскоре убедился, что Убрике права. Итак, гора или смерть.

На планшете возникли координаты, только что переданные с «Саламандры» механикумов, после чего Уриил, покрутив ручку настройки, открыл общий широкополосный вокс-канал.

— Всем машинам на полной скорости двигаться к востоку, — скомандовал капитан, транслируя координаты. — Мы направляемся к горе Шокерет.

Внутри станции «Вариава» царила мерзость запустения, хотя Убрике и настаивала, что это полностью функционирующий аванпост. Коридоры заставы, сложенные из голого камня и стали, напоминали склеп и буквально ничем не отличались от помещений любого другого комплекса Механикус, виденного Вентрисом.

В центральных командных покоях горстка сервиторов ухаживала за тихо гудящими машинами, а воздух обладал густым и резким электрическим привкусом. Адепт Комеда подключился к вокс-станции, и его аугмиттеры зажурчали обрывками переговоров, «призрачными» голосами и шипящей статикой.

Бойцы оборонной ауксилии суетились вокруг высокорожденных близнецов, однако запястье Алексии вправил сержант Пазаний. В отсутствие апотекария Селена именно он взял на себя роль лекаря и справился с ней удивительно аккуратно для такого крупного воина.

— Наш мир потерян? — спросила затем девушка.

— Положение мрачное, — ответил Уриил, — но планету все ещё можно спасти.

Алексия Нассаур кивнула, покрытая испариной от боли в руке, но полная абсолютной веры в непобедимость космических десантников. Капитану Вентрису оставалось надеяться, что он и его воины сумеют оправдать такое доверие.

С потолка сыпалась пыль – грязепароходы продолжали бомбардировку. Артиллерия зеленокожих уже сравняла с землей практически каждую шахту и имперский комплекс на нижних склонах горы, но станция «Вариава» по-прежнему превозмогала.

— Как я и говорила, корни этого места уходят глубоко в толщу горы, — произнесла фабриката, взглянув на потолок.

— Я не думал, что подобное необходимо для обычной станции обслуживания, — заметил Уриил.

Убрике сделала странно человеческий жест, пожав плечами.

— Когда вам нужно возвести что-то на ползучей грязи, вы строите основательно.

— Тогда будем надеяться, что эта основательность позволит нам продержаться до прибытия «Громовых ястребов» лорда-адмирала.

Действительно, адепт Комеда наконец пробился через вокс-искажения и сумел установить связь с лордом-адмиралом Ласло Тиберием на борту «Vae Victus», ударного крейсера, приданного четвертой роте. Прямо сейчас два «Громовых ястреба» снижались к горе, чтобы подобрать беглецов.

Глаза фабрикаты замерцали, указывая на внутренние расчеты.

— Я бы сказала, ещё пятнадцать минут.

— Впритирку, — бросил Ливий Адриан, перестав мерить шагами круглую комнату и взглянув на пикт-экраны. — Похоже, выбираться нам всё-таки придется с боем.

Хоть грязепароходы и не могли подобраться к горе, орды зеленокожих, выгружающихся с трёх левиафанов, таких проблем не испытывали.

Адепт Комеда поднял руку, и Уриил услышал потрескивание входящего вокс-контакта с префикс-кодами Космического Десанта.

— Капитан Вентрис, внимание! — прозвучал голос пилота «Громового ястреба» из аугмиттеров механикума. — Мы подойдем с востока и займем позиции для эвакуации с платформы Ро-Эпсилон-Семь. Ожидаемое время прибытия – плюс тринадцать минут.

— Вас понял, — ответил Уриил. — Выдвигаемся.

Связь отключилась, но адепт Комеда вдруг забился в конвульсиях, словно через него пропускали электрический ток. Его аугмиттеры рычали и плевались злобным шипением статики, словно рой смертоносных жалокрылов.

Комнату наполнило ощущение присутствия чего-то древнего и немыслимо огромного – частички сущности, совершенно нечеловеческой в размере и восприятии, но при этом испытывающей пугающее любопытство к мелким живым созданиям, представшим перед ней.

— Комеда, отключай вокс, — приказала Убрике. — Немедленно.

— Кружат ли орлы до сих пор над горой? — спросил адепт голосом, принадлежавшим кому-то иному.

Вентриса пробрал холод – капитан почувствовал, как испытанное давным-давно ощущение вновь накрывает его. Спина между лопатками полыхнула ледяным огнем, словно вдруг воспалилась старая рана, и Уриил вспомнил другую гору на другом мире. Тёмное место вдали от света, где нечто, более древнее, чем само время, почти покончило с Ультрадесантником.

— Кружат ли орлы до сих пор над горой? — повторил Комеда, и его голова повернулась к Вентрису, будто танковая башня на ржавых направляющих.

Уриил не понимал вопроса, но знал, что ответ жизненно важен.

— Да, — произнес он. — Орлы до сих пор кружат над горой.

— Тогда изыдите, — объявил адепт и повалился на панель вокс-станции, словно из него вытянули всё силы. К нему на помощь бросилась Убрике и принялась вырывать кабели подключения из загрузочных портов.

— Во имя Жиллимана, что это было? — осведомился Пазаний.

Петроний Нерон выхватил меч и держал его направленным на Комеду. Даже скитариям, по их виду, стало не по себе от злобного голоса и его загадочного вопроса.

— Что-то, с чем мы разберемся позже, — объявил Вентрис. — Пошевеливаемся, «Громовые ястребы» нас ждать не будут.

Летящие по спирали ракеты и крупнокалиберные снаряды преследовали первый десантно-штурмовой корабль, взлетевший с Ро-Эпсилон-Семь, а пылающие реактивные струи его двигателей испепеляли ревущих орков. «Мечи Калта» вели ответный огонь с опущенной рампы, в то время как зависший сверху второй «Громовой ястреб» опустошал подходы к платформе потоками масс-реактивных зарядов из носовых болтеров.

Первый корабль набрал высоту, и Уриил врезал кулаком по запирающему механизму десантного отсека. Разрывные снаряды врезались в нижнюю часть корпуса, перестук пуль по бортовой обшивке напоминал мощный ливень.

— Все на месте? — спросил капитан, как только рампа наконец-то закрылась.

— Все, кто добрался до горы, сейчас на борту, — доложил Пазаний. — Впрочем, по-прежнему никаких вестей от Телиона.

— Я бы не стал о нем беспокоиться, — посоветовал Вентрис. — Если кто и способен выжить здесь в одиночку, так это Ториас.

— А я и не переживаю, — ответил сержант. — Я хочу знать, где, чтоб его, был Телион, когда мы нуждались в нем!

Уриил думал о том же самом, но промолчал и направился вдоль десантного отсека. «Мечи Калта» и «Факелы» не сидели без дела, бойцы перезаряжались и пополняли боекомплект – готовились к следующему бою.

Алексия Нассаур практически прильнула к Бруту Киприану, а её брат-близнец осматривался вокруг с явным облегчением на лице.

Щелчки твердотельных зарядов о корпус звучали всё реже по мере набора высоты, и Вентрис наконец выдохнул. Пилот назвал время прибытия с запасом, и беглецы оказались на платформе почти на минуту раньше орков.

Этого более чем хватило, чтобы все успели подняться на борт.

Фабриката Убрике сидела рядом с Комедой, и механикумы общались потрескивающими потоками двоичного языка, в которых даже подошедший Уриил услышал нервное напряжение.

— Там, на станции «Вариава», — начал он, — что это было?

Подняв голову, фабриката обратила к Вентрису полумаску фарфорового лица, выражение которого оказалось неразличимым в красном полумраке отсека.

— Я не знаю, — ответила Убрике, и капитан не решил, верить ей или нет. — Инфопризрак, бесконтрольная выгрузка... Кто может сказать? Сейчас я веду поиск в базах данных Механикус по совпадениям во фразеологии.

— И?

— Пока ничего. Но мой канал связи с Аналитикае Сикоракса несовершенен, и условия здесь далеки от идеальных.

— Я хочу знать, что произошло, — сказал Уриил, — так что ищите быстрее. Это понятно?

— О, разумеется, капитан Вентрис. Поверьте, я желаю разобраться в случившемся так же сильно, как и вы.

В этом Уриил не сомневался, но подозревал, что фабриката знает больше, чем говорит. Впрочем, сейчас было не время наседать на Убрике и добиваться правды – это могло подождать до тех пор, пока все не окажутся в относительной безопасности на борту «Vae Victus».

Поднявшись в кабину, Вентрис сел сбоку-сзади пилота, молодого воина Кузни по имени Тайсен. Стрелок и штурман кивнули капитану в знак уважения.

— Выведи топографию местности, — приказал Уриил.

Штурман кивнул, и планшет перед Вентрисом пробудился к жизни, демонстрируя карту Шокерета и прилегающих территорий. Гора выглядела как плотное скопление контуров, теснящихся на востоке и юге, но более просторно расположенных к северу и западу.

Шахты и окружающие их комплексы обозначались имперскими аквилами и зубчатыми Иконами Механикус. Те, что относились к постройкам на нижних склонах, светились бордовым, указывая, что сооружения уничтожены. На глазах Уриила ещё несколько значков сменили синий цвет на красный, когда орудия грязепароходов уничтожили соответствующие комплексы.

Уцелела только аквила, означающая станцию «Вариава».

— «Кружат ли орлы до сих пор над горой?» — прошептал капитан Вентрис.

Осталось недолго...