Земля задрожала утром, хотя должна была не раньше полудня.
Джарас Анвархейм поднялся, чтобы встретить рассвет последнего дня на пути каравана к Колоннаде. Купцы и их вооруженные охранники встали лагерем на высоком лесистом хребте, и, хотя Колоннаду еще не было видно, Джарас знал, что она раскинулась прямо за горизонтом на востоке, укрытая еще одним рядом холмов на дальней стороне усеянной камнями равнины. С севера на юг змеилась река, и барьер этот можно было преодолеть лишь миновав еще несколько миль: правда, к тому времени, когда караван преодолеет это расстояние, места переправы может уже и вовсе не быть. Так он, по крайней мере, думал.
Джарас наблюдал за тем, как поднимается Хиш, представляя, как его лучи сияют на Алмазном Шпиле его родного дома, как вдруг горный склон зарокотал. Купцы повыскакивали из палаток, хватаясь за привязи испуганных лошадей. Джарас припал к стволу ближайшего дерева, поддавшись инстинкту держаться за что-то устойчивое, пускай даже эта устойчивость была обманчива.
Внезапно хребет опустился, а земля по обе стороны от него поднялась. Сталкиваясь друг с другом посыпались камни. Деревья закачались, словно подхваченные порывом ветра. Некоторые из них исчезли, поглощенные мягкой словно вода землей. Ноги Джараса начали погружаться в почву. Он отпустил дерево и отскочил в сторону как раз в тот момент, когда клочок земли, на котором он стоял мгновение назад, сложился сам в себя. Джарас запрыгнул на валун, выплывший из подлеска, и съехал на нем вниз. Скалы осыпались по мере того, как вверх поднимались новые вершины. Они скатывались по склонам, которые поднимались почти вертикально по отношению к горизонту, и грохот от их падения заполнял новоявленную долину. Камни уносились к самой лесной опушке, и еще больше деревьев обрушивалось на землю.
Тряска прекратилась. Перестройка подошла к концу. Хребет превратился в глубокое ущелье. Лесные склоны поменялись местами, и деревья теперь цеплялись за нижние склоны утесов. Примерно в миле к северу от скалы с шумом низвергался водопад. Река на равнине изменила свое течение и устремилась в ущелье. Вода пенилась в пятидесяти ярдах справа от Джараса, где в центре ущелья образовалось глубокое русло. Уровень реки быстро поднимался, однако новые склоны, на которых замер караван, были достаточно высокими, чтобы его не снесло.
Джарас взглянул на зубчатые скалы и вздохнул. Сегодня утром на восток уже не проехать. Купцам придется следовать на юг, где ущелье и отвесные берега понемногу поднимались все выше. Прикинув в голове, он понял, что эти перемены стоили им полдня пути.
– Ты говорила, что у нас есть время! – крикнул кто-то главе каравана. – Ты говорила, что перемены грядут только через несколько часов!
– Так говорили карты, – ответила Вела Пелтон голосом одновременно терпеливым и измученным.
Джарас приблизился к спорившим.
Трое стражников из Вольной роты Колоннады стояли неподалеку, совершенно не обращая на них внимания. Они уже привыкли к тому, что купцы срываются друг на друга, к тому же Вела доказала свою способность разряжать обстановку за несколько недель, что они провели в пути от самого Клыкастого Щита. Возмущенного купца звали Байяр, и он с первого дня был в авангарде недовольных.
Джарас немного подождал, чтобы узнать, потребуется ли его помощь. Как барду каравана, ему платили за поддержание боевого духа и за то, чтобы путешествие казалось короче, чем оно было на самом деле. И теперь, когда дорога стала неожиданно длиннее, чем ожидалось на первых порах, его значимость возросла. Если путешествие займет лишний день, это принесет ему несколько лишних монет, и это несмотря на то, что окончания пути он жаждал больше, чем Байяр. Купец был родом из Клыкастого Щита. Тем временем, домом для Джараса была Колоннада, где он не появлялся вот уже несколько месяцев.
– Карты! – крикнул Байяр. – Они вообще настоящие, или ты просто не способна их читать?
– Они старые, – ответила Вела.
– Можешь поделиться новыми? – спросил Джарас у Байяра. Он сочувственно улыбнулся, ибо все мечтали обладать новейшими картами течений, нарисованными в Колоннаде, но у кого в этом караване были средства на них? Качество стоило дорого. Карты, составленные до Некротрясения, все еще были актуальны с точностью до полусуток, и этого было достаточно, чтобы сделать путешествие приемлемым, по крайней мере, до этой самой минуты. Перемены в округе, произошедшие совсем недавно, стали для них тяжелым ударом. В тот момент, когда путешествие должно было вот-вот подойти к концу, горизонт буквально сбежал от них.
Байяр повернулся к Джарасу, готовый к драке, но тот положил руку ему на плечо.
– Слушай, – начал он, словно обращаясь к сообщнику. – Я тоже огорчен этим. Знаешь ли ты, сколько времени прошло с тех пор, когда я последний раз видел дом?
– Ты не зависишь от продажи ковров, которые тебя кормят.
– Это правда. Но сегодня ты не голоден, не так ли? А завтра мы все уже прибудем в Колоннаду. Следующая ярмарка будет только через два дня. Но знаешь что? Люди заметят нашу задержку. И люди будут обеспокоены тем, что не смогут купить последние ковры со станков Клыкастого Щита. А это не так уж и плохо, правда?
Байяр пробормотал что-то невнятное, но его лицо больше не багровело. Джарас сжал его плечи руками и отпустил.
Через несколько минут караван был готов выдвигаться. Повозки были прочными, рассчитанными на постоянные смещения пластов в этом регионе Гура, их груз удерживали четыре приподнятых борта высотой в четыре фута, а поверх – удерживали сети. Джарас запрыгнул на ведущую повозку и встал на вершине нагруженных сундуков, чтобы каждый член отряда мог его видеть. Одежда помогала ему выделяться: он носил одну из разновидностей ливрей Вольной роты Колоннады. Узкий клин серебра, изображающий великий шпиль замка, рассекал зелень полей, возвышаясь над коричневой землей. Это была эмблема как для доспехов, так и для униформы. Джарас же сделал ливрею похожей на пестрый шутовской костюм. Цвета остались те же, но стали игриво яркими, а сложные повторяющиеся узоры придавали одеянию праздный вид. Миссией барда было нести веселье, помнить и возвеличивать.
– Мои попутчики! – прокричал Джарас. – Я проснулся ранним утром, чтобы посмотреть на восток. И знаете, что явила мне Колоннада прежде, чем обрушился уступ? Ничего. Она все еще была слишком далеко. – Он повернулся к скалам. –Слышите это, капризные скалы? Вы ничего у нас не отнимете! – Затем он снова обратился к каравану. – Радость от нашего прибытия лишь ненадолго отсрочена! Давайте же проведем появившееся время с пользой! Насладимся нашим ожиданием, а? – Он сделал паузу, достаточную, чтобы прозвучало несколько слабых возгласов, но не настолько долгую, чтобы молчание стало неловким. На собственный вопрос он ответил с восторгом. – Да! Мы насладимся!
Он завел песню, и стены ущелья подхватили его голос. И, прежде чем он успел дойти до второго куплета, к нему присоединилось большинство купцов.
Существовало еще двадцать куплетов. Джарас начал разучивать эту песню с членами каравана в утро их отъезда из Клыкастого Щита. К этому моменту все они уже знали ее и знали хорошо. Когда песня закончилась, настроение путников стало скорее радостным, чем угрюмым, и Джарас остался доволен.
Он спрыгнул с повозки и пошел вдоль каравана, перебрасываясь шутками с товарищами. С теми, кто казался ему наиболее обеспокоенным, он разговаривал особенно долго. Среди них оказался и ювелир по имени Галлаф. В середине утра, когда берега реки стали более крутыми, они увидели выход из ущелья всего в паре миль от них. Галлаф же выглядел так, будто не хотел покидать стены утеса, словно те ограждали его от опасности.
– Почему такой мрачный? – спросил его Джарас. – Только не говори мне, что начинаешь чувствовать, будто вдали от города твои драгоценности предстают в лучше свете. Неужто нетронутая земля так сильно подчеркивает их красоту?
– Нет, дело не в этом, – ответил Галлаф.
– Тебе не хватает Клыкастого Щита, – предположил Джарас.
– Скучаю по его цивилизованности.
– Это твое первое путешествие в Колоннаду?
– Именно так.
Джарас рассмеялся.
– Тогда ты должен быть счастлив. Не хочу оскорбить Клыкастый Щит, но в Колоннаде ты отыщешь настоящую цивилизацию. В Гуре нет равных ей.
– Это я уже слышал.
– Но этому ты не веришь, – с упреком подхватил Джарас.
– О, нет, я верю! Верю! Просто… я слышал кое-что об этих землях.
– И что же?
– О монстрах, обитающих недалеко от Колоннады.
– Ты имеешь в виду Авенгориев, – произнес Джарас.
Галлаф вздрогнул. Он с тревогой посмотрел вверх, словно ожидая, что синее небо потемнеет и на караван обрушатся ужасы, призванные произнесенным вслух именем.
– Не волнуйся, – успокоил его Джарас. – Ты бы не увидел меня в этом караване, если бы я решил, что мы окажемся рядом с их логовами. – Он скорчил гримасу отвращения и гнева. – Земля, которую они украли, находится на некотором расстоянии к востоку от Колоннады. – Он вздохнул. – Но они не смогут удерживать ее вечно, – пообещал он.
– У тебя уже готова песня в честь их поражения? – спросил Галлаф, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным после того, как осознал, что находится в безопасности.
– И не одна, – ответил Джарас, а затем сыграл несколько легких аккордов на своей лютне, прежде чем двинуться дальше.
Восточный берег реки, поднимавшийся справа от него, понемногу расширялся, а отвесная скала слева уже стала меньше пятидесяти футов в высоту, ее бесплодная вершина торчала над деревьями. Лес здесь был густой, хотя в доброй сотне ярдов от кромки воды деревья не росли вовсе. Дальнейший путь лежал на запад, но вскоре склон должен был поравняться с равниной, а значит каравану наконец-то предстояло двинуться на восток.
Джарас как раз возвращался к головной повозке каравана и находился уже в трех повозках от Велы, когда капитан эскорта, шедшая рядом, внезапно замерла на месте и подняла руку, призывая к молчанию. Караван со скрипом остановился. Джарас приблизился к Веле.
– Что случилось? – прошептал он.
Она покачала головой.
Капитан оглянулась на них.
– Показалось, что я слышала рычание, – сказала она.
Джарас медленно посмотрел по сторонам, изучая вершины скал и вглядываясь в тени лесных дебрей.
– Не очень-то удобная позиция для защиты, – заметила Вела.
– Это так, – ответила капитан. – Но у нас нет выбора. – Она поднесла рог к губам, чтобы подать сигнал к построению круга.
Но не успела она дунуть, как раздался звук другого рога, прямо из-за поворота. Зов был диким, жестоким, словно его издал не инструмент, а зверь. От страха у Джараса перехватило дыхание.
– Зверолюды! – крикнула капитан, но звук рога уже разнесся по округе, предвещая их наступление.
В сопровождении каравана было двадцать стражников из Вольной роты Колоннады. Их численности и оружия было достаточно, чтобы обезопасить купцов от хищников, с которыми они могли столкнуться. Маршрут был хорошо изъезженным, и на нем часто встречались вооруженные патрули. Он был настолько безопасен, насколько вообще мог быть безопасен любой путь в Гуре.
Иными словами, безопасного в нем было мало.
– А как же Небесная Цитадель? – закричал Галлаф. – Где ее гарнизон?
Никто не ответил ему. Гарнизон крепости направлял мощь Колоннады на восток. Она была стражем, что охранял подступы к городу, а из ее ворот патрули выезжали на дороги. Небесная Цитадель имела силу, но ее часовые не могли видеть все или быть везде.
Купцы с трудом удерживали своих испуганных лошадей, чтобы разместить повозки наподобие оборонительного круга. Стражники построились стеной на склоне, держа наготове алебарды, мечи и арбалеты. Их скорость и дисциплина впечатляли.
«Вы все умрем», – подумал Джарас.
Шум от приближающегося врага пронесся по ущелью. Он обрушился на Джараса, словно лавина, какофонией ржания и мычания, громом копыт, сотрясающих землю. Джарас попытался подготовить себя к встрече с ужасом, который породил этот звук. Но не смог. Ужас оказался чересчур велик, а он был слишком мал, и ему хотелось спрятаться в какой-нибудь норе в земле. Тогда-то из-за поворота и выскочили завывающие зверолюды.
Боевое стадо было больше, чем весь караван.
«Даже если бы оно оказалось вчетверо меньше, – подумал Джарас, – у охранников все равно не было бы никаких шансов».
Атаку возглавлял массивный зверь в грубых бледно-голубых доспехах, ревом сотрясающий воздух. Джарас чувствовал этот рев в своих костях. Купцы застонали и попадали на колени, заведомо побежденные. Джарасу удалось устоять на ногах. Он оказался рядом с Велой за слишком маленькой линией защитников. Пригвожденный к земле, он наблюдал за наплывом рогатых, клыкастых чудовищ. Земля гремела от топота копыт, сотрясаясь, словно снова надвигалась приливная волна перемен.
Полетели арбалетные болты. Некоторые из более мелких зверолюдов распластались на земле. Те, что покрупнее, почуяв собственную кровь, только ускорились.
– Сигмар, защити нас, – прошептала Вела.
Вожак боевого стада тащил за собой топор размерами больше человека. Рыча, он взмахнул массивным лезвием и одним ударом убил двух стражников. Защитники бросились в атаку и почти замедлили наступление чудовищ. Они даже убили нескольких громадных существ, прежде чем их разорвали в клочья и втоптали в месиво из грязи, крови и костей.
Застыв от ужаса Джарас видел, словно в замедлении, как разворачивалась битва, и каждая деталь откладывалась в его памяти между отдаленными ударами сердца. Герои Вольной роты сражались доблестно. Их отвага была достойна песни, и в его голове промелькнули слова скорбных стихов и обрывки волнующей мелодии.
Они умерли, борясь до последнего. Они умерли с честью.
Головы раздавили. Конечности оторвали и превратили в дубины. Тела забили шипастыми молотами с такой силой, что те лопались, словно гнилые фрукты.
Эта мысль разрушила чары страха и заставила его двигаться. Спустя два удара сердца после нападения Джарас бросился прочь от чудовищ. Он был одним из напуганной толпы, и чудовища смеялись над ужасом, в который пришли торговцы. Зверолюды ревели вослед своей добыче. Те, что поменьше, быстроногие – они были быстрее людей – промчались мимо толпы и отрезали путь к бегству. Боевое стадо окружило свою жертву и замкнуло кольцо.
Началась бойня. Джарас оказался посреди кричащих, бьющихся тел. Он и купцы тоже стали животными, напуганными, бездумными – существами, действующими инстинктивно, лягающими и царапающими своих соседей, движимые необходимостью сбежать хоть куда-нибудь. Но бежать было некуда. Кровь залила землю. Ее брызги разлетались в воздухе. Ее вонь забила нос Джараса. Он дышал кровью, захлебывался кровью, поскальзывался на крови.
Одна из повозок перевернулась, ломая кости, и покатилась через толпу, теряя свой груз и сокрушая все новые тела вываливающимися сундуками. Она рухнула прямо перед Джарасом, одним углом опершись о валун. Перед ним образовалось темное пространство, и он юркнул под повозку. Тяжелое тело врезалось в нее, и та плавно заскользила по земле, а Джарас пополз на четвереньках, стараясь не отставать и оставаться под ней. Слетев с валуна, повозка грохнулась на землю, зажав барда внутри.
Он глянул сквозь щели в треснувших досках и увидел лишь жуткие размытые пятна. Его окружили вопли умирающих и рев зверолюдов. Все, на что ему хватило сил – это не свернуться в клубок и не присоединиться к этим крикам. Он присел на четвереньки под самым центром повозки, его дыхание сбилось, зрачки расширились в темноте. Он ждал, когда топор или молот разнесет его убежище и принесет его смерть.
Через некоторое время ему показалось, что рев и крики рядом с ним поутихли. Бойня подходила к концу. Затем что-то снова ударило по повозке, с такой силой, что она покатилась по земле, словно ничего не весила. Повозка потащила Джараса за собой вдоль речного берега, усыпанного царапающими камнями, и в конце концов разбилась о ствол дерева.
Джарас лежал не двигаясь, его одежда была разорвана, плоть на руках и ногах – содрана и теперь кровоточила. Он превратился в сплошной клубок боли. Его голова кружилась. Он не понимал, что происходит, и не шевелился, лишь разинул рот в беззвучном крике боли.
Рев зверолюдов отдалялся. Он затаил дыхание, прислушавшись. Возле повозки не было никакого движения.
Джарас подполз к борту повозки и потянул за сломанные рейки. Они были толщиной в дюйм и сделаны так, чтобы выдержать удары гурийских перемен. Ему пришлось приложить все свои силы, прежде чем одна из них начала поддаваться. Треск ломающихся досок казался оглушительным в маленьком закрытом пространстве. Но он не останавливался, подстегиваемый грохотом убийства, доносившимся с нижнего склона. Он надеялся, что зверолюды не услышат, как он ломает дерево. А если услышат, то неважно, прекратит он свои попытки или нет.
С усилием он открыл щель, достаточно большую, чтобы протиснуться. Щепки древесины царапали его, пуская еще больше крови, пока он выбирался из-под повозки. Джарас оказался на краю леса. Ближайшие зверолюды были в сотне ярдов от него. Они гоготали, добивая последних торговцев.
Рыдая от стыда и ужаса, он, спотыкаясь, углубился в лес. В деревьях мелькали тени и обещания быть спрятанным, больше похожие на насмешки. Хиш стоял высоко в небе. Он сможет укрыться только, если ни один зверолюд не заметил его сейчас.
Но он все равно бежал, продираясь сквозь кустарник, слишком напуганный, чтобы остановиться и искать укрытие.
Внезапно свет в лесу погас. Расцвели тени.
Джарас услышал шум крыльев. Он все-таки остановился и поднял глаза.
Он закричал.
И сам ужас вторил ему в небесах.
Небо заволокли темные, серые облака. Из них хлынул поток черной, свернувшейся крови, и река потемнела, течение словно остановилось, а поверхность покрылась струпьями и коричневой пеной. Существа, которые унеслись вниз в ущелье, показались Джарасу вырванными из бури. Они были словно ярость молнии и гнев грома, обретшие форму. Их плоть имела бледно-серый оттенок, а тела были огромны и пылали силой. Из крылатых рук торчали изогнутые когти. В черепах проглядывались чудовищно искаженные человеческие очертания, на макушке и подбородке кость удлинялась и заострялась, а по бокам торчали уши, острые, словно рога. Огромные челюсти казались пещерами, из которых торчали длинные как кинжалы зубы – они служили олицетворением столь всепоглощающего голода, что одна их форма определяла строение черепа.
Чудовища из шепотков, разносящихся вокруг камина, и ночных сновидений. Когда в Колоннаде произносили имя Авенгориев голосами приглушенными и понемногу тающими в воздухе от страха и ненависти, перед мысленным взором каждого представал образ варгейста. Было, правда, и еще одно имя, в такие мгновения витающее где-то на задворках сознания, но его никогда не произносили вслух. Это имя слишком пугало, а та, кому оно принадлежало, превосходила своим существом все мыслимые кошмары. Служившие ей создания тоже ужасали. Они были всем тем, что отвергала Колоннада. Они воплощали дикость, в сравнении с которой звери Гура казались ручными; слово «свирепые» было слишком уж неточным для характеристики им подобных, а ужас, в который других приводили варгейсты, усугублялся тем, что в их облике сохранились людские черты.
И все же прямо сейчас во главе варгейстов летели два еще более ужасающих монстра. Они обладали наполовину человеческими туловищами, наполовину телами рептилий, и пока вампиры летели на своих огромных, рваных, будто у летучих мышей, крыльях, их когтистые задние лапы царапали воздух.
Джарас никогда не видел Авенгориев. Они всегда были врагом за горизонтом, вне поля зрения и в то же время близко ровно настолько, чтобы воображение рисовало картины того, как они прорываются сквозь тонкую пелену ночи. Колоннада считалась неприступной для большинства угроз Гура, но ее стены никогда не подвергались испытанию Авенгориев. Они внушали больший страх, потому что и ненавидели их с куда большим неистовством, нежели зверолюдов. И хотя он никогда не видел их, ужас перед тем, что они собой представляли – перед самым мерзким оскорблением чистоты Колоннады – стал настоящей одержимостью. Авенгории нередко становились предметом ученых трудов и героями народных преданий, и потому Джарас знал, что предводители варгейстов, эти существа, собранные из фрагментов ужаса, были лордами-венгориями.
Джарас видел, как его страх воплотился в реальность, как он устремился вниз, чтобы сразиться с иным кошмаром. Варгейсты обрушились на зверолюдов с силой громового раската и стали рвать их плоть своими клыками и когтями под собственные шипящие рыки.
Зверолюды взвыли. Их застали врасплох. Во вспышке жажды насилия они стали отбиваться, прыгая на вампиров, чтобы сбить их своими дубинками и топорами. Их ярость была настолько велика, что Джарас на мгновение подумал, что они обретут дар полета.
С потрясением он осознал, что ползет через кустарник к месту схватки. Жажда лицезреть всю полноту этого ужаса перевесила желание сбежать. Он двинулся вниз по склону к самой опушке леса, завороженный бойней плоти в ее самом отвратительном и мощном проявлении. Джарас остановился за стеной деревьев, под сенью папоротников, и стал наблюдать. Он едва чувствовал свою боль. Он стал свидетелем зрелища, настолько гротескного, что оно возобладало силой возвышенного. Оно захватило его, телом и духом, и на просторе в несколько акров явило ему величайший бич Колоннады: войну чудовищ, в которой смертные были лишь разорванными кусками мяса.
Варгейсты сражались с неистовством урагана. У них не было оружия, да оно им и не требовалось. Их когти отсекали конечности. Одним рывком пасти они разрывали глотки мелких зверолюдов. Их враги отвечали топорами и молотами, и Джарас почувствовал, как от него ускользает ощущение реальности: зверолюды в доспехах и с оружием наперевес казались более цивилизованными, нежели вампиры.
Лишь облаченные в багрово-черные доспехи командиры Авенгориев были вооружены. Самый крупный из них нес шлем, увенчанный двумя кривыми рогами. Он покрывал лоб и глаза, но не рот, оставляя ужасные клыки на свободе, чтобы легко разрывать глотки врагов. Вампир орудовал мечом из почерневшего железа, и складывалось впечатление, что это лезвие брызжет обжигающей, свернувшейся кровью.
Поначалу Джарас видел лишь бездумный голод в том, как сражались варгейсты – они одолевали своих врагов за счет ярости и скорости. Но постепенно он начал замечать закономерности в ударах, присматриваясь к тому, как существа реагируют на рык двух ужасающих командиров. Они пикировали, кромсали, а затем снова взмывали в небо. Самый крупный из двух лордов-венгориев всегда атаковал первым и первым поднимался, чтобы нанести следующий удар.
Зверолюды уже сбили несколько вампиров, рассекли их крылья и пронзили своими рогами, а затем втоптали тела в землю. Но варгейсты были крупнее, быстрее и сильнее зверолюдов, и даже на земле они продолжали терзать своих врагов. Кровавый туман наполнил воздух, смешавшись с каплями дождя. Джарас вздрогнул, когда кровь и гниль окатили листья папоротника над ним. Он сильнее припал к земле. Он пытался заставить себя уползти в другое место, в любое место, находящееся за много миль отсюда, но не мог отвести взгляд.
Самый большой из зверолюдов с вызовом зарычал, хотя все его товарищи, кроме нескольких, были убиты, их туши лежали на земле, расчлененные и выпотрошенные. Он направил свой топор на предводителя Авенгориев. Вампир приземлился в нескольких ярдах от чудища. Когти его шести лап прочертили борозды в скале. Он вытянулся во весь рост и оказался выше бестигора.
– Орго идет! – прорычал зверолюд. Он поднял свой топор, готовясь атаковать. – Его звериное стадо идет. Мы растопчем вас, неверные Тзинчу. Вы все умрете под нашими копытами. Орго идет!
– У Лауки Вай есть послание для Орго, – ответил вампир с неприятным шипением в голосе. У Джараса перехватило дыхание, когда тот назвал имя Матери Кошмаров. С каждым мгновением он все глубже погружался в пучину страха. Губы лорда-венгория, скользя по игольчатым зубам, произносили слова с точностью, которая пугала Джараса. Слова были ясными, но звучали словно из-под тончайшей маски: притворное здравомыслие поверх свирепого безумия, обузданного с великим трудом и лишь на короткое время. В то же время голос ранил его. Что-то разорвалось в сердце Джараса, и он не знал, что именно. Агония, которую он ощутил, выходила далеко за рамки страха. Эта была скорбь. Личная боль. В интонациях монстра слышалось что-то ужасающе знакомое. – Матерь Кошмаров принимает вызов Орго, – произнес вампир, медленно обходя бестигора. – Она хочет, чтобы он явил всю свою мощь. Пускай приведет все звериное стадо на встречу с нами. Всех вас. И когда вы предстанете перед нами, мы утопим землю в вашей крови.
Бестигор опустил голову и сделал ложный выпад в сторону вампира, который продолжал кружить.
– Это послание от Лауки Вай, – сказал вампир. – Но ты его не доставишь. – Он зарычал и бросился на зверолюда. Бестигор тоже атаковал его, высоко подняв свой массивный топор. Вампир парировал удар, рубанув мечом вверх по древку с такой силой, что бестигор попятился назад. Лорд-венгорий дернул головой, атакуя, словно змея, и вонзил клыки в горло бестигора. Зверолюд отпрыгнул назад, вырвавшись из хватки вампира, и оставил тому большой кусок кожи и мышц. Кровь, мгновенно ставшая густой и темной, хлынула ему на грудь. Он содрогнулся, но не выпустил из рук топора, лезвие которого неожиданного проржавело. Спотыкаясь, зверь проковылял вперед и взмахнул орудием над головой.
Варгейст, оказавшийся у него на пути, отпрыгнул в сторону, и топор вонзился в землю. Тогда одно из огромных, рваных крыльев вонзилось в зверолюда своим серповидным когтем и довершило начатое челюстями. Голова бестигора откинулась назад, болтаясь на одной полоске кожи. Кровь свернулась на обрубке шеи. Тело сделало несколько шагов, пьяно покачнулось и рухнуло. Варгейст прыгнул на него и сомкнул челюсти на шее, жадно пируя гнилой кровью.
На ущелье опустилось жуткое спокойствие. Бой закончился. Рычание и крики стихли. Вместо этого раздавались влажные звуки сосущих и причмокивающих языков и треск костей, когда вампиры вскрывали грудные клетки, чтобы добраться до сердец.
Удерживающее Джараса заклятье развеялось. Он не хотел больше смотреть. Он не мог больше смотреть. Он медленно пополз назад, боясь издать хоть малейший звук.
Он стал свидетелем схватки кошмаров. Хуже того, он слышал речь кошмаров и знал, что приближается к Колоннаде.
Он должен выбраться из ущелья живым. Он должен вернуться в город. Он должен предупредить.
Джарас сдерживал панику. Он отполз более чем на сотню футов назад в лес и только тогда позволил себе выпрямиться. Вампиров больше не было видно, но он все еще слышал звуки пиршества и шелест кожистых крыльев. Он повернулся спиной к берегу реки и двинулся вглубь леса.
Вскоре земля пошла под откос, и Джарас снова оказался на четвереньках, карабкаясь по каменистой осыпи. До вершины было недалеко, а по бокам зияли трещины, за которые можно было зацепиться руками. Он мог взобраться. Он был уверен, что сможет. Лишь бы не поскользнуться. Лишь бы не упасть.
И он не упал. Он добрался до вершины. На востоке равнина сменялась холмами и одинокими пиками. Колоннада, казалось, была еще дальше. Но видел он не более чем на милю вперед.
Он оказался на выходе из ущелья, пережив две резни. И теперь его долгом было прожить хотя бы еще один день.
Джарас побежал. Под серым голодным небом, без оружия, измученный, раненный, он бежал, направляясь к долине меж двумя холмами и к долгожданному городу, который должен был спасти.
***
Кавак выпил всю кровь бестигора. Его голод был утолен, красная пелена резни отступила от глаз. Он снова мог ясно мыслить. Даже через столько лиг воля королевы удерживала его от падения в яму абсолютного безумия. Он оторвался от трупа и оглянул последствия резни. Он и его соратники убили всех зверолюдов. Он даже сожалел, что никто из них не сбежал из ущелья, чтобы сообщить об этом Орго. Кавака веселила мысль о том, как повелитель зверей приходит в ярость. К тому же ему было любопытно, способен ли такой зверь испытывать беспокойство. Быть может, исчезновение целого боевого стада кольнет в его мыслях острым осколком беспокойства.
– Они приближаются к Колоннаде, – произнес Тальвесс, второй лорд-венгорий, прикрепленный к стае варгейстов Кавака. Он слизнул кровь, стекающую с уголка его верхней губы.
– Совсем близко, – согласился Кавак. – Я и подумать не мог, что они зайдут так далеко. – Его патруль летел обратно на восток после того, как обнаружил ядро звериного стада. Наткнуться на отряд зверолюдов было для них неожиданностью. – Орго действует быстро, раз его рейд-банды уже настолько впереди.
– Не повезло этим смертным, – сказал Тальвесс, глядя на останки торговцев.
– Боюсь, нам тоже может не повезти, – ответил Кавак.
– Думаешь, весть об этом достигнет Колоннады? Я не видел ни одного выжившего.
– Я тоже не видел, да и какая разница. Так или иначе, Алмазный Шпиль узнает об этом. Здесь проходят патрули Колоннады. Рано или поздно кто-нибудь наткнется на это кладбище.
– Смертные могут обвинить зверолюдов, – предположил Тальвесс.
– Уверен, так и будет. Отчасти. В один момент они задумаются: кто убил зверолюдов. И я сомневаюсь, что их будет волновать, из каких тел высосали кровь, а из каких нет.
Он взглянул на Тальвесса, пока долгосрочные последствия этой бойни прояснялись в его сознании.
– Летим дальше? – спросил тот.
– Нет, – ответил Кавак. – Мы возвращаемся. Необходимо обсудить это с Лаукой Вай. Мы должны предупредить ее о грядущем столкновении.
***
Джарас бежал через холмы. Где мог, он пробирался между ними. Там, где не было возможности, он перебирался поверху; в такие моменты он чувствовал себя наиболее уязвимым. Одолевая очередную вершину, Джарас ждал, что его заметят.
Варгейсты и их владыки нагнали его в первой же долине. Завидев их, Джарас прижался к земле и спрятался в тени валуна. Он дрожал в ожидании хищнического крика, когда один из монстров спикирует вниз, чтобы сцапать новую добычу.
Но вампиры летели дальше. Их темные силуэты парили на фоне облаков, и крылья, казалось, могли искромсать небосвод, такими острыми они были на вид. Джарас не двигался, пока они не скрылись за следующим холмом. Тогда он подождал еще немного, впервые переведя дух с самого рассвета и понемногу собираясь с силами.
Сон начал одолевать его, но он резко встряхнулся, адреналин бурлил внутри, а сердце колотило от ужаса. Джарас не мог заснуть. Не под открытым небом. Он сбежал от зверолюдов и вампиров, но в Гуре хватало и других существ, которые пустятся в охоту за ним, стоит представиться такой возможности. Днем здесь было довольно опасно. Что уж говорить, он уже приметил какое-то движение на лесистом холме слева от себя, а всем, чем он мог защититься, был нож, который он носил на поясе. Силой он и так похвастать не мог, а с каждой минутой становился только слабее. Он был легкой добычей. Ночью же он не сможет разглядеть ни дорогу, ни того, кто приближается к нему. Ему нужно было добраться до Колоннады до захода солнца.
За несколькими холмами земля стала бесплодной. Деревья поредели, а затем и вовсе исчезли. Трава засохла. Вскоре остались лишь скалы: темные каменистые громады высоких холмов. Казалось, что они склонялись к нему, когда он проходил мимо – левиафаны, готовые вот-вот вырваться из земли.
Джараса мучали голод и жажда. Свою флягу с водой он потерял в ущелье, и, хотя новое русло реки больше не преграждало ему путь, оно также лишило его желанной влаги.
К середине дня лишь два страха заставляли его идти. Его тело налилось свинцом. Каждый шаркающий шаг давался с большим усилием и казался последним, на который он был способен. А затем страх пронзал его сердце, и он делал еще один шаг. Он боялся за себя. Он боялся за Колоннаду. Ему нужно идти дальше.
Поздним днем тучи разошлись, и с наступлением вечера небо расчистилось. Холмы стояли так близко друг к другу, что он не знал, как далеко ему еще идти. Он даже не был уверен, что идет в верном направлении. Холмы превратились в настоящее царство. Он не видел ничего, кроме них, пока наконец не сдался в их объятия и не лег.
Его рука коснулась ножа. Он висел на месте, как и несколько секунд назад. Он стал нащупывать его время от времени, чтобы хоть немного успокоиться, и теперь этот жест сделался неосознанным, привычным. Он едва ли следил за дикими зверями. У него не осталось сил ни бежать, ни бороться. Он так устал, так хотел пить, испытывал такую боль, что был бы рад встретить быструю смерть.
Небо стало ярко-оранжевым и понемногу теряло свою насыщенность. Скоро оно окрасится в фиолетовый цвет. Затем, немного погодя, наступит ночь, а сней придет и конец.
Джарас остановился у подножия хребта, который тянулся на многие мили вправо и влево. Обойти его он не мог. Он оцепенело уставился на склон.
Он зашел так далеко, как только мог.
Джарас опустился на колени. Он принял безнадежность с благодарным вздохом. Он сделал все, что мог. Сейчас он уснет, и его судьба явится за ним.
Он лег на каменистую землю. Было на удивление удобно.
Один страх ушел. Другой остался. Он не мог бросить свой город.
Никто другой не сможет предупредить их.
Воспоминание о словах лорда-венгория заставило его подняться на ноги. Авенгории были близки к городу, слишком близки. В голосе повелителя вампиров было нечто еще, то, что побуждало его к действию. Рана, которую тот обнажил в его душе, все еще кровоточила. И ввиду того, что он не понимал, какова причина такой глубокой боли внутри, он не мог ее игнорировать. Ему нужно было бороться, даже если не осталось сил.
Он должен сразиться с вампиром.
Джарас сделал несколько неуверенных шагов вверх по склону. Когда же он снова чуть не упал, то в отчаянии посмотрел на далекую вершину.
Впереди что-то зашевелилось – легкие колебания под летним ветерком. Линия высокой травы зашелестела над землей.
Нет. Не травы.
Другая сторона хребта была возделана. Еще один подъем, и он окажется среди полей, которые окружали Колоннаду и кормили ее население. Он был почти у цели.
Рыдая, на этот раз от радости, он заставил себя подняться по склону. Дважды он спотыкался и падал, стеная от отчаяния, когда соскальзывал обратно вниз. Он хватался за камни, срывая ногти в попытке удержаться. Снова вставал и снова полз вверх.
Наконец, он добрался до вершины.
Джарас взглянул на пшеничное поле и в угасающем свете увидел возвышающийся силуэт Колоннады.
Он побежал. Он мчался, крича о помощи, спускаясь с холма так быстро, что был уже не в силах контролировать свою скорость. Но это не имело значения. Он был дома. Он был дома.
И когда Джарас вновь упал, окруженный колосьями пшеницы, колышущимися на ветру, он знал, что больше не сможет подняться. Он слышал движение, приближающее к нему. Джарас не знал, кто это – друг или зверь.
Да это и не имело значения. Он не мог пошевелиться.
Темнота овладела им.
Это не имело значения. Он был дома.
Главной гордостью жителей Колоннады было то, что они стояли выше звериной природы Гура, и поэтому город они возвели по своему образу и подобию. Колоннада раскинулась на гранитной платформе, которую поддерживали навесу два ряда огромных колонн. Столпы тоже были из полированного гранита и имели идеальную цилиндрическую форму. Каждый из них был пятьдесят футов в ширину, двести футов в высоту над поверхностью и еще на двести футов погружался в землю. Когда земные пласты смещались, платформа поднималась и опускалась по колоннам, словно те были поршнями, и город оставался в целости и сохранности, безразличный к земным приливам и отливам.
Платформа города представляла собой вытянутый овал. На ее восточном конце Замок Алмазного Шпиля, построенный на высокой террасе, взирал на остальную часть Колоннады. Стены замка сверкали ослепительно белым мрамором, а свое название он получил от центральной башни, сужающаяся форма которой была сплошь усыпана бриллиантами. В свете Хиша она стала сияющим символом материального и духовного подъема Колоннады и самой высокой ее точкой. Элементом, который подытожил все великолепие города.
На противоположном конце платформы самую низкую террасу занимала огромная мощеная площадь и по совместительству главное средство доступа в город. На каждом ее углу стояли монументальные механизмы, управляющие цепями, которые прямо через платформу опускали всю площадь на уровень земли и поднимали обратно. Каждое звено цепей было словно левиафан. За один подъем в город могли попасть сотни людей. Возле края каждой террасы располагались лифты поменьше, а еще один обеспечивал прямой доступ к замку. Его редко опускали, и пользовались им только лорд Тарвинд и его приближенные.
Террасы спускались от замка к площади на западной стороне и составляли один большой район Вышины; жившие там люди, считали ее истинной Колоннадой. Дома Вышины были сооружены либо из камня, либо из тесаных бревен – то, что строилось здесь, строилось на века. Вышина была настоящей гордостью Колоннады.
По другую сторону платформы висела Низина, подземный город. Здесь жили бедняки Колоннады, слуги вышних богачей и рабочие, обслуживающие фермы и шахты на обширных землях под контролем города. С нижней стороны гранитной плиты свисало куда больше цепей, удерживающих многочисленные железные платформы, на которых стояли ветхие дома и таверны Низины. Некоторые цепи были короткими, не больше двадцати футов в высоту: крыши сооружений на их платформах упирались в гранит. Другие – спускались до срединной высоты от поверхности во время сильнейших земных отливов. Многие платформы были прикованы друг к другу для большей устойчивости, многие – просто болтались в одиночестве. Сети подвесных мостов и веревочных лестниц связывали части подземного города воедино. Люди здесь ходили так, словно пребывали в плавании на морских судах, и вечную качку они компенсировали размашистым шагом.
Каменная тьма была небесным сводом Низины. Ночи были глухими и беззвездными. Дни – темными, словно в сумерки. Только когда Хиш восходил или садился, его лучи касались подземного города.
На гранитной платформе Колоннады можно было не опасаться течений. Не имело значения насколько высоко поднимется земля. Даже если бы она уперлась в платформу, то просто подняла бы город выше. Богачи гурийской жемчужины могли спать спокойно, пока на страже стоят надежнейшие опоры. А вот в подземном городе тревога не давала жителям продыху. За всю историю Колоннады земля ни разу не приближалась к поверхности и самой низкой из висячих платформ. Но это не значит, что в будущем такого не могло произойти. Ужас сгустился в мыслях каждого обитателя Низины – что из-за внезапных и неумолимых перемен всех их раздавит о скалу Колоннады.
Джарас жил на Короткой Цепи, в чердачной комнате пансионата, построенного на одной из платформ, которые висели ближе всего к камню. Когда он выглядывал в окно, то лицезрел складки и трещины, даже саму текстуру гранита. Ему также открывался вид на свалку подземного города в самом низу. Джарас не мог позволить себе даже самое убогое жилье в Вышине Колоннады, но мог наслаждаться своей собственной жизнью в высокой башне, словно он был лордом Длинный Цепей далеко внизу. Ему нравилось думать, что этот дом отражает его положение в обществе города. Он проводил столько же времени в Вышине, сколько и в Низине. Он пел в тавернах нижних террас, а в последние месяцы, перед самым путешествием в Клыкастый Щит, сумел обзавестись нужными связями, благодаря которым его представили хозяевам одного из величественных домов, расположенных всего на один уровень ниже замка. Приглашение выступить там на вечере до сих пор не приходило ему, хотя ожидание скорого получения было одной из причин как можно скорее вернуться домой. И кстати, именно в Вышине он присоединился к каравану, отбывающему в Клыкастый Щит.
И несмотря на все вышеперечисленное большую часть своей работы он находил именно в Низине. В здешних тавернах не было недостатка в предложениях, хотя платили ему значительно меньше. Кроме того, здесь всегда можно было встретить группу рабочих, идущих в поля и готовых отсыпать немного деньжат, лишь бы бард скрасил их тяжелые будни.
Поэтому-то здесь, на чердаке, он ощущал равновесие междумирья Вышины и Низины, пока его собственный путь понемногу устремлялся все выше.
На второй день после возвращения в Колоннаду он вовсе не думал о своих перспективах. Он лежал на своей узкой кровати, отдыхая, но не в силах заснуть. Его раны были перевязаны, а мысли снедал один единственный вопрос: приняли ли кто-нибудь его предупреждение всерьез или не соизволил даже поверить ему. И в середине дня, когда за ним пришли двое из замковой стражи, он получил свой ответ.
– Джарас! – крикнул снизу Беннор, домовладелец, его голос звучал обеспокоенным. Прихрамывая, Джарас спустился по крутой лестнице дома. Беннор ждал его на первом этаже. Это был лысеющий, всегда спокойный на вид мужчина, правда, в данный момент на лице его смешались настороженность и любопытство, не оставив и намека на былое спокойствие. Позади него стояли стражники в усыпанных бриллиантами накидках замка.
– Лорд Тарвинд созывает совет, – произнес один из них. – Тебя призвали выступить перед ним.
– Если то, что я намереваюсь сказать, будет полезным, то сочту за честь, – ответил Джарас.
Беннор выглядел скорее не испуганным, а впечатленным, причем сильнее, чем когда-либо.
Джарас проследовал за стражниками через четыре подвесных моста к месту рядом с одним из великих колонн. Лестница, вырезанная в боковой части опоры, вела к цилиндрическому проходу, просверленному в гранитной платформе. Лестница внутри каменной трубы доставила их в прямо в Вышину. Появились они из полого постамента, на котором возвышалась посеребренная статуя Грозорожденного Вечного, принадлежащего к буревоинству Вихря Света и восседающему на боевом грифе. Четыре таких монумента охраняли площадь перед воротами замка.
За эти годы Джарас несколько раз бывал на замковой террасе. Но никогда прежде он не проходил через ворота. Перед ним открывалось сущее великолепие. Его грудь распирало от гордости, которая была его правом от рождения. Гордости гражданина Колоннады. В Низине легко было позабыть об этом чувстве. Здесь же оно вернулось к нему вместе с желанием отомстить, и его дух воспарил до вершины крепостных стен.
Стены выступали из замка, словно носы огромных кораблей, плывущих во все стороны света, а Алмазный Шпиль сиял так ярко, что Джарас не мог на него смотреть.
Внутри замка стражники провели Джараса вдоль большой залы. Ребра ее свода были расписаны сусальным золотом. Полотна длиною в пятнадцать футов изображали Колоннаду в бурю и зной, во времена военные и мирные. На каждой картине город высоко парил над пейзажем, непобедимый и неприступный. Джарас рассматривал эти полотна, а его шаги гулким эхом разносились над отполированном до зеркальной чистоты полом. Он дал себе обещание, что будет достоин истории, запечатленной в картинах.
Палата совета располагалась у основания Алмазного Шпиля, прямо под тронным залом. Владыка Колоннады восседал на высоком постаменте во главе подковообразной композиции из дубовых столов, заполненных креслами. Верхний ряд, чьи советники сидели едва ли не на уровне глаз их владыки, был закреплен за знатью Колоннады – семьями, восходящими к основателям города. Отдельное место справа от лорда Тарвинда было отведено для представителя из Вихря Света.
Силы буревоинства, размещенного в Колоннаде, были скромными. Армия городской Вольной роты была сильна, а в ближайших окрестностях Колоннады долгое время царила относительная стабильность. Вихрь Света принимал не самое активное участие в управлении городом, казармы Грозорожденных располагались в западном крыле замка. Они использовали Колоннаду в качестве плацдарма, откуда наносили новые удары в ходе своего противостояния силам Хаоса в Гуре.
Сегодня это место занимала лорд-целестант Укса Молния Зари. И если Джараса и терзали какие-то сомнения по поводу того, как было воспринято его предупреждение, ее присутствие развеяло их навсегда. Казалось, что ее серебряные доспехи излучали собственное сияние, соперничая с великолепием Алмазного Шпиля. Джарасу она казалась памятником войне, в который вдохнули жизнь. Ее глаза были пугающего серого оттенка и будто бы просвечивали: Джарасу вздумалось, что в них собираются молнии, которые, на первый взгляд, не видны, но готовы в любой момент сразить недостойного.
За нижним рядом сидели богатые купцы Колоннады, с некоторыми из которых Джарас был бы только рад познакомиться поближе, но при менее серьезных обстоятельствах. Также на собрании присутствовали Хэйвол Торвассен, генерал Вольной роты, и Бавет Уллиор, Знаток Приливов.
В центре полукруга стояло одно единственное кресло, обращенное к помосту. Стражники подвели к нему Джараса и оставили его там. Он поклонился лорду Тарвинду, затем советникам справа и слева от него. И замер на месте, неуверенный в том, как должно поступить: сесть или остаться на ногах.
Тарвинд решил эту дилемму за него.
– Благодарю тебя за то, что согласился присутствовать, Джарас Анвархейм. Прошу тебя, садись.
Городу был ведом покой, потому что его правитель покоя не знал. Один за другим он возглавлял новые походы, чтобы защитить земли Колоннады от набегов зверолюдов. Он был средних лет, а его лицо было изранено и закалено войной и больше походило на железную маску.
«Благородное лицо, – подумал Джарас. – Резкий, властный профиль, как и подобает правителю города, раскинувшегося под Алмазным Шпилем».
– Анвархейм, – повторил Тарвинд. – Если память меня не подводит, твоя семья когда-то была весьма состоятельной.
– Не подводит, мой господин, – ответил Джарас. – Мы многое потеряли во время нападения тзаангоров.
Это было пятнадцать лет назад, в молодости Джараса, когда Колоннада оказалась ближе всего к своей гибели с момента основания. Ее оторванность от земли мало чем помогла в борьбе с культом Арканитов, в ведении которого было множество подразделений, перемещающихся по воздуху на демонических дисках. Джарас помнил разрушения, которым подверглась Вышина. Он помнил, как дом его семьи занялся пламенем, как горели все их владения. Он помнил, как его старший брат участвовал в героической обороне внешних бастионов Колоннады. Конец битвы он запомнил не так хорошо. В воспоминаниях осталось место лишь руинам да пламени. В какой-то миг ситуация переломилась, и они одержали победу. Но как это произошло, он вспомнить не мог. В его сознании остались потери, осталась война, после которой он оказался нищим. Последним живым Анвархеймом.
– Ты принес мрачные вести, – продолжил Тарвинд. – И я прошу тебя поведать их снова, на благо этого совета. Прошу тебя, расскажи нам все, что ты видел и слышал, когда на твой караван напали. Ничего не упускай. Ты привлек наше внимание, и у нас есть время и необходимость тебя выслушать.
Джарас повиновался. Он снова пережил ужас в ущелье, пока рассказывал свою историю, медленно, стараясь, чтобы каждая деталь была верной. Несколько раз он обрывал себя, силясь подавить внутреннее желание переложить рассказ в стихи. Момент для его бардовских умений был не подходящий. Точные воспоминания – вот, что ему сейчас было нужнее всего. Тарвинд и Молния Зари изредка перебивали его, чтобы прояснить детали. В остальное время советники хранили молчание.
Приблизившись к концу, Джарас задрожал, но и обрадовался тоже. Этот час, проведенный в зале совета, был настоящей победой. Необходимость спасти свой город влекла его все дальше, и вот он уже исполнял роль, предначертанную ему самой судьбой в предстоящей борьбе. Он был не просто рад, его переполняла гордость.
Когда он закончил, Тарвинд и Молния Зари угрюмо переглянулись. По рядам скамей пробежал тревожный ропот.
Тарвинд поднял руку, призывая к тишине.
– Это не первые новости об этом зверином стаде. Другие вольные города, вдали от нас, уже пали под натиском этой угрозы. Не так давно до нас дошли слухи, что стадо свернуло с южного курса и теперь движется на восток, но мы и подумать не могли, что они так близко.
– Можем ли мы дать им бой? – спросил один из лордов-купцов.
– Если то, что мы слышали о размерах стада – правда, – ответил Хэйвол, – то мы окажемся в огромном меньшинстве.
Все взгляды обратились к Молнии Зари. Но она промолчала, не дав никаких заверений.
– Нам придется сражаться? – спросил Теос. – Если только звери не научились летать, они пройдут под нами.
– И опустошат фермы, – напомнил ему Тарвинд.
– Которые со временем дадут новые всходы.
– А если они возьмут нас в осаду? – спросил один из дворян. – Что тогда?
У Теоса не было ответа на этот вопрос.
– Сколько у нас времени? – спросил Тарвинд у Молнии Зари.
– Пока мы здесь, мои Обвинители летят на запад, – ответила она. – Они покинули город и отправились на поиски основных сил звериного стада, как только мы получили первое предупреждение. Узнаем точно, лишь когда они вернутся.
– Чем дольше им придется лететь, тем лучше для нас, – произнес Тарвинд.
Молния Зари кивнула в знак согласия.
– Я склонна думать, что караван столкнулся с рейд-отрядом, который ушел далеко вперед. И все же звериное стадо явно направляется сюда.
– Что насчет Авенгориев? – спросила Бавет. Она подалась вперед, ее пожилое лицо выглянуло из-под капюшона. – Они тоже участники бардовского рассказа.
– Если нам придется биться с обоими, мы обречены, – мрачно пробормотал дворянин, оспоривший слова Теоса.
– Кто сказал, что мы должны сражаться? – спросила его соседка справа. Ателла Рейгерен была моложе своих сородичей-аристократов, едва ли на пять лет старше Джараса. Ее семью нельзя было назвать богатой, но она играла важнейшую роль в охране крепостных валов с момента основания Колоннады и до сегодняшнего дня. Ателла повернулась к Джарасу. Длинные рыжие волосы приоткрыли лицо девушки, подчеркнув узкие черты и пронзительные глаза, и Джарасу вдруг подумалось, что она словно хищная птица в человеческом обличии. – Ты сказал, что Авенгории прибыли после того, как караван был уничтожен зверолюдами. Это правда?
– Да, – осторожно ответил Джарас. – Времени прошло немного. Еще несколько мгновений, и они могли бы принять участие.
– Но они напали именно на зверолюдов.
– Да, – это признание звучало как ложь. Он хотел, чтобы Ателла поняла, насколько ужасны эти создания. А кого они убивали в тот или ной момент, не имело значения.
– И они не причинили тебе вреда.
– Они меня не видели, – уточнил Джарас.
– С какой целью ты задаешь эти вопросы? – спросил Тарвинд у Ателлы.
– Все просто, – ответила она. – Если зверолюды превосходят нас числом, то нам следует заключить союз с Авенгориями.
От неожиданности у Джараса отвисла челюсть. Неужели Ателла не слушала его? Ее предложение было не просто нерациональным. Оно было непостижимым. Авеногрии –
Он с облегчением увидел, что остальные члены совета были потрясены так же, как и он. Слова Ателлы вызвали целый хор гневных криков. Тарвинд и Молния Зари ничего не ответили, но и своих мрачных взглядов от советницы не оторвали. Когда шумиха наконец стихла, Тарвинд сказал свое слово.
– Я решил, что стоит выразить восхищение твоей смелостью даже подумать о таком союзе. Но я не могу.
Ателлу же, казалось, вызванная волна негодования совсем не сломила.
– Я не думаю, что вам следует так быстро отвергать мое предложение, – ответила она. – Если мы не попытаемся, то как выживем?
– Авенгории могут говорить, – произнес Хэйвол. – Но это не значит, что они могут здраво рассуждать. Мы редко с ними встречались…
– Слава Сигмару, – перебил его один из купцов.
– Но когда видели их в деле, то едва ли могли отличить от других хищных тварей, – продолжил Хэйвол.
– И мы истребляли тех, кто подходил слишком близко, – согласился Тарвинд под одобрительные возгласы советников.
– Справедливее будет сказать, что вы охотились на них, – возразила Ателла.
– Пусть так, – ответил Хэйвол. – Тем более, что ни один посол не переживет встречи с ними, не говоря уж о том, чтобы провести успешные переговоры. Мы тоже далеко не беззащитны. Даже если нас превзойдут числом, мы сможем воспользоваться изолированностью Колоннады в своих интересах. Не будем забывать, что, если мы поднимем город над землей еще выше, размер звериного стада уже не будет иметь значения. Эти твари не смогут войти в наши ворота. Они не смогут добраться до нас.
– Если только земля не поднимется достаточно высоко, – возразила Ателла.
– Этого никогда не случалось, – ответил Тарвинд. – И сейчас не случится.
Бавет пошевелилась, и это не осталось без внимания Молнии Зари.
– Что такое, Знаток Приливов? – спросила она. – У тебя дурные вести для нас?
– Хотела бы я их не знать, – ответила Бавет. – Я только что закончила еще одно исследование земных течений. Нас ждут перемены, доселе невиданные на веку Колоннады. Земля поднимется выше, чем когда-либо. И времени у нас осталось немного.
– Прямо под нами? – спросил Тарвинд.
– Мой господин, я не уверена. Я провела ночь, надеясь найти ошибку в своих вычислениях, и многое мне еще неизвестно. Могу сказать лишь то, что почти наверняка холмы поднимутся прямо за нашими стенами. И я боюсь, что до ворот Колоннады можно будет запросто добраться с земли.
– Враг будет штурмовать город, – предположила Молния Зари.
– Этого я тоже опасаюсь.
– Быть может, зверолюдам что-то известно, – предположила Ателла.
Бавет кивнула.
– Возможно. Возможно, они инстинктивно чувствуют перемены в земле. Все-таки они являются частью Гута, такой, которой мы никогда не станем.
– Прекрасно, – произнес Тарвинд, на лице его застыло мрачное выражение. – Выбора у нас нет.
«Нет, – подумал Джарас. – Нет. Выбор есть всегда. Нет».
– Советник, – обратился Тарвинд к Ателле. – Если вы так твердо верите, что Авенгориям стоит сделать предложение, то это бремя ложится на ваши плечи.
Ателла склонила голову.
– Выдвигаюсь немедленно, – сказала она.
«Нет. Ты не должна заключать сделки с чудовищами. Они уничтожат нас».
– Да сохранит нас Сигмар, – произнес Тарвинд.
Для Джараса эти слова прозвучали как мольба о прощении. Он взглянул на Ателлу.
«Я не позволю тебе погубить наш город».
Террасы Колоннады отсчитывались в порядке нисхождения от самого замка. Но выше всех был Алмазный Шпиль, вздымающийся над жестокостью Гура. Каждый следующий уровень был чуть ближе к земле и чуть менее благословенен.
Резиденция дома Рейгерен располагалась на третьей террасе от замка. В ней не было ничего от роскоши, присущей домам других важных семей, соседствующих с ними, и уж тем более – от дворцовой славы особняков второй террасы. Она пристроилась снаружи северной крепостной стены и была сложена из тех же побеленных гранитных блоков, сияла в свете Хиша и являлась неотъемлемой частью несравнимого великолепия Колоннады. И вместе с тем была еще и цитаделью, массивной и приземистой. Контуры ее стен были лишены утонченности, однако поражали своей мощью. И потому резиденция всегда считалась крепостью, причем отнюдь не изящной.
Ателлу не беспокоило, что на высшие слои общества Колоннады ее дом всегда будет производить жалкое, малость даже неприятное впечатление. Пятнадцать лет назад она стояла на этих крепостных стенах. И, в то время как многие члены ее семьи предпочли забыть ужас и борьбу за выживание во время осады, она помнила все до единого.
Ее комнаты располагались в башенке дома, нависшей над северо-западным углом. Обзор оттуда открывался на всю внешнюю стену. Больше всего времени она проводила в своем рабочем кабинете. Стоя у письменного стола, она не отрывала глаз от окон, выходящих на запад, на спускающиеся террасы города, и на север, где за границей Колоннады землю то и дело постигали течения и перемены. В этой самой комнате она видела то, что поклялась защищать, и то, что этому угрожало.
Любопытство все не покидало ее: сколько времени пройдет, прежде чем пятно звериного стада расползется по этим землям.
«Дождитесь, пока я не вернусь. Пока мы не будем готовы».
Она хмыкнула, подавив невеселый смех над собой.
«Что значит «будем готовы»? – думала она. – Готова ли я говорить с монстрами? Готова ли я связать нашу судьбу с Авенгориями?»
Она не знала. Она боялась того, с чем ей придется столкнуться, а в глубине души надеялась, что это поручение окажется излишним.
И все же оно было
Ателла повернулась к своей походной сумке, в последний раз удостоверившись, есть ли в ней все необходимое для похода. После заседания совета она быстро собрала вещи, решив отправиться в путь, пока Тарвинд не передумал.
– Ты уходишь сегодня?
Ателла обернулась на голос матери. Янна Рейгерен сцепила руки на груди, что говорило только об одном: ни к чему хорошему их разговор не приведет. У Янны было собственное мнение, и она не собиралась выслушивать пререкания. Когда она приблизилась к дочери, явно собираясь вразумить ее, за изумрудным платьем Янны потянулся длинный шлейф, отчего казалось, что она скользит, не переставляя ног. Как и отца Ателлы, Эрульфа, последние десять лет ее не пощадили. На их лицах морщились складки давнего разочарования. Будущее семьи Рейгерен значило для них куда больше истории прошлого, но разделить с ними обеспокоенность годами грядущими их первенец отказывался.
– Я уезжаю в течение часа, – ответила Ателла. – Хочу уйти как можно дальше, пока светит солнце.
Янна недовольно поджала губы.
– Я говорила с Улливой Гастар, – произнесла она.
«Лучше уж ты, чем я», – подумала Ателла.
– И что? – спросила она, старательно не повышая голос. Доводить до конфликта ей совсем не хотелось. Даже если он был неизбежен, она не станет его провоцировать.
– Она рассказала мне, что Ваш слышал о произошедшем на совете.
– Думаю, что к этой минуте каждый житель Колоннады посвящен в детали минувшего совета. Было бы удивительно, если бы Ваш этого не знал.
– Да, Ваш все слышал, но важнее то, что он думает по этому поводу.
– Уж точно не для меня, – пожалуй, спора и вправду не избежать.
– А должно бы, – Янна перевела дыхание – своего рода прелюдия к последующему окончательному «приговору». – Своими словами и действиями ты ставишь под угрозу возможность объединения наших семей.
Еще с того момента, как мать появилась в дверях, Ателла знала, что она поднимет этот вопрос. Она знала, что своими словами ее мать обязательно выведет ее из себя. И знала, что ответит ей ничуть не церемонясь. Ателла знала все это, и это знание было для нее бесполезным. Оно никак не могло помочь предотвратить неизбежный спор, который они столько раз заводили и который будут вести, казалось, до скончания дней своих.
–
– Достаточно, чтобы снискать мое разочарование.
– Но видимо все еще мало, чтобы раз и навсегда забыть о нем.
– Все потому, – возразила Янна, – что союз слишком важен. От такого не отказываются по малейшей прихоти.
– Прихоть… – пробормотала Ателла.
– Когда-нибудь ты поймешь.
– Разве я смогу?
– Мы с твоим отцом считаем это мудрым решением. Уллива и Сеневон Гастары тоже, хотя Уллива и начинает сомневаться.
– Рада за нее.
– А Ваш понял это с самого начала.
– Ну, конечно.
Гастары были купеческой семьей со второй террасы. Они разбогатели еще до последней осады и с тех пор только приумножали свое добро. Их текстильное производство считалось одним из крупнейших в городе, а их гобелены пользовались спросом во всех вольных городах на сотни лиг вокруг Колоннады. Когда родители подали ей идею о браке с Вашем, она задумалась: какую пользу этот союз может принести Гастарам. Все стало ясно в ее первую же встречу с Вашем – не на одном из официальных мероприятий, которые все время пыталась организовать Уллива, но на заседании совета. Он был высоким, широкоплечим и прекрасно знал это. Он обладал типичным взглядом жителя верхних террас, чье телосложение сформировали частные уроки фехтования и постановочные боевые тренировки на дому.
– Я был на стене, – сказал он ей, едва представившись, и тут же уточнил, – во время осады, – так, будто с этим событием ее ничто не связывало. – Я был там.
– Я тоже, – сухо ответила она. Они оба как раз достигли совершеннолетия к той битве. Было бы удивительно, если бы он не участвовал в обороне Колоннады.
– Да, конечно, – сказал он одновременно и смущенно, и пренебрежительно.
– Ты был на участке второй террасы? – спросила Ателла.
Он кивнул, тщательно сохраняя мрачный вид.
– На северной стороне. Темные были дни. Темные.
Неужели он считал ее настолько глупой? Северная стена второй террасы была полностью разрушена. Все ее защитники погибли. Единственная причина, по которой Колоннада не оказалась тотчас захвачена, заключалась в том, что в арьергарде тзаангоров каким-то образом началась свалка. Вызванного беспорядка оказалось достаточно, чтобы силы Колоннады смогли перегруппироваться, а затем держать строй, пока Вихрь Света не переломил ход событий. Если бы Ваш действительно находился на той стене, он был бы мертв. Ателла вдруг задалась вопросом, сколько настоящих битв он видел на самом деле.
«Я прекрасно знаю, где ты был на самом деле. Среди резервистов в замке. Резервистов, чья привилегия – никогда не быть задействованными, кроме как в самой крайней необходимости. Страшно, наверное, было оборонять склады?»
Вслух она этого не спросила. Да ей и не нужно было. Она знала, что Ваша берегли с таким усердием, которое только могло обеспечить богатство его семьи. И именно поэтому Гастары искали союза с Рейгеренами. Она
Ателла не собиралась потворствовать ни тем, ни другим. После сражения на стене общественные игры казались ей отталкивающими и поверхностными. Одно воспоминание о том событии было столь сильным, что она проживала его каждый день снова и снова. Все случилось в самый разгар битвы, когда судьба Колоннады висела на волоске. Казалось, что тзаангоры были повсюду. Ателла бросилась на них, не думая ни о победе, ни даже о том, что принесет ей следующая минута. Она была поглощена убийством своего врага. Ей казалось, что она бежит сквозь багровый дождь, что вся она пропиталась кровью, рассекая плоть с яростью, которая вышла за рамки отчаяния и теперь опьяняла.
Она была не в силах избавиться от этого воспоминания. Да и не хотела. Порой, лежа без сна глубокой ночью, Ателла признавалась себе, что испытанное в тот момент чувство на самом деле было не возбуждением. Оно было гораздо ближе к экстазу.
– Мама, – наконец, произнесла она, – ни Ваш, ни я больше не светские птенчики. Мы давно уже вышли из того возраста, когда были достаточно наивными и податливыми, чтобы всецело вам принадлежать. Раз уж мы напомнили друг другу очевидное, я – советник лорда Тарвинда. Я не отвечаю и не буду отвечать перед вами. Я не давала согласия на этот брак. Я никогда не поддерживала кандидатуру Ваша. И я отказывала тебе уже так много раз, что сбилась со счета.
Янна покачала головой.
– Подумать только, моя дочь отказывается исполнять свое обязательство перед семьей.
Драматичные причитания матери вызвали резкий, недоверчивый смешок у Ателлы.
– Обязательство? – переспросила она. – Обязательство? Я обязана Колоннаде. Я верно храню обязательство всей нашей семьи перед этим городом, – свирепости в ее улыбке оказалось больше, чем она хотела бы. – Подумать только, моя мать совсем о нем позабыла.
К такому Янна была готова. Возможно, она даже намеренно подтолкнула Ателлу к вынесенному вердикту.
– Хорошо, тогда давай поговорим о твоих обязательствах перед Колоннадой. Ты – советник. А советник должен действовать в интересах города.
«К чему ты клонишь».
– И именно так я и поступаю.
– Ты?
– Да. Я снова на стенах, мам, как и пятнадцать лет назад, и на этот раз земля поднимется выше чем когда-либо, а враг превзойдет тзаангоров в десять и более раз. Я делаю то, что нужно сделать, чтобы Колоннада выжила.
Янна оскорбленно фыркнула.
– Ничего подобного. Ты хочешь очернить город. Ты вынуждаешь нас идти на союз с чудовищами.
– Я ждала какой-то очередной глупости от тебя, но это все равно печалит меня. Наша семья испокон веков отличалась прагматизмом, мама. Вы с отцом научили меня этому. Жаль только, что сами забыли. Почему ты даже не пытаешься понять? Мы можем договориться с Авенгориями. Но не со звериным стадом.
В своих словах она чувствовал большую уверенность, чем внутри. Ателла не собиралась признаваться в сомнениях перед матерью.
– Если твои переговоры пройдут успешно, то что это нам даст? – спросила Янна. – Стоит ли сомнительный союз, в котором наши новообретенные союзники при первой же возможности ополчаться против нас и съедят заживо, потери чистоты?
– Мертвецам до чистоты нет дела.
Ее мать указала на нее пальцем, глядя с триумфом, словно Ателла окончательно капитулировала.
– Своими же словами ты выдаешь себя. Ты признаешь, что напрочь лишена веры.
– Веры во что?
– В значение нашего города. Ты считаешь, Колоннада падет.
– Она может пасть, так я думаю, – ответила Ателла, – если мы не сделаем все возможное, чтобы спасти ее.
– Нет, – ее мать покачала головой. – Колоннада выстоит. Ее судьба – возвышаться над зверями и равнинами Гура. Мы стоим выше, Ателла. Мы выше, во всех отношениях.
– Продолжай повторять себе это. А теперь, прошу, оставь меня. Мне нужно закончить с приготовлениями, а дневной свет только убывает.
Янна взглянула на нее. Она обрушила на свою дочь неопровержимую логику, но все оказалось напрасно. Такую потерю нельзя было допустить. Она замерла на месте, молча, словно ожидая, что Ателла передумает, но, несомненно, этого не произошло.
– Мама, – обратилась Ателла. – Иди. Сейчас же. Прошу тебя.
– Ты позоришь нас, – ответила ей мать, подобрав свою мантию одним сердитым рывком, когда повернулась, чтобы удалиться.
– Ты так говоришь, словно для меня это имеет значение, – произнесла Ателла. – Возможно, это
***
«Серп и Столп» была не самой низкой таверной города-под-плитой: примостилась она где-то на границе между районами Короткой и Длинной Цепи. Под таверной раскинулись жалкие крохи Колоннады – скопление темных, тесных, вонючих домов, стоящих вплотную друг к другу, словно мухи, копошащиеся на мертвом теле. Столь низко «Серп и Столп» не опустилась. И все же положение ее было невысоким. С ее открытия минуло не больше пятидесяти лет, хотя выглядела она так, словно сколотили ее неделю тому назад, а простоять планировала от силы несколько дней. Ее стены соорудили из выброшенных листов железа и повторно использованной древесины. Внутри густел дым от очага и трубок завсегдатаев. Грязь же, покрывавшая столы, была и того гуще, а подаваемый эль не вызывал отвращения, пока пьешь его быстро.
Таверна «Серп и Столп» была уже третьей, которую Джарас и Беннор посетили за этот вечер. Джарас еще не отказался от мысли о четвертом заведении, но перед глазами у него уже все плыло. Он поел, но недостаточно. Сказать по правде, не особо-то он и помнил, что такого проглотил, завалившись сюда. Джарас принял от шахтера миску какой-то серой каши и опустошил ее с должной долей энтузиазма вдобавок к завладевшему им красноречию. Что он не стал делать, так это слишком долго всматриваться в свою тарелку, чтобы попытаться определить состав «блюда». Во всяком случае, его желудок испытал от него смешанные чувства.
Джарас был пьян, и его уже начинало тошнить, но он все еще мог петь, а в таверне были те, кто готовы слушать. На каждой своей остановке он находил многочисленных зрителей: все они хотели услышать о предупреждении, которое он принес Колоннаде. Он гордился своим «Плачем по Веле». После заседания совета он с головой окунулся в сочинение, сделав предводительницу каравана символом героизма и трагедии. Это сработало, вызывая слезы и гнев, как он на то и рассчитывал. Но даже это была лишь прелюдия к его настоящему посланию.
У него было припасено еще много строф. Когда он начал, его слушатели поначалу отреагировали с шоком и тревогой. Но он уже захватил их в свои объятия песнями о резне, и не собирался отпускать. Они и так боялись, а теперь он рассказал, как совет планирует продать их Авенгориям. Закончив, Джарас весело покрутил лютню, но сел обратно в кресло с мрачным выражением лица, чтобы показать, что его остроумие было серьезным.
Он оглядел лица в «Серпе и Столбе». Изможденные лица, грустные лица, уставшие и голодные лица. Лица Нижнего, лица тех, кто трудился ради богатства Высшего. Джарас мог бы счесть их истинными лицами Колоннады, но память о Высшем была слишком сильна. Он никогда не чувствовал себя среди этих лиц как дома. Он не принадлежал к ним. Джарас покинул бы их, как только смог. Но они должны знать, что за решение приняли без их ведома. Они должны знать, что их ждет. Они отдавали тысячи своих жизней во время осады, не получая никакой награды, кроме возвращения в рабство.
Джарас провел вечер, распространяя весть о предательстве, и ему казалось, что он хорошо поработал. Население Нижнего было многочисленным. Если удастся привести его в ярость, то можно будет добиться большего.
– Ты лжешь, – крикнула сгорбленная старуха. Поначалу он слышал такое же испуганное отрицание в других тавернах. – Ты никогда не был на совете.
– Он был. Я был там, когда пришли стражники, которые отвели его туда.
Джарас торжественно поблагодарил хозяина своей комнаты, словно он не делал то же самое уже два раза за эту же ночь. Первое, что он сделал, по возращении из замка, поговорил с Беннором, рассказал ему обо все и убедил его в необходимости предупредить всех в Нижнем. Хозяин дома был известен как приятный собутыльник, кивающий в такт разговору. Если он и высказывался, то это было достаточно редким событием, и заслуживало внимания.
– Поверьте мне, как верите в тяготы своей жизни, – произнес Джарас. – Правитель Тарвинд посылает Ателлу Рейгерен искать союза с Авенгориями. Договор с чудовищами. И, как вы думаете, какова будет цена, которую заплатит за защиту от чудовищ Колоннада?
– Кровь, – пробормотал кто-то.
– Кровь, – повторил Джарас. – Единственная ценность для обмена с вампирами. И чья кровь?
– Наша, – сразу ответили несколько человек, громче и с большим гневом.
– Наша, – повторил Джарас. Ради цели своей миссии он стал одним из жителей Нижнего. – В конце концов, это же и есть наша цель, не так ли? Наш удел в жизни – обеспечивать безопасность и счастье сияющих образов Высших. В их глазах мы ни чего не стоим. Пока мы не объединены целью, то возможно, они будут и правы. Пока мы разобщены, перелазим через друга-друга в борьбе за то, чтобы не оказаться ниже всех, они будут правы.
Раздались одобрительный крики и ропот.
– Какая разница? – прошелестел хриплый голос.
Джарас обернулся. Это был первый раз за вечер, когда кто-то задал такой вопрос. Говоривший был худым человеком, который прислонился к задней стене. Он был так изгрызен нищетой, что невозможно было определить его возраст. Его глаза казались старыми и мертвыми. Он, как догадался Джарас, был выходцем из самых низших, самых жалких уровней Нижнего.
– Значит, я умру от рук вампиров, – продолжил мужчина. Его сотряс изнурительный кашель. – И что? – выдавил он, придя в себя. – Чем я хуже? Возможно, некоторые из нас станут вампирами. Чем это не лучше?
Мужчину совершенно не волновал гнев, который вызвали его слова, но его присутствие радовало Джараса. Ему даже не нужно было приводить аргументы.
– Как тебя зовут? – мягко спросил он.
– Парек.
– Парек, откажешься ли то от своего права первородства? Станешь ли ты чудовищем и уничтожишь потенциал Колоннады? Мы не монстры. Мы, все мы, надежда на чистоту в Гуре.
Теперь раздались аплодисменты и одобрительный стук кружек по столу. Без эмоциональное выражение лица Перека не изменилось. Джарас не возражал. Он не рассчитывал убедить всех. Ему нужно было вызвать достаточно ярости, чтобы появился шанс остановить это злодеяние.
Дверь в таверну распахнулась, и внутрь ворвалась женщина, размахивающая пергаментов. Джарасу показалось, что он видел ее во второй таверне, которую посетил.
– Вы видели это? – спросила она у всех. – Вы видели это?
– Что там? – спросил Беннор.
Женщина протянула пергамент Джарасу.
– Объявление, – произнес он, прочитав его. – Объявление о миссии советника Рейгерен и призыв к поддержке всех лояльных граждан Колоннады.
– Здесь повсюду стоят стражники, – продолжала женщина. – Вы были правы.
Все в таверне повернулись к нему.
– Он был прав.
Тарвинд предвидел, какой будет реакция на миссию Ателлы. Он попытался подавить сопротивление еще в зародыше.
Гнев в таверне перерастал в ярость.
***
«Не хватало еще, чтобы земля вокруг Небесной Цитадели поднялась», – подумал генерал Левиас Пенневан. Он стоял на крепостной стене и смотрел на запад, прислушиваясь к звукам разрушения на границе. Оттого, что земля поднималась, складывалось ощущение, что Небесную Цитадель засасывает в бездну. И оттого становилось только тревожнее.
Накануне земля принялась поглощать колонну, как раз, когда барабаны и рога звериного стада впервые достигли ушей дозорных, стороживших крепость. Среди гвардейцев Вольной роты прокатилась волна шепотков: солдаты в страхе спрашивали друг у друга, способны ли зверолюды вызывать сдвиги в гурийском ландшафте или, быть может, предсказывать, какие и где грядут перемены. Любой из этих вариантов внушал в них ужас. Но был и третий, о котором даже заикнуться никто не осмеливался, но о котором думали все его солдаты – Левиас был уверен в этом, потому что и сам он не мог отделаться от навязчивой мысли. Он размышлял о том, не перекраивает ли Гур свои земли на благо зверолюдов. Потому что, если само владение обернулось против них в этом конфликте, то какой у них шанс?
Теперь земля находилась менее чем в десяти футах от высокой колонны Небесной Цитадели. Никогда еще она не подходила так близко. Тем временем, на западе горы планомерно опускались. Совсем скоро они исчезнут и освободят путь тому ужасу, что скрывается по другую сторону.
Небесная Цитадель была сильна, и до сегодняшнего дня Левиас считал ее неприступной. Она была младшей сестренкой Колоннады: один массивный столб шириной в сто футов поддерживал платформу с крепостью, которая простиралась еще на пятьдесят футов во все стороны. Благодаря четырем башням и широким валам крепость – опять же, до сегодняшнего дня – казалась навершием булавы, нависающей над землей. Она была тенью мощи Колоннады, падающей на запад, и достаточно важной сама по себе, чтобы Левиас носил звание генерала, находясь при этом в подчинении у генерала Хэйвола Торвассена. Небесная Цитадель защищала караванные пути в этом регионе и пресекала вторжения Хаоса на территорию города, а содержалась за счет, непосредственно, караванов и налогов, которые собирала для нее Колоннада.
Сегодня на стенах столпились солдаты, вооруженные длинными ружьями и арбалетами. На центральном дворе перед воротами едва хватало места для полного боевого построения кавалерии Небесной Цитадели. Редко случалось, чтобы все войска крепости собирались в ее стенах, но прибывший из Колоннады гонец доставил приказ: отозвать всех в цитадель. Карты Бавет Уллиор предсказали катастрофический подъем земли вокруг Небесной Цитадели в преддверии аналогичного бедствия, готового вот-вот захлестнуть и сам город. Раньше Небесная Цитадель считалась неизменным властителем региона, возвышающимся над любой угрозой и посылающим свои войска, чтобы обеспечить мир Колоннаде. Обычно кавалерийские отряды и пешие патрули спускались на подъемнике у западного края двора. Он был в несколько раз меньше того, что находился на большой площади Колоннады, но достаточно просторным для задач Небесной Цитадели.
Но только не сегодня. Сегодня, впервые за всю свою историю, крепость откроет свои врата, и ее воины выйдут через них навстречу врагу. Сегодня Небесная Цитадель утратила свое господствующее положение. Она стала очередной крепостью на невысоком холме.
«То, что нам предстоит сейчас, ждет Колоннаду в будущем, – спустя мгновение Левиас пожалел об этой мысли, поскольку она подразумевала поражение Небесной Цитадели. – И все же это могло произойти».
Он собирался нанести удар всей мощью своей крепости. Он не знал, окажется ли этого достаточно, и такая неуверенность была для него в новинку. Даже когда слухи о зверином стаде Орго начали доходить до Небесной Цитадели, он не счел зверолюдов смертельной угрозой. Но звук, доносившийся до него из-за тающих на глазах гор, был ужасен и заглушал даже грохот меняющихся скал.
Вольная Гвардия стояла не одна. В Небесной Цитадели был расквартирован отряд Обвинителей из буревоинства Вихря Света под командованием рыцаря-азироса Авана Праведного Копья. Грозорожденный Вечный присоединился к Левиасу на стене, водрузив шлем на голову. Он, не отрываясь, смотрел на запад, готовый прямо сейчас броситься в наступление.
– Ваши приготовления основательны, генерал, – одобрительно сказал Праведное Копье.
– Благодарю тебя, рыцарь-азирос, – ответил Левиас.
– Я слышу нотки сомнения в твоем голосе.
– Хоть это и крепость, – ответил Левиас, – но ей никогда не приходилось держать оборону. Это никогда не было нашей сильной стороной и никогда не входило в отведенные нам задачи. – Утвержденная им и Праведным Копьем тактика учитывала сильные стороны крепости. Держать кавалерию за стенами не имело никакого смысла. Но Левиас знал, что Небесная Цитадель быстро потеряет инициативу. Осада неизбежна.
Праведное Копье положил свою большую руку на плечо Левиаса.
– Небесная Цитадель всегда была оружием, и так оно и будет впредь. Мы не стена, защищающая Колоннаду. Мы ее копье, брошенное вперед, прямиком в грудь врага. Пускай враги наступают, и мы пронзим их поганые черные сердца.
В течение предыдущих дней Обвинители кружили над горными вершинами, оценивая размеры звериного стада. Праведное Копье знал, что будет дальше, гораздо лучше Левиаса, и его непоколебимая уверенность вселяла надежду в генерала.
И все же этот рев, грохочущие барабаны и рога… Звериное стадо было огромным, и Левиас не мог даже вообразить себе масштаб, о котором говорил Праведное Копье. Но теперь, теперь одного лишь слуха ему хватало, чтобы представить себе его размеры. Фанфары звериных воплей дрожью отдавались в его позвоночнике. Левый глаз судорожно задергался. Он видел, как то же самое беспокойство одолевало солдат, стоявших слева и справа от него на крепостных стенах. Они были готовы к бою, но они боялись.
Через час горы растаяли окончательно, явив широкий простор потрескавшегося камня, переходящий в пологий подъем к стенам Небесной Цитадели. И когда последние вершины опали, словно занавес, показалось звериное стадо.
Левиас смотрел не моргая. По земле двигалось пятно, рогатое и ревущее. Стадо было колоссальным, превосходящим все, что он осмеливался себе представить. Чудовища, исчисляемые десятками тысяч, вопили в своей жажде уничтожить Небесную Цитадель. Долгие, головокружительные мгновения Левиас верил, что невысказанный страх оказался истинным, что Гур ополчился на людей, возомнивших, будто они могут заселить это владение, и исторг ужасы, рвущиеся к крепости.
Ожидание стало еще более мучительным. Посылать войска так далеко, чтобы атаковать врага такой численности, не было ни малейшего смысла. Левиас и Праведное Копье ждали, пока зверолюды не подойдут ближе, чтобы вылазка за стены не обернулась бессмысленным жертвоприношением без поддержки луков и ружей. Левиас не терял надежды.
Скоро, совсем скоро, несмотря на мучительное ожидание, звериное стадо оказалось менее чем в полумиле от них. Разглядеть отдельные фигуры все еще не представлялось возможным, с такого расстояния выделялся только один силуэт, могучий в своей ярости и мощи. Глаза Левиаса вперились в Орго с такой жадностью, словно бы и он был одним из чудовищ под командованием повелителя зверей. Орго бежал в центре переднего ряда, и Левиас скорее даже почувствовал, чем увидел эту кошмарную громаду. Орго не был таким большим, как гигантские звери, тут и там нависавшие над своими сородичами. Орго был величественнее их всех, чудищем столь огромной силы и ярости, что легионы зверолюдов следовали каждому его приказу.
– Мы пронзим их сердца, – громче повторил Праведное Копье, чтобы каждый защитник стен его слышал. – Зверей могут быть тысячи, но они всего лишь звери. В наших рядах сильные, верные и опытные воители. Мы буря Сигмара! – он расправил свои крылья света. – Покажем им истинную ярость! – он прыгнул вверх с крепостной стены. Его Обвинители устремились за ним, сверкая серебром в свете позднего вечера, и вместе они рванули к звериному стаду.
Левиас поднял мечи, и боевые рога Небесной Цитадели ответили на вызов зверолюдов собственным ревом. Взревели свирепые трубы. Шум оглушил Левиаса, и всего на мгновение, на один славный удар своего сердца он перестал слышать вражеские барабаны и рога. Затем какофония звериного стада вновь затопила все его чувства, голоса рожков Небесной Цитадели зазвучали тоненько и слабо.
Железные ворота распахнулись. Левиас оторвал взгляд от легиона тварей и посмотрел вниз, во двор. Салла Увор, капитан кавалерии, смотрела на него в ожидании приказа выступать.
– Хотел бы я поехать с тобой, капитан, – крикнул Левиас. Но из-за обязанностей командующего обороной ему приходилось оставаться на стене. Он хотел скакать верхом, мчаться на врага так быстро, чтобы обогнать все свои сомнения.
– Вы будете нами гордиться, генерал, – ответила Салла.
– Выводи своих людей из крепости, займите позиции и ждите моей команды. Разите врага из последних сил, но напрасных жертв мне не нужно. Небесная Цитадель не может себе такого позволить.
– Поняла вас, генерал, – кивнула Салла, словно Левиас уже несколько раз не объяснял ей весь план. – Мы пустим им кровь, а затем предадим их огню наших ружей и арбалетов.
Конники выехали из крепости и собрались на вершине холма, построившись клином и сдерживая жажду броситься в наступление, словно стрелу на натянутой тетиве.
Левиас вновь повернулся на запад, наблюдая за тем, как Обвинители переходят в атаку.
Тот самый миг настал. Генерал дал сигнал к атаке.
Кавалерия устремилась с холма, выставив вперед копья и обнажив мечи. Как раз перед тем, как они достигли врага, зверолюды оказались в зоне поражения длинных ружей.
– Сейчас! – крикнул Левиас. – Утопите склоны их мертвецами!
Рявкнули винтовки, так много выстрелов одновременно, что все они прозвучали как долгое, заикающееся эхо единственного оружейного хлопка. Ружья целили справа и слева от кавалерии, и десятки зверолюдов попадали с ног, с простреленными головами и шеями, почти в тот же момент, когда всадники Саллы врезались в центр.
Они нанесли удар в точности, как и планировал Левиас, максимально концентрированный и сильный, который только могла противопоставить Небесная Цитадель, но единственная мысль, которая тревожила его сейчас, была о другом: конница напоминала тонкий клинок, не более чем иглу, которой он силился проткнуть целый океан.
Цель атаки заключалась в том, чтобы пустить врагу кровь и , если представится такая возможность, убить вожаков стада, затем вернуться и ударить снова, пока ружья и, присоединившиеся к ним арбалеты, когда враг подойдет совсем близко, рвут в клочья передние ряды.
Обвинители поражали зверолюдов, словно молнии, облаченные в сигмарит. Везде, куда бы ни били их эфирные молоты и копья, начиналась суматоха, водовороты в подступающем приливе. Зверолюды валились на землю. Другие сталкивались, пытаясь уклониться от колдовского оружия. Но так или иначе рев Орго эхом разносился по равнине, направляя его зверей к цели, и потому наступление не замедлялось.
Сотни копий летели в Обвинителей, и в поддержку им ревущие шаманы вызывали колдовские взрывы в небесах. В то же время на Грозорожденных снова и снова обрушивались полчища химер. Каждая из этих атака сама по себе была недостойна избранников Сигмара, они лишь раздражали, и от них можно было отмахнуться. Но все вместе и разом они дали свои плоды.
Обвинители разили и кромсали, отступали и снова переходили в атаку. Они ударили по передним рядам звериного стада, и кавалерийский натиск только подкрепил их успех. Возможности ограниченных сил крепости были невелики. В отсутствие шанса сразить командиров звериного стада им нужно было нанести достаточный урон, чтобы у зверолюдов не хватило сил мигом взять Небесную Цитадель в осаду, но даже это, в конечном счете, была лишь отсрочка. Пускай Обвинители были быстры и грациозны, собираясь над крепостью перед каждым новым ударом, пускай они убили уже сотни зверолюдов – они не могли остановить неизбежное. Один за другим Обвинители обрушивались в кошмарную толпу, и молнии вспыхивали всякий раз, когда очередного легендарного воителя сокрушали и призывали обратно в Азир. Они сосредоточили свои атаки на Орго, но могучие ревущие шаманы, стоявшие по бокам от него, защищали чудовище от большинства ударов с помощью своих заклинаний. А если копья пробивали его доспехи, он не подавал никаких признаков боли. Тень его присутствия, казалось, накрыла собой небеса.
Атака кавалерии тоже не задалась. Она едва ли не сразу разбилась о мощь зверолюдов. Три всадника, в том числе и Салла, разом схлестнулись с Орго. Он бросился на них, ревя от восторга, и обрушил на людей невообразимо огромные лезвия двух топоров. Первый удар разрубил Саллу надвое и обезглавил мужчину, ехавшего рядом с ней. С гортанным смехом Орго сомкнул оба клинка на третьем всаднике, ударив с такой силой, что со стороны показалось, будто воин взорвался брызгами крови.
Топча тела воинов и лошадей, Орго наконец отчетливо предстал перед Левиасом. Его изогнутые рога, тянущиеся от черепа, были не короче самого настоящего человека. Он носил шлем, усеянный жуткими шипами. С такого расстояния Левиас не мог точно сказать, были ли это железные наконечники или зазубренные клыки.
Повелитель зверей был неудержим. Его легионы невозможно было остановить. Стадо с грохотом неслось вверх по склону. Конница Небесной Цитадели, чьи ряды поредели в несколько раз всего за пару мгновений, была разбита и в отчаянии ринулась обратно к воротам.
Зверолюды оказались быстрее.
Прилив настиг всадников и уничтожил их всех. Выкрикивая проклятия, Левиас приказал закрыть ворота. В крепость некому было возвращаться. Арбалеты и длинные ружья стреляли снова и снова. Зверолюды ложились десяткам. Но потери эти были бессмысленны, когда на место каждого убитого врага становились сотни.
Волна устремилась к воротам. Когда до них оставалось не больше ста ярдов, Орго выкрикнул команду, и большая часть зверолюдов сбавила темп. Два быка рока – рогатые гиганты, обезумевшие от крови и ярости – с разбегу влетели в ворота. Их огромные туши врезались в них тот же миг, когда великий ревущий шаман выпустил в ворота мощную магическую стрелу.
Они взорвались. Острые куски железа разлетелись по двору, поражая и сминая защитников, бросившихся ко входу. Быки рока рванули через пролом, их колоссальные топоры убивали многочисленных стражников каждым своим взмахом. Оказавшись во дворе, они расступились, чтобы пропустить своего хозяина, и повелитель зверей вошел в Небесную Цитадель, а за ним по пятам хлынуло и все стадо.
– Отбросьте их назад! – крикнул Левиас, понимая, что это был последний приказ, который он когда-либо отдаст. Больше нечего было сказать. О тактике не было и речи. Все, что им оставалось – это спуститься с крепостных стен, чтобы вступить в отчаянный бой. Несколько сотен стражников пытались повернуть вспять бесчисленную орду.
Перед самой лестницей Левиас поднял глаза, взмолившись Сигмару, чтобы в небе появился проблеск надежды. Он увидел Праведное Копье во всей его красе, кружащегося с такой скоростью, что через мгновение он обернулся вихрем. Его эфирные молоты разбили черепа сразу трех химер, осмелившихся подойти слишком близко. Но, прежде чем он успел среагировать, сверху на него обрушились еще две твари и потянули его вниз. Левиас застыл на месте. От ужаса, объявшего его, время поползло очень медленно. Праведное Копье рухнул на землю прямо у ног горгона. Колосс обрушил свои огромные, как валуны, копыта на Обвинителя, раздавив химер и расколов сигмаритовые доспехи. Горгон издал пронзительный рев и снова ударил Праведное Копье. Внезапно молния, ознаменовавшая гибель Грозорожденного Вечного, взметнулась вверх.
Обожженный горгон повалился на землю, но Праведного Копья уже не было.
«Мы проиграли», – подумал Левиас, но все равно бросился вниз, чтобы сразиться в последний раз.
Он преодолел половину ступеней. Орго тоже оказался на лестнице. Он прорывался вперед, и камень взрывался под его копытами. Он рубил стражников на части, его топоры пробивали доспехи, плоть и кости, словно они были не крепче самой обычной ткани. Во взрыве кровавых брызг он налетел на Левиаса и с презрительным рыком отшвырнул его в сторону одним из своих топоров, с такой скоростью, что Левиас даже не заметил удара. Он внезапно взлетел на воздух, устремившись в сторону двора. С его телом было что-то не так, его тянуло в двух разных направлениях. Своими внутренностями он почувствовал воздух, кровавая струя потянулась за ним, пока он падал на землю.
Тело Левиаса рухнуло посреди толпы наступающих зверолюдов. Они не обращали на него внимания. Копыта дробили его кости. Он уже ничего не видел, но слышал нечто ужасное. Левиас слышал крики умирающих солдат. Своих солдат. Он слышал треск позвоночников и хруст конечностей. Слышал стук копыт и лязг оружия.
Затем до него донесся грохот, оглушительнее прежнего. Стены Небесной Цитадели обрушились. Боль, тьма и поражение заполнили его целиком, и последним, что Левиас слышал, стал победный звериный рев.
В трех днях пути на северо-восток от Колоннады земля снова становилась суровой. Пахотные земли сменялись морем изменчивых дюн – пустыни Саскатран. Дюны, словно волны, разбивались о высеченные ветром монолиты из песчаника и булыжники, которые поднимались и опускались со дна пустыни, точно корабли в шторм. Каменные арки стояли, словно ворота в города, которых никогда не существовало. Встречались образования, напоминающие грудные клетки окаменевших левиафанов. Скопления остроконечных башен тянулись когтями к небу. Они задерживались на некоторое время, их хватка застывала на вечно. Через день они могли утонуть под песком, потому что вечность в Гуре была ложью.
На поверхности все было ложно.
Под песками таилась вечность. Скальные образования были шпилями перевернутых, искривленных крепостей, которыми изобиловал подземный мир пустыни. Легионы чудовищ, собравшиеся вокруг каменных скелетов, знали об эфемерном и его лжи. Они знали и истины, вечные истины, высеченные в агонии меняющихся костей и экстазе трансцендентной плоти. Они путешествовали по Гуру, тени разрушения, преследовавшие последователей Тзинча. Они слетались, как летучие мыши, на арки и шипы скал. Они тысячами заполняли пещеры внизу, порождения города кошмара.
Огромный монолит скалы с квадратным верхом возвышался над песками на сотни футов. Это были ворота в город. Его скалистые стены испещряли борозды, которые издали напоминали морщинистую кожу, а входы в пещеру сотни открытых отверстий.
Ветер шептал с песком. Он оплакивал башни. Он пел, высокий, резкий и свистящий, через пещеры холма. Он пел оды монстрам, обнимая своих сородичей. Иногда по ночам чудовища пели в ответ. Хор ужасов славил их правду, их самих и их королева.
В городе крепости свисали с крыш пещер, их корявые башни указывали вниз, в безмолвные глубины. Их интерьеры были архитектурными иллюзиями, такими же искаженными, как и существа, которые в них перемещались. Полы наклонены, лестницы закручены в спираль, а коридоры извивались, словно змеи. В центре самой большой из крепостей находилась комната теней и черных драгоценных камней. Здесь вершила суд Мать Кошмаров. Это был ее тронный зал, но если когда-нибудь земля сдвинется еще сильнее и поглотит замок и трон, он без сожалений покинет его. Ни одно место она не могла назвать домом, но претендовала на все во имя кошмара. У нее был дом до ее вознесения, когда она принадлежала ордену Аскурга Ренкай. Теперь этот и орден были для нее потеряны, и это стало освобождением. Теперь весь Гур мог ощутить след ее когтей. Куда бы ни упал ее взгляд, туда же падала и коса.
Она покоилась на скульптурной платформе из украшенной драгоценными камнями кости левиафана, на троне, подходящем для величайшего из чудовищ. Лаука Вай, существо гораздо более великое и благословенное в своем перерождении, чем любой из ее подданых, возвышалась над Каваком, стоявшим на коленях перед платформой.
Чешуйчатая нижняя часть тела его королевы был как у дракона. Крылья на передних конечностях огромными. Когти, торчащие из перепонок, были длиннее и острее мечей. Верхняя часть тела Лауки Вай, покрытая фиолетовой броней, осталась такой же, как и до ее вознесения. Ее длинные черные волосы с единственной полосой мертвенно-седого цвета обрамляли лицо столь же величественное, сколь и ужасное. В его линиях и чертах отражалась великая боль, которую она пережила и причиняла, и ярость, сдерживая лишь равной ей воле. Ее глаза были пустыми, безжалостно желтыми. Кавак не мог смотреть прямо в них, как и на Хиш.
Лаука Вай обвила хвостом платформу, обдумывая сказанное ей Каваком. Он молчал, как и Хеват Граск. Другой лорд Венгории был одним из первых последователей королевы. Никто более не присутствовал. Хеват Граск, как и Кавак, были одними из немногих авенгорий, кото мог контролировать свою жажду крови, хотя и не надолго, в особенности в присутствии людей. То, что он оказался здесь, не могло быть случайностью.
Наконец Лаука Вай прервала тишину.
– Орго более грозный враг, чем мы предполагали, если его звериный табун гораздо многочисленнее и ближе, чем ожидалось, – ее голос был глубоким, как корни в горе, и отдавался эхом, как похоронный колокол. Он также скользил словно змея, наполняя разум коварными мыслями о том, во что может превратиться тело.
– Колоннада находится прямо на пути Орго, – произнес Кавак. – Очевидно, что он хочет захватить ее.
– Так ты и сказал, – ответила Лаука Вай, слегка склонив голову. – Я тебя поняла с первого раза.
– Прошу прощения, моя королева.
Лаука Вай махнула рукой.
– Не нужно, Кавак. Нет нужды. Но я заметила твою решимость убедиться, что знаю, что городу грозит опасность. Кажется, тебя беспокоит возможность разрушения Колоннады.
– Да, – согласился он.
– Тебя все еще это беспокоит, – заметила она, не без злобы.
– Меня беспокоят последствия для Авенгорий, – настаивал Кавак.
– Мы сможем получить выгоду, если оставим Колоннаду на произвол судьбы, – размышляла Лаука Вай. – Ее оборона замедлит Орго. Это навредит звериному стаду. Возможно, мы ослабим свою добычу.
Кавак ничего не ответил, не зная, говорит ли Лаука Вай серьезно или проверяет его реакцию.
– Если этот город падет, – сказала она, с сулящей лишь смерть, улыбкой, – это станет достойной наградой за его высокомерие.
– Что смертные Колоннады знают о чистоте? – спросил Хеват Граск. – Они трубят свои лозунги со своих башен. Они возвысили свой дом над землей и решили, что они выше всего, что живет в Гуре. Где чистота освобожденной плоти? Где чистота освобожденной чудовищности?
– Нигде в Колоннаде, – ответил Кавак. – Я готов поклясться в этом. Не принимайте мои доводы за отсутствие желания увидеть ее разрушение.
– Я не знаю, – произнесла Лаука Вай. Она наклонилась вперед, не мигая, глядя желтыми глазами. – А ты?
– Я убежден, что такова реальность то ситуации, в которой мы оказались, – ответил ей Кавак. – Я считаю, что если мы ничего не предпримем, то Колоннада падет. Орго устроит осаду, которую город не сможет выдержать. Его ресурсы сделают звериное стадо еще сильнее. Сейчас наши шансы против Орго неясны. Но все станет еще хуже, если он возьмет Колоннаду.
– Твои доводы смердят твоим прошлым, Кавак Анвархайм, – сказала Лаука Вай.
На мгновение он не знал, что ответить.
– Я знаю, что это истинно, – признался он, пораженный правдой.
– Хорошо. Помни об этом. Это не недостаток. Это знак того, что настал твой истинный момент, возможно, я наконец смогу преподать городу долгожданный урок. Сколько пройдет времени, как стадо достигнет Колоннады?
– Возможно, два месяца, если позволят приливы Гура.
– Очень хорошо. Оставь меня. Я подумаю над твоими словами.
Кавак низко поклонился, его длинный лоб коснулся пола тронного зала. Он проделал обратный путь через крепость на поверхность, в ночные дюны.
Анвархайм. Он не слышал этого имени уже много лет. И столько же лет не вспоминал о нем. Лаука Вай редко произносила его. Кавак отбросил его вместо со своим прежним «Я» и прежним телом. Однако Мать Кошмаров была права, когда использовала его именно сейчас.
Он подпрыгнул в воздух. Взмыл в ночь. Выстроившиеся на краю вершины горы, терроргейсты и драконы-зомби приветствовали своего брата по ужасу. Кавак расправил крылья. Хотя их плоть и была изорвана, они несли его по воздуху с силой и точностью. Он скользил, чувствуя едва уловимые изменения в воздушных потоках, струящихся по его телу. Малейшее движение пальца на крыле, и он поднялся выше. Он внезапно накренился, переворачивая землю под собой. Серией сильных взмахов он взлетел на сто футов и более, затем повернул голову к земле, сложил крылья и камнем рухнул вниз. Он обнажил клыки в восторге от падения. За несколько мгновений до удара он снова расправил крылья и выровнялся с болезненной внезапностью. Он пронесся над поверхностью дюны, затем снова поднялся к одинокому столбу песчаника. Он приземлился на вершине и застыл там.
Он поморщился.
Возможно, да. Значит ли это, что новые связи не действовали и что он был не прав?
Он не знал. Теперь все было по-другому. Он не сможет спасти город, в котором родился, как пятнадцать лет назад.
***
Приближались цаангоры, осадившие Колоннаду. Кавак видел масштабы армии и знал правду. Он знал, что грядет нечто большее, чем осада. На Колоннаду надвигалась гибель. Он повел свой дозорный патруль дальше, чем кто-либо осмеливался, пытаясь найти основную армию врага, которая посылала рейдовые отряды на плодородные земли города. С вершины холма, с которого открывался вид на широкую равнину, он и его товарищи увидели весь масштаб культа Арканитов.
Затем они побежали, так быстро и бесшумно, как только могли, но видимо недостаточно быстро и бесшумно, потому что столкнулись с группой цаангорских рейдеров. Им удалось убить пернатых зверолюдов, но ценой нескольких жизней.
В живых остались только Кавак и Хервед Фальхельм, причем Харвед был тяжело ранен. Он истекал кровью от лезвия цаангора, рассекшего ему живот. Кавак поддерживал его, пока они, спотыкаясь, пробирались на юг через труднопроходимые холмы. Хервед едва мог передвигать ноги. Одной рукой он обхватил плечи Кавака, а другой пытался удержать свои внутренности. Вскоре он перестал идти, и Кавак тащил его за собой. В последних проблесках сумерек они добрались до вершины склона. Лощина перед ними была залита глубокой тенью нависающих дубов.
– Мы можем здесь укрыться? – едва слышимо спросил Хервед.
– Да, – ответил Кавак. Это было несовершенное укрытие, но оно сгодится. Если за ним следили, то не имело место, где они прятались, поскольку Хервед оставил за собой кровавый след, который привел бы последователей прямо к ним. Если же их не преследовали, то это было самое подходящее место.
– Надо отдохнуть, – выдавил Хервед едва слышимым шепотом.
Кавак спустил их в ложбину. Он положил Херведа на склон и встал на колени рядом с ним. Он хотел перевязать рану Херведа, но у него ничего не нашлось, что могло бы помочь, и все, что он смог видеть по ране – это мокрая черная масса, растекающаяся по животу и ногам Херведа.
– Отдыхай, – повторил Хервед. Его лоб покрывала испарина, а дыхание стало прерывистым.
Кавак посмотрел на небо в поисках ориентиров. Они были в нескольких милях от Колоннады. Он не мог нести Херведа всю дорогу. Он должен вернуться и передать предупреждение.
– Иди, – прошептал Хервед.
Кавак покачал головой, хотя знал, что Хервед прав.
В этот момент небо потемнело, и начался дождь из черной крови. Огромная крылатая фигура медленно кружила высоко над ложбиной. Кавак замер и закрыл рот Херведа рукой, чтобы тот замолчал. Фигура сделала два круга над ложбиной, а затем опустилась вниз. Мать Кошмаров приземлилась в двух ярдах от них. Это существо невозможно было принять ни за что другое. Казалось, что разумный мир сжимался и умирал в ее присутствии. С высоты своего роста она смотрела на двух смертных. Хервед дернулся в ужасе. Онемевшая рука Кавака опустилась на рукоять меча. Величие ужаса сделало его беспомощным, и его рассудок балансировал на краю пропасти.
– Я обращаюсь к умирающему, – произнесла Лаука Вай.
– Он не… – начал было Кавак, но запнулся. Лгать перед таким существом бессмысленно, и ему едва удавалось говорить. Застыв от страха, он спрашивал себя, почему такое ничтожное насекомое, как он, достойно быть уничтожено столь великим и ужасным монархом.
– Я предлагаю тебе выбор, – продолжила Лаука Вай. – Тебе не выжить. Но я даю тебе шанс жить дальше.
– Нет! – задыхаясь, выкрикнул Харвед, страх за свою душ придал ему сил.
Он закрыл глаза.
Избавленный от взгляда Матери Кошмаров, он смог говорить.
– Я гражданин Колоннады. Я не запятнаю свое существование. Убей меня первым!
Лука Вай нахмурилась.
Кавак вздрогнул только от одного намека на ее гнев. Он посмотрел вниз на Херведа, с удивлением поняв, что сомневается в выборе своего товарища.
– Я… – попытался было Хервед, но не смог более ничего сказать.
– Молчать, – приказала Лаука Вай. Она шагнула вперед и отмахнулась от Кавака, словно от насекомого, отбросив его в сторону. Лауга Вай потянулась вниз, схватила Херведа одной рукой и поднесла к своим челюстям. Она укусила, разрывая его шею с мокрым, рвущим звуком.
Кавак слишком хорошо знал запах свежей крови, но сейчас он чувствовал совсем другое. Кровь Херведа стала черной и тягучей, стекая в рот королевы в вампиров.
Кавак не побежал. Он боролся с вызванным ужасом благоговением и с трудом поднялся на ноги, решив умереть с честь. Кавак стоял во весь рост, ожидая конца. Мать Кошмаров покончила с Херведом, бросила труп и повернулась к Каваку. Она улыбнулась, когда он вытащил меч. Клинок заржавел под ее взглядом, но Кавак не отпустил его.
Из глубины своего ужаса Кавак достал искру смелости.
– Я умру, сражаясь с тобой, – поклялся он.
Лаука Вай наклонила голову.
– Ты должен умереть? Должна ли я убить тебя?
– Тебе придется, если ты хочешь предотвратить мое возвращение в город.
Лаука Вай пожала плечами, от этого жеста по мембранам ее крыльев прошла рябь.
– Какая мне разница, вернешься ли ты в Колоннаду или нет? – Она расправила крыло. – Ты свободен.
Пораженный, Кавак отступил на шаг.
– Но скажи мне, – продолжила Лаука Вай. – Что изменит твое возвращение?
– Я видел врага. Я должен предупредить город о численности армии, которая нам угрожает.
Она холодно улыбнулась.
– Как это поможет защитникам Колоннады?
Кавак ничего не ответил.
– Повлияет ли твое возвращение на шансы Колоннады на выживание? – надавила она.
Кавак молчал, хотя они оба знали ответы на эти вопросы. Королева вампиров выжидающе смотрела на него.
Наконец Кавак решился ответить.
– Это мой долг.
– Защищать город.
– Да.
– Спасти город.
– Да.
– На что ты готов, чтобы исполнить свой долг?
– Все, что угодно. Все, что потребуется.
Лаука Вай кивнула.
– Я тоже видела цаангоров. Шансы Колоннады невелики. Но их можно улучшить.
– Как?
– С помощью средств, от которых отказался твой товарищ.
У Кавака перехватило дыхание. Его сердце бешено заколотило.
– Я думаю, что ты более разумен, чем твой товарищ. Хотя выбор за тобой. Уходи без страха передо мной, если на то твоя воля.
Кавак остался на месте. Все, что сказало Лаука Вай, было правдой. Армия цаангоров оказалась слишком велика. Высота Колоннады не станет достаточной защитой. Воздушные ужасы сопровождали культ Арканитов. Осада будет долгой. Сражение ожесточенным. Но он не видел иного исхода, кроме поражения. Кавак подумал о своем младшем брате, еще юноше, возбужденном перспективой войны, неспособном представить, что он и Колоннада не бессмертны. Все, что любил Кавак, находилось в городе. Мысль о его разрушении была невыносима.
– Я готов отдать свою жизнь ради спасения города, – ответил Кавак.
– Свою жизнь? – казалось, что Лаука Вай обдумывала его слова. – Да, твоя жизнь. Это потребуется. Но не твое убийство.
До его сознания наконец дошли последствия предстоящего выбора. Кавак уже знал, что он собирается ответить. Он отсрочил свою судьбу еще на мгновение.
– Почему ты даешь этот выбор? – спросил он.
Лаука Вай посмотрела в сторону города.
– Колоннада превозносит чистоту своих смертных форм. Ваш народ охотится на мой при любой возможности. Будь у них власть, они бы очистили Гур от нас, но город так же является оплотом против Хаоса. Я задумал урок для повелителей чистоты. Я вижу в тебе потенциал, стать инструментом обучения. – Она снова посмотрела на Кавака пустыми желтыми глазами. – Сейчас я даю тебе шанс предотвратить разрушение Колоннады. Я предлагаю тебе силу, необходимую для того, чтобы стать спасителем города. Примешь ли ты ее?
Принятие противоречило всем учениям Колоннады. Авенгории были преданы анафеме. Он проклянет себя в глазах своей семьи. Возможно, он также сможет спасти все, что любил.
Что-то еще осталось в его душе. Когда он смотрел на Лауку Вай, он видел чудовище, тварь с отвратительными аппетитами, гротескное уродство плоти. В то же время он чувствовал желание стать перед ней на колени. Он трепетал перед силой ее присутствия. Благородство и чудовищность сочетались в Матери Кошмаров так, что Кавак не мог этого понять. Он даже не мог понять, как заметил в стоящем перед ним существе что-то кроме ужаса.
– Я принимаю, – наконец произнес Кавак.
Без лишних слова Лаука Вай подошла к Каваку и схватила его. Его захватил величайший ужас, который он когда-либо испытывал, ужас, который был возвышенным. Еще до того, как ее клыки вонзились в его шею, он ощутил, как в нем зарождается поклонение.
Боль превращения стала еще одной формой возвышенного. Он потерял слабость своей смертность, но также и свою личность.
***
Он помнил, как сращивание его костей и постепенное изменение плоти сводило с ума от агонии, агонии, которая продолжалась, когда Лаука Вай забрала его, все еще находящегося в процессе изменения, в пустыню Саскатран и повергла ритуалу крак’хол. Он не был уничтожен этим испытанием и стал лордом Венгории.
Его новая верность была столь же абсолютной, как и чудовищность новой сущности. Но он помнил, кем был раньше. Лаука Вай убедилась в этом и послала спасти город, которому он больше служил. К тому времени осада Колоннады уже шла полным ходом. Вместе с Хеватом Граском и небольшими, но мощными силами Авенгорий, он атаковал аръергард цаангор. Пламя становление настолько поглотила его, что он почти не замечал других вампиров.
Удар достиг своей цели. Авенгии причинили достаточно разрушений, чтобы посеять беспорядок в рядах цаангорий и дать Колоннаде шанс, необходимый ей, чтобы собраться с силами и победить культ Арканитов. В то время победа маячила лишь на краю сознания Кавака. Боль, потери и вновь обретенный голод подпитывали ярость его атаки. Город и резня поглотили Кавака. Полное сознание и ясность вернулись к нему только после окончания битвы.
Он исполнил свою клятву. Кавак спас свой город, хотя и был потерян для него.
Он дрогнул от этого вопроса. Кавак наслаждался силой своего тела. Лаука Вай стала тем лидером, к которому он испытывал любовь и преданность, что показывало, насколько поверхностной была его преданность Колоннаде. Ни один владыка города не мог надеяться вдохновлять так, как она.
Но Кавак не мог смотреть на собственное отражение.
Он встряхнулся, расправил крылья и снова сложил их, словно это могло прогнать непрошенные мысли.
Лаука Вай права. Отголоски Анвархайма не отпускали его. Они направляли его мысли о зверолюдах и Колоннаде. Его сратегия была верна. В это он был уверен.
Кавак также был уверен, что еще не полностью освободился от своей человечности.
Кавак вышел из задумчивости. Он принюхался к воздуху.
В сопровождении десяти гвардейцев Вольной роты Ателла отправилась к Саскатранской пустыне. Они находились менее чем в трех часах пути от Колоннады, когда понесли первые потери.
За пределами возделанных земель города растительность была густой и дикой. Деревьям здесь нельзя было доверять. Многие из них были терниками, неотличимыми на расстоянии от своих неподвижных собратьев. Если подойти слишком близко, их гибкие ветви разматывались вокруг ствола, хватали добычу и утягивали за собой – дереву на прокорм. Терники можно было опознать лишь по спиральным бороздам, слабо заметным на коре – следам замаскированных колючих лоз. Гавар Лойверин внимательно присматривался к деревьям в поисках терников – так внимательно, что едва глядел под ноги, и наступил на стебель розозубки.
Бросок оказался таким молниеносным, что никто и спохватиться не успел. Лоза обвилась вокруг лодыжки Гавара, рывком повалила его на землю и утащила в кустарник. Все это время розозубка была неподвижна; теперь же растение поднялось вверх, раскрыв свои пунцовые бутоны, каждый из которых был шириной с предплечье Ателлы. Ликуя в своем порочном великолепии, они сомкнулись на лице, шее и груди Гавара. Зубы, спрятанные за лепестками, вонзились в его нагрудник, впились в кожу и искромсали его лицо. В считанные мгновения он был мертв. Другие розозубки зашевелились неподалеку, возбужденные запахом крови в воздухе.
Остальные охранники Ателлы приготовились сжечь заросли плотоядных растений, но капитан остановил их.
– Не глупите, – крикнул Фассар Гельштейн. – Вы сделаете только хуже. В полно хищников, которые не боятся огня. И для них это будет словно зов сирены.
Воины оставили заросли в покое и убрали свои кремни и факелы. В последний раз с ненавистью взглянув на растения, они двинулись дальше в лес, который становился все более диким и густым. Стоит ли говорить, что шли они теперь с куда большей осторожностью.
Незадолго до наступления ночи, когда они пробирались между высоченными деревьями, земля задрожала под тяжелой поступью. Деревья затрещали вдалеке, обрушиваясь вниз. Приближалось что-то огромное.
– В укрытие! – приказал Фассар.
Один из его людей натянул лук.
– Ты с ума сошел? – спросил капитан, опустив его лук. – Ты что, не слышишь? Этот зверь слишком велик, чтобы бросать ему вызов! Наша единственная надежда – пройти незамеченными!
– Там! – крикнула Ателла. У соседнего дерева были настолько огромные корни, что у самого ствола шириной футов в двадцать образовался глубокий овраг. Ателла и ее охранники бросились в темное укрытие и в ожидании притаились рядом со стволом.
Левиафан появился слева. Он пробирался сквозь деревья, словно шагая в высокой траве. Ателла вздрогнула, когда по обе стороны от укрытия деревья обрушились на землю. Даже если чудовище их не заметит, оно могло раздавить их под собственными ножищами или случайно уронить на них пару толстенных стволов. Чудовище было двуногим и очень походило на рептилию. Оно перемещалось, наклонившись вперед и опираясь на хвост, который заканчивался изогнутым жалом. За черепом более десяти футов в длину протянулся жесткий кожный «воротник», увенчанный рогами.
Зверь целеустремленно несся вперед – он учуял запах своей добычи. Ателла схватилась за меч, ожидая момента, когда челюсти разверзнутся прямо перед ней. Но чудовище промчалось мимо спрятавшегося отряда. Внезапно земля задрожала еще сильнее, и монстр прорычал вызов. В ответ раздался рев, и вдалеке показалось второе чудовище. Оно двинулось вперед на четвереньках. Существо было ниже в плечах, но телом куда массивнее соперника. Вся его голова раскрылась, словно перепончатая когтистая лапа. Ядовитый, шипастый язык высунулся из пасти и метнулся в сторону врага.
Чудовища столкнулись друг с другом, и мир содрогнулся. Земля затряслась под Ателлой. Раздался треск, и трещина клином прорвала ствол дерева, под которым они все это время прятались.
– Бежим! – крикнул Фассар.
Они перескочили через корни и помчались на север, подальше от сцепившихся друг с другом тварей. На их пути оказалось еще больше поваленных деревьев, и Ателле пришлось свернуть с дороги в густой подлесок, забыв и о розозубках, и о других, более мелких хищниках, готовых накинуться на останки проигравшего.
Позади них титаны рвали друг друга в клочья, ничуть не церемонясь с деревьями. Рев снова и снова молотил по ушам Ателлы. Она не слышала своих шагов, пока бежала.
Кто-то кричал, но даже этого почти не было слышно. Рядом с ней затараторил один из младших стражников:
– Они гонятся за нами? Гонятся? Гонятся?
– Ты так дыхание собьешь, – огрызнулся Фассар. – Заткнись и беги.
Отряд не сбавлял темпа в течение долгих минут. Наконец земля перестала трястись, хотя рычание какое-то время еще терзало слух Ателлы.
Фассар объявил привал на ночь в том месте, где земля резко поднималась вверх. Лес здесь был не таким густым, а нагромождение поросших мхом валунов выглядело неплохим укрытием и могло обеспечить относительную безопасность всей группе. Отряд разбил лагерь под навесом. Воздух среди камней был влажным, а от ночного ветерка зябли руки, но разводить костер было слишком опасно.
Ателла поплотнее закуталась в плащ и прислонилась спиной к камню. Они и не надеялась уснуть, но попробовать отдохнуть ей точно не мешало.
Фассар опустился рядом с ней.
– Мне жаль Гавара, капитан, – сказала Ателла.
– Приберегите ваши извинения до тех пор, пока мы не пересчитаем всех погибших, которых будет стоить это путешествие, – проворчал Фассар.
– Я не хочу, чтобы их стало больше. И надеюсь, что так и будет.
– Ваши надежды похвальны, советник, – по его тону стало ясно, что он едва сдерживается, чтобы не сказать что-то гораздо более язвительное. – Вопрос в том, будут ли эти жертвы оправданны.
– Мы узнаем это в ближайшее время, – ответила Ателла. – Как только достигнем дюн.
– Вы действительно в это верите? – спросил Фассар. – Вы действительно верите, что этот союз возможен?
– Если бы это оказалось не так, меня бы здесь не было. Я бы не просила ваших людей рисковать своими жизнями.
Фассар не ответил ни слова.
– Я знаю, что вы не особо-то верите в успех моей миссии, – сказала Ателла.
– Я следую приказу лорда Тарвинда. Это мой долг, и я честно исполню его.
– Вежливый ответ, капитан Гельштейн. И он точно описывает положение, в котором я сама нахожусь. Так что позвольте прояснить. Я всем своим сердцем люблю Колоннаду – так же, как и вы. Все мои действия направлены на спасение нашего города.
– Путем осквернения.
Ателла вздохнула.
– Я слишком устала, чтобы опровергать этот аргумент снова и снова. Поверьте мне, вы далеко не первый, кто его выдвигает. Я знаю, что не смогу переубедить вас, поэтому не стану даже пытаться. Но взамен я прошу оказать мне любезность и поверить, что и вы не сможете изменить мое мнение.
– Я обязан попытаться, ради Колоннады.
– И что потом? Мы просто вернемся? Смерть Гавара станет бессмысленной, не правда ли?
– Нет, если трагедия будет предотвращена. Любая связь между Авенгориями и Колоннадой к беде.
Чем дольше тянулся этот разговор, тем более уставшей чувствовала себя Ателла.
– Я придерживаюсь своего мнения, капитан. Ничто не заставит меня отказаться от того, что я полагаю своим долгом. Лишь смерть остановит меня. – Она пристально посмотрела на него. – Со мной же может случиться несчастье в дороге, не так ли? Любой хищник, которых здесь водится очень много, может убить меня и сожрать. Разве станет кто-то спорить с этим, когда мой эскорт вернется без меня, но с печальной историей на устах?
– Не оскорбляйте меня, – недовольно воскликнул Фассар.
– О, да вы человек чести. Но я искренне прошу прощения. Все это я сказала лишь за тем, чтобы доказать свою правоту. Убить меня будет проще, чем пытаться переубедить.
Фассар встал.
– Я провожу вас до места назначения в целости и сохранности, советник Рейгерен. Даю вам слово.
– А я клянусь вам, что спасу Колоннаду.
***
На следующий день группа потеряла еще одного гвардейца: сорокафутовая древесная змея утянула его к себе в пасть прямо с земли. Каждая смерть тяжким бременем ложилась на сердце Ателлы. Она была честна с Фассаром, но зная, как сильно ее сопровождающие возмущены целью миссии, она чувствовала себя еще более виноватой. Когда вечером следующего дня они достигли Саскатранской пустыни, она была благодарна за то, что они больше никого не потеряли, но облегчения не почувствовала.
Деревьев становилось все меньше по мере того, как земля высыхала и истончалась прямо у них на глазах. Но окончательная перемена в ландшафте все равно произошла очень резко: деревья внезапно пропали, и перед ними раскинулся океан песка. Когда группа приблизилась к границе пустыни, земля зашевелились. Фассар поднял руку, призывая отряд остановиться, пока очередное гурийское течение не остановит свой ход. Дюны двигались, словно змеи. Песок струился с приглушенным шипением. Свет далекого Азира сиял в ночи, и песок отливал серым. Когда пустыня угомонилась и движение прекратилось, Ателла смогла разглядеть дюны на значительном расстоянии. В нескольких милях от них виднелись каменные строения.
– Ждите меня здесь, – сказала она Фассару.
– Вы же не собираетесь идти дальше в одиночку?
– Вы угадали.
– Мой долг…
– Привести меня домой в целости и сохранности, когда я вернусь с переговоров. Если мы всем отрядом заявимся на территорию Авенгориев, то это будет похоже на объявление войны. – Или, скорее, на самоубийственно глупое предприятие. – У меня больше шансов быть выслушанной, если я пойду одна.
– Я дал клятву защищать тебя, – настаивал Фассар.
– От армии? Потому что это то, что нас ждет.
Фассар покачал головой.
– Ты сошла с ума.
– Может и так. Если не вернусь через два дня, можете считать, что безумие завело меня в могилу, и возвращаться в Колоннаду.
Ателла повернулась и направилась в пески. Как только она пересекла первую дюну, она почувствовала себя совершенной одинокой и, что странно, умиротворенной. Сотней разных способов она могла умереть здесь, не исполнив задуманного. Оставить эскорт позади значило пойти на большой риск. Ателла не знала, как далеко ей придется зайти, прежде чем она найдет Авенгориев, и найдет ли вообще. Но она не собиралась тащить остальных за собой ради глупой затеи. Да и посреди пустыни Ателла чувствовала себя в большей безопасности нежели в лесу. Это чувство было иллюзией. Она знала это. Но оно не покидало ее, и Ателла продолжала идти, неподобающе веселая и спокойная в своем решении.
Прошло несколько часов. Ночь становилась только холоднее. Скальные образования постепенно приближались. Незадолго до рассвета она заметила движение на вершинах огромных арок и каменных шпилей.
«Если я вижу их, значит, и они меня тоже».
«Они… Кто они?»
Она не знала. Она не была уверена даже в том, что нашла именно Авенгориев. В силуэтах не было ничего обнадеживающего. Она была все еще слишком далеко, чтобы разглядеть их, но очертания существ тревожили ее.
Ателла замедлила шаг. Инстинкт вынудил ее поднять голову вверх, и она увидела крылатую фигуру, кружащую над ней. Внезапно она рухнула вниз, словно хищник. Ателла замерла на месте. Монстр опустился в нескольких ярдах перед ней, и от его приземления в небо взметнулся песок.
Вампир навис на дей, угрожающе подергивая хвостом. От голода когти его передних лап жадно рыли песок, а под угрожающим шлемом зияла разверзшаяся пасть. С клыков сочилась темная слюна.
«Я умру. Мои старания оказались напрасны».
Ателла положила руку на меч, готовая принять бой. Она понимала, что если выхватит оружие первой, то тем самым обречет себя на гибель. Ей не победить.
Что-то охватило вампира. Словно бы какая-то сила, подумалось Ателле, сила, превосходящая его потребность убивать, овладевшая им и теперь повелевающая ему. Он сложил крылья и наклонил голову, с любопытством глядя на девушку.
Она даже не пошевелилась. Потому что чувствовала, что этого делать не следует. Монстр был отвратителен и прекрасно знал, как его внешность влияет на смертных, но в том как он держал себя, чувствовалась гордость.
И даже это было не все. Гордость была оправданна. При виде вампира она испытала чувство, которое удивило и смутило ее, словно она предстала перед дворянином, воплотившемся в чудовище. За прошедшие годы Ателла прочитала все, что смогла найти в архивах Колоннады об Авенгориях. Династия кошмаров, живущая так близко от города, очаровала ее, особенно после осады, хотя она и не знала, почему. Сведений о ней было мало и не всем можно было доверять, но Ателла могла поклясться, что существо перед ней было лордом-венгорием.
– Кто ты? – спросил вампир, от такого хриплого голоса ее душа содрогнулась.
– Я советница Ателла Рейгерен из Колоннады.
– Рейгерен, – повторил вампир, словно попробовав имя на вкус и ощутив нечто знакомое. – Я – Кавак, и мне крайне любопытно, с чего бы советнице взбрело в голову оставить Алмазный Шпиль и бродить одной по Саскатранской пустыне.
– Я пришла, чтобы найти Авенгориев.
– Ты нашла нас. С какой целью?
– Переговоры.
– Правда? – красные глаза Кавака сверкнули в темноте. Казалось, это позабавило его. – Ты пришла на переговоры с монстрами. Что же ты хочешь обсудить?
– Я надеялась заключить союз между Авенгориями и Колоннадой.
Кавак запрокинул голову и то ли зарычал, то ли засмеялся в небеса. Когда же резкие, скрежещущие раскаты смеха, наконец, утихли, он снова посмотрел на Ателлу.
– Прошу прощения. Капризы судьбы рассмешили меня.
– Я все еще не понимаю.
– Возможно, скоро поймешь. Ты храбрая или слишком глупая, раз решила разыскать нас – и это не говоря о цели твоих поисков.
– Я делаю это, потому что должна.
Кавак склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далекому. Похоже, последние ее слова он одобрил.
– Если хочешь переговоров с Авенгориями, тебе стоит встретиться с Матерью Кошмаров.
Ателла вдруг поняла, что не может сглотнуть. Лаука Вай. О ней то и дело шептались в Колоннаде, но обычно робкие разговоры затихали едва начавшись. Она была легендой, завораживающей и пугающей, историей, которую нельзя было поминать, но и забывать о которой не следовало. Обдумывая свой план еще в Колоннаде, Ателла постаралась не думать о том, кто может предстать перед ней. Перспектива встречи с ночным мифом была слишком отдаленной. Казалось, что даже вообразить ее было небезопасно.
А теперь эта мысль должна была вот-вот претвориться в жизнь.
– Я… – с трудом выговорила Ателла.
– Совладаешь с собой? – полюбопытствовал Кавак.
Она прокашлялась и изо всех сил постаралась подавить свой страх.
– Я сделаю все, что от меня потребуется, лишь бы спасти свой город.
– Ах, – произнес Кавак. – Да.
Он словно погрузился в раздумья. Мгновения тянулись невыносимо долго.
– Скажи мне, советник, – наконец продолжил он. – Время циклично? Или течет по спирали?
– По спирали? – она не понимала, о чем он говорит.
– Эхо прошлого может быть оглушительным. Вот и сейчас.
Обескураженная, Ателла не сказала ни слова.
– Ты находишь меня загадочным, и это моя вина. – Кавак припал к земле. – Я отведу тебя к Лауке Вай, – продолжил он. – Даю слово, что пока ты не предстанешь перед ней, тебе ничто не грозит. Ну а потом… твоя судьба будет в ее руках.
– Я понимаю и благодарю вас.
– Дорога потребует от тебя довериться мне. Окажешь такую услугу?
Ателла вздохнула.
– Да.
– Тогда забирайся ко мне на спину и держись крепче.
Ателла колебалась. Ощущения все больше напоминали ей кошмарный сон. Реальность казалась далекой, неопределенной, и, возможно, поэтому она нашла в себе силы сделать то, что сказал Кавак. Вампир был облачен в доспехи, и Ателле не пришлось касаться его плоти, чему она была только рада.
Она вжалась в спину Кавака, и тот прыгнул в воздух. Он полетел на север, в сторону массивной скальной башни. Громадные силуэты на ее вершине расправили свои крылья и приветственно завизжали. Из пещер, усыпавших склоны каменного пика, показались летучие мыши, и когда Кавак с Ателлой на спине подлетели к одной из этих бездн, грозовое облако крыльев взвилось вокруг них. Ателла смотрела прямо перед собой, едва сдерживая дрожь при виде проносящихся мимо стай. Казалось, сама ночь распалась на миллион крыльев и пронзительных воплей.
Кавак влетел в пещеру. Вокруг царила кромешная тьма, если не считать слабого фосфоресцирующего света, который исходил от некоторых существ, прижавшихся к стенам. Ателла едва различала их очертания. Ее разум был не в силах воспринять их, словно бы она мчалась по туннелю кошмаров, которые только-только зарождались на свет. Кавак рухнул в длинную шахту, и когда они вынырнули из нее, перед ее взором предстал город Авенгориев.
У нее перехватило дыхание то ли от шока, то ли от изумления. А может и от всего разом. Огромную пещеру – настолько огромную, что дальние стены невозможно было разглядеть – освещали факелы и мерцающие грибы. В сотах пещерок поменьше копошилась тьма чудовищ. С потолка свисали крепости: их башни были столь же кривыми, сколь и величественными. Ателла вспомнила, как великие и могущественные жители Колоннады презренно отзывались о мире под песчаными дюнами, об отвратительном отражении их родного города. Если Колоннада возвышалась над Гуром и его дикой природой когтя и крови, то эта пещера опустилась ниже самих зверей, а ее обитатели стали воплощенным ужасом голода, который не утихал даже со смертью.
И все же они заблуждались. Ателла сразу поняла это, как только увидела чертоги пещеры. Именно Колоннада была извращенной пародией, ведь вотчина вампиров во много раз превосходила город людей: ее строения были намного древнее, а истины, выраженные в камне, глубже.
На их пути показался зомби-дракон, когда Кавак направился к самой большой из крепостей. Огромное существо развернулось и полетело бок о бок с ними. С черепа дракона все еще свисали ошметки гнилой плоти. Пустые глазницы вперились в Ателлу, с любопытством разглядывая крошечную добычу, принесенную в самое сердце смерти. Когда Кавак достиг главных ворот крепости, зомби-дракон свернул в сторону и скрылся во тьме.
Ателла вконец утратила чувство перспективы. Крепость выглядела перевернутой, но, когда Кавак приземлился в первом ее зале и Ателла спустилась с его спины, она не оказалась на потолке в то время, как вампиры висели под самым ребристым сводом. Она взглянула на них, но тут же отвела глаза в сторону, прежде чем смутные очертания стали отчетливыми. Словно почувствовав ее взгляд, фигуры, напоминающие полулюдей-полузверей, закопошились и зашелестели крыльями. Больше глаз от Кавака она не отрывала.
– Оставайся рядом, – сказал он, – если не хочешь стать добычей.
Ателла кивнула в знак благодарности. Кавак быстро миновал коридор и исчез во мраке. Ателла побежала следом. Над ней всё шевелилось и шепталось. Слова и гортанные рыки смешивались друг с другом, и она не могла их различить.
Кавак провел ее по коридорам и лестницам крепости в тронный зал, где собрались лорды-венгории – кошмары, пришедшие навестить свою королеву. В большинстве своем от пояса и выше их тела имели ярко выраженную человеческую форму, но вторая их половина явно происходила от рептилий и огромных летучих мышей, как и у Кавака. Их звериные тела пестрели всевозможными конечностями и когтями, а хищные морды наблюдали за смертной, ожидая отвратительного приговора и, наконец, пиршества, если королева спустит их с цепи.
Ателла сохраняла нейтральное выражение лица и ровное дыхание, насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации. Лорды-венгории даже не думали о том, чтобы вселить еще больший ужас в ее сердце, поскольку Ателла смотрела только на королеву, не в силах оторвать от нее своих глаз.
Она ощутила головокружение. Присутствие Лауки Вай затопило все ее чувства. При виде существ, слившихся в одно, сознание Ателлы погрузилось во тьму. От мысли, что Лаука Вай не собирается внушать ей новые кошмары, девушка похолодела: все это время она и была источником кошмаров, которые когда-либо снились Ателле. Однако выше пояса образ чудовища сменялся царственным ликом воительницы, которая лучилась настоящей силой, физической и магической. Силой вести за собой и силой вдохновлять.
«Вдохновлять».
Кошмары и преданность. Страх и поклонение. Ужас и ликование. Лаука Вай повелевала всеми этим вещами, и меж ними не существовало различий.
Ателле потребовалась вся ее воля, чтобы вспомнить, зачем она здесь, и не упасть на колени. Но она все равно склонила голову. Она просто не могла поступить иначе, стоя перед
Странно, но присутствие Кавака придавало ей силы.
– Нам уже сообщили, зачем ты здесь, советник Ателла Рейгерен, – обратилась к ней Матерь Кошмаров. – Но я желаю услышать это из твоих собственных уст.
– Я пришла в надежде заключить союз между Колоннадой и Авенгориями.
По залу прокатился шепот. Лаука Вай подняла руку, и все мигом умолкли. Ее воля пронеслась через весь чертог, и Ателла ощутила ее – силу, реальную, как железные цепи. Это и была причина, по которой Авенгории все еще не выпили всю ее кровь. Этим же приказам подчинялся и Кавак. Ателла не могла отделаться от мысли: захлестни ее потоп такой воли, и она наверняка вспыхнет пламенем.
– Разве я не говорила тебе, что твой момент настал, Кавак? – спросила Лаука Вай.
– Вы говорили, моя королева.
– И на что же ты надеешься?
– Что вы благосклонно отнесетесь к предложению советника Рейгерен.
Ателла была поражена. Ей стало интересно, как так вышло, что она обзавелась союзником еще до начала переговоров.
Матерь Кошмаров улыбнулась, и из этой улыбки на свет появились новые ужасы.
– Интересно, с какой это стати мы должны рассматривать возможность союза? – обратилась она к Ателле. – Колоннада никогда не была другом Авенгориев, да и воспоминания об охоте на чудищ все еще свежи в нашей памяти. Твои сограждане не раз и не два пытались прогнать нас из земель, которые город счел своей собственностью.
– Так было, и я этого не отрицаю, – ответила Ателла.
– За прошлое придется заплатить, – произнес Кавак. – Но не ту цену, которой грозит им будущее.
– Тебе повезло, – сказала Лаука Вай. – У тебя появился союзник еще до того, как ты пришла сюда. Кроме того, я уже не первый день раздумываю о возможности нашего союза. И я признаю его ценность перед наступлением зверолюдов.
Благородные вампиры снова закопошились. Затылок Ателлы буквально горел от жара их возмущения.
– Однако, – продолжила Лаука Вай, вновь утихомирив своих подданых. – Однако. Авенгории не станут своими телами защищать Колоннаду от вторжения.
– Я бы никогда не предложила такого.
Глаза, лишенные зрачков, внимательно изучали ее. На миг Ателле почудилось, что более у нее не осталось секретов.
– Нет, – произнесла Лаука Вай. – Конечно, нет. Я знаю, что такого ты предложить не посмела бы. Впрочем, как знаю, что другие твои сородичи жаждут именно этого решения. У нас есть условия, которые должны быть соблюдены. Ты вернешься в Колоннаду с моим послом. С защитником, о котором и не подозревала.
Кавак поклонился своей королеве.
– Ты скажешь мне, почему желаешь этого союза? – спросила Ателла, повернувшись к нему, но Лаука Вай ответила за лорда-венгория:
– Можешь не удивляться. Кавак все еще хранит наследие Анаврхейма, которым когда-то был.
– Анвархейма? – пробормотала Ателла.
– Когда-то Колоннада была и моим домом, – ответил Кавак, – пока я не стал тем, кто я есть. Чтобы спасти ее.
– Анвархейм, – повторила Ателла. – Именно Джарас Анвархейм предупредил нас об Орго.
– Джарас? – прошипел Кавак. – Он был с караваном?
– Да, – ответила Ателла. – Он…
Она остановилась. Не ей было произносить это вслух.
– Он мой брат, – произнес Кавак, и голос его сквозил глубокой болью.
Наступил день, когда Кавак подхватил Ателлу, и вместе они отправились к гвардейцам, оставшимся на краю Саскатранской пустыни. Тьма Авенгориев окутывала небеса вокруг него: мрачные облака, отяжелевшие от почерневшей крови, защищали Кавака от света Хиша. Он приземлился в дюжине ярдов от смертных, а затем снова взлетел, как только Ателла спустилась на землю. Не имело никакого смыла провоцировать гвардейцев, пока она не поговорит с ними.
Кавак низко парил над лесным пологом, выискивая добычу. Внезапно он рухнул вниз и вцепился когтями в спину клыкастого хищника, почти такого же большого, как настоящий терроргейст. Вампир вскрыл горло зверя и вырвал его позвоночник. Через мгновение бездыханное тело уже распласталось на земле с расширенными от непонимания глазами. Кровь свернулась от прикосновения Кавака, и он испил ее. Затем поднялся над деревьями и возобновил свою охоту.
Он должен полностью контролировать себя, когда доберется до Колоннады и столкнется с тем, что его там ждет. Он должен заглушить свой голод, при этом не отдавшись охоте целиком, чтобы безумная жажда убийства не затмила его рассудок.
Когда Кавак расправился с шестилапой рептилией, которая шла по следу смертных, ему пришло в голову, что он расчищает путь через лес для Ателлы и ее эскорта.
Он не знал, почему мысли об этом доставляют ему удовольствие.
Ответы лежали на поверхности. Предаваться размышлениям о них было бесполезно. Они станут лишь источником боли, а ее и так хватало.
Он возвращается в Колоннаду. Случится невозможное. Пятнадцать лет назад Кавак сделал свой выбор, зная, что его возвращению не бывать. Он заплатил цену добровольно, сознательно.
Насытившись кровью своей последней жертвы, он взмыл над деревьями и принялся медленно кружить над смертными, наблюдая за их продвижением.
Он никогда не желал вернуться. Он нашел дом среди Авенгориев. Кавак был предан Лауке Вай, а не лорду Тарвинду, и в Матери Кошмаров он обрел лидера, превосходящего всех смертных.
И все же он держал путь в Колоннаду.
И благом ему возвращение не казалось.
Потому что Кавак боялся.
***
По лесу они продвигались довольно быстро. За Каваком тянулся след опустошения, который был только на руку всему отряду. Там, где он пролетал, растительность вяла, и по мертвой земле идти было куда проще: опасные растения теперь маячили на расстоянии, да и для глаз гвардейцев они стали заметнее.
– Вы довольны, советник? – спросил Фассар. – Это то, чего вы хотели?
– Реальный шанс спасти город от надвигающегося на него звериного стада? Да, капитан, это то, чего я хотела. – Ее мучило искушение закончить спор прямо на месте. Однако этот разговор мог также послужить репетицией дебатов, в которые ей придется вступить по возвращению. Она могла бы использовать Фассара, чтобы подготовиться к встрече с Тарвиндом и советом.
Но нет. Она не сможет убедить их всех. Тех, кто властвует над городом, будет вполне достаточно.
– Один из Авенгориев в наших стенах… – протянул Фассар.
– Какие чудеса, по-твоему, я могла сотворить? – спросила его Ателла. – Ты правда думал, что Авенгории согласятся без дальнейших переговоров обойти Колоннаду стороной и вступить в войну за нас?
– Я и не просил их о помощи, – напомнил ей Фассар.
– Если мы не проявим осторожность, наша гордость станет нашей погибелью.
– Впрочем, как и недостаточная бдительность.
– Всего один вампир войдет в Колоннаду, – настаивала Ателла. – Один. Вряд ли это серьезная угроза для могущественного Вихря Света и для вольной гильдии города. Или я ошибаюсь?
Фассар не клюнул приманку.
– Быть может, один вампир не составит городу угрозу, – спокойно ответил он. – Но одним дело не ограничится. Скоро их станет больше. И, наконец, так много, что Колоннада падет.
– Колоннада падет и без них, – возразила Ателла.
Они приблизились к месту одной из расправ Кавака. Он убил существо и растащил куски огромной туши на десятки метров вокруг. Лужи успевшей загустеть крови покрылись коркой и страшно смердели. Поток скверны пролился над этим местом и погубил деревья. С их ветвей свисали мертвые листья, а в нескольких ярдах от них на земле лежала куча гниющих розозубок.
– Наше возвращение проходит легче, чем путь туда, не правда ли? – спросила Ателла.
– Легче? Идти попятам самой смерти? Легче?
– Смерть всегда была и будет твоим спутником, капитан, – раздался сверху резкий голос Кавака, испугавший их обоих. Он сидел на высоте двадцати футов, среди ветвей, нависающих над тропой. – Ты обязан ей куда больше, чем думаешь.
Фассар резко отвернулся, его лицо исказилось от ненависти.
А лорд-венгорий остался сидеть на своем месте, на этот раз не одарив отряд своей отлучкой.
***
Обратная дорога заняла на несколько часов меньше, чем путь к пустыне, и в середине следующего дня отряд вступил на территорию Колоннады под сенью кровавых туч. Рабочие трудились в поле и, только завидев Кавака, с воплями разбежались. Он приземлился сразу же, как только лес поредел, и шел вровень с Ателлой и гвардейцами – на расстоянии достаточном, чтобы не представлять прямой угрозы и при этом выглядеть частью группы в глазах посторонних. Ателла отделилась от гвардейцев и встала между ними и Каваком.
Они шли в сторону Колоннады следом за испуганными криками. На расстоянии выпущенной из лука стрелы Фассар приказал остановиться. Один из стражников поднял рог и протрубил. Звук чистый, ясный и сильный, прокатился над городом. Это был клич о возвращении и победе. Кавак тихо зашипел от наслаждения. Однако капитан и его солдаты рады своему успеху не были. Удовольствие Кавака было ничтожным. Он понимал это, как признавал и то, что довольствие любого рода сегодня ему не светит.
«Не зря вы все так мрачны, капитан, – подумал Кавак. – Даже мне это возвращение победой не кажется, а ведь я пропадал дольше вашего».
– Теперь моя очередь просить тебя о доверии, – сказала Ателла, приблизившись к нему. – Останешься ли ты здесь, пока тебя не призовут?
– Должна подготовить всех к моему визиту? – сказал Кавак с издевкой в голосе.
– Да, – подтвердила она. – Именно так. Без шуток.
– Тогда желаю тебе удачи, советник. Тебе она понадобится.
– Я постараюсь не томить тебя долгим ожиданием.
– Благодарю. – Он склонил голову набок. – Готова поклясться, что мне не причинят вреда?
Она помедлила.
– Я клянусь, что сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить любые безрассудные действия со стороны моих сограждан.
– Мудрый и весьма расчетливый ответ.
Ателла вздохнула.
– Это не то обещание, которое я предпочла бы тебе дать.
– Я бы и не поверил, если бы ты ответила что-то более конкретное. Не забывай, я знаю Колоннаду. Моя связь с городом практическим разорвана. Но воспоминания никуда не делись. Может быть, ты окажешь мне услугу?
– Если смогу.
– Поговори с моим братом. Нет простого способа рассказать ему обо мне. Но поговори с ним до того, как я встречусь с ним лично. Если сможешь.
– Я постараюсь.
– Взамен, я обещаю не разрушать город, если какой-нибудь часовой по неосторожности начнет палить из лука.
Ателла улыбнулась. Кавак давно не видел, чтобы смертные ему улыбались. И эта улыбка пришлась ему по нраву.
– Похоже, я всегда у тебя в долгу, – сказала она, – будь я на пороге твоего города или своего собственного.
– Весьма находчиво с моей стороны, не так ли?
Она все еще улыбалась, когда оставила его одного.
***
Слух о возвращении Ателлы быстро разошелся по всей Колоннаде. Джарас поспешил в «Серп и Столп», как только узнал об этом. Именно Беннор посвятил его в последние новости, как и в истории о людях в полях, бросивших свою работу и пустившихся наутек. С собой Ателла привела лорда-венгория. Все было даже хуже, чем опасался Джарас, и одновременно лучше, чем он надеялся: она доказала правдивость всех его предупреждений. Потащив за собой Беннора, он направился прямиком в таверну, чтобы донести свое послание до тех, кто там выпивал.
Хотя был еще только полдень, «Серп и Столп» оказался забит работягами, которые искали временной передышки с кружечкой эля и в доброй компании. Когда он ворвался в таверну, ему и слова молвить не дали.
– Ты говорил нам! – прокричала женщина. – Ты говорил нам!
Другие подхватили ее крик, их лица были перекошены от страха. Все они столпились вокруг него, словно он был пророком. Люди ждали наставления от него. Для Джараса это чувство было в новинку, и оно ему не понравилось, даже несмотря на обстоятельства. Его тоже терзала злость, он тоже был напуган. Но именно на его плечи легла ответственность, и он пообещал себе, что будет ее достоин.
– Что нам теперь делать? – спросил Беннор.
– Оставаться начеку, – ответил Джарас, понимая, сколь неприемлем такой ответ. Он попробовал надавить. – Оставаться едиными. Быть может, совсем скоро наступит тот день, когда наши владыки откажутся исполнить свой долг и действовать придется нам самим.
Его слова тут же перешли из разряда неприемлемых в категорию опасных. Его сердце бешено заколотилось. Он вдруг испугался того, что только что произнес. Его также переполняла радость от сказанного, потому что это была правда. В таверне воцарилась тишина, и он затаил дыхание. Все остальные тоже понимали, на какой риск он только что пошел. Безопаснее всего для них было бы осудить его, возможно, даже донести в вольную гильдию.
Но вместо этого люди осторожно закивали и согласно забормотали, одобрительно стуча кружками по столам.
А затем дверь в таверну распахнулась, и в проеме показались гвардейцы. Сердце Джараса сжалось.
– Джарас Анвархейм? – спросил один из них, глядя прямо на него.
– Да, – прохрипел он.
– Нас послал лорд Тарвинд. Тебе велено присоединиться к совету, который приветствует посла Авенгориев.
Что-что, а этого он услышать никак не ожидал. «Почему я?» – промелькнула мысль в его голове, но озвучивать он ее не решился, а то вдруг приказ отзовут. После пережитой бойни у него не было вопросов касательно дачи показаний перед советом. Но какое ему место в этой делегации, понятно не было. Может в прошлом его семья и имела некоторое влияние, но во внутренний круг властителей Колоннады она никогда не входила, да и знатной, в общем-то, не была. Джарас не мог придумать ни одной причины, по которой его желали видеть.
Впрочем, намерения отказаться у него не было. Он уже, итак, был едва ли не главной фигурой Низины, а теперь вдруг представилась возможность оказаться в центре событий, разворачивающихся в Вышине. В этом чувствовалась рука судьбы, и он приветствовал ее.
– Я немедленно выдвигаюсь, – ответил он.
Гвардейцы кивнули и вышли из таверны. Джарас последовал было за ними, но, приостановившись в дверях, все-таки оглянулся на испуганных людей.
– Я тоже буду начеку, – пообещал он им.
Испуганные лица закивали в знак понимания. Он станет глазами Низины. Он расскажет людям правду.
Всю дорогу до замковой площади Джарас ломал голову над загадкой своего присутствия на грядущем совете. Была ли это попытка заткнуть его? Знал ли Тарвинд, чем он все это время занимался в Низине? После осуждения, с которым он встретил миссию Ателлы Рейгерен, и до сегодняшнего дня он был осмотрителен. Он надеялся, что она потерпит неудачу, и был удивлен, когда она вернулась живой, не говоря уж о достигнутом успехе. Однако, какими бы ни были его взгляды, если приглашение – это способ заставить его замолчать, то в этом не было смысла. Арест – да. Но приветствие посла? Что-то не сходится.
Он увидел ее, когда они вышли на площадь. Она стояла в центре, рядом с лордом Тарвиндом и лордом-целестантом Уксой Молнией Зари. Все трое смотрели на север. Остальные члены совета образовали полукруг позади них. Следом за ними стояли ряды гвардейцев из вольной гильдии, а в самом конце высилось несколько десятков Освободителей Вихря Света.
Джарасу стало любопытно, где его собственное место. И, к его удивлению, стражники сопроводили его в центр площади.
Ателла выглядела так, словно хотела поговорить с ним, но как только он подошел, Тарвинд поднял руку. В ответ на сигнал гвардейцы затрубили в фанфары. Приветственный гул наполнил сердце Джараса гордостью и ужасом. Он вытянулся во весь рост, чтобы лучше слышать звук того, что олицетворяла собой Колоннада. И того, что должно было вторить зову труб, Джарас боялся.
Ателла пыталась что-то сказать ему, но из-за фанфар он не услышал ни слова. Он отвернулся от предательницы и перевел взгляд на стены.
***
Зазвучали трубы. Призыв был безошибочным, и Кавак взмыл в воздух. Это был долгий вертикальный полет мимо огромных колонн города, хотя и не таких высоких, какими он их запомнил. «Земля опять поднимается», – догадался он.
Кавак воспарил над стенами. Даже под темными облаками белый камень Колоннады отливал агрессивной непорочностью. Алмазный Шпиль ослеплял. Ради спасения всего этого он и пожертвовал собой. Ирония, которой так и сквозило его возвращение, заключалась в том, что, хотя он и не жалел о цене, увиденное принесенной жертвы не стоило. Красота города была искусственной, не более. Город породила гордыня, а после он и сам стал ее источником, поддержав приземленный и хрупкий цикл.
На площади перед воротами замка его встретила вся знать Колоннады. Он облетел ее, постепенно спускаясь вниз и пытаясь прочувствовать политическое поле битвы, раскинувшееся под ним. Пышность делегации говорила о многом. Гильдейцы в своих парадных цветах собрались здесь не для того, чтобы поприветствовать возвращение потерянного товарища, хотя Кавак не сомневался, что они помнят его. Нет, согласно приказам Тарвинда и его советников это была демонстрация намерений и отличительности.
Ему пришло в голову, что у Ателлы, возможно, было иное намерение. Она знала и, похоже, полностью
Он спустился еще ниже, сбавляя скорость и готовясь к приземлению. Тогда-то в центре площади он и увидел Джараса, глядящего вверх с ненавистью и страхом.
Ателла пыталась всячески привлечь внимание Джараса, но безуспешно.
Он сделал еще один круг, готовясь оказаться среди этих существ из плоти и крови. Так много добычи в одном месте. Так много крови, которую можно испить. Его тело содрогалось от желания нырнуть в Колоннаду и резать ее жителей до тех пор, пока улицы не побагровеют от крови. Он напрягся, борясь с этим безумным инстинктом. Он был проводником воли самой Лауки Вай. Она пришла к нему из Саскатранской пустыни и даровала ему силу, необходимую, чтобы сдержать желание убивать.
Наконец, он спустился, приземлившись в нескольких ярдах от четырех фигур в центре площади. Лорд-целестант была в шлеме, бесстрастная серебряная маска ничем не выдавала ее мыслей. Ее боевой молот висел на поясе – знак того, что она не считает его угрозой, но коли вампир заставит ее усомниться – мигом расправится с ним. Джарас выглядел так, словно ему стоило огромных усилий не сорваться и не убежать. Выражение лица Ателлы, напротив, выражало скорбь и просило прощения. А Тарвинд…
Тарвинд был властен. Этот человек возвышался над всеми остальными жителями города, который возвышался над всем Гуром. Его глаза были холодны, а уголки рта – опущены вниз в плохо скрываемом презрении. В этом выражении Кавак разглядел нотки триумфа.
Тарвинд сделал шаг вперед.
– Ты знаешь меня, – произнес он, – ибо знаешь Колоннаду.
Кавак поклонился существу из плоти и, сдержав рычание за зубами, заговорил более-менее формальным тоном:
– Это правда. Я хорошо вас помню, лорд Тарвинд.
Собравшиеся члены совета – и без того неспокойные – в замешательстве зашептались между собой.
Тарвинд повернулся к ним.
– В качестве посла Авенгории прислали к нам бывшего сына Колоннады, – произнес он.
Кавак понял, чего добивался Тарвинд. Он напоминал членам совета, что всегда и обо всем узнает первым. Что ему всегда будет известно больше, чем им.
– Этот Кавак Анвархейм, – объявил Тарвинд, после чего повернулся к Джарсу. – Твой брат вернулся.
Джарас пошатнулся. Благоговейный ужас на его лице оказался таким всеобъемлющим, что Кавак не выдержал его взгляда.
Через мгновение Джарас лишился сознания.
Ателла поднялась по лестнице в юго-западную башню замка. В узких окнах чередовались виды на покрытые вечерним сумраком земли, раскинувшиеся за стенами Колоннады и за Алмазным Шпилем, что переливался в свете большого сигнального костра на собственной вершине. Одолев последние ступени, она оказалась в небольшом коридоре. У двери в дальнем конце стояли два стражника. Она поприветствовала их.
– Наш гость ничего не просил?
–
– Да, – ответила Ателла. – Гость. Разве нет? Вы считаете его пленником? Думаете, лорда-венгория остановит эта дверь? Или кто-то из вас? – Она позволила вопросу повиснуть в воздухе.
– Он ни о чем не просил, – нервно ответил стражник, его лицо заметно помрачнело.
– Тогда прошу меня извинить… – сказала Ателла и шагнула к двери.
– Мы сопроводим вас, – остановил ее второй стражник.
– Не стоит, – ответила она ему.
Мужчина с ужасом посмотрел на нее.
– Вам не следует находиться там одной.
Ателла рассмеялась.
– Я уже была наедине с послом. И я склонна ему доверять, – резко закончила она.
Стражники расступились, и Ателла в очередной раз проигнорировала их многозначительные взгляды.
Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Внутри, возле окна, свернулся Кавак. Его вытянутое тело занимало большую часть пространства, хотя при желании он мог вылететь в арочное окно. Всю мебель из комнаты вынесли. Для человека без крыльев она могла бы стать настоящей тюрьмой.
Ателла немного огляделась.
– Осмелюсь спросить, удобно ли тебе, – произнесла она.
– От Колоннады мне много не нужно. Эти стены темны и не отделаны. Меня это радует. И пространство комнаты вполне сообразно с целью моего визита.
– Ты… – она не знала, как сформулировать вопрос. Как поинтересоваться у вампира, ужинал ли он? Как предложить перекусить?
– Поохотился ли я? – сжалился Кавак. – Да, поохотился.
Должно быть, ее беспокойство отразилось на лице, и потому он поспешил добавить:
– В лесу. Полакомился звериной кровью.
Ателла кивнула, почувствовав облегчение.
– Я пришла извиниться, – решилась сказать она.
– За что?
– За то, что не поговорила с Джарасом раньше.
– Ты пыталась, я видел.
– Мне стоило приложить больше усилий.
Кавак отмахнулся, словно от мелких забот и огорчений.
– Не думаю, что это на что-то повлияло бы.
– Я также хочу извиниться за это, – продолжила Ателла, обведя рукой голые камни комнаты. – Не брать в расчет твои личные нужды – непозволительная неучтивость.
Кавак усмехнулся. Выражение его лица не могло не выглядеть хищным, но Ателла поняла, что оно не выражало угрозу.
– К чему мне вся ваша роскошь? – спросил он. – Честно говоря, меня это даже забавляет. Твои сородичи притворяются, будто я их пленник?
– Похоже, без этого не обойтись.
– Поправь, если не прав – решение предоставить мне эту комнату далось нелегко?
Ателла рассмеялась.
– Ты прав. Мне даже стыдно признать, насколько.
– Посвяти меня.
– Совет предпочел бы видеть тебя в клетке, в самой нижней области Низины. – Ее щека дрогнула от гнева, когда она вспомнила о дебатах и о том, что совет чуть было не забыл о сути переговоров. Ее успех восприняли в штыки, а надвигающуюся угрозу Орго практически не вспоминали. – И все же ты посол. Я рада, что хоть об этом советники не забыли – пускай и не было конца и края их разочарованию.
– Совсем недавно я пролетал под Колоннадой. С тех пор, как я покинул город, Низина значительно выросла и изменилась не в лучшую сторону. Она стала больше походить на муравейник. Даже меня выследить там было бы непросто.
– Именно поэтому ты здесь, а твои покои в этой башне создают утешительную иллюзию контроля.
– У этой иллюзии может быть свое применение, – сказал Кавак. – Я благодарен за все, что ускорит переговоры или, по крайней мере, не будет им мешать.
– Постараюсь думать в том же ключе, – согласилась Ателла. – Теперь я могу удалиться. Увидимся утром, когда начнется настоящее испытание.
– Благодарю за визит, – произнес вампир. – С тобой приятно поговорить.
– Я и сама испытывала нужду в разумной беседе, – признала Ателла. Их разговор, такой обыденный, показался ей обескураживающе тяжелым.
– Тогда прошу тебя, останься еще ненадолго.
Она осталась не вопреки чудовищности Кавака, а благодаря ей. Она осталась, ибо на ней лежала тень того ужаса, который Ателла испытала в присутствии Лауки Вай. Этот ужас перекрыл все, что она когда-либо испытывала. И в этот самый миг она поняла, что нуждается в ощущении чего-то огромного – величия, в сравнении с которым мерк и город, и все его притязания. Ателла была воспитана в культуре непорочности Колоннады, но с той самой осады она все больше и больше разочаровывалась в ней. Всем своим существом Авенгории отрицали учение Колоннады. Собой они воплощали иную, более сильную, абсолютную чистоту. Это притягивало ее. Взывало к ней.
И потому она осталась посреди этой чудовищной действительности.
***
На утро совет встретился с послом династии Авенгориев.
Если бы Кавак расправил свои крылья, то занял бы так много места посреди палаты, что советники, сидящие по обе стороны от него, почувствовали бы, как он тянется к ним. Меж ними все еще оставалось несколько метров, но нетрудно догадаться, какое впечатление произвел бы вампир. Соблазн ужасать был велик. «Боитесь ли вы меня, смертные? Вам стоит бояться. Я мог бы показать, почему. Но нет. Сейчас не время и не место». Он подавил свои голод и гнев и прижал крылья к телу, стараясь принять наименее грозный вид.
Правда, с голосом он ничего поделать не мог. Купцы и дворяне вздрогнули, когда Кавак заговорил.
– Прежде всего, я выражу словами очевидное, пока никто из вас не бросился утверждать обратное, – произнес он. – Ни у Авенгориев, ни у Колоннады нет и не должно быть никаких иллюзий относительно того, чего мы пытаемся достичь. Это не тот союз, который возникает естественным образом. Однако он необходим. Советник Рейгерен верит в это. И я тоже.
– Советник Рейгерен говорила весьма убедительно, – голос Тарвинда прозвучал не так убежденно, как того хотелось бы Каваку.
– Я рад, что это так, – продолжил Кавак. – Поскольку в ее словах заключена важная для всех нас истина. Угроза со стороны звериного стада Орго реальна. И мы должны вместе выступить против нее. – Он выдержал паузу. – Позвольте мне повторить. Вместе. Авенгории не будут орудием Колоннады. Наши силы должны бок о бок принять этот удар.
– Ну конечно не станут, – раздраженно выпалил Тарвинд, его честь была посрамлена.
– Значит, в этом мы с вами согласны. Я воодушевлен, лорд Тарвинд. Тогда позвольте мне указать на второй очевидный и не менее важный факт. В этих землях Орго будет не единственной угрозой подобного рода .
Повисло молчание. Ателла кивнула. Она все поняла. Остальные члены совета нахмурились в ожидании подвоха.
– На что вы намекаете? – спросил Тарвинд. – Скажите прямо, посол. – Он даже не пытался скрыть, как противно ему было использовать этот титул в отношении вампира. Но, по крайней мере, он смотрел прямо на Кавака. Большинство других советников либо отводили взгляды, либо пялились на него с отвратительным для них же восхищением.
– Я должен был подвести к этому, – ответил Кавак. – И теперь скажу прямо. Лаука Вай приказала мне выдвинуть следующие условия. Если мы заключим союз, то он будет действителен. Легионы Авенгориев явятся и на время подготовки к совместному наступлению на Орго обоснуются за пределами Колоннады.
– На то мы и рассчитывали, – с облегчением ответил Тарвинд.
– Я не закончил. Лаука Вай войдет в город, – он сделал паузу, чтобы возмущенный гул, к которому был готов, не заглушил его следующие слова. – И в стенах Колоннады будет располагаться постоянная делегация Авенгориев. Небольшая. Всего лишь двое из нас.
Он замолчал. Пришло время переждать рев возмущения и ужаса. Когда же волна шума наконец стихла, Тарвинд заговорил снова.
– Это неприемлемо, – воскликнул он, едва сдерживая ярость.
– Что вы предлагаете вместо этого?
– Очевидное. Авенгории останутся снаружи Колоннады. Все Авенгории. Чтобы проработать стратегию, мы вышлем к вам нашу собственную делегацию. Нет нужды в том, чтобы ваша порода поселилась в городе.
– То, что вы предлагаете, – произнес Кавак, – это союз по расчету. Для вашего же удобства.
– Если это неприемлемо для Авенгориев, тогда нам не о чем говорить.
Кавак изо всех сил старался держать себя в руках. Неужели Тарвинд и раньше был таким высокомерно невежественным, в те времена, когда, будучи смертным, Кавак сражался за город?
– Как я заметил раньше, союз необходим, – сказал Кавак. – Я полностью в этом уверен. Но еще я знаю, что вам он нужен больше, чем Авенгориям. В худшем из вариантов, сможет ли Колоннада спастись от чудовищ? Смогут ли ваши колонны бежать? – Кавак обвел совет глазами. Боялись ли они кого-то, кроме него? Лучше бы боялись. – Я хорошо помню земли вокруг Колоннады. И я знаю, что не так давно они поднялись. Мой вопрос – как высоки они будут, когда Орго прибудет сюда? Раз уж вы согласились принять предложение советника Рейгерен, значит опасаетесь худшего или уже знаете, что оно грядет.
Криков стало больше, и среди нескольких советников вспыхнул спор. Но подавляющее большинство по-прежнему оставалось против перманентного присутствия Авенгориев в Колоннаде. Кавак ничего молчал, позволив дебатам идти своим чередом. В самый разгар обсуждения дверь в зал открылась, и перед советом предстал Обвинитель из Вихря Света. Его броня была сильно повреждена, и он едва мог ходить. Молния Зари бросилась к нему, и Тарвинд поспешил за ней. Все трое обменялись несколькими словами, а затем раненный Обвинитель удалился. Еще какое-то время лорд-целестант и правитель Колоннады совещались друг с другом. В один миг Тарвинд резко покачал головой и многозначительно посмотрел на Кавака. Молния Зари оставалась непоколебимой и в конечном счете одержала верх в споре. Они вернулись на свои места, и под пристальным взором Тарвинда лорд-целестант обратилась к совету.
– Мы получили вести, – произнесла она, – о которых совет должен быть поставлен в известность. Они напрямую относятся к вашему обсуждению.
Слушая ее, Кавак заметил одну особенность. Молния Зари предпочитала не вмешивать в переговоры ни себя, ни Вихрь Света, даже когда вступала в разговор с советниками. Ему стало интересно, что это может значить. Неужели Грозорожденные Вечные уже решили, как им поступить?
«Не понимаю, как они могут делать одно, а Колоннада – другое», – думал он.
Мысли Молнии Зари невозможно было прочитать, но Кавак и не пытался: все свое внимание он сосредоточил на Тарвинде. Его подхватили политические течения Колоннады, и Лауке Вай наверняка будет интересно узнать, в какую сторону их несет.
– Небесная Цитадель пала под натиском зверолюдов, – объявила Молния Зари.
Ее заявление было встречено ошеломленным молчанием, а затем ревом испуганных вопросов. Кавак ничего не сказал, созерцая панику и подумывая о том, что Орго, вероятно, значительно ускорил переговоры.
Когда Тарвинду удалось восстановить порядок, Хэйвол Торвассен спросил:
– Сколько у нас времени до прибытия звериного стада?
– Шесть недель, – ответила генералу Молния Зари. – Может меньше.
– А земля поднимается, – заметила Ателла, воспользовавшись моментом. – Какой там прогноз? Когда она достигнет высоты колонн?
Все взгляды обратились к Бавет Уллиор.
– Скоро, – ответила Бавет. – Мои карты еще не закончены, но до этого дня осталось не больше месяца.
– Тогда, – заключила Молния Зари, – я предлагаю вам смириться с необходимостью, лорд Тарвинд.
Владыка еще долго не отрывал глаз от Кавака.
– Я не стану оспаривать мудрость лорда-целестанта, – наконец произнес он. – Колоннада принимает условия Лауки Вай.
Советники вновь подняли крик, но Молния Зари заставила их замолчать и обратилась к Каваку.
– Мир должен быть сохранен, – предупредила она, ее голос оставался спокоен, но, как и всегда, в нем слышалась угроза бури. – Лаука Вай должна быть верна своему слову. Вы не захотите, чтобы мы стали врагами, поверь мне на слово.
Кавак вздрогнул.
«Повторишь ли ты эти слова перед Лаукой Вай?» – чуть было не сказал он. Но заметив надежду в лице Ателлы, он подавил это желание. Когда же он вновь посмотрел на Тарвинда, то заметил блеск удовлетворения в глазах повелителя. Блеск, который ему не удалось спрятать.
Все встало на свои места. Тарвинд с самого начала знал, что у него нет иного выбора, кроме как принять условия Авенгориев. Кавак понял это. Смертный разыграл спектакль в угоду своему совету. Их ужас от одной только мысли, что чудовищные Авенгории запятнают чистоту Колоннады, был отражением отвращения, которое испытывали все жители города. И Тарвинд лишь доказал им, что придерживается того же мнения.
«Он хочет предотвратить любую возможность восстания против собственной власти, – подумал Кавак. – Вина за соглашение будет возложена на Вихрь Света – существ, столь могущественных, что никто и не подумает оспорить их указ, и притом столь далеких от смертных, что по мнению этих самых смертных они просто не в силах понять, на что обрекают город».
Тарвинд оказался не таким дураком, как сперва решил Кавак, и был не так уж безобиден.
Сильнейший гнев, который когда-либо охватывал разум Кавака, уже успокоился, но никуда не исчез. Теперь, когда он лучше понимал Тарвинда, Кавак с еще большим нетерпением ждал урок, который Лаука Вай преподаст всему городу. Высокомерие Колоннады в отношении чистоты было непристойным, и она заслужила того, чтобы худший из врагов выступил против нее.
– Авенгории будут честно блюсти это соглашение, – поклялся Кавак. – Мы с нетерпением ждем развития наших новых отношений с Колоннадой.
Он сохранял серьезный тон, но в его собственных ушах эти слова прозвучали с иронией.
Джарас сидел за угловым столиком в «Белом тауралоне», смакуя эль, обиду и горечь. Минуло два дня с тех пор, как лорд-венгорий – некогда его собственный брат – покинул Колоннаду, и четыре дня после того, как Тарвинд произнёс его имя вслух: Кавак Анвархейм. Целых четыре дня, но с тем же успехом могло пройти всего четыре удара сердца. Боль, ненависть и гнев чувствовались, словно первый удар ножа, и со временем укоренялись только глубже.
«Белый тауралон» служил таверной и театром на срединной террасе. Его беломраморные стены и колонны были украшены переплетёнными ветвями, покрытыми сусальным золотом. Жителей нижних террас влекла показная роскошь его внутреннего убранства. Жителей верхних – его особая атмосфера, столь убогая по их меркам, что отчасти даже впечатляющая. Так или иначе, все они были очарованы декадентским зрелищем.
Столики в «Белом тауралоне» располагались сразу на трёх уровнях. Последний был самым дорогим и представлял собой театральные ложи, которые могли удовлетворить запросы разных гостей: желающие сохранить анонимность сидели в дальних рядах в то время, как праздные персоны льнули к перилам балконов на глазах у всего заведения. На сцене исполняли танцы, песни и короткие пьесы, и практически каждое представление восхваляло героизм Колоннады да триумф её философии чистоты и превосходства. Что отличало «Белый тауралон», так это подача уже изъезженных тем и сюжетов. От костюмов так и веяло пафосом, буйство красок и материалов ошеломляло настолько, что временами казалось, будто исполнители сливаются друг с другом в нескончаемом потопе шелков.
Далее – особый взгляд на врагов Колоннады. Звери и противники чистоты гордо выходили на сцену и тут же вовлекались в соблазнительные акты разврата и бесстыдства, но, по справедливости, терпели поражение. Это было лакомое блюдо, овеянное аурой запретного и душком потных тел, воплощение всего того, что подавила культура Колоннады; и пока оно оставалось в рамках авансцены и, в конечном счёте, искоренялось поборниками добродетелей, зрители пребывали в восторге. По традиции защитники Колоннады принимали облик стражей из вольных гильдий, хотя иногда певцы, танцоры и актёры изображали физическое олицетворение тех самых добродетелей, и выступление преисполнялось символизма.
Правда, всё ещё овеянного неприятным запашком.
Джарас не мог позволить себе каждодневно посещать «Белый тауралон», если надеялся скопить хоть немного средств и однажды покинуть Низину, и потому присутствовал здесь только в качестве барда, лавируя между столиками первого этажа, исполняя песни в перерывах между основным действом на сцене и зарабатывая жалкие крупицы мирокамня да напитки за чужой счёт. С тех пор, как Ателла вернулась в город, Джарас частенько пропадал в этом заведении. Он всё ещё показывался в Низине, чтобы люди не подумали, будто он пустился в бега, но эти же самые люди ждали от него ответов и наставлений, а он не мог поручиться за то, что найдёт для них нужные слова. В Вышине же никто и ничего не требовал. Здесь он был всего лишь шутом и потому мог оставаться наедине со своими мыслями.
Правда, мысли эти не то чтобы были приятной компанией, но и в покое его всё никак не оставляли.
Он не желал верить тому, что прибывшее на переговоры существо было Каваком. Но Тарвинд заявил об обратном, а вампир даже не стал этого отрицать. Когда же формальности подошли к концу, и чудовище повернулось к нему, словно желая обратиться, Джарас просто-напросто сбежал.
Он всё ещё мог попробовать убедить себя, что всё это ложь, какая-то злая шутка, разыгранная по неясным ему причинам, но если так, то зачем владыке Колоннады и отродью Авенгориев подвергать мучениям человека столь незначительного? И нет, он действительно мог бы попробовать, и возможно, ему бы даже удалось поверить такому объяснению. Он должен был притвориться, что этот монстр – не его родной брат. Эта потребность глодала его изнутри.
Возможно, ему бы это даже удалось, если бы Джарас не услышал голос лорда-венгория. Тот же самый голос, который донёсся до него в день гибели каравана. Будучи низведённым до отрывистого рыка, он всё равно показался ему знакомым, но Джарас отбросил навязчивую мысль, списав всё на наваждение. Сейчас же ему не удавалось провернуть эту уловку. Он узнал голос родного брата.
Джарас был слишком молод, чтобы сражаться на стенах во время тзаангорской осады. Он равнялся на Кавака. Свои мечты о подвигах он возлагал на брата. Кавак исчез, и он оплакивал его. Он свято чтил его память – память героя, отдавшего жизнь за город и его идеалы. Джарас не мог точно сказать, когда это устои Колоннады стали ему так важны. Вероятно, после осады, после исчезновения Кавака. Философия Колоннады даровала смысл его потере и в ответ стала основополагающей для него. Он готов был пойти на всё ради города. Потому что именно таким виделся ему брат.
И всё это время он должен был презирать любое воспоминание о Каваке. Его брат стал предателем. Джарасу трудно было представить, как человек, воплощавший идеалы чести, мог отвернуться от своего долга, от своего существа, да ещё в такой безобразной манере. Нет, он даже не хотел это представлять. Сбежав с площади, он скрылся в Низине и забивался в угол каждый раз, когда слышал биение крыльев. Кавак искал его, не обращая внимания на ужас, в который повергал улицы одним своим присутствием.
Даже после того, как Кавак покинул Колоннаду, инстинкт заставлял Джараса прятаться. Но он быстро совладал с этим, уцепившись за крошечную толику гордости. Джарас не мог прятаться – конечно, если не хотел запятнать имя Анвархеймов позором. Нет, такого он не допустит. Он не позволит Каваку победить. И потому Джарас был у всех на виду, то в Низине, то в Вышине, и свой гнев, своё горе не прятал.
Когда будет готов, тогда и вернётся к работе в Низине. Но пока что он понятия не имел, как именно это произойдёт и какие слова придут ему на ум. Ежели его до смерти забьют камнями за то, что сотворил его брат, Джарас не сочтёт такой конец несправедливым.
В Вышине и, как следствие, в «Белом тауралоне» он был предоставлен самому себе. Внимания на него не обращали, и потому украдкой он прислушивался к разговорам – от слухов всегда была польза. Когда же он пел и приковывал чужие взгляды, то вызывал сочувствие, а его кружка попеременно наполнялась элем и вином. Свои песни он выбирал с осторожностью, на время отбросив сатиру и исполняя старые, всеми любимые мелодии; их слова знал каждый в городе, и потому каждый мог ему подпевать. В его исполнении звучали волнительные трагедии, истории о семейном предательстве, которые служили отражением его собственного положения. Вместо того чтобы скрывать позор имени Анвархеймов, Джарас принял несчастье и оказался вознаграждён.
Выпивку ему покупали сразу несколько завсегдатаев, а один – даже каждую ночь. Это был Оллам Рейгерен, младший брат Ателлы, и Джарас всячески обхаживал его. Единственным, что роднило Оллама с сестрой, были рыжие волосы. Как и Джарасу, юность не позволила ему принять участие в той битве с тзаангорами; с тех пор ему так и не удалось поддержать семейную традицию и встать на защиту города, и это наградило его постоянным прищуром на лице и выражением смущённой досады. Он быстро выходил из себя и так же быстро напивался. Даже в трезвом состоянии осмотрительность была ему чужда, а знатно накидавшись он совсем переставал следить за языком. За все эти годы Оллам не единожды попадался Джарасу на глаза в стенах «Белого тауралона», но лишь пару дней назад между ними завязался разговор. После возвращения Ателлы он невольно потянулся к Джарасу, будто в стремлении разделить предательство, свершённое родным человеком.
Этой ночью «Белый тауралон» был переполнен. Люди много пили, слишком бурно реагировали на представление и искали любой повод для драки. Атмосфера закипающей жестокости в стенах этого заведения была в новинку для Джараса. Сегодня лорд Тарвинд издал указ, в котором изложил основные положения договора, заключённого с Авенгориями. По одному из оных выступать против такого решения было запрещено. Необходимость выплеснуть страх и возмущение застали жителей врасплох, и во многих случаях кто оказывался ближе, тот и попадал под горячую руку.
За последние интерлюдии Джарас не спел ни одной песни. Будоражить толпу не было никакого смысла, Тарвинд сделал всю работу за него. Да и Джарас не очень-то хотел привлекать излишнее внимание: на фоне всеобщей ненависти к Каваку он мог запросто словить пару ударов несмотря на то, что открыто разделял эту самую ненависть. Джарас никогда не любил потасовки и, столкнувшись лицом к лицу с жестокостью, объявшей многих посетителей таверны, принял решение, что всё-таки не хочет быть забитым камнями.
Когда Оллам вошёл в «Белый тауралон» и махнул ему рукой, предлагая присоединиться, Джарас почувствовал себя спокойнее. В последнее время Оллам часто приходил в компании Хэйвола Торвассена, и этот раз не стал исключением. Джарас подошёл к ним, и разговоры на этаже внезапно поутихли: все люди обратили внимание, как занятный, но едва ли примечательный бард увязался за генералом. Вместе они поднялись на третий этаж, где устроились в отдельной нише с видом на сцену. Перед ними тут же возникли две большие бутылки вина, и Оллам незамедлительно наполнил свой кубок. Его лицо уже успело раскраснеться. Видимо, горло он смочил ещё перед выходом.
Хэйвол налил себе и Джарасу. В отличие от Оллама, который разом осушил свой кубок, он медленно потягивал вино и внимательно наблюдал то за юношей, то за толпой внизу. Надо сказать, смотрел он куда угодно, но только не на сцену, улавливая течение настроений в «Белом тауралоне». Мысленно Джарас напомнил себе не сболтнуть чего лишнего.
– Слышал обращение? – спросил Оллам.
– Слышал, – ответил Джарас.
– Мы примем Авенгориев со всем гостеприимством Колоннады, – продолжил Оллам, будто бы Джарас сказал обратное. – Они станут нашими союзниками в предстоящей борьбе. И негоже будет кому-то выступать против этого и саботировать наше единство
– Близятся трудные времена, – ответил генерал. – Чтобы пережить их, нам необходим порядок.
Его тон был подчеркнуто нейтральным, словно он тоже декламировал указ. Генерал ничем не выдавал своих чувств.
– Только не говори, что согласен с этим! – воскликнул Оллам.
– Это приказ.
Оллам покачал головой, наполнил кубок и снова повернулся к Джарасу.
– Ну ты-то понимаешь. Ты знаешь, что это отвратительно. Знаешь, каково это, когда родной человек вонзает нож в спину. – Он мрачно посмотрел на вино в бокале, а затем продолжил, от жалости к себе его голос переменился, и разговор избрал другое русло: – У нас всё было как на мази с Гастарами. Это была бы идеальная пара. А она просто взяла и всё бросила!
Джарас решил вонзить нож поглубже и посмотреть, к чему это приведёт.
– Ходят слухи и похуже, – начал он. – Слухи о слухах – якобы она не просто отвергла Ваша Гастара. – О возможном браке между Гастаром и Рейгерен говорили уже не первый месяц. А после постигшей его неудачи говорить стали только громче.
Оллам взглянул на него, но удивлённым не выглядел. Значит, слухи дошли и до него. Он резко опустил кубок на стол, расплескав вино.
– Что мы собираемся делать? – требовательно спросил он.
– С чем? – спросил Джарас.
– С замужеством твой сестры? – уточнил Хэйвол.
– С обращением! – крикнул Оллам, словно оба они были так глупы, что не поспевали за его мыслью.
– Мы не будем ничего с этим делать, – ответил Хэйвол. – Только то, что нам велено.
На последних словах он едва заметно запнулся, и Джарас услышал гнев, клокочущий внутри него.
– Тарвинд не может действительно верить, что это правильное решение, – сказал Оллам умоляющим тоном.
– Это его приказ, пока кто-то не разубедит его, – спокойно сказал Хэйвол.
Оллам мрачно уставился на него взглядом растерянным и недовольным.
– Кстати, об убеждении. – Хэйвол повернулся к Джарасу. – Я слышал, что именно этим ты занимался в Низине.
– Я бы так не сказал, – ответил Джарас. Он не знал, к чему клонит Хэйвол, и потому за напускной скромностью спрятался как за щитом.
– А вот я бы – напротив, – ответил генерал гвардии. – И думается мне, лорд Тарвинд со мной согласился бы.
– Это проблема? – спросил Джарас.
– Просто наблюдение.
«Наблюдение? С какой это целью? Неужели Тарвинд ждёт, что я буду поддерживать его гнусный указ?»
А ведь он до сих пор даже не догадывался, почему владыка Колоннады приказал ему присутствовать при встрече Кавака. Он ушёл, как только закончилась церемония. От него не было ни малейшей пользы.
Или всё-таки была?
– Лорд Тарвинд слышит, о чём толкуют в Низине, – продолжил Хэйвол. – Я думаю, это всем нам на пользу, не так ли?
Прозвучало это как негласное ободрение.
– Думаю, ты прав, – ответил Джарас.
– Одного я не понимаю, – пробурчал Оллам, пытаясь вернуться к разговору. – Почему он так долго тянул с этим своим обращением? О договоре все знали ещё два дня назад.
– Представление, – только и сказал Хэйвол.
Оллам кивнул, словно бы для него это что-то значило.
«Но может так оно и есть, – подумал Джарас. – Может, Тарвинд
А может, сам того не понимая, Джарас был тем, к кому Тарвинд невольно прислушивался…
Через три дня Авенгории прибыли в Колоннаду.
Небо стало серым от их приближения, а потом и вовсе почернело. Хлынул сильный, затяжной дождь, капли стекали по стенам города, оставляя чёрные разводы и зловоние старой крови. И в Вышине, и в Низине многие горожане разбежались по домам, закрыв ставни и двери, в ужасе рухнув на колени и заткнув уши руками. Они старались отгородиться от любого намёка на прибытие чудовищ, прекрасно понимая, что некоторые из них останутся здесь надолго и рано или поздно попадутся им на глаза. Те самые чудовища, которые ещё недавно жили лишь в страшилках да перепуганном шёпоте, явились в Колоннаду.
Поля опустели. Страх, вызванный появлением Кавака, не шёл ни в какое сравнение с волной паники, поднявшейся в городе, когда на опушке леса показались целые легионы. В тот день никто не трудился в землях вокруг Колоннады. Люди попрятались в городе – так надёжно, как только могли.
Но были и другие. Тысячи жителей собрались перед замком – горожане из всех слоёв общества, и впервые со времён войны с тзаангорами люди смешались, напрочь позабыв о чинах. Джарас тоже стоял среди зрителей. Он думал, что уже пережил своё самое великое потрясение и познал самое страшное, ибо не было зрелища ужаснее, чем вид его брата-предателя.
Когда начался ливень – столь тёмный, что ночь показалась им днём, – ко двору Колоннады прибыла стая варгейство – авангард делегации Авенгориев. Следом показался десяток лордов-венгориев, и Джарас внезапно засомневался в мудрости своего решения. При виде этих существ, этих безобразных тварей, напоминающих чучела из сшитых вместе рептилий и летучих мышей, при виде их потрёпанных крыльев и загнутых когтей, Джарасу почудилось, что это его собственные ночные кошмары оживают на глазах, но с куда большим размахом.
Чудовища не приземлялись. Они всё кружили, демонстрируя мощь и силу, но держась высоко над городом, пока через кольцо вампиров не спустились ещё два лорда-венгория, а уже за ними – не пожаловала их владычица. Внезапно все эти монстры оказались всего лишь тенью истинного ужаса, ибо перед людьми предстало воплощение чудовищности в ореоле божественности. Собравшиеся закричали. Джарас прикрыл лицо руками, но продолжал смотреть сквозь пальцы, не в силах отвести взгляд, когда Матерь Кошмаров величественно опустилась на площадь.
Она расправила огромные крылья, и всё вокруг буквально скукожилось. Казалось, что тень Лауки Вай покрыла всю Колоннаду. Джарас тоже её почувствовал – пелену, окутавшую его и льдом сковавшую сердце.
– Я приветствую вас, жители Колоннады, – произнесла она, её голос прогремел над площадью, пробуждая старые страхи и порождая новые. – Авенгории пришли, дабы спасти вас.
Но прозвучали слова иначе. Это было обещание. Обещание близящегося рока.
Вечером следующего дня после прибытия Авенгориев состоялся грандиозный бал. Раньше эта особенная форма политического ритуала была частью приветствия почётных делегаций, но в связи с оторванностью Колоннады от других вольных городов традиция довольно быстро сошла на нет, и по чьей инициативе её вернули Ателла не знала. Чтобы кто-то из совета или влиятельных семей города захотел бы без всякой на то необходимости иметь дело с Авенгориями – нет, такого она не могла себе представить. На Тарвинда это тем более было непохоже, учитывая, с каким нежеланием он согласился на присутствие вампиров в Колоннаде. И всё же без его одобрения бал бы не состоялся.
Сказать по правде, мероприятие могло и вовсе не начаться из-за сложностей с бальным залом, который по праву назывался одной из жемчужин Алмазного Шпиля: его длина составляла двести пятьдесят футов, а ширина и высота – по сорок; стены были отделаны золотом и бронзой; изящный свод покрывали фрески, рисующие образы героического возведения и отчаянной защиты Колоннады; а центральное изображение запечатлело город во всём его великолепии и превосходстве, парящим над звериными землями Гура без помощи колонн.
Главная беда этого зала была ещё и источником его невероятно ослепительного блеска. Двадцать зеркал от пола до потолка покрывали все стены, причём каждое состояло из сотен крошечных зеркальных деталей, расположенных под небольшим углом друг к другу. Внутреннее убранство и изысканные люстры, подвешенные к потолку, находили отражение в этих зеркалах, отчего помещение казалось больше, а сверкающие потоки света расходились во все стороны. Бальный зал считался вершиной колоннадского искусства, и Авенгории ни за что бы не ступили внутрь.
Лорд-венгорий Хеват Граск – второй вампир, включённый королевой в состав постоянной делегации Колоннады, – прибыл за час до начала бала. Бросив всего один взгляд на этот зал, он зашипел и удалился. Следом разгорелись жаркие споры между Каваком и представителями Тарвинда, но за яростными оскорблениями никто так и не удосужился объяснить суть возникшей проблемы. И лишь когда Кавак обратился к Ателле, сторонам удалось прийти к соглашению.
– Зеркала, – сказал он ей. – Гордость не позволит мне и моему соратнику венгорию донести, что мы не станем смотреть на собственное отражение. Но этот вопрос необходимо решить.
И потому, перед началом бала, зеркала были покрыты гобеленами, впопыхах собранными со всех замковых покоев. Оставаясь всё таким же величественным, зал заметно потерял в размерах. Гобелены будто сузили стены, и в помещении вдруг стало тесно, тогда как раньше оно простиралось в бесконечность. Блеск Колоннады был приглушён, и у Ателлы это вызывало улыбку. Гордость и напыщенность города начинали ей претить.
В северном конце зала стоял трон лорда Тарвинда. Лаука Вай сидела рядом с ним, подогнув звериные лапы, но всё также нависая над правителем. Трон должен был приковывать взгляды к Тарвинду, но все собравшиеся только и делали, что украдкой поглядывали на вампиршу, мгновением позже уже не в силах оторвать от неё глаза, скованные благоговейным страхом.
В другом конце зала на высокой площадке собрались музыканты. Как только Тарвинд произнёс небрежное и весьма короткое приветствие, они взялись за инструменты и начали играть – вот только публика не проявляла ни малейшего желания пуститься в пляс. Члены совета и все сливки общества в лице знатных семейств Колоннады выстроились по одну сторону бального зала, их потрясённые взгляды не отрывались от двух лордов-венгориев. Кавак и Хеват Граск сменили доспехи на гротескные мантии – по всей видимости, парадные, – искусно сшитые из обработанной плоти, и Ателла готова была поклясться, что раньше некоторые лоскутки принадлежали людям. Мантии так плотно прилегали к телам вампиров, что словно бы обтекали их как вощёные занавеси.
Чарам чудовищности было сложно противиться, и потому Ателла тоже не могла оторвать глаз от венгориев.
Мимо людей сновали слуги с подносами, предлагая им закуски и хрустальные кубки с вином. Вампирам же не предлагали ничего. Про себя Ателла отметила, что даже подносы тускнеют рядом с Авенгориями, лишаясь своего блеска.
Когда она направилась к Каваку и Хевату Граску, её перехватил Ваш Гастар с довольной улыбкой на лице.
– Это очень умно, ты не находишь? – спросил он, шагнув к ней ближе, чем Ателле хотелось бы.
Девушка подавила внезапную дрожь и отпрянула на полшага.
– О чём ты?
– Это лишний раз показывает, какие они звери, – продолжил Ваш, – то, что мы пьём, а они нет, – и он с наслаждением пригубил вино.
«Вполне возможно, что бал всё-таки – идея Тарвинда», – подумала Ателла.
Делая очередной глоток, Ваш снова придвинулся вплотную – движение было невероятно плавным и естественным, отрепетированным до такой степени, что казалось абсолютно ненамеренным. Более того, искусность жеста буквально кричала о том, чтобы его заметили и оценили по достоинству, впрочем, как и все остальные черты, характеризующие первенца дома Гастаров.
Показная, выхолощенная красота Ваша прекрасно вписывалась в антураж бального зала. Каждый жест отточен, каждая поза выверена. Его одежды и манеры идеально подходили к фрескам, словно бы он только что сошёл с одной из них. Ваш Гастар, основатель и защитник Колоннады, чьё лицо не омрачали боевые шрамы.
Такое чудо объяснялось тем, что он просто-напросто не был на стенах во время осады, а благодаря влиянию своей семьи состоял в замковом резерве. Он следил за распределением оружия, что конечно же было необходимо, но уж точно не в лице трудоспособного мужчины его возраста. Он прошёл войну без единой царапины на коже, и другие горожане – люди менее удачливые – подметили это; хотя члены остальных богатых семей предпочли отмолчаться, ведь и их содержали как можно дальше от линии фронта. Брак с Рейгеренами мог бы сотворить чудо и навсегда стереть застарелое пятно позора.
– Наши родители в ярости, – сказал Ваш, так же тихо, как и раньше, – из-за тебя.
– Какая неожиданность, – ответила Ателла. Ваш, вероятно, уже проиграл весь разговор у себя в голове и теперь ждал, что девушка обеспокоено взглянет на него, в эти сочувствующие голубые глаза, обрамлённые изящными чертами, и попросит утешить её. Но Ателла и дальше наблюдала за другими гостями. До сих пор никто не осмелился заговорить с лордами-венгориями; вампиры же, судя по принятой позе, едва сдерживали желание сожрать всех присутствующих. Некоторые дворяне, однако, нашли в себе мужество для танцев. И после замечания Ваша о вине их аккуратные и элегантные в своей формальности шажки словно бы тоже обличали чудовищность Авенгориев.
– Но я не сержусь, – продолжил Ваш.
«Как же мне повезло!»
– Правда? – спросила Ателла без всякого интереса. Слуга предложил ей напиток, но она покачала головой.
– Да, всё так. Я думаю, то, что ты сделала, очень даже умно.
– Я польщена. – Нет, она не была польщена. Но в следующую секунду в голову к ней закралось подозрение. – А что, по-твоему, я сделала?
– Ты привела сюда вампиров. И они согласились сражаться за нас…
– Вместе с нами, – поправила Ателла.
– Ох, конечно. – Ваш потёр кончик носа и подмигнул ей. – Вампиры сразятся вместе с нами. А затем отправятся своей дорогой.
– Ты так думаешь?
– Я знаю. С чего бы им оставаться? Они понимают, что здесь им не рады. Понимают, что здесь им не место. И потому охотно уползут в свои норы. Неужто ты бы поступила иначе, после таких-то праздников? А если в будущем они снова придутся кстати, мы разыграем весь этот фарс ещё разок.
Ателла глубоко вздохнула. У неё не было ни времени, ни сил спорить с юношей. Даже начинать было бы глупо – с глупым-то Вашем.
– Очень смело с твоей стороны, – продолжил Ваш. – Ты взяла на себя вину за то, что пригласила вампиров. Но как только они уйдут, будешь прощена. Люди увидят, что я простил тебя, и всё поймут.
От такой самоуверенности у неё перехватило дыхание. Даже если бы её ответ прозвучал грубо, он бы ей не поверил – решил бы, что она заигрывает. И потому Ателла так и стояла, не зная, что сказать. Против такого железного чувства собственного достоинства ей нечего было противопоставить.
Ваш вернул пустой бокал на поднос, когда слуга проходил мимо.
– На самом деле, – сказал он, – я думаю, люди должны прямо сейчас увидеть, что я простил тебя. Это сэкономит нам время. Главное, чтобы посыл был правильный и всё такое. Ну, ты понимаешь.
«Я совсем не хочу понимать».
– Итак, – продолжил Ваш, словно с успехом завершил нелёгкие переговоры, – потанцуем?
Композиция только-только закончилась, и наступила пауза перед следующей.
Тошнота уверенно подкатывала к горлу Ателлы, и она покинула Ваша, ничего ему не ответив. Она прошествовала по залу, в сторону трона, и, остановившись перед Каваком, улыбнулась ему.
– Не окажешь ли ты мне честь этим танцем? – спросила она.
Лорд-венгорий тоже ответил улыбкой, смерив её любопытствующим взглядом. Зубы сверкнули над нижней губой.
– Значит чудовищным ты пока не насытилась, – сказал он.
– Только особого рода.
Кавак поклонился.
– В таком случае, это честь для меня, – произнёс он и последовал за девушкой в центр зала. В ужасе перед Каваком две парочки бросились в сторону, наградив Ателлу убийственными взглядами.
Когда девушка и вампир встали друг против друга, Ателла задалась вопросом – а не поставила ли она его в неловкое положение? Она понятия не имела, сможет ли он танцевать с таким телом, и собиралась было извиниться, как вдруг зазвучали первые аккорды лютен, и Кавак, не колеблясь, протянул ей руку. Девушка подала ему собственную, и они закружились по залу.
Кавак умел танцевать. Он был ужасающ и одновременно грациозен. Когти его шести лап скребли и царапали, хвост извивался и шелестел по полу.
– Ты хорошо знаешь шаги, – удивлённо произнесла Ателла.
– Едва ли, – ответил Кавак. – Я никогда не был хорошим танцором.
– Где ты научился? – спросила она, тут же пожалев об этом.
Но вопрос его ничуть не задел.
– В своём королевстве мы тоже устраиваем… балы, – ответил он. – Ну а здесь я всего лишь смотрел и запоминал.
– Быстро же ты учишься, – Ателла была под впечатлением.
– Всем нам приходится, – сказал он. – И речь не только о танцах.
Она поняла, что он имел в виду, и тут же уловила хищную повадку в элегантности его шагов. Но она не была его жертвой. Кружа около неё, Кавак не собирался нападать. Хищничество было врождённой чертой, сутью его существа, впечатанной в каждый мускул его тела. Ателла поймала себя на мысли, что ей нравится наблюдать за ним. Каждое его движение было осмысленным, и её это подкупало – особенно на фоне Ваша, чьи жесты и позы служили ему очередным украшением. Тело Кавака полнилось жизнью, как бы иронично это ни звучало; оно прошло через войну и выживание, и потому его хозяин понимал, что значит «самопожертвование». Что же до Ваша, то он едва ли знал о существовании подобного слова.
– За нами наблюдают, – сказал Кавак, пока они кружились по залу.
– Похоже на то. Уверена, мои родственники в страшном возмущении.
– И отвращении. Судя по их взглядам – и если я правильно понял, кто они в этой толпе, – ты абсолютно права.
Тогда же Ателла почувствовала ещё один взгляд, гораздо более могущественный. На один краткий миг она скосила глаза влево, и они встретились с пустыми жёлтыми глазами Лауки Вай.
– Твоя королева…
– Она одобряет, – перебил её Кавак.
И Ателла с таким удовольствием улыбнулась ему, что сама себе удивилась.
Одобрение Лауки Вай вдруг стало значить для неё больше, чем гнев собственной семьи.
– Они устроили бал в честь Авенгориев! – кричал Джарас, одолевая шаткие улочки и верёвочные мосты Низины. – Они устроили бал в честь Авенгориев!
Платформа Колоннады перекрывала даже звёздное сияние, и потому ночь над Низиной стояла глубокая. Единственным источником света, прошивающим темноту, были масляные лампы, горевшие в окнах и на железных шестах. Джарас едва ли видел на несколько ярдов, но прекрасно понимал, куда идёт; годы жизни, проведённые в этом лабиринте, давали о себе знать.
Жителям Низины приходилось быть твёрдыми на ногу. Кто пренебрегал этим правилом – долго не жил.
– Они устроили бал в честь Авенгориев!
Джарас продолжал свой обход, не смея останавливаться у таверн. Он хотел, чтобы новость распространилась по всей Низине и как можно скорее. «Покончу с этим и, быть может, вернусь в “Серп и столп”, – думал он. – Подброшу дровишек в костёр». Но перво-наперво все под платформой должны были узнать о преступлении Вышины. Джарас взял на себя бремя ночного дозорного и городского глашатая в одном лице и теперь собирался пробудить гнев в колоннадцах. Возможно, Тарвинд именно этого и хотел, и бард служил всего лишь винтиком в его сложной политической игре. Джарасу было плевать. Если ему удастся растревожить жителей Низины, то они сплотятся в единую силу, и, быть может, её даже хватит, чтобы убедить правителей Вышины свернуть с проклятого пути.
Джарас шёл не один. Люди высыпали на улицы и присоединялись к нему, желая узнать больше. Они переговаривались между собой, и голоса их становились только громче и злее, собирая ещё больше народу.
– Бал? – спросил мужчина. – А кто нас от вампиров защитит?
– Совету плевать, – крикнул Джарас. – Вот что означает этот бал. С распростёртыми объятиями они приняли чудовищ в своём доме. Чудовищ, которые в вас видят только добычу.
Он взял в руки лютню, сыграл резкий аккорд, а затем запел:
В ответ раздались приветственные крики.
– Вы покоритесь?
– Нет! – прозвучал рёв толпы.
Гнев стал музыкой для ушей Джараса. Он надеялся, что в людях действительно собирается сила, ведь очень скоро она им понадобится. За минувшие дни вольные гвардейцы заставили их вернуться к работе в полях вокруг Колоннады и в открытых шахтах к югу от города. Они трудились на виду у целого скопища Авенгориев, словно овцы перед волками. Что бы там ни было на уме у Тарвинда, он всё ещё имел власть над людьми. Они продолжали работать, и о восстании никто даже не заикался. По крайней мере, пока.
Несколько часов назад Джарас собрал всю волю в кулак и тоже вышел в поля. Он взял курс на северо-восток и подошёл к гнездилищу Авенгориев так близко, насколько хватило сил. Он брёл среди работяг, пел для них, хлопал по плечам, пожимал руки. Он старался, чтобы все его видели, утешал людей сочувствием и твердил об истинности каждого их страха. Им лгали слишком уж долго.
Чем ближе он подходил к опушке леса, тем медленнее работали люди: они то и дело отвлекались и с озабоченными лицами всматривались в склоны холмов, где мелькали жуткие силуэты. Десятки крылатых тварей сидели на ветвях, земля же буквально кишела ими, и тени деревьев лишь наполовину скрывали их монструозные тела. Они были в постоянном движении, шуршали листвой, шелестели крыльями, и звуки их отвратительных голосов доносились до пашен, словно возвещая о грядущих кошмарах.
– Что им нужно от нас? – снова и снова спрашивали фермеры.
– Им нужны мы, – отвечал Джарас.
Среди полей он пробыл до самых сумерек, а затем поспешил обратно в Колоннаду. Там он посетил «Белый тауралон», но задерживаться не стал. Едва услышав о бале, он поспешил в Низину.
Ночь шла своим чередом, а Джарас разносил весть о предательстве. К шествию присоединялись всё новые и новые люди, они оставляли свои платформы, пересекали верёвочные мосты, чтобы узнать, отчего поднялся весь этот сыр-бор, а затем оставались с толпой, плывущей вдоль узких, перекошенных улочек, и голоса их тоже присоединялись к протесту. Перед районом дешёвых гостиниц, которые жались друг к другу словно кривые зубы, Джарас завёл очередную песню.
После встречи с Хэйволом и Олламом он чувствовал себя намного смелее, чувствовал, будто может говорить всё, что в голову взбредёт. Тут и там стояли гвардейцы, но этой ночью их было меньше обычного, а те, кто попадался на глаза, не обращали внимания ни на Джараса, ни на растущую толпу. Бард снова задался вопросом – что же за игру ведёт Тарвинд? Почему он облегчил Джарасу всю работу? А может, втайне кто-то убедил его, что иметь дело с Авенгориями – то же, что предать всю Колоннаду?
«Возможно, он подыгрывает всем сразу, – думал Джарас, – чтобы потом выбрать ту сторону, которая придётся ему по нраву».
Джарасу не понравилась эта мысль. Она была слишком правдоподобной. Если Тарвинд придерживался именно такой политики, значит он верил, что сможет подавить любые волнения в Низине, если того потребует ситуация. И ведь не зря. Низина была настоящим муравейником, но вольная гильдия располагала большим арсеналом, а одно только вмешательство Вихря Света могло низвести мысль о мятеже до самого сказочного из снов.
«Но я не собираюсь разжигать мятеж. Нет. Всё, чего я хочу, – чтобы люди узнали правду. Я хочу, чтобы мы кричали во всю глотку много часов напролёт, пока и совет не услышит правду. Вот и всё».
Джарас снова затянул песню о вероломстве Вышины, и люди вторили ему. Поднявшийся шум был преисполнен такой ярости, что их шествие начинало всё больше походить на восстание.
Ни в одной из песен не упоминались Грозорождённые Вечные. Джарас всё ещё верил в них даже несмотря на то, что Молния Зари согласилась на союз с вампирами. Нет, уж они-то не позволят отдать Колоннаду на растерзание чудовищам. Но что действительно беспокоило Джараса, так это их отстранённость от смертных. Возможно, они просто не понимали, насколько ситуация осложнилась для жителей города и насколько пагубным может стать такой союз, пускай даже заключённый на время.
«А особенно для нас, детей Низины».
Джарас без труда отождествлял себя с любым районом Колоннады, всё зависело от настроения.
В Низине не было ни площадей, ни достаточно широких дворов, способных вместить такую толпу. При всём желании в одном месте нельзя было собрать много людей. Джарас плохо видел во тьме извилистых переулков, и потому не мог точно сказать, сколько людей присоединилось к его шествию. Но перед тем, как висящие дома закрыли ему обзор, вдалеке замелькали новые факела. Мосты, тянувшиеся от других платформ, словно бы потонули в море светлячков. Горожане стекались отовсюду. Даже на мостах, переброшенных внизу, загорались огни.
Это хорошо. Молва распространялась. Поставленная задача была выполнена. Джарас не был уверен, во что выльется это предприятие, да и все перспективы будущего выглядели туманно, и потому он решил сосредоточиться на этом самом дне. На том, что происходило здесь и сейчас. Он оказался в сердце событий, захлестнувших всю Низину, и люди внимали ему. Всё шло по плану.
Джарас свернул за угол и остановился. Они вышли на одну из самых больших платформ Низины, разместившуюся в центре района. Улицы – или то, что, по крайней мере, называлось улицами в этой части Колоннады, – были намного шире обычного. Впереди стоял Храм Сигмара, где было не то чтобы много места, но в трудные времена именно сюда стекался народ, повинуясь некому инстинкту. Храм был всего лишь бледной копией великолепного сооружения с золотым куполом, размещённого в сердце Вышины. Но крупнее здания в Низине было не найти. Он был почти что целиком построен из дерева, иначе даже огромные цепи, удерживающие платформу, не справились бы с его весом. Его единственный шпиль устремлялся к каменному небу Низины. С виду храм выглядел как неказистая чёрная глыба, но в колокольне наверху горел фонарь.
Джарас оглянул окружавшие его лица. Все они несли свидетельства нелёгкой судьбы. Даже лица юношей и девушек были покрыты морщинами и шрамами от тяжкого труда, выражения на них являли собой полную гамму чувств людей оголодавших. В них читалась злость, ведь их принесли в жертву не только шахтам и полям, но ещё и чудовищам. Некоторые гневно бормотали себе под нос. Другие надрывали лёгкие, крича что было мочи, словно их воплям было под силу обрушить все дворцы Вышины. И Джарас облёк их ярость в слова:
Зачитывая эти горькие строки, Джарас чувствовал, как риск разгоняет кровь внутри его тела. Здесь, перед храмом, он словно бы обращался с мольбой к Сигмару. «Взгляни на нас! Взгляни же, что творится в этом городе, в этом отражении Азира посреди необузданной тьмы Гура. Ниспошли нам свою силу и правосудие!»
В очередной раз допев свою песню, Джарас услышал кожистый звук хлопающих крыльев.
У него спёрло дыхание. Толпа мигом затихла, ибо всех людей охватил внезапный, инстинктивный страх, даже тех, кто не слышал приближение хищников.
Жители, стоявшие рядом, обступили Джараса, словно ища в нём защитника.
– Что это? – спросил кто-то.
– Авенгории, – прошептал бард.
Тень, пронёсшаяся в воздухе, заслонила собою ночь. Джарас лишь мельком заметил её, но осознание пришло моментально – чудовище было рядом. Люди, собравшиеся вокруг, тоже всё поняли. В один миг толпа обернулась стадом на виду у крылатых хищников. Воздух похолодел. Пламя факелов заметалось из стороны в сторону. Фонари потухли. Что-то пронеслось мимо окон храмовой башни, отчего и внутри свет неизбежно померк. Через мгновение существо уже сидело на шпиле. В тёмно-оранжевом свете, льющемся из окон домов, вспыхнули красные глаза.
Они изучали жителей Низины, а Джарас, окаменев под этим взором, глядел в ответ. Тишина продлилась всего несколько мгновений, пока испуганные крики не нарушили её. Люди бросились врассыпную, кто – в храм, кто – обратно на переулки, чтобы спрятаться в лачугах и тавернах.
Но Джарас с места не сдвинулся. Сперва он не мог пошевелиться. Он превратился в обездвиженную добычу, и всего через мгновение клыки чудовища вопьются в него. Они вскроют его глотку, а затем наступит боль, хлынет кровь и его постигнет самая жуткая смерть из возможных.
Мгновения уходили, а вампир всё оставался на месте. Вновь ощутив контроль над руками и ногами, Джарас осознал, что вампир не нападает. Он просто наблюдал за ним.
«Неужели Кавак?» – вспыхнула мысль. Но утешения она не принесла, ведь на шпиле храма восседал настоящий хищник.
Когда страх начал отступать, Джарас уверил себя, что вампир ни за что не нападёт. Резня в Низине положит конец договору и развяжет войну между Колоннадой и Авенгориями. Если вампиры собирались уничтожить город, время было неподходящее. Слишком рано.
«Но вы этого добьётесь, – подумал Джарас. – Если мы не опередим вас».
Гнев вернул ему мужество, и Джарас решил, что можно предпринять попытку бегства. «Серп и столп» был совсем недалеко. Внутри ждёт добрая компания и уют, ждут четыре стены и низкая крыша.
«Нет. Я не стану прятаться от врага»
Ещё не все услышали о предательстве.
Он отвернулся от чудовища, восседающего на башне, и зашагал к верёвочной лестнице, которая вела на следующий уровень. Мосты и улочки быстро сменяли друг друга, и дома скукоживались прямо у него на глазах, они прижимались друг к другу и чем дальше, тем выглядели всё хуже. Здесь, в самом вытянутом квартале Длинной Цепи, уж точно не полетаешь. А ниже спускаться было просто некуда.
Местные приюты едва ли заслуживали такого названия. Стены сгрудившихся хибар были построены из выброшенных жестянок и отсыревшего дёрна, в них обретались нищие и попрошайки, старые и немощные, шахтёры и земледельцы, которые не могли много работать и, как следствие, позволить себе лучшее жильё. Это была обитель отчаявшихся и преступников. До сих пор Джарас обходил её стороной. Он презирал людей, живущих в такой грязи, ведь они были зримым напоминанием, как низко можно пасть. Он сторонился этих людей, как если бы их нищета была заразной; будто липкая плёнка она покрывала его кожу и оставалась с ним всякий раз, как Джарас возвращался в верхние кварталы.
Он надеялся, что послание само собой доберётся сюда. Но, похоже, пришло время показаться и гонцу. Его должны знать, его должны видеть.
Джарас огляделся по сторонам. После встречи с вампиром плечи его забились от напряжения, а по коже бегали мурашки, но теснота вокруг успокаивала. Красные глаза больше не глядели из тени, да он и не думал, что за ним следили. Вампирский ужас не имел здесь власти.
В протесте никто из жителей Длинной Цепи не участвовал. Тут и там болталось несколько людей, большинство в лохмотьях, и все они смотрели на Джараса с хладнокровным подозрением. На вид он совсем не был голоден и носил хорошую одежду по меркам любого уголка Низины. Для местных он ничем не отличался от какого-нибудь аристократа верхних террас. Их взгляды смутили Джараса, но, полный решимости, он продолжал идти вдоль грязных тесных переулков. С верхних платформ сочилась скверная вода, а в вонючей грязи было нетрудно поскользнуться.
– Они устроили бал в честь Авенгориев! – крик застрял в горле Джараса.
Люди, которых он видел, не выказали ни малейшего внимания. Внезапно он понял, что совсем не хочет кричать и что старается двигаться как можно тише.
Решив поискать таверну, Джарас сперва даже не понял, что смотрит прямо на неё. Это была большая лачуга из дерновых кирпичей, ничего общего не имеющая с забегаловками верхних кварталов. Замаранная вывеска на внешней стене гласила: «ЭЛЬ». Джарас отогнул потрёпанную занавесь, прикрывавшую дверной приём, и вошёл внутрь.
В таверне было жарко, душно и темно. Разило потом и немытыми телами. От неприятного привкуса, витающего в воздухе, у Джараса запершило в горле, его глаза заслезились. В голову закралось подозрение, что так смердит местная выпивка. На импровизированной стойке трепетали жёлтые сальные свечи, своим тусклым светом они кое-как разбавляли окружающий сумрак. Мужчины и женщины стояли, прислонившись к стенам, или сидели на табуретах, потягивая бражку из оловянных кружек. Когда Джарас вошёл в таверну, все глаза обратились на него, но никто не произнёс ни слова. Люди выжидали.
Джарас подошёл к хозяину и заказал кружку эля. Он постарался унять дрожь, вызванную дурным предчувствием, и не показать отвращения, когда поднёс кружку ко рту и сделал первый глоток. Он даже забеспокоился о том, как отреагирует его желудок спустя час-другой. Эль был скисшим, но крепким, и словно кислота обжёг горло и грудь. Хотя названьице пойлу было подобрано неудачное, для эля оно слишком уж быстро пьянило. Хотя в этом, наверное, и заключалась его главная функция.
Усилием воли Джарас заставил себя выйти в центр лачуги.
– Слыхали? – спросил он, словно самый простой человек, а не объект десятка враждебных взглядов. – Вышина пригласила монстров в наш город. Они устроили бал для них. Бал.
Несколько человек недовольно забормотали себе под нос, похоже, в знак согласия. Но остальные молчали.
– И что? – раздался хриплый голос мужчины, дышавшего как-то глухо, будто набрав полные лёгкие пыли. Это оказался Парек – тот самый Парек, который усомнился в словах Джараса перед публикой «Серпа и столпа».
– Разве это не доказательство того, что действительно происходит? Они позволили вампирам жить среди нас.
– И? – невозмутимо спросил Парек.
– И кто станет их добычей? – продолжил Джарас. – Мы. – Он понадеялся, что «мы» прозвучало искренне из его уст.
– Какая разница? – проворчал мужчина, сплюнув на пол. – Нам-то что с того? Говоришь так, будто тебе есть дело, короткая цепь. У тебя-то Вышина всегда перед глазами.
– Мне есть дело, Парек. Мы все важны. Мы должны быть таковыми. Неужели тебе будет всё равно, если Авенгориям позволят охотиться на нас? Думаю, как только один из них вонзит клыки в твою шею, разницу ты почувствуешь.
– Смерть будет быстрая, – заметил Парек. – Может, даже безболезненная. – Он кашлянул, на этот раз так, словно в лёгких скрипел мокрый песок. – Бывает и хуже. Тебе-то что с того, короткая цепь?
– Короткая цепь? – переспросил кто-то другой, прежде чем Джарас успел ответить. – Не тут-то было. Знаю я этого паренька. Побирается в Вышине. Коли будет чего сказать, рванёт туда как миленький.
Парек рассмеялся.
– Значит, мы важны, а? Мы важны для тебя? – Он поднялся с табурета, приблизился к Джарасу и ткнул его в грудь. – За мой счёт ты в Вышину не вернёшься, короткая цепь.
Остальные посетители отставили свои кружки и сгрудились вокруг Джараса. Теперь никто и в помине не выглядел дружелюбно.
– Прошу прощения за беспокойство, – пробормотал Джарас. – Всего лишь подумал, что вы должны знать.
– Я тронут, короткая цепь, – пробурчал Парек. – И очень благодарен.
Джарас протиснулся мимо женщины, преградившей дорогу, и вышел из хижины. Толпа последовала за ним. Люди, болтавшиеся на улице, поняли, что бард заработал неприятности себе на голову, и поспешили обступить его, чтобы тоже принять участие.
Кто-то потянул за лютню, и перекинутый через плечо ремень слетел в сторону. Джарас споткнулся, и вокруг зазвучали злобные смешки. Он постарался вынырнуть из толпы, но его схватили за руки.
– Короткая цепь решил, что мы ему пригодимся, – сказал Парек. – Думал, длинные цепи ему подсобят. Ну так давайте покажем, что можем.
– Отпустите его или умрёте на месте, – раздалось глубокое, хриплое шипение.
Все оцепенели. Руки медленно отпустили Джараса.
Кавак сгорбился на крыше «таверны»: он был облачён в броню, верхнюю половину его лица закрывал шлем, но Джарас легко узнал чудовище, и от одной только мысли об этом ему стало тошно.
Кавак расправил крылья. В тесном переулке он уподобился колоссу, его тело воплотило все дурные сны из возможных, готовое сию же секунду пустить в ход зубы и когти, хвост и клинок и разметать плоть по улице. Длинные цепи в ужасе сорвались со своих мест, оставив Джараса совсем одного.
Он не знал, что хуже: синяки, которые ещё недавно были ему обеспечены, или то положение, в котором он внезапно оказался. Слух о вмешательстве Кавака моментально разлетится по району, словно огонь – в сухой траве. Путь в эту часть Колоннады навек для него заказан. И даже если он решится прийти сюда, его никто не станет слушать.
– Что тебе нужно? – спросил Джарас. Будь он проклят, если отблагодарит варгейста за спасение.
– Я хочу поговорить с тобой, – ответил Кавак.
– Мне нечего тебе сказать.
– Тогда слушай. Это всё, о чём я прошу.
Джарас хотел отвернуться и уйти. Это был бы верный жест. Сильный. Драматичный. Но куда ему идти? Успеет ли он преодолеть все ярусы, прежде чем толпа вновь отыщет его? И потому он просто кивнул.
– Ты считаешь меня предателем, – начал Кавак.
В ту же секунду Джарас сорвался, нарушив решение молчать:
– Ты и есть предатель.
– Как думаешь, что со мной случилось? Почему я исчез?
– Ты поддался искушению.
– Ага. И что же это за искушение такое?
– Власть, – огрызнулся Джарас – Бессмертие. Сам мне скажи, что за слабость вынудила тебя отвернуться от всего человеческого.
– Ты считаешь Авенгориев чудовищами, – сказал Кавак. – Может, ты и сам орешься с искушением стать таким же, как мы?
– Нет! – в ужасе крикнул Джарас.
– Но ты уверен, что твой брат пошёл на это. Если в голове у тебя не укладывается, что кто-то мог поддаться искушению стать чудовищем, почему тогда прочишь мне это решение?
– Я не знаю, что за порок ты скрывал от меня всё это время. Но именно он подтолкнул тебя стать… этим.
– И иной причины для моего обращения ты не видишь, – в голосе Кавака звучало разочарование.
Мысль, внезапно осенившая Джараса, совсем ему не понравилась. Невинность брата казалась чем-то безумным. И всё же он задал свой вопрос:
– Тебя вынудили?
– Нет, – резко ответил Кавак. В его глазах сверкнул гнев. – Никто меня не вынуждал. Мне дали выбор, и я его сделал. Я стал тем, кого ты видишь, чтобы спасти Колоннаду. И я спас. Я спас её.
Джарас фыркнул.
– Когда это? Как? Чего-то я не припомню, чтобы лорд-венгорий защищал наши стены.
– Неужели никто из вас не задавался вопросом, почему в тылу тзаангоров началась неразбериха? – Он покачал головой. – Нет, полагаю, что нет. Враги дрогнули перед необъятной чистотой Колоннады и прикончили друг друга. Так всё и было.
– И это твой вклад как спасителя города?
– Да. Я и мои соратники посеяли хаос в рядах тзаангоров. Без нашего вмешательства силы Колоннады были бы сметены. И всё это потому, что Лаука Вай дала мне шанс. Шанс спасти ваш драгоценный город.
– Я слышу презрение в голосе. А ведь когда-то ты любил этот город.
– Любил. Но те времена давно прошли, хотя некоторые из его жителей мне всё ещё небезразличны. Слушай же, у меня есть ещё одна правда для тебя. Я пришёл, чтобы вновь спасти Колоннаду.
– Ты лжёшь, чудовище.
– Ты лжёшь, чудовище, – насмешливо повторил Кавак. – Ты же бард, не так ли? У тебя с раннего возраста был дар к представлениям. И мне вот интересно, для себя ты звучишь так же убедительно?
– С меня хватит. – Джарас решил поскорее убраться отсюда, всё ещё не понимая, в какую сторону идти. Как только Кавак исчезнет, действовать нужно было быстро.
– Я сказал, что пришёл спасти Колоннаду, – настаивал Кавак. – Так позволь мне доказать это.
Джарас колебался.
«Иди, – кричал внутренний голос. – Не слушай эту ложь. Просто иди».
Но любопытство не отпускало его. Желание узнать все детали, понять, сколь обманчивы слова чудовища, и разоблачить его – это желание не давало ему уйти.
Переборов внутренний голос, Джарас спросил:
– Как?
Едва ночь отступила и забрезжил рассвет, Кавак взял Джараса на спину и полетел на запад. От прикосновения к вампирской плоти по коже у барда поползли мурашки. Ощущалось это так, словно внутрь него просочилась скверна.
Как только в голову к нему пришло понимание, что придётся взобраться на спину чудовища, Джарас поклялся себе, что лишний раз постарается не касаться вампирской кожи. В надежде подавить мучительный ужас, снедающий изнутри, ему пришлось отстраниться от настоящего момента.
– Куда ты меня несёшь? – спросил он, стараясь перекричать шум хлещущего ветра. Кавак летел быстро, даже несмотря на такую «обременительную ношу».
– К людям, которых я и мои сородичи должны спасти сегодня. Там и твои навыки пригодятся.
– Мои сородичи, – задумчиво повторил Джарас.
– Да, отпрыски моего рода. Почти что половину моей жизни нас связывают крепкие узы, которые тебе ни с кем из Колоннады даже не снились.
– Уверенности тебе не занимать.
– Всё так. В эти узы я верю куда больше, чем в колонны, поддерживающие твой город. Говорю это как существо, повидавшее оба мира.
Джарас вернулся к изначальному вопросу:
– Ты так и не ответил, куда мы летим.
– В Дальглуш.
Это была небольшая деревня к западу от Колоннады, в нескольких днях пути.
– Почему туда?
– Это одна из деревень, которые оказались на пути звериного стада. Обвинители стараются помочь всем тем, кто оказался в опасности, но везде они не поспеют. Лаука Вай приняла решение, что спасёт жителей этой деревни. Орго достигнет её через два дня.
– Как их можно спасти? Унести на крыльях?
– Нет, – ответил Кавак. – Большинство Авенгориев устроит кровавое пиршество, если приблизится к смертным. Мы должны предупредить людей, что бежать нужно немедленно. В случае нужды Лаука Вай и остальные подтолкнут их к этому решению, однако будет лучше, если до этого не дойдёт. Лошади и повозки, вышедшие из Колоннады, уже на пути к Дальглушу, но и местным стоит поспешить. Иначе всех их перебьют.
Для Джараса общая картина всё никак не складывалась.
– Какое отношение это имеет ко мне? – спросил он.
– Люди скорее послушают тебя, а не меня.
Джарас расхохотался, не веря своим ушам.
– И это всё? Я должен поверить тебе на слово, что это правда? Дай-ка я угадаю. Ты хочешь, чтобы я призвал жителей деревни покинуть своё единственное убежище, чтобы Авенгории схватили их и растерзали, не так ли?
– Зачем бы тратить столько усилий и времени на заключение союза с Колоннадой, если всё, что нам нужно, – это разорвать поселенцев в клочья? Дураком ты никогда не был, Джарас. Не будь им и сейчас.
Выговор прозвучал так похоже на негодование старшего брата, что детские воспоминания потопом окатили сознание Джараса. Некоторое время он молчал, борясь с нахлынувшей печалью, а когда заговорил вновь, слова его заструились ядом.
– Скажи мне, – начал он, – тебе понравился бал? – Джарасу было плевать, что выглядел он жалко, а звучал мелкодушно. Он хотел уколоть Кавака, передать ему всю ту боль, которая терзала его столько лет. У него не было никаких иллюзий насчёт приёма Авенгориев. Ни политические причины бала, ни вероятные последствия не отменяли того, что дворяне Колоннады с нескрываемым отвращением поглядывали на вампиров. Джарас видел их лица, когда Кавак впервые посетил залу, и когда прибыли куда более кошмарные создания.
– Да, – ответил Кавак, – я получил несказанное удовольствие.
Каким-то образом хриплый голос вампира прозвучал светло и радостно, вызвав в Джарасе такой сильный ужас, что тот более не хотел слышать ничего подобного. За весь оставшийся путь он не вымолвил ни слова.
В Дальглуш они прибыли к закату. Растущая свирепость земных течений была налицо. Если раньше деревня располагалась посреди пахотной равнины, то теперь домики ютились на дне крутой, узкой долины. Внешние склоны образовавшихся скалистых хребтов оставались сравнительно пологими, а вот внутренние, расположенные к западу, – стояли почти вертикально. Выглядело всё так, словно огромная пасть разверзлась и поглотила Дальглуш. К счастью, на неровные восточные склоны всё же можно было взобраться. Туда и предстояло бежать людям.
– Держись, – произнёс Кавак и устремился ко дну долины. Джарас смертельной хваткой вцепился в шкуру вампира. Ветер завыл в его ушах, а скалы размыло в единую серую полосу.
Кавак пронёсся прямо над деревней, и Джарас услышал испуганные вопли, раздавшиеся внизу. Лорд-венгорий приземлился в нескольких сотнях ярдов от деревянного частокола. Ложе долины было таким узким, что восточная и западная стены стояли вровень со скалами. Джарас содрогнулся от мысли о том, что ещё чуть-чуть, и горы могли просто-напросто раздавить всю деревню.
Он спустился на землю. По коже его бежали мурашки от прикосновения вампирской плоти, оставшегося в памяти. Он чувствовал себя грязным, словно чудовищность лорда-венгория была заразной.
– Поторопись, – сказал ему Кавак. – У тебя меньше часа.
– До прибытия зверолюдов? – Даже в воздухе Джарас не видел земли, раскинувшиеся по ту сторону западных гор. Где-то вдалеке по небосводу ползли клубы дыма, но то было единственное знамение вероятного приближения зверолюдов.
– До прибытия Орго ещё день, может больше, – ответил Кавак. – А может всего несколько часов. Но Авенгории уже близко. Ты должен убедить жителей уйти, пока мои сородичи не добрались до этой долины. – На мгновение он замолчал, внимательно посмотрев на Джараса. – У Авенгориев весьма жестокие методы убеждения.
– Час – это не так уж и много времени.
– И ты тратишь его впустую, братик. Час – это всё, что я могу тебе предложить.
– Что будет, если мои доводы не убедят их?
– Тогда ужас погонит их из деревни. Будет лучше, если они уйдут по собственному желанию. Разве ты не согласен?
Джарас представил себе страх, который охватит людей, когда целый легион ночных кошмаров обрушится на деревню. Кавак был прав. Он терял время впустую.
Терзаемый недоверием и отвращением, он быстро зашагал прочь. Недалеко от ворот его окликнул один из стражников, стоявших на вершине зубчатой стены.
– Остановись-ка и поведай, зачем пожаловал!
Джарас застыл на месте.
– Шевельнёшся и тут же пулю поймаешь, – крикнул стражник. Предупреждение было излишним, но на душе у стражника было явно неспокойно. В его голосе слышался страх. Великое предательство, свершённое самой землёю, было достаточным тому оправданием, но Джарасу вдруг подумалось – а не предчувствуют ли жители деревни надвигающуюся погибель?
– Я Джарас Анвархейм, – откликнулся он. – Я прибыл из Колоннады со срочными новостями. Я должен немедленно поговорить с бургомистром Дальглуша.
– Мы видели, как ты прибыл сюда, – крикнул стражник. – Что за тварь принесла тебя?
– Тварь – как раз одна из причин, почему я обязан поговорить с бургомистром, – ответил Джарас. Он поднял руки и медленно повернулся. – Я безоружен. Я здесь, чтобы помочь.
– Помочь что?
– Выжить. – Он говорил твёрдо, хоть изнутри его и терзали сомнения. Какими бы ни были обстоятельства, он всегда хорошо выступал на людях.
Джарас мог бы поспорить, что предчувствия недоброго мрачной тенью нависли над всей деревней: гвардеец более не задал ни одного вопроса. Деревянные ворота открылись, и вперёд вышел ещё один стражник, девушка, с явным намерением сопроводить Джарса. У неё было осунувшееся лицо и запавшие глаза человека, который не спал вот уже несколько дней.
Вдвоём они миновали стены и проследовали в общинный оплот, насчитывающий несколько сотен душ. Укрепления выглядели прочными – в Гуре иначе быть просто не могло. Острых кольев, выточенных из древесных стволов и торчащих прямо из стен, хватало, чтобы сдерживать большинство местных хищников. Однако против зверолюдов, угрожающих самому существованию Колоннады, они не очень-то помогут. Орго пронесётся по улочкам Дальглуша и сравняет его с землёй, кровавый убой нисколько не замедлит продвижение его полчищ.
Дома в Дальглуше представляли собой деревянные хижины с островерхими крышами, простенькие, но добротные. С севера на юг через всю деревню тянулась одна главная дорога, на восток и запад от неё расходились небольшие переулки, по обе стороны от которых тесными рядками стояли те самые хижины. Кроме них в деревне была ратуша – лишь немногим больше простых домов – и храм, посвящённый Сигмару; последний выглядел вместительнее того храма, который высился в районе Низины – вероятно, за счёт площади вытоптанной земли, окружающей его со всех сторон, – однако в действительности был куда меньших размеров.
На площади было не протолкнуться. Молва о том, как некое чудовище пролетело над деревней, собрала здесь всех местных жителей. Вход в ратушу располагался выше уровня земли, и на самой вершине ступеней, ведущих к нему, стояла бургомистр Тиаза. Она была фермершей, как и большинство её сородичей, долгие годы изнурительного труда на столь суровой земле сформировали её осанку. Во взгляде, которым она встретила Джараса, читалась компетентность настоящего лидера. Люди расступались перед бардом и все до одного обращали свои взоры на Тиазу в поисках поддержки и в надежде получить ответы.
– Я слышала, ты пришёл, чтобы спасти нас, – произнесла она. – От кого же и каким образом?
– Вы стоите на пути у звериного стада Орго. Если останетесь здесь – встретите свою погибель.
Тиаза выглядела встревоженной, но не то чтобы удивлённой. Ропот ужаса, охвативший толпу, прозвенел знамением давно предчувствуемого рока.
– Поневоле мы стали узниками самой земли, – сказала Тиаза. – Как нам уйти отсюда?
– Вы можете одолеть восточные скалы, – ответил Джарас, – но идти нужно немедленно. Если не будете мешкать, помощь из Колоннады встретит вас вовремя.
– Ты принёс нам эту весть, однако сам спустился со спины крылатого кошмара.
Джарас помрачнел.
– Это был единственный способ предупредить вас о нападении.
– Твои слова звучат так, будто бы ты сам в них не веришь, Джарас Анвархейм, – ответила бургомистр.
«Потому что так оно и есть», – подумалось Джарасу.
Предал ли он всех этих людей, когда согласился исполнить пожелание Кавака? Деревня была в опасности, с каждой минутой Орго подбирался всё ближе. Но Джарас всё никак не мог отделаться от мысли, что лжёт.
«Будь прокляты Авенгории. Будь проклят Тарвинд и его чёртов совет».
Он повторил это про себя и решил вновь попытать удачу, говоря лишь то, в чём был абсолютно уверен. Он едва ли верил большей части того, что поведал ему Кавак, но побег из деревни был единственным шансом спастись для всех этих людей. Других вариантов просто-напросто не было.
– Я не выбирал, как прибыть сюда, – сказал Джарас, – и я презираю то существо, которое принесло меня на своей спине. Но такова реальность, с которой мы столкнулись. Колоннада заключила договор с Авенгориями.
– Какое это имеет к нам отношение?
– Авенгории явятся сюда, чтобы прогнать вас прочь. Если они причинят вам вред – договору конец. Но так или иначе остаться они вам не позволят. – Джарас вдруг осознал, что бросил в ход суждения Кавака, и хоть веры в нём было мало, слова эти звучали здраво.
– Если же никто из нас не выживет, чтобы поведать эту историю, кто в Колоннаде узнает, что Авенгории нарушили условия союза?
Такая возможность беспокоила Джараса ничуть не меньше, но единственный ответ, который приходил ему на ум, вызывал в нём одно лишь презрение.
– Я не думаю, что до такого дойдёт, поскольку – хотя мне и стыдно говорить об этом – существо, оставшееся за стенами... – он запнулся, – было мне братом однажды.
Тиаза взглянула прямо на него. Ответа не последовало. Люди притихли, но всего через несколько мгновений в толпе разгорелся яростный спор. Страх никуда не ушёл, лишь сомнений прибавилось. И пока одни пререкались с другими, Джарас безмолвствовал средь этого омута доводов и аргументов.
«Я сказал всё, что мог. Где мне взять другие слова?»
«В тот день я знал, что говорю правду».
Единственное, во что он верил – то, что труды его были напрасны.
Небо потемнело так внезапно, словно на Дальглуш опустилась крышка гроба. Споры утихли. С востока задул холодный ветер, хоть долина и была слишком узкой, чтобы впустить его сюда. Повинуясь изумлению и страху люди обернулись и как один взглянули на вершины восточных скал.
Сотни жутких силуэтов подобрались к краю утёса, а затем взмыли в воздух. Во главе их была сама Матерь Кошмаров, и так ужасен был бой её крыльев, что казалось, будто именно они напускают леденящий душу ветер.
Преодолев полдолины Лаука Вай оказалась над самым центром деревушки. Она медленно кружила в небесах, и целая орда чудовищ повисла над ней в ожидании приказа от госпожи.
Деревня потонула в криках людей, но голос Матери Кошмаров заглушил их все.
– Люди Дальглуша, – произнесла она, – Орго грядёт, его звериное стадо растопчет вас в пух и прах. Уходите сейчас – или мы заставим вас бежать.
Из уст её лились слова, но Джарас слышал лишь голос чудовища, голос ужаса и смерти. Он поледенел от страха, но самообладание не потерял. Джарас знал, чего ждать, и потому успел собрать всю волю в кулак.
Лаука Вай так и осталась кружить в небесах, но, должно быть, она отдала какую-то команду, потому что сотни варгейстов, явившихся с нею, устремились в сторону площади.
Циклон монстров, буря крыльев и когтистых лап устремился к площади. Жители деревни попытались бежать. Целая волна ринулась из центра деревни, все пытались бежать одновременно во всех направлениях, и ужас, охвативший сотни, распространился на тысячи. Вместо того чтобы направится к воротам, они направились к своим домам, храму и ратуше. Люди забились в двери, топча и давя друг друга. Варгейсты злобно рычали на жителей деревни, и Джарас подумал, что они вот-вот обрушатся на них и растерзают на куски. Но их словно бы сдерживала какая-то сила, подавляющая кровавое безумие, и вместо атаки на людей, они напали на крыши зданий, скрывая и разрушая иллюзию укрытия.
Стражники на стенах пытались защитить свою деревню от нашествия кошмаров. Они направили свою луки на вампиров, но шквал стрел оказался несущественным для такой свирепой силы. Это было так же бесполезно, как и смело. Стрелы не принесли ничего, кроме еще больше ярости варгейстам. Снижаясь, они стремительно проносились над стенами, сбивая стражников наземь. Один варгейст схватил когтями воина и начал подниматься, широко разевая пасть. Затем раздался рев Лауки Вай.
– Нет! – и вампир бросил свою жертву, и взлетел ввысь, вопя от ярости и голода.
Джарас не двинулся с места, пока Авенгории спускались вниз. Беспомощному, неуверенному и охваченному ужасом, ему не куда было убежать. Джарас не знал, что делать. Но, по мере того, как разгоралась паника, его мучало чувство, что нужно что-то предпринять. На нем лежала ответственность. Он не был уверен за что именно. Джарас считал, что ему под силу упокоить жителей, и призвать их к покорности. Потом он подумал, что следовало их предупредить, а не пытаться успокоить. Более это не имело значения. Он ничего не мог сделать.
Джарас стоял не двигаясь. Из-за появления стольких чудовищ он в ужасе застыл на месте, как и все остальные. Затем, охваченный паникой, ему едва удалось устоять на ногах. Бард попытался двинуться к ратуше, на мгновение решив, что ее возвышающиеся ступени помогут ему избежать буйной толпы, но слишком много людей толкались в этом направлении.
Все, чего он хотел – это убежать.
Как и все вокруг.
И некоторые начали винить его в происходящем.
Среди криков раздались гневные возгласы. Жители деревни не могли сражаться с авенгориями. Но они могли выместить свой страх на нем. Джарас толкали в разные стороны набегающие тела, а потом его сотрясло от удара. Он не видел, кто именно сделал его. Бард вздрогнул, зрение помутилось. Из-за удара в живот он потерял равновесие и упал на спину.
Джарас лежал на земле. По нему колотили ноги. Он ничего не видел. Глаза начало заволакивать темной пеленой. Он закричал от боли, когда в его вытянутую руку впечатался каблук. Дыхание сбилось. Джарас попытался свернуться в клубок, но конечности едва слушались. Они оказались не подвластны ему, забитые паникой других. От боли он начал погружаться в забвение. Оно все затягивало, тьма сгущалась, чтобы забрать его раз и навсегда.
Откуда-то издалека донеслось грозное рычание. Оно заставило далекие атаки прекратиться. Его тело, словно бы взывающее к нему из далека, больше не подвергалось ударами, надвигавшаяся тьма развеялась.
Что-то крепко схватило его. Оно подняло Джараса в воздух. Ударивший в лицо порыв ветра привел его в чувство, окончательно оттеснив тьму. Открыв глаза, он увидел, что под ним уменьшаются крыши Фарвильда. Его держал Кавак и нес к вершине горы.
– Куда… – прохрипел Джарас. При каждом вздохе его ребра трещали, словно разбитый фарфор.
– Назад в Колоннаду, – ответил Кавак.
– Нет, – прохрипел Джарас. Он хрипел от боли, пытаясь закричать. – Нет. – Повторил он. Ему стало легче думать, хотя сознание находилось в эпицентре пульсирующей боли. – Я увижу это. Ты хотел, чтобы я стал свидетелем. И так тому и быть.
Кавак не ответил. Он приземлился на гребень, аккуратно поставив Джараса на землю и присел рядом с ним. Бард подошел к краю обрыва. Он смотрел вниз, в долину, на отвратительные фигуры, планомерно разрушающие деревню. Из Фарвильда доносились крики, и вопли, пока, наконец, люди не покинули свои дома и не побежали вверх по восточным склонам настолько быстро, как только могли, их страх подстегивали чудовища, которые пролетали над ними, точно волки, пасущие овец. Джарас наблюдал за исходом, содрогаясь от страха жителей. Он смотрел, пока потрепанные толпы беженцев не затихли на востоке, подгоняемые проносящимися над ними крылатыми ужасами. Он едва мог поверить, что не стал свидетелем резни.
– Это и есть твое спасение? – спросил он Кавака, его голос дрожал от ярости.
– Да, – голос лорда Венгории звучал тихо.
– Ты вообще способен испытывать стыд? Надеюсь, что да. Ты должен чувствовать его сейчас. Я не заметил ничего похожего на спасение. Только лишь разрушенную деревню и испуганное население.
– Население, которое имеет шанс выжить благодаря своему страху.
– И почему я должен тебе поверить?
– Зачем мне показывать тебе резню? Что в этом хорошего?
– Я не могу знать, о чем думают монстры. Возможно, ты хотел пробудить мою жажду крови. Возможно, ты хочешь, чтобы я пал, подобно тебе.
Кавак зарычал.
– Хотя ты и мой брат, но есть пределы глупости, которую я готов стерпеть. Во времена моей смертной жизни я был также наивен и безоговорочно верил в доктрины Колоннады. С тех пор многое минуло. Теперь мне известно, кто мои истинные родственники. Я знаю, на что они способны. Знаю, на что способны мы. В наших ли силах поглотить Фарвильд? Да. Но мы не сделали этого. Лаука Вай дала слово, и, несмотря на твои суждения о том, чему ты стал свидетелем, эти люди были спасены.
– Интересны, считают ли так они?
– Если не будут считать, когда окажутся в Колоннаде, значит, они были недостойны нашей помощи.
– Кто теперь судит? Неужели невинные жители Фарвильда должны подчиняться суду чудовищ?
Кавак скривил губы в гневе.
– Я вижу, что все мои слова, и все, что мы делаем, проклято в глазах чистых из Колоннады. Да будет так. Я как никогда понимаю условия, которые Лаука Вай потребовала от вашего города. Вам не позволят отвернуться от нас после спасения вас от чудовищ.
– Ты все еще называешь это спасением? – спросил Джарас.
Внизу в одном из домов начался пожар. Возможно, отчаявшийся житель деревни бросил в вампира фонарь. Огонь распространился, и вот уже огонь поглотил целую вереницу зданий, и от них поднимались темные завесы дыма.
– После себя вы оставляете только пепел, – прошипел Джарас.
– Ты бы предпочел, чтобы мы бездействовали? – спросил Кавак. – Нам стоило оставить людей на верную гибель?
Джарас не ответил. Он видел опустевшую деревню, видел, как она горела, и ее вид обессмысливал слова Кавака. Джарас запомнил каждый крик, каждого сопротивляющегося человека, рычание варгейстов и запах дыма, поднимающегося со дна долины. Он должен запечатлеть все произошедшее в памяти. Запомнить, так как стал свидетелем этого дня. Колоннада узнает обо всем.
Пожар продолжал распространяться. Вскоре даже частокол оказался охвачен пламенем. К следующему дню на месте деревни не осталось ничего, кроме обугленного, поваленного дерева. Разрушение было полным.
Этого и стоило ждать. Джарас почувствовал мрачное удовлетворение от правоты своих суждений.
Не все Авенгори улетели на восток. Многие остались над Фарвильдом, включая Лауку Вай.
– Почему они остались? – спросил Джарас.
– Чтобы встретить врага, – ответил Кавак. – Мы тоже остаемся.
– Я уже видел, что такое звериное стадо.
– Караван? Ты ничего не видел. Даже песчинки. Ты останешься и будешь свидетелем. Ты увидишь истинную угрозу твоему городу.
Так они и сидели на хребте всю ночь и следующий день. Джарас разжег костер, чтобы согреться, а Кавак охотился. Бард голодал, не в силах притронутся к еде после возвращения Кавака, с губ которого капала кровь какого-то животного. Они мало разговаривали. Джарас бродил по хребту, наблюдая за тем, что будет дальше, стараясь держаться подальше от того, что называлось его братом, и с ненавистью глядя на рой вампиров, бесконечно круживших высоко над руинами Фарвильда. Их королева парила в самом центре, терпеливо ожидая появления своего противника.
На исходе второго дня Джарас услышал гул на западе, изначально приняв его за простой гром в темно-сером небе. Но гул все нарастал, и он понял, что слышит голоса. Сотни тысяч ревущих со звериной яростью. Он уставился на горы, стоящие напротив, страшась того, что вскоре увидит.
– Что… – он запнулся. Ему был известен ответ на свой вопрос, хотя тот и повергал Джараса в ужас.
– Да, – подтвердил Кавак. – Орго пришел.
Джарас отвернулся. Вид Авенгорий изрядно расшатал его нервы. Он не желал видеть зверолюдов, даже издалека. Воспоминание о резне каравана всплыли в его сознании, сильные и кровавые.
– Нет, – произнес Кавак. – Ты не будешь настолько избирателен в том, что увидишь. Ты предпочитаешь видеть худшее в наших действиях. Хорошо. Думай, что хочешь. Но тебе предстоит увидеть то, от чего мы спасли этих людей. Ты увидишь, что ждет Колоннаду.
– Я уже знаю.
– Ты заблуждаешься. То, что случилось с караваном, – ничто. Ты видел, как жестоко поступила горстка зверолюдов. Но тебе не известно, каково это, когда на тебя обрушивается стадо зверолюдов Кривогурта. Сегодня твоему невежеству придет конец. Забирайся мне на спину.
Джарас покачал головой.
– Делай, как я сказал, – прорычал Кавак. – Или я оставлю тебя зверолюдам.
Джарас повиновался, чувствуя ненависть к себе и брату, и Кавак поднялся в воздух. Гул на западе стал еще громче, и появилось звериное стадо. Его легионы хлынули через перевалы и вниз по склонам, покрывая землю рогами и копытами. На дальнем хребте появились чудовища, число которых не поддавалось исчислению. Джарас видел зверей, подобных тех, что убили купцов из каравана. Но среди них стояло множество других, еще более огромных и страшных. Самым жутким из них было чудовище в доспехах, которое надвигалось на выступ скалы, выступающий над обрывом.
Кавак держался вне досягаемости атаки. Хотя повелитель чудовищ и находился далеко, в глазах Джараса он казался огромным и близким. Его присутствие было колоссальным, как у Лауки Вай, и Джарас понял это так же ясно, как и наступление ночи, что это Орго. Он обладал по истине великой волей, чтобы управлять бесчисленными ордами зверей. В нем ощущалось желание сбросить Колоннаду с ее колонн.
Мать Кошмаров поднималась, во главе эскорта лорда Венгории и легиона варгейстов, пока не оказалась в пятидесяти футах над уровнем горных хребтов. Когда зверолюды увидели ее, их рев стал достаточно громким, и складывалось впечатление, что он способен расколоть горы. Орго размахивал топорами с такими огромными лезвиями, что им было под силу обезглавить Стардрака одним ударом. Он зарычал на Лауку Вай, и его голос пронзил Джараса до костей.
Ответный смех Лаукий Вай, презрительный и яростный, прокатился по горам. Он охладил буйный рев зевролюдов. Джарасу показалось, что над всем стадом нависла тень. Лаука Вай с грацией била крыльями, зависнув на месте и дразня легионы зверей. Они выкрикивали обещания пролить ее кровь, и громче всех звучал голос Орго. Лаука Вай снова рассмеялась и медленно повернулась спиной к врагу.
– Беги! – прорычал Орго. – Беги перед нашей мощью! Беги, пока можешь! Скоро наступит бойня. Ваша Бойня! Кровь Авенгорий зальет землю!
– Кровь, – произнесла Лаука Вай. – Да, прольется кровь. Пройдет великий прилив. Его волны поднимутся так высоко, что смогут утопить Колоннаду. Будь готов, Орго. Жди моего обещания. – Она отвернулась от возмущенных рыков зверолюдов. Она и Авенгории начали долгий полет обратно к Колоннаде.
Кавак следовал на небольшом расстоянии позади. Как только зверолюды скрылись за горизонтом, Джарас сказал:
– Стой. Опусти меня
Кавак сделал, как он просил. Они остановились на широкой равнине. В колышущихся травах шептал ветер. Джарас посмотрел на небо, свинцовое от черного дождя, и затрясся от бессильного гнева.
– Ты хотел, чтобы я увидел правду, – обратился он к Каваку. – Я увидел ее. Правда - это война чудовищ с Колоннадой между ними.
Пред ни предстала и другая истина, в которой бард никогда бы не признался Каваку. Он уже знал, какой ужасный трепет испытывал каждый раз, когда видел Лауку Вай. Джарас ненавидел себя за то, что поддался ему, но он не мог контролировать себя. Она была истинной королевой своих подданных. Нечто подобное он испытал, когда появился Орго. И правда заключалась в том, что эти два существа обладали большим величием, чем могли мечтать правители Колоннады. Правда оказалась столь отвратительна, что вынуждала его как никогда нуждаться в уничтожении Матери Кошмаров и Повелителя Зверей.
– Колоннада не находится между силами, – терпеливо ответил Кавак. – Ей грозит уничтожение от одной, и поддержка от другой.
– Ты слышал свою королеву. Волна крови затопит Колоннаду.
– Может. Она сказала «сможет», а не «затопит». Бард же должен знать разницу?
– Твоя интерпретация слов меня не интересует, – заявил Джарас.
Кулаки Кавака сжались, затем с видимым усилием расслабились.
– Нет, – ответил он, – не думаю, что интересует. Неужели нам больше нечего сказать друг другу? – Его шипящий голос звучал скорбно.
– Ничего, – ответил Джарас.
– Тогда я отнесу тебя обратно и больше никогда не побеспокою.
В ночь бала, когда Лаука Вай готовилась к отлету в Фарвильд, лорд Венгории Хават Граск задержался в зале, вынудив остаться и дворян Колоннады. Он наслаждался своим присутствием среди смертных, которые боялись и презирали его. Когда музыканты ушли, элита города неуверенно засуетилась, и на их лицах читалось отчаянное желание покинуть зал.
Встав на свои рептилоидные лапы и сложив потрепанные крылья, Хават склонился перед лордом Тарвином.
– Я благодарю вас за этот вечер, – произнес он. Хават Граск изобразил улыбку, чтобы выглядеть дипломатично и в то же время показать насмешливую угрозу.
Тарвинд вжался в кресло. Он пробормотал что-то, что, если бы вампир прислушался, могло сойти за учтивый ответ. Затем глава города поднялся, извинился и ушел, прежде чем кто-либо из других Авенгориев успел поблагодарить его.
Улыбаясь, Хеват Граск догнал Бавет Уллиор прежде, чем она достигла выхода из зала.
– Я не успел выразить свою благодарность, – обратился он к ней, – за наш танец. Позвольте мне выказать ее сейчас.
Ученый Приливов вздрогнула.
Девушка уставилась в пол.
– Не за что, – быстро ответила она. Бавет зашаркала ногами, пытаясь отойти, но Хеват Граск встал между ней и дверью. Ее лицо дернулось при упоминании о танцах. Она изо всех сил старалась забыть о произошедшем.
– Это был прекрасный вечер, не так ли? Надеюсь, их будет еще много, – он превратил свой гнев в придворную учтивость. Отвращение к смертным наполнило его яростью. «
– Я уверена, что так и будет, – ответила Бавет. Казалось, она не слышит, что говорит. Ее глаза метались в разные стороны, пытаясь избежать Хевата Граска.
– Тогда я буду с нетерпением ждать развития нашего знакомства.
Бавет открыла и закрыла рот. Никаких слов не прозвучало.
Не переставая улыбаться, Хеват Грасак отошел в сторону.
– Тогда до скорой встречи, – пообещал он.
Опустив голову, Бавет убежала.
Хеват Граск покинул зал. Он добился своего. Дал свой гордости попировать, по крайней мере, на некоторое время. В эту ночь ему предстояло заняться и другими делами.
Хотя его крылья и выглядели как кожаные тряпки, он все еще мог летать. Не так хорошо и стремительно, как многие из его сородичей, но достаточно сносно и быстро. Хеват покинул замок через открытое окно и полетел по всей округе. Он стал тенью в небе, приземлялся на крыши домов, чтобы наблюдать и слушать. Вампир собирал урожай из разговоров Колоннады.
Хеват Граск желал узнать еще больше. Когда Лауки Вай не было рядом, становилось все труднее сдерживать жажду крови. Пока что ему удавалось подавлять ее, сосредоточившись на том, чтобы стать хищником в ином виде и узнать, как можно больше о добыче.
Его интересовала социальная структура города и, насколько он знал, Лауку Вай тоже. Ему будет, о чем ей рассказать, когда она вернется из Фарвильда. Хеват Граск с болью осознавал, как его отвращение к себе и гордость борются друг с другом. Благодаря этому он обращал внимание на противоречия, лежащие в основе самосознания Колоннады. Люди считали себя физически и духовно возвысившимися над хищной природой Гура, но при этом их снедала потребность подниматься выше по террасам и смотреть свысока на тех, кто находился ниже. Что это, как ни еще одна форма хищничества? Хевату Граску понадобилось всего несколько часов с момента прибытия, чтобы увидеть эти силы в действии. Его заинтересовало то, что жители города не замечали, но вампира это не удивило. Возможно, лишь многие видели Колоннаду и самих себя такими, какие они есть. Для этого требовалась необычайная честность. Если бы слишком много людей видели все ясно, то социальная организация города бы рухнула.
Прошло совсем немного времени, прежде чем он устал от Высших. На данный момент он узнал достаточно. Хеват направился в Нижний, где по всей длине цепей гноилось недовольство. Он опускался все глубже и глубже, ища тех, кто не питал иллюзий относительно своего города.
Вампир искал добычу.
Когда пришел монстр и спас Джараса, не позволив случится заслуженному правосудию, что уготовили ему Длинные Цепи, Парк бежал вместе с остальными. Он убегал от присутствия ручного вампира барда, но далеко не ушел. Парку уже не доставало сил на продолжительные забеги. Не с его больными легкими. Парк дошел до первой попавшийся хижины и зашел за угол ее стены. У стены громоздилась куча выброшенного дерева и куски дерна, и мужчина присел за ней. Услышав разговор вампира и барда, он медленно поднял голову, что увидеть их.
Это было весьма интересно. Он не мог вспомнить, когда последний раз испытывал интерес. Хронический голод подавлял все остальное.
Парек наблюдал за спором. Он заметил презрение Джараса. «
Короткие Цепи тоже смотрели на них свысока. Однажды, в один из редких случаев, когда у Парка хватило сил забраться повыше в Нижний, он услышал, как кто-то в шутку спросил, почему Длинные Цепи жалуются, что у них нет крова. В конце концов, в Нижнем никогда не было дождя.
Только здесь, внизу, он шел.
Жидкая грязь с верхних уровней бесконечно капала и стекала. Дождь несчастья, убожества и невежества.
Однако Авенгори находились в Высшем. Они не были чисты, но обладали могуществом. Парк видел, какую ненависть испытывает Джарас, при разговоре с вампиром, и, хотя, существо пугало его, он также восхищался и ценил явный дискомфорт барда из Короткой Цепи.
Разговор закончился, и монстр улетел с бардом на спине. Это тоже было весьма интересно. От этого тонко завуалированные призывы Джараса к бунту казались еще более подозрительными.
Парк не мог догадаться, и ему это стало безразлично. Выйдя из своего укрытия он побрел по темным переулкам и качающимся мостам. Людей было мало. Слух о чудовищах распространился. Те, кто имел убежище, бежали в него его. Те, кому так не повезло, прятались где только могли. Люди боялись того, что могло летать в темноте. И в ней что-то было. Пока Парк шел, ему все время казалось, что что-то движется за ним, мелькает на краю зрения, и слышался звук хлопанья крыльев. Он было решил, что это шалят его нервы, расшатанные после встречи с вампиром. Потом мужчина с замиранием сердца понял, что в темноте над головой шевелится еще одно чудовище. С каждой секундой мужчина убеждался, что оно следит за ним. Чудовище продолжало лететь рядом. Парк пригибался и прижимался к стенам зданий, каждый раз, когда ему чудилось, что он чувствует присутствие в ночи над собой.
Он говорил Джарасу, что смерть от рук вампира ничуть не хуже жизни на нижних платформах, а возможно, даже станет освобождением. Теперь он не хотел лишаться жизни. Парк лишь хотел, чтобы эта тварь в воздухе оставила его в покое.
Он остановился рядом с кучей обломков. Здесь когда-то стояло несколько ветхих хижин, нагроможденных друг на друга, но они все уже рухнули. Мужчина всмотрелся в темноту, словно бы он мог пронзить мрак и увидеть то, что его преследует.
Позади раздалось рычание.
Парк подпрыгнул. Он обернулся и посмотрел вверх на клубок заброшенных лестниц и мостов. В его центре притаилась чудовищная тень, словно паук в паутине. Тень шевельнулась, подпрыгнула в верх и приземлилась на обломки. Вампир имел тело человека до пояса. Его череп был лысым, глаза светились белым светом, а уши выглядели такими же острыми, как клыки. От пояса вниз шли четыре чешуйчатые ноги. Он один раз взмахнул крыльями, сотрясая клочья плоти, а затем сложил их на боку. Его человеческое тело покрывал плащ из кожи.
Вампир с голодом смотрел на него. Между ними было тридцать ярдов, и жажда крови вампира захлестнула Парка и приковала к земле. Монстр дрожал, готовый прыгнуть в любой момент, но сдерживал себя.
– Не убегай, – приказал лорд Венгории. – Не приближайся.
– Кто ты? – вздрогнул Парк.
– Меня зовут Хеват Граск, и я много узнал об этом вашем прекрасном городе, – он растянул слово «
– Парк.
– Парк, – повторил Хеват Граск. – Парк, – повторил он, более медленно, словно пробуя имя на вкус. То, как вампир произнес его имя, испугало Парка в той же степени, как возмущало снисходительное использование этого имени Джарасом.
– Парк, – произнес Хеват Граск в третий раз, – тебе нравится этот город? Живешь ли ты в чистоте?
– Нет, – ответил Парк, начиная ощущать любопытство в буре ужаса.
– Нет, – повторил Хеват Граск. Его белые глаза смотрели вокруг, вглядываясь в окружающее их несчастье. – Действительно, нет.
– Ты… – Парк колебался. – Ты охотишься?
– Я наблюдал. Я учился, – он сделал паузу. – Да. Я охочусь.
Парк едва мог говорить с настолько пересохших ртом.
– Ты охотишься на смертных?
– Лаука Вай повелела, чтобы мы этого не делали. Мы охотимся на существ Хаоса. Осушаем животных.
– Значит, не на смертных?
Хават Граск одарил его широкой улыбкой.
– Нашему роду трудно находиться рядом со смертными. Воля нашей Матери Кошмаров сдерживает нас от того, чтобы закатить в Колоннаде бойню. Несмотря на это, большинство моих сородичей набросились бы на тебя и разорвали горло, окажись ты хоть на шаг ближе, чем сейчас.
– На шаг ближе, – прошептал Парк.
Хеват Граск смотрел на него с таким вниманием, какого Парк никогда раньше не испытывал.
– Знаешь ли ты, что произойдет, если ты сделаешь еще один шаг?
Парк почувствовал, как его чувства заполняет багровое облако, пронизанное молниями безумия и голода, который невозможно утолить. Облако заполнило и окружило его. Оно захватило Парка нитями кровавого тумана и начало тянуть. Он ощутил приближение дикости, хищных порывов, которые только заглушались и никогда не подавлялось по-настоящему.
Произнес ли Хеват Граск эти слова? Или это была мысль, родившаяся из багрового тумана или принесенная его потомками? Парк не знал. Обещание чудовищного тянуло, отвратительность пугала и манила.
Откуда взялись эти слова? Мысль принадлежала ему, но ее форма, казалось, возникла в другом месте. Это испугало Парка еще больше, и так же возмутило, потому что это была правда. Высшие смотрели на Парка и других Длинных Цепей как на ничтожества, как на пятно на чистоте города.
Рожденный в рабстве, проработавший до изнеможения всю свою молодость в шахтах, он знал, что его существование определялось выбором других и грубой необходимостью; у него никогда не было выбора. Презираемый всю свою жизнь. Высшие без колебаний называли его чудовищем, хотя и бессильным.
Сделав шаг вперед, он все еще не знал, двигалось ли тело по его воле. Парк открыл рот, чтобы закричать от ужаса, и это было искренне желание, исходившее изнутри.
У него не было шанса. Хеват Граск бросился на Парка, широко разинув пасть, с пылающими белыми глазами.
То, что произошло с Парком тогда, принесло столько боли.
Забвение не смогло скрыть ее.
Не помогло оно и другим добычам той ночи.
И последующих ночей.
Кавак и Джарас молчали всю обратную дорогу. Ни один из них не произнес ни слова, пока они не достигли Колоннады, день спустя. Джарас нарушил тишину, когда в поле зрения появились колонны.
– Где они? – спросил он. Бард искал караван беженцев с тех пор, как они покинули руины Фарвильда, и не видел ни их, ни отряда, который должен был выйти им навстречу.
Зрение Кавака было лучше, и он первым заметил беженцев из Фармильда.
– У основания западных колонн. Они живы. Все. – «
– Отведи меня к ним, – только и сказал Джарас.
Кавак направился вниз, к скоплениям жителей.
– Ну что? – спросил вампир, когда они приблизились. Он вел себя глупо, продолжая дальше спорить с Джарасом, но ничего не мог с собой поделать. – Видишь? Они в безопасности.
– Я вижу испуганных, – ответил Джарас. – Вижу людей, которые больше никогда не смогут спать без кошмаров.
– Ты видишь ли то, что хочешь.
Желание спорить вспыхнуло, и так же мгновенно исчезло, и Кавак почувствовал себя обессиленным. Его неживое тело не знало усталости так, как его смертная форма. Но дух знал. Он хотел, чтобы Джарас покинул его. Его брат был потерян для него. Пришло время улететь от бесполезной борьбы.
– Оставь меня там, – произнес Джарас.
– Я могу отнести тебя в Высший, – предложил Кавак. Джарасу не было нужды преодолевать долгий путь от подножия столбов до своего дома.
– Просто опусти меня.
Кавак так и сделал. Он приземлился в сотне ярдов от ближайших жителей деревни. Они все еще вздрагивали, когда заметили его, и прижимались друг к другу, словно ожидая, что их сейчас убьют, у Колонады.
Джарас спрыгнул на землю. Он побежал вперед, а затем замедлили шаг, по мере приближения к жителям деревни. Кавак получил небольшое удовольствие, видя, что они смотрят на Джараса с глубоким подозрением.
Бард раскинул руки и склонил голову в знак смирения.
– Я, как и вы, стал жертвой этих дней, – воскликнул он.
Слухи о том, что он рассказывал в Нижнем и как люди слушали его, доходили и до ушей Кавака. Его брат был искусным бардом. Кавак надеялся, что он направит свои способности на поддержку договора. Но эта надежда умерла.
Кавак снова поднялся в воздух. Он преодолел платформу Колоннады и полетел над городом, к замку. Вампир опустился у тяжелой двери в юго-западном крыле. Все крыло отдали под жилье Лауки Вай и двух лордов Венгории. Башня, которая была резиденцией Кавака во время его первого посещения Колоннады, оказалась недостаточно велика для Матери Кошмаров. И хотя она не собиралась оставаться в городе надолго, перспектива проживания даже двух вампиров омрачала все крыло. Оно было очищено от смертных и, как и башня, от всех украшений. В глазах обитателей замка здание стало сродни зараженной конечности, пригодной лишь для ампутации. Они превратили его в каменный склеп. Это устраивало Авенгорий. Их не интересовали атрибуты смертного богатства. Архитектура казалась мелким позерством в сравнении с чудесами под пустыней Саскатран.
В конце крыла находился большой зал, который заняла Лаука Вай. Хотя внутри и отсутствовало убранство, присутствие Матери Кошмаров превратило его в тронный зал. Казалось, что статуи, выстроившиеся вдоль стен, героев Колоннады в полном вооружении, нервно сторонились Матери Кошмаров. Кавак вошел в зал и увидел, что Хеват Граск докладывает королеве.
Войдя в зал, он поклонился Лауке Вай.
– Я думаю нет нужды спрашивать, как все прошло с твоим братом, – обратилась она к Каваку. – Реакция жителей деревни на наше прибытие говорит сама за себя.
– Его не переубедить, – ответил Кавак. – Сердце моего брата настроено против нас больше, чем когда-либо.
– Попытка и ее провал полезны тем, что они все показали нам. У тебя была связь с Джарасом. Она не устояла. Если узы братства ничего более не значат для него, то тогда нам стало известно, что в Колоннаде живет множество умов, которые мы не в силах изменить.
– Я бы сказал, что почти все, – заметил Хеват Граск.
– Есть еще Ателла Рейгерен, – добавил Кавак.
Лаука Вай и Хеват Граск переглянулись.
– После бала, – сказала Лаука Вай, – она, похоже, осталась в меньшинстве.
Хеват Граск продолжил ее мысль.
– Никто из дворян не изменил своего отношения. Как и в случае с Джарасом, они настроены против нас. Их сердца ожесточились. – Он пожал плечами. – Что-то подобного мы и ожидали.
– Однако Колоннада это нечто большее, чем жители Высшего, – заметила Лаука Вай. – У ситуации в Нижнем есть свои возможности.
– Это правда, – подтвердил Хеват Граск, очень довольный собой.
– Что это значит? – спросил Кавак.
– В нашей династии появилось несколько новобранцев, – ответил ему Хеват Граск. Ему удалось выглядеть еще более довольным.
– Ты охотился в Колоннаде? Когда?
– После бала. И в ночь твоего отсутствия.
Кавак повернулся к своей королеве.
– Это риск, на который стоило пойти? Разве мы не нарушим соглашение, как только это вскроется?
– Мы проверяем его пределы, – ответила Лаука Вай. – Мы проверяем правителей Высшего. Они знают, что произошло. Они должны знать. Хеват Граск не скрывался. Я не слышала ни слова возражения ни от лорда Тарвинда, ни от кого-либо еще. Они делают вид, что ничего не произошло. Обитатели Нижнего для них так же бесполезны, насколько они хотели бы видеть нас. Они имеют значение только как средство, с помощью которого производится богатство Высшего. То, что делает Хеват Граск – это еще одна часть урока. И я не стану препятствовать распространению истины о чудовищности.
Кавак ничего не сказал, с трудом подбирая слова.
– Говори, что думаешь, Кавак, – обратилась к нему Лаука Вай.
Кавак вздохнул.
– Меня беспокоит влияние охоты на других жителей Нижнего.
– Они будут верить в то, что захотят, как и твой брат, – заметил Хеват Граск. – Они не смогут выступить против нас.
– Не смогут? – спросил Кавак. – Не стоит недооценивать то, что может сделать мой брат. Народ еще не выступил против нас. Но они могут.
– Пусть осмелятся, – сказала Лаука Вай. – Пусть осмелятся и падут перед Орго.
Хотя подъем обратно по уровням Нижнего был медленным, Джарас радовался, что заставил Кавака оставить его на земле. Жители деревни не хотели с ним разговаривать или даже подпускать к себе. Поначалу. Бард умолял их выслушать его и говорил со страстью, которую не смог вызвать в Фарвильде. Когда он рассказал им о прибытии зеворолюдов и о противостоянии Орго и Лауки Вай, они уделили ему все свое внимание.
– Меня обманули, – воскликнул он. – как и Колонаду. Возможно, вы и были спасены от одного вида разрушения, но только для того, чтобы стать частью большего обмана. Авенгории не пировали жителями Фарвильда, потому что они планируют пожрать всю Колоннаду.
Они услышали его. Он видел кивни. Слышал ропот согласия. Джарас не мог поговорить со всеми жителями деревни, и не все, с кем он говорил, казались убежденными. Но многие выказывали согласие. И снова послание барда нашло благодатную почву. Его слова обладали силой, когда он говорил правду, и они распространялись.
Цепной лифт, на котором он поднялся вместе с группой жителей деревни, доставал только до самых нижних уровней Нижнего. На земле находился отряд стражей Вольной Гильдии, контролировавший поток беженцев к подъемникам. Джарас ожидал увидеть еще больше людей у входа лифта, но там никого не оказалось. Жителей Фарвильда бросили на произвол судьбы. Им предстоит самим найти себе кров и пищу. Сотни, казавшиеся такими многочисленными на деревенской площади, теперь окажутся рассеяны, поглощены районами Длинной Цепи. Никто в Высшем никогда не узнает об их прибытии.
Он услышал голос Кавака в своей голове. «
Жители Длинный Цепей не стали его слушать в ночь бала. Но теперь послание Джараса дойдет до них, распространенное новыми людьми, которые знали, что его слова правдивы.
Это мысль успокаивала барда, пока он поднимался наверх. Джарас нервничал на нижних уровнях и хотел поскорее покинуть их. Он находился уже чуть выше питейной, и переходил через подвесной мост к грязной веревочной лестнице, ведущей наверх, когда с другой стороны моста появился человек. Джарас замедлил шаг. Мост был узким, а ступеньки скользкими. Им двоим здесь едва ли удастся разойтись.
Мужчина держался за оба направляющих каната. Он двигался быстрее.
Джарас узнал его. Он был частью банды Парека. Бард повернулся. Прежде чем ему удалось убежать, мужчина топнул ногой по подвесному мосту, сотрясая его. Джарас поскользнулся и упал. Он ухватился за канаты, чтобы не свалиться за край. Другие мосты под ним казались тонкими, словно нити, а пропасть между ними ждала его.
Он поднялся как раз в тот момент, когда мужчина подошел к нему и схватил за руку.
– Ты сделал это! – прокричал мужчина, брызгая слюной от гнева.
Джарас попытался освободиться.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – Мужчина не имел массивной мускулатуры, но был жилистым и безрассудным.
– Один из твоих монстров убил Парека. Что ты пытаешься с нами сделать?
– Я не знаю, что случилось с Пареком.
– Его забрал вампир. Вскоре после того, как ты ушел со своим ручным ужасом. Я видел это!
– Я тут ни при чем! Я пытался предупредить вас!
Мужчина не слушал. Он кипел от страха и ненависти.
– Я не позволю тебе обратить меня! – прокричал мужчина Он крепко схватил Джараса за руку и толкнул за направляющую веревку, пытаясь сбросить с моста. Но ноги Джараса снова подкосились, и бард соскользнул вниз под ноги мужчины, удивив его. Он пошатнулся вперед, выведенный из равновесия внезапным падением Джараса. Мужчина разжал хватку. В ярости Джарас ударил ногой вверх, и мужчина перевалился за веревку.
Он кричал всю дорогу вниз. Падая, мужчина ударился о другой мост. От удара его тело перевернулось. Джарас смотрел в сторону, пока тело не ударилось о землю. Он в ужасе дернулся, когда крик внезапно стих.
Он потащил себя вверх. Его руки и колени дрожали. Спустя целую минуту к нему вернулась возможность двигаться. Джарас осмотрелся по сторонам, вглядываясь в глубокий дневной мрак на обоих концах моста. Он заметил какое-то движение, но никто больше не шел за ним. Если кто-то и видел, что произошло, то решил, что это его не касается, по крайней мере сейчас.
Джарас поспешил к веревочной лестнице и взобрался на следующий уровень. Он старательно избегал людей, пока плел обратно в более безопасные районы.
Снова оказавшись на знакомых платформах, он пообещал себе, что больше не будет спускаться в глубины. Только если его присутствие не окажется абсолютно необходимо, да и то не без сопровождения.
Однако он поверил в то, что сказал ему тот человек. Джарас верил, что Парека похитил вампир. Он видел их дикость в Фарвильде. Видел чудовищ, едва сдерживающихся, чтобы не устроить резню. То, что один из них решиться охотиться из тени на низший класс Колоннады, казалось вполне естественным. Джарас направился прямиком в «Серп и Столб». Таверна находилась достаточно низко, и он не сомневался, что слухи о том, что случилось с Пареком, станут достоянием завсегдатаев.
Джарас оказался прав. В таверне он сидел и слушал, лишь задавая вопросы и лишь выказывая обеспокоенность. У него были все основания для этого. То, что он услышал, подтвердило его худшее опасения и даже превзошло их. Парек оказался не единственной жертвой. Происходили и другие исчезновения. Все они были из Длинных Цепей. Все они принадлежали к числу самых несчастных в Колоннаде.
– Почему они? – спросила одна женщина. – Кто-то сказал, что Парек был даже рад узнать, что они начали заражать Нижний. Почему бы не поохотиться на наших врагов? Это же бессмысленно.
– Ты видел это? – спросил Беннор, как только Джарас добрался до своего дома. Хозяин таверны встретил его у дверей, словно верная гончая, которая уже несколько дней ожидает возвращения Джараса. Мужчина протянул последний указ. Он был издан на следующее утро после отъезда Джаса с Каваком.
– Нет, не видел, – ответил Джарас. Он взял пергамент. У него отсутствовал кусок, так как Беннор сорвал его с гвоздя, которым его приколотили к двери. Лорд Тарвинд объявлял, что все граждане, достигшие боевого возраста, должны начать собираться в поход против звериного стада. Дата отправления будет объявлена в ближайшее время, но это должно произойти в течение нескольких дней.
– Я думал, что Авенгории выйдут навстречу к звериному стаду, пока мы будем защищать стены, – пожаловался Беннор. – Я могу присоединиться к обороне стен. Я понимаю, как это делать. Но я никогда раньше не ходил в походе. Какой смысл в этом соглашении? Как оно вообще нам поможет? Люди не хотят покидать Колоннаду, чтобы умереть.
Джарас внимательно перечитал указ.
– Авенгории идут в авангарде, – сказал он. – Мы будем маршировать позади них. – Джарас был удивлен, увидев в указе столько подробностей о компании. Возможно, это оказался один из способов успокоить население, получавшее неприятные новости.
– Мне от этого не легче, – ответил Беннор, показывая, насколько не эффективным оказался этот способ.
– Как я понял, план состоит в том, чтобы разбить звериное стадо до того, как оно достигнет Колоннады. Тогда осады вообще не будет.
– Пусть будет осада! – заключил Беннор. – Мы знаем, как с ними справляться. – Он говорил так, словно был ветераном, но большинство жителей Нижнего служили в резерве во время осады. Они помогали гвардии отбивать попытки цаангоров пробиваться наверх, к платформе. Как и Беннор, большинство жителей Короткой Цепи, находились далеко от линии фронта, их опыт боевых действий ограничивался уходом за ранеными и преодолением лишений. – Я думал, что мы останемся здесь, пока вампиры пойдут вперед, – снова сказал он, его голос звучал очень расстроено. – Это неправильно. – Он едва сдерживал слезы.
Джарас скомкал указ.
– Это дело рук Авенгорий, – сказал он. Бард ясно видело это. Как только к нему пришло понимание, что им нужна Колоннада, их действия сразу обрели смысл. – Они уже принимают меры против нас.
– Как? – спросил Беннор.
– Они думают, что мы отгораживаемся от них, – ответил Джарас. – Авенгории считают, что как только они выступят без нас, то будут сражаться со зверелюдами в одиночестве, а когда они попытаются вернуться, мы защитим стены от них.
– Так и должно быть, – заявил Беннор.
– Именно, – согласился Джарас. – Вот как они предотвращают это. Мы все уйдем вместе с ними и оставим за собой лишь малочисленные силы.
– Я не пойду, – заявил Беннор.
– Тебе и не придется, – Беннор более не годился для того, чтобы держать пику. Его призовут на стену в крайнем случае, но он не покинет Колоннаду. – Ты останешься в составе небольшого отряда.
Беннор на мгновение просветлел, а затем его лицо помрачнело, когда он представил себе, что остался практически один в городе, окруженным чудовищами.
– Всем остальным придется маршировать, – продолжил Джарас. – Либо идешь, либо арест.
– Разве мы не можем остановить это?
– Сможем, – ответил Джарас. Он хлопнул рукой по плечу Беннора. – Мы остановим это. Если будем держаться все вместе. Если все мы будем готовы бороться за Колоннаду, какой она должна быть.
Беннор выглядел полным надежды и в то же время сомневающимся.
– Как мы можем это сделать?
– Ты слышал, что Авенгории делают с Длинными Цепями?
– Все слышали, – ответил Беннор, кивнув.
– Все слышали слухи, – поправил Джарас. – Этого недостаточно. Высшие могут игнорировать слухи, если вообще о них слышали. Для нас это все еще обычные байки. Никто в Высшем не станет слушать Длинную Цепь. Высшие едва знают об их существовании.
– Так что же нам делать?
– Нам нужно больше, чем просто слухи. Меня станут слушать несколько людей в Высшем. Но я должен увидеть, что происходит. Я должен стать свидетелем.
Он мог использовать то, что слышал. Джарас мог приукрасить рассказы, добавить нужные детали. Он мог нарисовать убедительную картину. Только этого могло не хватить. Злость переполняла его, но ее было недостаточно. То, чему он стал свидетелем в Фарвильде, бушевало в сердце, требуя, чтобы о нем рассказали в такой песне, какую он еще никогда не сочинял. Ему нужно большее вдохновения. Он не мог просто все придумать. Ему нужно увидеть правду.
Джарас помрачнел, когда перед ним предстала вся суть необходимости. Ему придется снова спуститься в глубины.
Джарас урвал несколько часов сна, а затем отправился обратно в «Серп и Столб», прихватив с собой Беннора. Там он поел и объяснил присутствующим план действий. Время близилось к полуночи, и в Нижнем царил непроглядный мрак, и то, что предлагал бард, звучало куда более пугающее, чем во время разговора с Беннором. Он надеялся, что больше никто не согласиться сопровождать его. Если это окажется так, то Беннору не хватит смелости стать единственным, а Джарас не сможет пойти один. Его встреча на мосту ясно дала это понять.
Но в тот вечер таверна оказалась полна последователей Джараса, людей, которые слушали его с самого начала, и не успел он доесть тушеную баранину, как у него появились добровольцы. Он повел группу из пяти человек в ночь. Трое из них были с того же уровня, что и таверна. Они жили достаточно близко к самым нижним глубинам, чтобы их пугала охота, которая происходила под ними. Другая женщина, по имени Ура, как и Бенор, была выходцем из Короткой Цепи. Она достаточно преуспела в качестве бакалейщицы, чтобы считаться богатой по меркам Нижнего, но попытка жить в Высшем разорила бы ее. Однако ей покровительствовали Высшие, когда бизнес привел ее на вершину платформы. Она упорно трудилась над созданием образа образцового жителя Нижнего. Ура была тихой, приятной, уважительной и, что самое главное, знала свое место. Она стала именно тем свидетелем, в котором нуждался Джарас, тем, к чьему голосу могли прислушаться и который бы придал вес его собственным рассказам.
Однако сначала ему предстояло стать свидетелем охоты.
– Откуда мы знаем, что искать? – спросил Беннор, когда они начали спускаться по ближайшей веревочной лестнице.
– Мы поймем, – пообещал Джарас. – Сиди тихо и слушай. Мы поймем.
Компания придала ему храбрости и дала сил идти быстрее. Когда они достигли темных переулков и коварных мостов и едва могли видеть более чем на несколько ярдов вперед, он начал высматривать враждебные лица в этой тьме. Джарас не увидел ни одно, хотя и подумал, что наверняка никого бы ни узнал, кроме Парека. Он запомнил их как безымянную толпу, пятно грязных лиц, наседающих на человека, который лишь пытался их спасти.
Однако стоял настолько непроглядный мрак, что Джараса не отпускала уверенность, что его тоже никто не узнает, даже если пройдет всего в нескольких футах. Одежда, которую он надел, была грязной и невзрачной. Он сливался с толпой, как только мог.
И теперь Джарас шел не один.
Сначала начали раздаваться тихие жалобы на грязь и вонь.
– Тихо, – зашипел бард, и недовольство его шепота сделало свое дело.
Он начала поиски, проведя свою группу к ряду лачуг.
– Почему здесь? – тихо спросила Ура.
– Это самое подходящее место, – ответил Джарас. – Мы должны следить за кем-то очень пьяным.
– Потому что они будут легкой добычей?
– В этом и суть, – у него не было ничего лучше этого плана. Он просто полагался на удачу.
Платформа мягко покачивалась. Они притаились в тени сложенных из досок хижин в дюжине ярдов от лачуги и ждали. Проходившие мимо люди не обращали на них внимания. В канавах и у стен хватало свернувшихся калачик и спящих фигур. Шум от голосов внутри лачуги то нарастал, то стихал. Изредка из входа доносились звуки драки.
Джарас не слышал и не видел того, что искал.
Но время от времени воздух над ними вздрагивал от внезапного взмаха крыльев.
– Вы слышали это? – прошептал Беннор, широко раскрыв круглые глаза.
– Да, – ответил Джарас. – Что-то охотиться. А мы охотимся на охотника.
Он старался говорить уверенно. Но Беннор не казался менее испуганным.
В последние часы ночи перестали даже пить. Скрип цепей и постоянный стук капель с верхних уровней стали частью свинцовой тишины. Именно в этот момент Джарас услышал то, чего так долго ждал.
– Где ты? – позвала женщина. Ее голос был невнятным и скорбным, он разрывался между отчаянием и мрачной надеждой.
– Там, – указал Джарас. Он поднялся и прислушался.
– Где ты? – снова раздался крик. Казалось, он доносился справа и снизу.
Они двинулись по алее к краю платформы. От падения защищала лишь низкая железная перегородка. Джарас и его сопровождающие присели за ней и посмотрели вниз. Внизу горел свет – факел, который несла женщина. Она размахивала им, вглядываясь в темноту. Он давал мала света, освещая только ее и ближайшее окружение. Но ей было все равно. Девушка держала его так высоко, как только могла, словно бы это могло показать то, что скрывается в темноте.
– Где ты? – снова позвала она, а затем зарыдала.
Она была одета в лохмотья и стояла на одном конце крошечной платформы, не более чем на широком выступе, который простирался мимо канализационных труб, спускающихся сверху. Девушка опустилась на колени и положила голову на руки.
– Где ты? – позвала она, ее голос дрогнул и затих.
От труб отделилась более глубокая, угловатая тень. Это оказался Хеват Граск, второй лорд Венгории. Он вцепился в трубы своими когтистыми лапами и длинным хвостом. Вампир сгорбился, словно стервятник, высматривающий падаль. Он зашипел, как ветер над песком.
Женщина подняла голову. Света было достаточно, чтобы Джарас смог разглядеть ее лицо, черты которого оказались омрачены линиями тьмы. Он увидел лицо, которое нищета, голод, отчаяние и горе прогрызли до костей. Бард увидел женщину, которая чувствовала, что у нее ничего не осталась, и искала слухи, живущие в ночи. Они подалась в крайность, ища освобождения.
Лишь теперь она увидела то, что искала. Девушка увидела чудовище над собой. Отчаянная нужда на ее лице сменилась страхом. То, что жило в ночи, оказалось ужаснее, чем она представляла. Реальность была кошмарной, и она оказалась не готова лишиться агонии своего существования. Не ради ужаса, который пришел за ней.
– Нет, – прошептала женщина, свое последние слову, мольбу, которая канула в темноту и исчезла.
Вампир расправил крылья и прыгнул вниз – лоскутное отвратительное пятно: рептилия, летучая мышь, извращенный человек, клыки, когти и крылья – все неправильное, все части – единое целое хищной атаки. Монстр упал на женщину и впился клыками в ее горло. Кровь, мгновенно загнившая, оросила жертву и охотника. Хеват Граск ел, словно животное, пожирающее свою добычу. Факел выпал из ослабевшей руки женщины. Он скатился с края платформы и остался в стороне. Тени упали на сцену, но не заслонили ее полностью. Джарас все еще мог видеть силуэты. Он все еще видел ужасные, неровные, ритмичные движения.
– Нет, – прошептала Ура. – О нет. О нет. О нет. О нет.
Беннор тихо всхлипывал. Остальные вздрагивали, словно хотели убежать, но Джарас поднял руку, и они остались на месте. Они впитывали каждый миг этого ужаса.
Беннор зажал уши руками, пытаясь заглушить влажные звуки всасывания и чавканья. Джарас позволил непристойностям впиться в него, уязвить душу, заклеймить память.
Хеват Граск поднял голову от своей жертвы. Женщина шевелилась, еще живая, хотя Джарас не мог поверить, что это возможно. С рычанием, перешедшим в влажный смех, лорд Венгории подхватил тело и улетел в темноту.
Спутники Джараса вздохнули с облегчением, когда зрелище закончилось.
– Мы можем идти? – спросил Беннор. – Прошу тебя, скажи мне, что нам больше не нужно смотреть на это.
– Этого было достаточно, – ответил Джарас. – Мы увидели то, ради чего пришли.
Его посетило вдохновение, в котором он нуждался. Оно горело в сердце. Оно проносилось ураганным ветром в сознании. Песня пыталась найти выход. Джарас чувствовал, что его разорвет на части, если он не выпустит ее. Во время обратного подъема он едва мог сосредоточиться на своих ногах.
Им больше не требовалось соблюдать тишину. Беннор и остальные продолжали испуганно переговариваться на протяжении всего обратного пути. Спутники искали утешение в своем общем ужасе. Они продолжали задавать Джарасу вопросы, обращаясь к нему в поисках руководства для большего утешения.
Но он отвечал им молчанием. Сейчас было не время для утешения, а время для гнева. Они должны принять ужас, который чувствовали, и использовать его для подпитки своего сопротивления. Он заговорил только раз.
– Теперь вы знаете, – произнес он. – Вот что произойдет со всеми нами, если мы не будем сопротивляться.
Он не стал им говорить, что все обернется к лучшему. Их выживание, как и выживание Колоннады, зависело от их готовности действовать. От них самих и от всех остальных, по-настоящему преданных городу.
Джарас оставил своих спутников у дверей «Серпа и Столба». Они расскажут о том, что видели, и история начнет распространяться без его участия. Он поспешил в свою комнату. Ему нужно придать песне форму, пока она не сожгла его заживо.
Джарас взбежал по лестнице и распахнул дверь в свои покои. Он даже не потрудился закрыть ее. Джарас бросился на табурет перед потрепанным столом, взял перо, открыл пузырек с чернилами и принялся за работу над листом пергамента. Бард беспокоился, что ему будет не хватит лютни, потерянной, когда Парек и его дружки загнали его в угол. Но опасения оказались беспочвенными. Отсутствие инструмента даже помогло ему. Джарасу было важно, чтобы эта песня не нуждалась в аккомпанементе. Мелодия должна стать той, что сможет слетать с губ любого, кто хоть раз ее услышит.
Слова сыпались на страницу настолько быстро, как он успевал их писать. Руда гнева, выкованная в ужасе, превратилась в стальной сплав искусства. Песня не походила ни на одну из тех, что он сочинял раньше. В ней отсутствовал юмор, сатира, веселье. Осталась только ярость. Правда заключалась в том, что он не сочинял этот гимн чистоте Колоннады, а лишь освобождал его.
Он писал, не ощущая время. Писал, не видя слов, хотя слышал их, сильные, как горны войны, в своем сердце. Когда Джарас закончил, то протер глаза, сначала дезориентированный тем, что оказался в обыденной обстановке своего дома.
Он должен был чувствовать себя измотанным. Но усталости не было. Огонь горел также ярко, как и прежде. Записать песню оказалось недостаточно. Она все еще натягивала свои оковы. Ему нужно спеть ее. Он должен услышать, как ее поют другие.
Джарас чуть не сломал себе шею, когда спешил обратно вниз по уровням к «Серпу и Столбу». Судьба направляла его шаги и хранила в безопасности. Он ворвался в таверну, и люди смотрели на него так, словно из его глаз лилось пламя. На мгновение они испугались его. Затем начали слушать так, словно на плечи Джарас опустилась мантия пророка.
Джарас начал свою песню. Когда он запел, все присоединились, словно всегда знали ее.
В Нижнем разгорался огонь праведного гнева.
Лорд Тарвинд запретил кому-либо в Колоннаде выступать против союза с Авенгориями. Запретить это было легко. Предотвратить это было сложнее, и Ателла не была уверена, что Тарвинд был в этом заинтересован. Она всё ещё не понимала, какую игру он затеял, хотя и уверена, что она началась. Она надеялась, что он продумал последствия.
А потом была эта песня. До сегодняшнего дня она никогда не слышала «Огни колоннады». Мелодия распространилась, словно внезапная чума, и она слышала её пение и насвистывание повсюду, пока шла от дома Рейгеренов до зала заседаний совета в замке. Слова песни её злили, но мелодия засела в голове и не собиралась уходить. Несколько советников насвистывали её, садясь на свои места, и Тарвинд ничего им не сказал. Он даже не выглядел недовольным. В песне Авенгории вообще не упоминались, но в её яростном призыве к оружию ради сохранения и восстановления чистоты города её смысл был ясен. Это был отказ от союза, от всего, за что боролась Ателла, и от того, за что якобы стоял Тарвинд. Но невозможно было спорить с теми, кто её пел. Слова песни, с горечью подумала Ателла, были шедевром лицемерия. Строка за строкой они были торжеством гордости. Что в этом плохого?
Но все отрицали этот факт.
Ателла презирала песню и не могла избавиться от ее мелодии.
Никто не говорил об этом на совете, как и о широко распространенных слухах о том, что Авенгории нападают на обездоленных в регионах Длинной Цепи. Весь город шептался о них, одновременно распевая «Огни Колоннады». В зале совета эти слухи были невысказанными, возможно, из-за присутствия Лауки Вай, огромного, свернувшегося кольцами существа в глубине зала. Ателла поняла, что эти слухи – то, с чем нельзя было справиться. Если бы это произошло, всё рухнуло бы. Что бы ни думал Тарвинд, было ясно, что он не хочет терять силу Авенгории в битве со стадом Орго.
Слухи тревожили её. Но ещё больше её тревожило то, что она не была так взволнована, как, по её мнению, должна была быть. Она была Она была Ей было трудно понять свою реакцию.
Больше всего на свете ей хотелось поговорить с Каваком. Наедине. Она остро ощущала эту потребность. Настолько, что ей пришлось приложить усилия, чтобы сосредоточиться на том, что происходило в совете.
Ей было трудно оторвать взгляд от Лауки Вая. Остальным советникам было так же трудно, как и ей, сосредоточиться, когда Мать Кошмаров находилась так близко. Они то и дело украдкой поглядывали на великого вампира, а затем отворачивались, бледные и содрогнувшиеся. Ателла хотела услышать её голос. Она хотела услышать этот мощный голос и узнать, что думает королева ужаса о прошедших обсуждениях.
Планы кампании составлялись. Времени оставалось мало, и нужно было продумать стратегию. Местность за колоннадой менялась, как и предупреждала Бавет Уллиор. На западе и востоке возвышались холмы, окутывая Дно всё более густой тенью. С каждым днём они становились всё выше. Скоро они сравняются с платформой. Поля больше не были полями. Посевы не пострадали, но это само по себе было мрачным предзнаменованием, поскольку склоны были пологими. Стадо зверей легко доберётся до городских стен.
Бавет подвела итог изменениям в стране, и её выводы оказались мрачными. «Как мы и опасались, нестабильность становится всё сильнее», — сказала она. «Кажется, эта земля действительно ощущает поступь зверолюдей».
Затем заговорила лорд-целестант Молния Зари. «Мы строим планы совместно с Лаукой Вай и генералом Торвассеном. Чтобы разгромить стадо зверей, нам нужно действовать быстро и без промедления. Координация наших действий будет иметь решающее значение. Отправной точкой станет одновременный выход наших крупных сил из Колоннады. Авенгории же — крылатый легион. Они могут добраться до врага раньше пехоты смертных».
«Именно это мы и сделаем», — сказала Лаука Вай. «Мы пойдём в авангарде атаки и первыми ударим по врагу».
«Силы Колоннады не отстанут, — продолжала Молния Зари. — Пока зверолюды будут ошеломлены, Вольная Гильдия и Вихрь Света ударят, словно таран, и полностью сокрушат их».
Ателла задавалась вопросом, не включила ли Молния Зари в своё заявление Вольную гильдию из вежливости. «Вихрь Света не без крыльев», — сказала она. «Разве Обвинители не будут частью авангарда Авенгориев?»
«Нет», — сказала Молния Зари. Её челюсти были сжаты. Она производила впечатление человека, столкнувшегося с невозможным решением и недовольного тем, что пришлось выбрать меньшее из двух зол. «Они будут готовы нанести удар, если потребуется…» — начала она.
«В этом нет необходимости», — сказала Лаука Вай. В её голосе слышался намёк на сдержанное веселье. «Не волнуйтесь, Лорд-Целестант. Вам не придётся доверять нам своё воинство молний».
«Мы верим в боеспособность ваших легионов», — произнесла Молния Зари, выдавливая каждый слог из горла, которое сопротивлялось. «Слаженность действий Штормового воинства будет поддерживаться для достижения максимальной эффективности».
Ателла подумала, что поняла расчёт, который вынуждена была сделать Молния Зари. Её доктрина войны противоречила тому, чтобы позволить другому отряду первым добраться до врага, но не численность значительно превосходила численностью Обвинителей. Если бы Авенгории нарушили её доверие, Молния Зари разделила бы свои силы, что серьёзно ослабило бы её позиции и способность противостоять двум вражеским армиям вместо одной.
Лаука Вай, казалось, понимала то же самое и наслаждалась неудобством Лорда-Целестанта.
«Время марша будет иметь решающее значение», — сказала Молния Зари, полный решимости двигаться дальше. «Мы должны выступить, пока местность стабильна и обеспечивает максимально ровный проход, чтобы пехота могла двигаться быстро. Наши удар должен быть одновременным».
«Будет ли у нас такая возможность?» — спросил Тарвинд Бавет.
«Да, милорд. Я завершила предварительные геомантические карты. Я покажу вам расчёты в течение двух дней».
«Очень хорошо. Начало нашей войны зависит от тебя, Учёный Приливов».
После совета Ателла быстро прошествовала через главный зал замка. Это было самое публичное место внутри стен замка, куда приходили просители со всех террас Верхнего мира, чтобы добиться расположения и влияния. Сводчатый потолок был глубокого небесно-голубого цвета, усыпанного бриллиантами, отражавшими свет люстр. Дневной свет проникал сквозь фиолетово-красные огромные круглые витражи, занимавшие большую часть стен замка с востока и запада. Десятки узких каннелированных колонн высотой пятьдесят футов служили местами встреч, как публичными, так и укромными.
Ателла направилась по центральному проходу. Она прошла уже две трети пути до дверей, когда из-за колонны выглянул Ваш Гастар с довольной улыбкой на лице.
«Я надеялся встретить тебя», — сказал он.
«Чего ты хотел?» — спросила она.
Либо он проигнорировал резкость её тона, либо вообще не заметил. Улыбка на его лице не дрогнула. «Я хотел поговорить о том, как помочь».
«Я думаю, всё идёт хорошо. Очень хорошо».
«Всё?»
Он подмигнул. «План. Все всё больше и больше расстраиваются из-за Авенгориев. И эта песня. Она просто великолепна. Я просто немного обеспокоен, что всё это происходит слишком быстро». Он рассмеялся. «Ты же не хочешь открытого восстания перед войной, правда?»
«Нет», — осторожно ответила она. «Мы все не хотим этого». Возможность, о которой он упомянул, заставила её похолодеть.
«Не думаете ли вы, что было бы лучше, если бы события немного замедлились?»
«Да», — сказала она. «Я не контролирую настроения толпы».
«Вам также нужно следить за своей репутацией», — сказал Ваш. «Я слышал, что многие считают, что часть песни посвящена вам».
«Что?»
Он усмехнулся, и это прозвучало покровительственно. «Знаете, эти стихи о „предателе внутри“, в которой поётся „она“».
Слышать, как Ваш разбирает текст песни, было в новинку. Это почти отвлекло её от нарастающего гнева. Она не связывала песню с собой. Она была слишком сосредоточена на общем посыле песни и наносимом ею вреде.
«Я думаю, мы должны дать людям понять, что вы не предатель», — продолжил Ваш.
«бы», — тупо сказала она. Ей было трудно переварить всю эту нелепость, которую она услышала.
«Я точно знаю, как это сделать».
«Как?» — теперь ей было невыносимо любопытно. Какой бы ужас он ни собирался вымолвить, он наверняка будет интересным.
«Объявив о нашей свадьбе!» Его улыбка была такой широкой, что сияла ярче бриллиантов на потолке. Он посмотрел на неё так, словно только что исполнил акробатический трюк и ждал аплодисментов. Когда она просто посмотрела на него, он принял её ужас за восхищение. Он протянул руку. «Пошли?» — спросил он. «Думаю, если мы вместе прокатимся по площади, это задаст тон всем разговорам, как нам и нужно».
Ателла почувствовала тошноту при мысли об этом. Она подождала немного, чтобы говорить без рвоты. «В том, что вы только что описали, нет ничего, что мне нужно», — сказала она.
Она думала, что смысл её слов ясен. Ваш умудрился неправильно понять. Его самолюбие было прочным, как сигмарит. «Слишком показное?» — спросил он. «Возможно, ты права. А что, если…»
Ателла подняла руку, прерывая его. «Не окажете ли вы мне услугу?» — спросила она.
«Все что угодно», — сказал он, наполняя каждое слово обещанием.
«Подождите здесь», — сказала она. «Подождите здесь».
«Конечно», — он заговорщически постучал себя по носу.
«Спасибо». Она ушла.
«Зачем мне тут ждать?» — крикнул он ей.
Она ничего не сказала и направилась прямо к дверям, ведущим наружу.
Люди толпились повсюду, за исключением входа в юго-западное крыло. Ателла замедлила шаг, проходя мимо этого коридора, и увидела в его мраке Кавака. Хотя он был едва заметен, его присутствие привлекало взгляды прохожих, и они спешили дальше, испуганные и возмущенные. Ателла подошла к нему.
«Вы слышали эти истории», — сказал он. Ему не нужно было уточнять, какие именно.
«Да», — сказала она. «Что происходит?»
Лорд Венгориан расправил крылья. «Много всего», — сказал он.
«Мне нужно обсудить это тобой», — сказала она. Она огляделась. «Наедине».
Кавак медленно кивнул, его взгляд был проницательным, словно он ожидал этого от неё. «Мы поговорим сегодня вечером», — сказал он.
Ателла подумала, не попала ли она в какую-то ловушку. Она также задавалась вопросом, почему ей всё равно.
Ей предстояло выполнить свои обязанности до наступления темноты. Помимо членства в совете, она отвечала за сбор гостей на своей террасе. Это было обязанностью Рейгеренов на протяжении поколений, хотя ей было трудно поверить, что её родители когда-то делали то же самое. Казалось, они забыли всё, что знали о защите города, сосредоточив всю свою энергию на перспективах социального восхождения, которым она умышленно препятствовала, а её брат, Оллам, разочаровался из-за пьяной прихоти.
Ателла наблюдала за учениями на главной площади своей террасы, в нескольких кварталах от дома Рейгеренов. Ряды стражи вольных гильдий пополнились призывом к оружию. Недавно вооружившиеся горожане стояли плечом к плечу с ветеранами, отрабатывая наступление, превращая свои пики в продолжение своих тел. Увиденное удовлетворило её, но сердце не переполнилось радостью, как ещё совсем недавно. Клинки и золотая отделка доспехов уже не сверкали так ярко в её глазах. Она видела слишком много тщеславия и гордыни, и это запятнало решимость растущей армии, превратив её в нечто недостойное.
Ателла добралась до дома ранним вечером. Оллам вышел из дома как раз в тот момент, когда она подходила. Он преградил ей дорогу. «Ну что, старшая сестра, — сказал он, и от него уже несло вином, — как ты сегодня поработала? Удалось ли тебе осветлить нашу фамилию?» Он насвистел отрывок из песни «Огни колоннады».
«Я делаю то, что нужно делать», — сказала она. «Полагаю, ты тоже».
«Оооо, это насмешка? Ты меня осуждаешь?»
Ателла закатила глаза. «Ох, иди, Оллам. Иди и пей. Белому Тауралону нужен свой чемпион».
Оллам наклонился вперёд. «Да, это так», — сказал он. «Городу нужны все его чемпионы».
«В этом мы согласны».
«Ты думаешь, я отлыниваю», — сказал Оллам.
Ателла ничего не сказала.
«Ты считаешь, что я позор семьи».
«Я никогда этого не говорила».
«Ты так , — сказал он.
Ателла вздохнула. «Не думаю. Я вообще не думаю о том, кто и что позорит в Доме Рейгеренов».
Оллам покачнулся. Он прищурился, словно пытаясь удержать её в фокусе. «Знаешь что?» — сказал он. «Я тебе верю. Ты действительно не думаешь об этом, потому что тебе всё равно. Все это видят. Вся Колоннада это видит».
«Ты — честь Колоннады, так ведь? Ты — её грядущая слава? Если это так, то зачем я вообще беспокоюсь?»
«Ты говоришь как предатель».
«Очень остроумно. Очень язвительно. А теперь уходи».
Оллам побрел прочь, насвистывая «Огни колоннады».
Ателла вошла в прихожую и обнаружила, что мать и отец преграждают ей путь к лестнице и её комнате, где она планировала поспать несколько часов перед встречей с Каваком. Перспектива отдохнуть отодвинулась на второй план. Мать скрестила руки на груди, на её лице застыло выражение невыразимого недовольства. Отец, Эрульф, стоял позади неё, широко и молчаливо поддерживая жену.
«Полагаю, ты слышала всё, что мы с Олламом сказали друг другу», — сказала Ателла, прежде чем её мать успела что-то сказать. «Не могли бы мы не повторять одно и то же?»
«Я хочу поговорить с тобой об этой песне», — сказала ее мать.
«Значит слухи дошли и до вас», — сказала Ателла. «Как мило».
«Тебе смешно?»
«Нет. Это не так».
«Весь город поет о тебе».
«Я как-то не услышала своего имени в тексте песни».
«Не обязательно, чтобы это было так», — сказала её мать. «Предатель — ты. Все это знают. Ты довольна своим позором? Ты запятнала имя Рейгеренов».
Ее отец мрачно, но молчаливо кивнул в знак согласия.
«Хорошо, что Оллам делает все возможное, чтобы восстановить его блеск, не правда ли?» — сказала Ателла.
«Ваш позор даёт ему право потворствовать своим худшим порывам. Мне не нужно вам это объяснять».
«Я не должна его опекать, и я не собираюсь этого делать. Мой долг — обеспечить выживание Колоннады». Она шагнула вперёд, с холодной яростью, не желая терпеть ещё один момент игры в социальные иерархии. Её отец вздрогнул и отступил назад. Несокрушимая праведность матери дрогнула. «Это долг этой семьи, или, по крайней мере, так ты меня воспитала. Оллам и пальцем не пошевелит, чтобы исполнить этот долг, если его не вынудят. И вы оба отреклись от своих обязанностей перед осадой тзаангоров. Сохранение Колоннады стало моим бременем с тех пор, как я сражалась на крепостной стене. Честно говоря, я всё чаще вижу, как бесчестьем покрывается сама Колоннада, но я буду защищать её, потому что поклялась это сделать.». Ну что ж, завидуйте сколько душе угодно. Но уйдите с дороги. Сейчас и навсегда.
Она сделала ещё один шаг вперёд, заставив их расступиться. Она начала подниматься по каменным ступеням, затем остановилась и оглянулась на них. «И ещё кое-что, — сказала она. — Я не хочу больше слышать ни слова о браке с Вашем Гастаром. Я сожгу дом Гастаров дотла и предам мечу всю семью, если это поможет положить конец этой нелепой идее».
«Ты…» — начала Янна.
Ателла в ярости спустилась на полшага, и мать замолчала. Отец скрылся из виду. Они ипугались её, по-настоящему боялись, пусть и ненадолго.
Ее беспокоило то, что ее радовал их страх.
Ателла встретила Кавака на валах юго-западного крыла замка. Он полетел с ней на спине на восток, в лесные вершины, далеко от её народа и своего. Они приземлились на опушке леса и оглянулись на Колоннаду, где в свете фонарей сиял Алмазный шпиль.
«Правдивы ли эти истории?» — спросила Ателла. «Авенгории охотились на Нижних мирах?»
«Да, — сказал Кавак. — Это работа Хеват Граска».
« » — в отчаянии воскликнула Ателла. «Неужели Лаука Вай не понимает последствий? Разве она не видит, как они разворачиваются? Зачем рисковать разрывом договора, когда он нам больше всего нужен?»
«Риск оправдан», — сказал Кавак, внимательно наблюдая за ней. «Думаешь, совет откажется от договора? Думаю, нет. Колоннаде Авенгории нужны больше, чем нам».
«Но ?» — настаивала Ателла.
«Что ты думаешь о бездействии совета?» — спросил Кавак, словно пытаясь сменить тему. Он всё ещё внимательно наблюдал за ней, изучая её, подумала она.
«Это…» – начала она и осеклась. – собиралась сказать она. – подумала она. Ни один из ответов не был адекватным, хотя оба были правдой. Они не отражали её истинных чувств. Она была разочарована. Её всё больше и больше отвращали сограждане. За всем этим скрывалось нечто, в чём она едва могла признаться. Она хотела чего-то. Она ещё не знала всех фактов, и это пугало её.
Она отшатнулась от того, что росло внутри. «Совет разрчаровывает», — сказала она. «А как же жертвы Хевата Граска? Чем они заслужили резню?»
«Это не то, что они получили», — сказал Кавак. «Их нет среди мёртвых. Они всё ещё с нами. Они присоединились к династии Авенгориев».
Ателла снова замолчала. Затем она спросила: «Они сами выбрали такую судьбу?»
«Нет. Но они об этом не жалеют. И в прошлом были смертные, которые приходили к нам добровольно».
«Как ты.»
«Как я.»
Она смотрела на него, не в силах подобрать слова, чтобы задать правильный вопрос.
«Ты хочешь знать, почему смертный может захотеть стать одним из нас, — мягко сказал Кавак. — Почему кто-то может захотеть стать монстром?»
«Нет, это не так…» Она замолчала, прежде чем солгать. «Я знаю, почему ты принял такое решение», — сказала Ателла. «Но с этими людьми всё иначе, правда?»
«Нет, это не так. Но разве ты беспокоишься об их жизнях?»
«Нет», — призналась она.
«Вы когда-нибудь были в тех краях?»
«Мои обязанности никогда не приводили меня туда». Ее щеки горели от стыда.
«Нищета и голод там столь же чудовищны, как и богатство горных террас. Если бы у вас был выбор избежать этой нищеты и уз рабства, отравляющих вам жизнь, разве вы не приветствовали бы это, даже если бы отказались от своей смертности? Разве вы не видели бы привлекательности свободы и власти, которые предлагает это существование?»
«Я бы так и сделала», — легко ответила она.
«Доктрина чистоты Колоннады находит отклик у Авенгориев. Мы тоже привержены чистоте. Мы верим в чистоту чудовищности. В новую форму тела, доведённую до крайности». Он помолчал. «Ты хмуришься».
«Это правда?» — спросила Ателла. «Ты действительно принимаешь чудовищность? Тогда почему запрещаешь зеркала на балу?»
«Мы в величие чудовищности, — сказал Кавак. — Мы что должны принять себя. Это не значит, что мы преуспели. Мы гордимся тем, до каких крайностей дошли, но мы знаем, насколько мы ужасны, и мы ненавидим это, и нам не нравится ваше отвращение».
«Не мое».
«Нет, не твоё», — Кавак улыбнулся, словно сказала больше, чем знала. «Отвращение других смертных. Мы стремимся принять своё состояние. Но мы терпим неудачу. У нас есть свои противоречия. Но мы пытаемся. Я думаю, это достойная цель».
«Точно», – с чувством сказала Ателла. Она взглянула на могучее существо перед собой, на его чистую, чудовищную самоотверженность. Воспоминания о битве на стенах Колоннады нахлынули на неё, и во рту появился привкус крови.
Сидя в Белом Тауралоне, Джарас размышлял о том, каким удовлетворением может быть труд одного дня. «Огни Колоннады» разгорелись в пороховой бочке, и пламя песни окатило Верх и Низ прежде, чем Хиш достиг своего апогея. Распространение песни произошло в тот же момент, когда призыв на оборону города вступил в полную силу. Никто не осмеливался ослушаться этого указа, и все боялись того, что сотворит звериное стадо, если его не остановить. Песня стала выражением народного гнева, хотя люди и подчинялись. Особенно в Нижних землях сбор армии едва не превратился в серию протестных маршей по медленно колышущимся улицам. Послание лорду Тарвинду было ясным. Люди будут сражаться против звериного стада, но не примут Авенгориев в свои ряды.
На второй час после наступления темноты был объявлен комендантский час, который продлится до рассвета. Белому Тауралону пришлось начинать свои развлечения раньше и сокращать их. Целью комендантского часа было навести порядок в городе, где недовольство союзом с Авенгориями было настолько сильным, что одна искра отделяла его от пожара на улицах. Пока дисциплина сохранялась, растущая армия была силой, обеспечивающей этот порядок. Однако слишком много пьяных солдат и слишком много испуганных в Подземелье могли превратить недавно вооружённых в нечто дикое. Тарвинд этого не хотел.
Джарас тоже. Он явился на место сбора, получил доспехи и меч – не такие качественные, как у Гвардии Вольных Гильдий, но вполне подходящие для битвы – и принял участие в учениях. Война была необходима. Однако его беспокоили её исход и последствия. Он провёл день, размышляя об этом. Людям было недостаточно просто иметь возможность выразить свой гнев. Им нужно было ещё и решение.
Эта идея, должно быть, созревала у него в течение всего дня, но когда он смог ее сформулировать, она поразила его, словно удар молнии из самого Азира.
Теперь, в Белом Тауралоне, он ждал возможности воплотить свое откровение в жизнь.
Он наслаждался жизнью гораздо больше, чем в прошлый визит. Он гордился своей работой, был в восторге от того, что его песню пели повсюду, куда бы он ни приходил. Его тоже знали. Люди знали, кто написал «Огни колоннады». В Подземелье хотели поговорить с ним, поблагодарить его, довериться ему, спросить, что делать. Даже в Вышних его чествовали. Сегодня вечером ему не нужно было выступать в Белом Тауралоне. Ему заказали больше напитков, чем он хотел, и когда его стол наполнился до краев наполненными кувшинами, ему в карман посыпались новые осколки мирокамня. Выручка этого дня уже заставила его задуматься о переезде. Это произойдет, как только закончится война. Возможно, в небольшую квартиру на самой нижней террасе. Но, возможно, ему стоит устремить свои взоры немного выше.
Для этого ещё будет время, когда всё закончится. Сегодня вечером его взгляд был устремлён на более конкретную цель. Он пришёл за час до комендантского часа. Оллам на этот раз был один, но поздоровался так громко, словно его ждали все посетители «Белого Тауралона». Некоторые засмеялись. Многие отвернулись. Олламу было всё равно. Он сразу же заметил Джараса и бросился к его столику. Джарас занял место в центре первого этажа, чтобы его было видно. Весь театр таверны оглашался многократными исполнениями «Огней колоннады», и бард был главной звездой вечера. Когда Оллам подошёл к столу, он явно не оказывал Джарасу одолжения. На этот раз он сам хотел, чтобы его видели в компании Джараса.
Оллам широко улыбнулся и схватил Джараса за руку обеими руками. «Этот человек сам по себе», — сказал он. «Этот человек сам по себе. Я в неоплатном долгу перед тобой, Джарас. Если бы ты видел лицо моей сестры совсем недавно…»
«Ваши слова льстят мне», — сказал Джарас, и Оллам просиял. Джарас встал и доверительно наклонился вперёд. «Я надеялся увидеть вас», — сказал он, понизив голос. «Я хотел бы кое-что обсудить».
«Да, да, да!» — Глаза Оллама, немного остекленевшие, заблестели от волнения. — «Я весь во внимании».
«Возможно, лучше сделать это там где нас не увидят».
«Ещё лучше!» — воскликнул Оллам. Он обнял Джараса за плечи, и они вдвоем поднялись на верхний балкон.
Когда они снова оказались в комнате Оллама, Джарас спросил: «Тебе нравится песня? Ты не обиделся?»
Оллам открыл кошелёк, вытащил горсть осколков и со смехом бросил их перед Джарасом. «Вот!» — сказал он. «За тебя! Вот как я оскорблён!» Он откинулся назад и прокричал первый куплет песни. Затем он притянул Джараса к себе через стол и поцеловал его в лоб. «Блестящая работа», — сказал он. «Возможно, ты ещё не знаешь, но ты герой Колоннады. Следующие песни будут о Он говорил не так пьяно, как сначала подумал Джарас. «Благодаря тебе, у жителей Колоннады теперь один голос, и он услышан. Когда битва закончится, Авенгории никогда не вернутся за эти стены. Совет не посмеет этого допустить».
Джарас изобразил на лице то самое серьёзное, обеспокоенное выражение, которое он репетировал. «Воли города может быть недостаточно, — сказал он. — Приказа лорда Тарвинда может быть недостаточно».
Оллам уставился на него, и его энтузиазм куда-то испарился. «Почему?»
«Если Авенгории решат вернуться, как вы думаете, сможем ли мы их остановить? После того, как мы будем ослаблены этой кампанией?»
Оллам задумался. «Вихрь Света…» — начал он.
«Они — связаны договором», — сказал Джарас. «Сомневаюсь, что Авенгории им нравятся больше, чем нам, но они будут соблюдать договор».
«Но если Авенгории прорвутся сюда силой…»
«Вот в этом-то и суть», – сказал Джарас, меняя позицию. «Им не придётся этого делать». Затем он снова сменил позицию. «Но, предположим, альянс распадётся после битвы. Допустим, Авенгории нападут на нас. Да, Вихрь Света будет сражаться с ними. Грозорождённые Вечные могущественны. К тому же, их мало по сравнению с Авенгориями. Чудовищ – легион». Он прокручивал в голове те же аргументы, представляя себе оба варианта. Чем больше он думал об этом, тем яснее видел приближение гибели Колоннады. «Если ничего не предпринять, – сказал он, – наш конец близок. Авенгории говорят, что не хотят, чтобы мы их использовали. Но это не так. используют Мы ослабляем себя в войне со зверолюдьми, и вампиры увидят в нас жертву».
Оллам торжественно кивал и выглядел обеспокоенным. «Что мы можем сделать?» — спросил он.
«Знаешь, что было бы идеально?» — сказал Джарас. «Представь, если бы и Авенгории, и зверолюди были уничтожены».
Оллам внезапно протрезвел. «Да», — очень тихо ответил он. Он огляделся, словно тени в кабинке могли подслушивать. «Неужели такое может случиться?»
«Я думаю да»
«Как?»
«У меня есть идея, но мне нужна ваша помощь».
«Все что угодно», — сказал Оллам, явно охваченный идеей, что именно он, а не его сестра, спасет колоннаду.
«У твоей семьи есть связи», — сказал Джарас.
«Да», — ухмыльнулся Оллам.
«Мне нужно кое с кем увидеться».
«Назовите мне их имена, и в течение часа вы будете у них дома», — похвастался Оллам.
Когда Джарас рассказал ему, улыбка Оллама померкла. «Тебе лучше пойти со мной», — сказал он. «Тебе нужно поговорить с моими родителями».
Приём в доме Рейгеренов поначалу был не слишком тёплым. Джарас попросил Оллама не представлять его как барда, создавшего «Огни колоннады». Оллам согласился, но как только он произнес имя Джараса, глаза Янны превратились в кремни. Олламу пришлось немного повозиться, прежде чем она согласилась не приказывать слугам выгонять Джараса из дома. Ещё дольше пришлось уговаривать, чтобы его пропустили дальше прихожей.
Они удалились в гостиную в задней части дома. Огонь в камине согревал комнату. Потёртые геральдические гобелены, покрывавшие стены, были едва различимы в свете свечей. Они сидели в дубовых креслах перед камином. Янна и Эрульф смотрели с закипающей злобой.
«Расскажи что тебе нужно и побыстрее», — сказала Янна, — «почему я должна держать под своей крышей человека, очернившего имя моей семьи?»
«Потому что я думаю, что смогу восстановить вашу честь до того уровня, на котором она действительно должна быть», — сказал Джарас. «Или, по крайней мере, я могу помочь этому случиться».
«Как?» — резко спросила Янна.
«Позаботившись об уничтожении как стада зверей, так и Авенгориев».
Янна и Эрульф долго смотрели на него.
«Если ты можешь это сделать, — сказал Эрульф, — то ты не бард. Ты — колдун».
«Вовсе нет», — сказал он. «Вопрос просто в том, чтобы увидеть того, кто действительно обладает силой, способной это осуществить, и поговорить с ним, чтобы он тоже яснее увидел свой долг перед Колоннадой». Он сделал паузу. «Помочь моим согражданам яснее увидеть — вот всё, чего я всегда хотел добиться с помощью „Огней Колоннады“. У меня никогда не было намерения причинить вред вашей семье».
«Тот, кто действительно хочет тебя выслушать, — это тот, кто отказывается это делать», — пробормотал Оллам.
«Тот, у кого действительно есть власть, — сказала Янна. — Ты хочешь аудиенции у лорда Тарвинда?»
«Нет», — сказал Джарас. «Я полагаю, что у него меньше власти в этом вопросе, чем вы можете подумать. Я также полагаю, что он сочувствует нам. Если даже он у, как можно уничтожить обоих наших врагов, он не сможет ничего сделать, после того как заключил договор. Нам предстоит делать всё за него».
«Тогда кого же ты хочешь увидеть?» — спросила Янна.
«Ученого, изучающий приливы».
Янна и Эрульф переглянулись.
«Бавет Уллиор — моя старая подруга», — сказала Янна.
«Это общеизвестно. Вот почему ваша помощь так важна. Она меня не знает. У неё нет причин меня слушать или даже впускать меня к себе домой».
«Почему именно она?» — спросил Эрульф. «Что ты хочешь, чтобы она сделала?»
Джарас поморщился. Он ничего не сказал.
«Лучше нам не знать», — сказала Янна.
«Вам не нужно делать ничего, что можно было бы счесть преступлением или нарушением чести», — сказал Джарас. «Какой вред может быть в том, чтобы познакомить двух людей, ни один из которых не находится под чьей-либо опекой? Никакого. Это единственное, о чём я вас прошу. То, что я скажу знатоку приливов, останется между нами двумя».
«Тогда о вашем визите не должно быть известно никому», — сказала Янна.
«Это было бы хорошо».
Она кивнула и улыбнулась ему. Улыбка была не тёплой. Джарас не был уверен, что она способна подарить ему хоть какое-то тепло. Однако это была улыбка согласия.
«Пойдем со мной», — сказала она.
Джарас и Янна покинули резиденцию дома Рейгерен незадолго до комендантского часа. Оставалось ещё несколько минут, так что на первом участке пути у них не возникнет никаких проблем с охраной, если они случайно на неё наткнутся, особенно учитывая положение Янны. Джарас был в плаще с капюшоном, взятом у одного из слуг. В темноте издалека его было бы невозможно узнать.
Они направились к нижней террасе, где Бавет жила в своей башне. Если идти по самой прямой дороге, по улицам, это заняло бы меньше получаса. Даже учитывая безлюдность мощёных дорог, избежать обнаружения было бы сложно. Янна повела Джараса другим путём. Выйдя из дома Рейгерен, они просто перешли улицу, и Янна постучала в дверь дома Певелленов. Когда их впустили в вестибюль и поприветствовала Иссайя Певеллен, Янна просто сказала: «Можно пройти? К колоннаде».
«Конечно». Иссайя, не задавая вопросов, провела их к задней двери. На прощание она коснулась руки Янны, выражая понимание. Джарас распознал в этом прикосновении твёрдую заинтересованность. Если бы кто-нибудь спросил, Янна и Джарас приехали в гости, и Иссайя не знала, куда они отправились дальше. Это была связь между элитой, договор между теми, кто обладал привилегией никогда не подвергаться суровым допросам.
И так путешествие продолжалось, по дворам и переулкам, Янна и Джарас переходили из дома в дом. Они никогда не появлялись на улице дольше нескольких мгновений, и любой, кто их видел, мог стать свидетелем их короткого путешествия из одного дома в другой. Влияние Янны на нижних террасах было широким , у неё было много друзей. Джарас поражался зарождению молчаливого заговора. Единственное, что Янна сообщила семьям, которые проводили их через свои дома, заключалось в том, что происходит что-то важное. Рейгерены стояли на страже колоннады. Ателла запятнала этот образ своими действиями. Если её мать теперь искала помощи, это означало, что она что-то делает, чтобы противостоять ущербу, причинённому Ателлой. Больше ничего не нужно было знать. Джараса и Янну видели, но не видели, их цель была неизвестна, но поддерживалась. Максимум, что могла знать любая семья, – это какой дом они только что покинули и в какой дом направляются дальше.
Это превзошло все ожидания Джараса. Колоннада была готова к действиям. Договор был мерзостью. Авенгории всё больше оскверняли душу города с каждой секундой, проведенной в его стенах. Глубочайшим инстинктом каждого горожанина было желание уничтожить вампиров. Эти же инстинкты руководили Янной и её союзниками. Они действовали ради спасения города так же естественно, как дышали.
Увиденное Джарасом подсказало ему, что в критический момент город будет действовать сообща. К тому времени, как они с Янной подошли к двери Бавет, его уверенность в себе росла. Его миссия этой ночью увенчается успехом. Ему не придётся долго убеждать Бавет поступить правильно. Ему просто нужно будет показать ей, что нужно сделать.
Учёная Приливов жила в башне, которая возвышалась над всеми остальными зданиями нижней террасы. Она стояла на восточном краю большой площади, примерно посередине её ширины. Окна на её вершине выходили на окрестности, открывая захватывающие виды на север, юг и запад. Только стражники, стоявшие на страже на вершине Алмазного Шпиля, могли видеть дальше.
Джарас и Янна вышли из дома на северной стороне башни, отделённого от неё узким переулком. Янна оставила Джараса ждать в дверях дома, пока сама обошла башню и направилась к входу для слуг. Вернувшись через некоторое время, она сказала: «Дверь башни открыта. Закрой её за собой. Ты никого не увидишь. Поднимись по лестнице наверх. Бавет согласилась встретиться с тобой».
«Спасибо», — сказал Джарас.
Янна серьёзно посмотрела на него. «Сделай то, что обещал, и мы все будем у тебя в долгу».
Он смиренно опустил голову, хотя и почувствовал прилив экстаза при мысли о горизонтах, которые откроются перед ним, когда придёт время вернуть этот долг. Он бы заслужил награду, потому что спас бы свой город.
«Я подожду тебя здесь», — сказала Янна. «Вернись к этой двери».
Джарас снова кивнул и вышел на улицу. Он поспешил к заднему входу башни. Вход выходил в тесный двор, где тьма была настолько густой, что он почти мог до неё дотронуться. Дверь была приоткрыта, пропуская ровно столько света, чтобы он мог войти.
Он закрыл дверь и оказался у подножия узкой лестницы. Она спиралью вела вверх, к вершине башни. Клиновидные ступени были едва достаточно широкими для одного человека, и он старался держаться ближе к внешней стене, где мог поставить большую часть ступни на каждую каменную ступеньку. Факелы в железных подсвечниках освещали ему путь, и он поспешил наверх так быстро, как только мог. Наконец он добрался до деревянной двери, обитой железом. Он толкнул её, и она открылась, впустив его в кабинет Учёной Приливов.
Потолок был низким, и ночной ветерок, дувший в открытые окна, вытягивал из него тепло. В центре комнаты пылала богато украшенная дровяная печь, и Джарас поспешил к ней. Перед ней стояли два кресла с высокими спинками, в одном из них сидела Бавет. Позади неё, занимая всю стену между южным и западным окнами, стоял длинный дубовый стол. Над ним висел фонарь, отбрасывая свет на разложенные на столешнице пергаментные карты.
На плечи Бавет была накинута шерстяная шаль. Она выглядела усталой, измученной попытками читать и предсказывать бури перемен, которые сотрясали и формировали землю. Она указала на стул. «Пожалуйста, садитесь. Янна Рейгерен — моя подруга, чьё мнение я очень уважаю. Если она говорит, что вам есть что сказать, что я должна услышать, значит, я должна это сделать».
Джарас сел. «Я здесь, — сказал он, — чтобы показать вам, как вы спасёте колоннаду».
Бавет подняла брови и рассмеялась. «его спасу?»
«Да. Обеспечив уничтожение всех врагов».
Она перестала смеяться. «Ты считаешь Авенгориев врагами?»
«Я верю в это. А ты?»
Она молча смотрела на него. Затем, по-видимому, удовлетворённая увиденным, сказала: «У меня произошла крайне неприятная встреча с одним из них на балу, устроенном лордом Тарвиндом». Её слова были тщательно подобраны, и её намёк ясен.
«Вас следует избавить от дальнейших встреч подобного рода», — подыгрывая, сказал Джарас.
«Это не мое дело».
«Вот тут вы ошибаетесь, — сказал Джарас. — Вы, как никто другой в городе, можете сыграть решающую роль».
«Интригует. Ну давай же. Убеди меня».
«Твоя задача — подготовить карты, которые позволят армии Колоннады выступить на битву со звериным стадом».
«Верно. Я недавно их закончила. Карты готовы».
«Вы уже представили их лорду Тарвинду и лорду-целестанту Молнии Зари?»
Глаза Бавет сузились. «Нет», — осторожно ответила она.
«Насколько они точны?»
«Очень», — ответила Бавет, гордясь своими навыками. «Растущая интенсивность и частота конвульсий делает невозможным прогнозирование за пределами краткосрочной перспективы, но я точно знаю, какие деформации рельефа произойдут и когда, между Колоннадой и последним известным местоположением стада зверей».
«Значит, вы нашли маршрут для нашей пехоты?»
«Маршрут и — подчеркнула Бавет. — Время начала марша имеет решающее значение».
«Я думаю о том, — сказал он, — что может произойти, если время будет выбрано неверно. Или, другими словами, если действительно правильный час — это тот, который обеспечит не только выживание Колоннады, но и торжество её чистоты».
Бавет встала. Она подошла к столу. Она сложила руки за спиной, посмотрела на свои карты и сказала: «Продолжайте».
«Необходимо сделать три вещи», — сказал Джарас. «Стадо зверей должно быть уничтожено, Авенгории должны быть уничтожены, и Колоннада не должна нарушать договор. Или, по крайней мере, не должна быть замечена в нарушении договора, пока не придёт время».
«И вы считаете, что существует возможность, при которой все три пункта могут выполнены».
«Да, в зависимости от того, какой ответ вы дадите на мой следующий вопрос».
«На какой вопрос?»
«Представьте, что бы произошло, если бы марш начался, а силы Колоннады задержались не по своей вине».
Бавет замерла.
«Есть ли возможность, которая может привести к такой задержке?» — спросил Джарас.
Бавет не торопилась с ответом. Она разжала руки и оперлась на стол. Она провела пальцем по карте, а затем замерла на одной точке. Казалось, она пристально смотрела на неё, словно на послание, которое получила, но не поняла до этого момента. Она повернулась к Джарасу, её лицо пылало от волнения. «Я отвечу вам так», — сказала она. «Я проявила высокомерие, когда несколько минут назад заявила, что точно знаю, что и когда произойдёт с землёй. Волатильность слишком сильна для столь категоричного заявления». Она взяла карту, свернула её, поднесла к дровяной печи и бросила свиток в огонь. «Действительно, я уже нашла ошибку в своей работе», — улыбнулась она. «Мне придётся переработать карту, которую я должна была представить лорду Тарвинду. И даже там могут быть ошибки. Кто знает?»
Джарас улыбнулся в ответ. «Мы во власти случая и судьбы. Кто из нас может сказать, какой хаос они нанесут планам сильных мира сего?»
«Думаю, ты мог бы сказать», — сказал Бавет. «Думаю, ты, Джарас Анвархейм, мог бы точно сказать, что произойдёт с этими планами».
Хеват Граск медленно кружил в ночи Подземья. Его ноздри раздувались. Он вытянул длинный язык и попробовал воздух. Он познавал вкусы Колоннады. Вкусы её слоёв. Существовали разные слои, и даже в Подземье их можно было найти несколько. Они были сломаны и хаотичны. Они пересекались друг с другом. И всё же порядок существовал, потому что социальная иерархия богатства и власти здесь была столь же сильна, как и везде, просто принимая форму уровней бедности и слабости. Эти слои были полезны Хевату Граску, потому что они очерчивали контуры слоёв, представлявших реальный интерес. Он следовал по слоям страдания, слоям боли.
Он чувствовал боль на ветру и следовал его зову. Он глубоко познал вкус боли, потому что его собственная боль была так же глубока. Боль обрушилась на него внезапным, необратимым ударом, и она ударила с ещё большей силой, потому что это была его вина. Он был высокомерным. Он убедил себя, что может искупаться в силах, высвободившихся Некротрясением Нагаша. Он верил, что сможет подчинить себе энергии, что пронизывают его. Вместо этого они подчинили его себе. Они превратили его в монстра.
Он был не одинок в своём высокомерии. Но это оказалось не утешением. Именно Лаука Вай спасла его от отчаяния и безумия. Она спасла всех Авенгори, независимо от того, какой путь глупости, гордыни или проклятой удачи привёл их к трансформации. Она спасла их от превращения в совершенно бездумных животных. Благодаря её воле Хеват Граск и его сородичи всегда находили путь к рациональному мышлению. Она вытащила его из бездны безумия. Она дала ему цель и вернула ему своего рода гордость. Чего она не могла сделать, так это избавить его от боли.
Именно его боль, по крайней мере в той же степени, что и гордость, заставляла его каждую ночь снова отправляться на охоту у Колоннады. Он отказывался быть один на один со своей болью. Он должен был распространять чудовищность. Дар, Евангелие, истина или проклятие – он должен был распространять это.
Увеличение династии Авенгориев не смягчало его боли. Ничто не могло этого сделать. Однако в этом было удовлетворение. Гордость пылала от осознания того, что могущество Авенгориев росло с каждой сломанной, жалкой шестеренкой, которую он вытащил из механизма Колоннады. Ему нравилось пировать на задворках договора.
Среди других лордов Венгориана сложилось мнение, что всё население города против Авенгориев и альянса. За исключением советника, который искал их в пустыне, это было справедливо и для Верхнего мира. То же самое было справедливо и для большей части Нижнего мира, и подвесные платформы бурлили волнением. Однако и в Нижнем мире были свои нюансы. Уже за несколько ночей с момента прибытия Авенгориев вкусы, которые Хеват Граск ощущал в глубинах, изменились. В первую ночь своих исследований он ощутил страх, и только страх, паря над тесными улицами. Он нашёл трещину в страхе Парека, и с тех пор трещина ширилась. Теперь, помимо страха, появилось любопытство. И тёмная, хрупкая надежда. Всё больше людей осмеливались думать о будущем, вместо того чтобы пытаться избавиться от мыслей о настоящем. Авенгории по-прежнему вызывали страх в регионах Длинных Цепей, но не все их там ненавидели.
С каждой ночью все больше душ задавались вопросом, готовы ли они принять чудовищность.
Хевату Граску было интересно размышлять о будущем Колоннады после поражения Орго. Он развлекался, размышляя о том, что Авенгории могли бы предложить городу и как они могли бы его изменить.
Как они могли бы продолжить начатое им дело.
Урок, который Лаука Вай пришла преподать Колоннаде, уже начал давать о себе знать.
Ночью снова раздались звонки. Раздавались голоса потерянных, ищущих дары Авенгориев. Они проигнорировали комендантский час, который уже шёл несколько часов. Они не боялись наказания. Силы Колоннады не могли сделать ничего, чтобы ухудшить их положение.
Если бы Хеват Граск ответил на эти призывы, они бы стали лёгкой добычей. Но он этого не сделал. Сегодня вечером они были ему неинтересны. Сегодня ему нужен был вызов.
Он взлетел выше, оставив внизу страдания. Он учуял боль наверху и пошёл на этот запах.
Друзья Суван собрались вокруг неё в общей комнате пансиона. Они зажгли все свечи, какие только смогли найти, пытаясь отогнать тьму, словно это могло отогнать её горе. Попытка провалилась. Свечи высветили грязь и копоть на балках дома. Они освещали каждый уголок комнаты, делая отсутствие ещё более явным. Они не могли смягчить её страдания. Они могли лишь сделать их контуры ещё более чёткими.
В комнате было многолюдно. У Суван было много друзей. Но семьи у неё не было. Больше нет. После сегодняшнего дня, когда у неё отобрали дочь и сына.
Они, как и она, работали в карьере алмазного рудника к югу от Колоннады. В условиях меняющихся земель рытье туннелей было невозможно, даже мысль о них была безумием. Туннели могли исчезнуть без предупреждения, уничтожив всех, кто находился внутри. Открытые шахты были безопаснее, по крайней мере, для совести богачей Верхнего мира. Реальность оказалась более жестокой. Даже небольшое изменение высоты, лёгкая рябь на земле могли спровоцировать оползни. Как сегодня.
Суван только что отнесла очередной груз драгоценных камней к повозкам на вершине ямы, когда ударил толчок. Земля под ней вздыбилась. Поднявшийся холм сбил её с ног, и повозка перевернулась. А затем край ямы обрушился. Она отскочила назад, в сторону. Она была выше обрыва, и ей ничто не угрожало. Внизу с грохотом рушащаяся земля обрушилась в яму. Треск, возвестивший о катастрофе, дал почти всем достаточно времени, чтобы убежать, и лишь узкий клин чаши ямы исчез под тоннами щебня.
Не успели спастись только ее пятнадцатилетние дети.
Снова поднявшись на ноги, Суван в ужасе посмотрела вниз и увидела, как земля обрушивается на Вел и Арана. Она увидела, что должно произойти. А затем увидела, что произошло.
Тела так и не были найдены. Они были погребены навсегда.
И теперь, хотя её окружали друзья, она была одна. Они горевали вместе с ней, но она была одна, ведь откуда им было знать весь этот, грубый, пронзительный вой её боли? Они пытались утешить её, но она была одна, потому что единственное, что могло утешить эту боль, – это чудесное избавление от её причины. Они разделяли её ярость и злились на то, что смертей стало ещё больше лишь для того, чтобы замок пополнил свои запасы бриллиантов, но она была одна, потому что они не могли сравниться с её гневом. Никто не мог, кто не переживал ту же утрату.
Она сидела за длинным, нелакированным столом в общей комнате. Она согнулась пополам, измученная очередным приступом душераздирающих криков. Живот и рёбра болели.
Вокруг нее толпилось так много людей, которые прикасались к ней, похлопывали ее по плечам, пытались обнять ее.
Она не могла дышать.
Она заставила себя подняться на ноги. «Мне нужен воздух», — сказала она.
Лавея, её лучшая подруга, взяла её за руку. «Не выходи», — взмолилась она.
«Мне плевать на комендантский час».
«Я не об этом говорю. Я имею в виду Они охотятся ночью».
«Не так высоко».
«То, что они еще здесь не охотились, не значит, что они не начнут».
Суван высвободилась. «Мне всё равно».
Лавея снова попыталась взять её за руку. «Тогда позволь мне пойти с тобой».
Суван пристально посмотрела на неё. «Ты действительно этого хочешь?» — холодно спросила она.
«Я не хочу, чтобы ты была одна», — сказала Лавея, слишком напуганная, чтобы убедительно лгать.
«Я хочу побыть одна», — сказала Суван и, протиснувшись сквозь толпу, вышла из пансиона.
Воздух на улице был чище. Было не так душно, дул лёгкий ветерок. Она, дрожа, набрала полную грудь воздуха и пошла.
Она не обращала внимания, куда идёт. Она пребывала в пульсирующем оцепенении между спазмами горя. Голова её была налита свинцом, а глаза зудели, тяжёлые, как камни. Она брела вперёд, следуя за меланхоличным облегчением ветра.
Её пансионат находился на одной из самых больших платформ на этом уровне Подземелья, на один уровень ниже Столпа и Серпа. Она могла пройти довольно много по извилистым переулкам, прежде чем ей пришлось бы преодолевать подвесной мост. Она достаточно хорошо осознавала окружающее и то, что делала, чтобы не пытаться пересечь его в таком состоянии. И она так устала. Любое усилие, выходящее за рамки инерции ходьбы, было слишком тяжёлым.
Однажды, переходя перекрёсток, она увидела двух охранников на другой улице справа. Они шли в противоположную сторону. Она немного ускорилась, пока не почувствовала, что они достаточно далеко, чтобы почувствовать себя в безопасности.
Оцепенение начало отступать, и она стала больше обращать внимание на окружающий город. В конце концов, её всё-таки беспокоил арест. Хотя и лишь немного.
Что-то пролетело над головой. Она быстро подняла взгляд. Ничего не увидев, лишь ощутила внезапное движение во тьме. Она услышала лишь один взмах крыльев, и существо исчезло. Ветер закружился вокруг неё, потревоженный пролётом хищника.
Суван осталась неподвижной, внезапно осознав, что теперь, она действительно одна. Она затаила дыхание, ожидая возвращения того, что летало в ночи.
Но этого не произошло. Ночь оставалась тихой и спокойной.
Она снова пошла. Она продолжала идти по прямой, насколько позволяли лоскутные улочки. Дорога, по которой она шла, заканчивалась у края платформы, рядом с массивной железной рамой, на которой висела одна из цепей. Она села рядом с ней, прислонившись к низкой стене, тянувшейся вдоль края платформы. Она больше не могла идти. Она снова заплакала.
Камень треснул под тяжелыми когтями.
Она закричала.
«Надо пойти за ней», — сказала Лавея. Она надеялась, что Суван просто выйдет, а не уйдёт. Её уже давно не было. Лавея несколько раз открывала дверь, чтобы посмотреть, но её нигде не было видно. Чувство вины Лавеи росло вместе с тревогой. «Мне не следовало её отпускать».
Остальные слонялись вокруг, так же как и она, не зная, что делать.
«У тебя не было выбора», — сказал Кав, выглядя обеспокоенным и виноватым. «Она хотела побыть одна».
«Мне всё равно следовало уйти». Лавея снова подошла к окну гостиной и оглядела тёмную улицу. «Она слишком долго не возвращалась».
«Я уверен, что с ней все в порядке», — сказал Кав очень неуверенно.
Лавея покачала головой. «Нам нужно пойти за ней», — повторила она.
«После комендантского часа», — сказал Кав.
«Так?»
«Если нас арестуют, мы не поможем ей. Её тоже могли арестовать».
«А если нет?» — спросила Лавея.
Никто ничего не сказал. Оставался лишь невысказанный вопрос: не случилось ли с Суван чего-то похуже, и хватит ли у них смелости что-то с этим сделать.
Лавея глубоко вздохнула. «Это наш город», — сказала она себе. «Это наш город», — сказала она громче, с большей силой. «Даже здесь. Это не их охотничьи угодья. Если мы слишком напуганы, чтобы передвигаться ночью, мы сдались».
Речь звучала приятно. Но она почти не успокоила бешено колотившееся сердце. Ей не хотелось покидать пансион. Никто здесь не хотел этого. Но им пришлось. Они не могли бросить Суван. Не сегодня вечером.
Кав кивнул, и на его лице отразился гнев и испуг. «Она права, — заявил он. — Это наш город».
Все согласились. С бравадой, которую им давало число, они набрались решимости. Они двинулись к двери как один, во главе с Лавей. Они вышли на улицу единой решительной массой, а затем остановились, не имея направления.
«Куда же она пошла?» — спросил Кав.
«Мы могли бы разделиться на группы поменьше и поискать», — с сомнением сказала Лавея. Платформа внезапно превратилась в тёмный лабиринт, где охотники могли прятаться в каждой тени.
Затем они услышали крик.
Рядом с ней приземлился монстр. Он ходил на лапах рептилии, а его крылья были уродливыми клочьями. Это было нечто, сшитое из страха темноты. Суван вскочила на ноги и, не имея возможности бежать, откинулась к стене. Она начала терять равновесие. Монстр выше пояса был мужчиной, и он протянул руку и поймал её. «Осторожно», — заботливо сказал он, его голос был тихим и странно успокаивающим, несмотря на его внешность. Человеческое лицо преобразилось, челюсть раздвинулась, обнажив ряды диких зубов, и Суван снова закричала.
Боль от клыков, вонзившихся в горло, была шоком. Острая боль проникла глубже плоти. Она проникла в самую суть её существа. Голод, чуждый ей, пронзил её. Он проник в её кровь и душу, вырывая их из тела. Далеко-далеко она слышала звук пьющего животного. Её пожирали, и она менялась. подумала она. Она не могла говорить.
Что потерять?
Её прежнее «я» уносилось прочь, словно песок сквозь пальцы, хрупкое и сломленное, недостойное сохранения. Новое «я» пришло сквозь боль. Оно вошло в её плоть. Оно проникло в её кости. Оно было тёмным, сильным и не было по-настоящему новым. Оно всегда было здесь, скованное слабостью тела. Грядёт смена власти, и сильное «я», истинное «я», будет доминировать. Её больше не сломят.
— подумала она и погрузилась во тьму.
Падая, она услышала крики толпы. Она услышала своё имя. Люди пришли за ней. Они пришли спасти её. Они пришли слишком поздно.
Они были не нужны.
Она больше никогда не будет одна.
Новая боль пронзила её тело. Оно тоже начало меняться.
Она погрузилась в темноту, и она приняла ее с радушием.
Толпа выплеснулась из переулков и в считанные мгновения окружила Хевата Граска. Он был удивлён и впечатлён. Он никогда не думал, что жители Колоннады осмелятся противостоять кому-либо из Авенгориев так открыто и в таком количестве.
Люди несли факелы. И они приближались так быстро.
«» — скомандовал он. Он расправил крылья и поднял руку. Его голос грохотал по стенам грязных домов с крутыми фронтонами.
«Он ее схватил!» — закричала женщина. «Он убил Суван!»
«Я дал ей силу», — сказал он. После этих слов он понял, что ему не поверят. Он только что закончил осушать Суван. Её перемены лишь начинались. Сейчас она была неподвижна, безвольна, с чёрной запёкшейся кровью, запекшейся в ране на горле. Её вид выставлял его лжецом.
Хеват Граск не боялся того, что эти люди могли с ним сделать. Он беспокоился о том, что он сделает с ними. Хотя он уже насытился, вкус крови был таким свежим, а безрассудная ярость резни ещё не ускользнула. Лаука Вай выбрала его и Кавака делегатами, потому что они могли сдерживать свои порывы к убийству в присутствии смертных. Если он будет бороться, чтобы защитить себя, эта сдержанность рухнет, и резня станет тем, что совет не сможет игнорировать. Лучше уйти с Суван и разобраться с последствиями убийства позже.
«Взять его!» — крикнул кто-то, и он увидел, что это стражник Свободной гильдии. В толпе их было несколько. Они пришли не для того, чтобы наводить порядок. Их охватило безумие, и Хеват Граск начал осознавать всю глубину своей глупости, но также и то, что Лаука Вай, возможно, неверно оценила масштаб реакции на Авенгориев в Подземелье и её возможное направление. Он всё ещё не думал, что рискует своим существованием. Но он видел, как подтолкнул договор к краю пропасти. Однако неожиданностью был не стражник и не его крик, а то, что произошло дальше.
Жители Подземья умели обращаться с верёвками. Иначе и быть не могло. Подвесные мосты и лестницы требовали постоянного ухода, ремонта и замены. Люди постоянно строили новые связи, воссоздавая и переосмысливая сеть своего подземного города. Верёвочное дело в Подземье имело такую же ценность, как и каменная кладка на Верху. Хеват Граск видел людей и их работу с верёвками во время своих полётов. Он не ожидал, что верёвки придут за ним. Теперь они пришли.
Петли обвили его крылья и руки. Они внезапно натянулись, развернув его конечности в разные стороны и вынудив его выронить Суван. Её тело с глухим стуком приземлилось у основания платформы. Хеват Граск откинулся назад, и новые петли зацепили его передние ноги.
Шок от нападения ошеломил его, замедлив реакцию. Он погрузился в пучину неверия. Происходящее было невозможным.
Факелоносцы подожгли один из домов в конце переулка. Бревна быстро вспыхнули, и Хеват Граск почувствовал, как его тянут к огню.
Он резко дернул правой рукой, сильно дернув за веревку. Державшийся за неё мужчина споткнулся и с криком упал со стены. Но остальные крепко держались и потянули назад, снова вырвав руку Хевата Граска с такой силой, что боль пронзила плечо и прокатилась по боку.
Хеват Граск взревел, и внезапный шквал чёрной, гнилой крови хлынул на платформу. Она пропитала толпу. Она хлынула стремительным потоком по улице. Люди закричали и побежали, но другие сражались с храбростью, рождённой ужасом. Огонь продолжал гореть, набирая силу, пожирая дом. Пропитанные водой верёвки потянули его ещё сильнее. Ещё больше верёвок обхватили его. Одна обвилась вокруг его шеи и задушила бы его, если бы он всё ещё нуждался в дыхании.
Толпа становилась всё больше и громче. Раздавались торжествующие крики, и к толпе присоединялось всё больше стражников. Верёвки тянули его всё ближе и ближе к огню.
Он закричал, и его голос прозвучал в ночи как надрывный, хищный вой. Это был крик предупреждения. Он был готов потерять контроль. Если он нападёт сейчас, то за считанные секунды разорвёт толпу на части и насладится потоком крови.
Если бы он устроил резню среди людей, Авенгории и Колоннада вступили бы в войну.
Огонь перекинулся на другой дом. Пламя лизнуло Хеват Граск.
Жители Подземья были готовы сжечь свои дома, чтобы нанести ответный удар Авенгориям. Они не остановятся.
Ему придется их убить.
Копья энергии, более мощные и обжигающие, чем молнии, врезались в горящие дома. Их каркасы разлетелись на куски, и взрыв поглотил огонь. Толпа отпрянула, крича от страха. Они перестали тянуть Хевата Граска. Люди с благоговением подняли головы.
Обвинители Вихря Света прибыли. На сияющих, эфирных крыльях они кружили над сценой, сжимая в кулаках ослепительно-белые копья и молоты энергии. Обвинитель-Прайм приземлился на вершине стены. Низкий наклон его шлема передавал ярость, скрытую за бесстрастным серебристым лицом. «» — прогремел он, разгоняя наступившую тишину. «Избавите ли вы зверолюдей от необходимости разрушать Колоннаду?»
«Мой господин!» — воскликнула женщина, ранее обвинившая Хевата Граска. «Мы ищем справедливости! Это чудовище убило Суван».
Хеват Граск повернулся к обвинителю. «Я не…», — сказал он самым спокойным и рассудительным тоном. Говорить было трудно из-за тумана безумия, окутывавшего его разум. «Как я и пытался сказать…»
Обвинитель прервал его: «Меня мало интересует, какой именно поступок вы совершили, требующий Хотя теперь я вынужден узнать, в чём именно».
Тело Суван забилось в конвульсиях, вызвав новые крики окружающих. Она резко перевернулась на живот, затем выгнула спину от боли. Её руки удлинились, и от костей каждой отделилась паутина плоти. Она растеклась, как тесто, и Суван закричала от экстаза и боли, когда у неё появились крылья. Её череп начал деформироваться, челюсти раздвинулись, купол черепа заострился.
Толпа отступила от зарождающегося вампира.
Обвинитель-Прайм спустился со стены. Он схватил Суван за дрожащие плечи. Она забилась в его хватке, но он крепко держал её. «Ты меня слышишь?» — спросил он. «Ты меня понимаешь?»
Сила его приказа была такова, что камень бы ответил. Суван подавила крик и кивнула. Её руки продолжали расти.
«Ты выбираешь это?» Он не скрывал своего отвращения.
«Я выбираю это», — взвыла Суван в агонии и торжестве.
Грозорождённый Вечный отпустил её и отступил.
«Ей нужна забота её новых родственников», — сказал Хеват Граск. «С вашего разрешения, я заберу её домой».
Через мгновение Обвинитель коротко кивнул. Хеват Граск наклонился и взял извивающегося вампира на руки.
Обвинитель призвал клинок света и короткими, гневными жестами перерезал верёвки. «Разойдитесь», — приказал он толпе. «И, клянусь Сигмаром, не меня снова предотвращать подобные беспорядки». Он указал на одного из стражников. «Вы позорите свои цвета, разжигая беспорядок. Вам повезло, что я не ваш командир». Затем он повернулся к Хевату Граску. «Убирайтесь с глаз моих!» — прорычал он.
«Примите мою благодарность…» — начал Хеват Граск.
Хеват Граск, в свою очередь, поклонился, затем перепрыгнул через стену и взмыл в тёмный воздух. Он забил порванными крыльями, стряхивая боль от верёвок. Он вытянул конечности и полетел быстрее.
Огромная фигура преградила ему путь и остановила его. Он неловко поднялся, с трудом паря в воздухе. «Моя королева», — произнёс он, и голос его дрогнул.
«— сказала Лаука Вай, — пойдешь со мной»
«В обязанности Вихря Света не входит патрулирование Колоннады», — произнесла Лорд-Целестант Молния Зари, и ее гнев пронизывал каждый слог.
В пустом зале совета собралось четверо. Молния Зари, Тарвинд и Лаука Вай стояли в центре зала. Хеват Граск стоял рядом с Матерью Кошмаров. Он старательно хранил молчание. Хотя его судьба была неясна, он понимал иронию, которая так разгневала Лорда-Целестанта. Её войскам пришлось вмешаться в защиту вампиров. Это, должно быть, было горьким глотком.
«Неужели твоим стражникам настолько не хватает дисциплины?» — спросила она Тарвинда. «Если это знак того, как Вольная гильдия будет вести себя на войне, то наши перспективы гораздо мрачнее, чем кто-либо из нас опасался».
«Свободная гильдия будет сражаться с честью», — сухо сказал Тарвинд. «Они всегда так делали. Они всегда были славой Колоннады. У вас нет причин сомневаться в них, Лорд-Целестант».
«Не так ли?»
«Я не буду пересказывать их историю. Вы знаете её так же хорошо, как и я».
«Тогда им следует позаботиться о том, чтобы не осквернить свою репутацию». Она повернулась и указала на Лауку Вай. «Что касается тебя, то это странный способ проявить уважение к договору».
«Мы закрывали глаза на слухи, доходившие до нас из Подземелья», — вмешался Тарвинд. «Но это мы не можем игнорировать».
Мать Кошмаров спокойно смотрела на них сверху вниз. Кончик её хвоста лениво извивался. «Полагаю, мне придётся игнорировать венгорийского лорда, связанного, словно птица перед пиром, ибо что такое честь для Авенгориев?» — фыркнула она. «Если бы мы поступили с вашей знатью подобным образом, последствия, думаю, были бы суровыми».
«Последствия нападений на ваших союзников будут такими же», — сказал Тарвинд.
«Если ваши люди обратятся к нам за помощью…»
«Ложь!»
Улыбка Лауки Вай была медленной, холодной и опасной. «Ты был в Подземелье?» — спросила она его. «Подозреваю, Авенгории узнали его и его страдания лучше тебя, и это всего за несколько дней. Если бы ты знал то, что знаем мы, ты бы не удивился, узнав, что в твоём городе есть районы, где могут быть приняты наши дары».
Молния Зари вмешалась, прежде чем Тарвинд успел ответить: «Всё это не имеет значения. Это никак не решит проблему. Важно то, что инцидент прошлой ночи в Подземелье больше повторится».
«Не повторится», — сказала Лаука Вай. Она посмотрела на Хевата Граска сверху вниз. Он ахнул, когда её воля овладела его. Железные оковы сковали его разум, грозя раздавить его. Он зашёл слишком далеко и рисковал слишком многим. И гнев Лауки Вай был силён. Она была в ярости от того, что события в Подземелье выходят из-под её контроля. Его четыре ноги задрожали, затем подогнулись, и он рухнул на пол.
Добившись своего, Лаука Вай отпустила его. «Он будет изгнан из Колоннады», — сказала она. «Вы больше никогда не увидите его в этих стенах. Будьте в этом уверены».
«Да», — сказал Тарвинд, — «Ведь что завтра мы выступаем».
«Вы получили карты от Исследовательницы приливов?» — спросила Лаука Вай.
Не принимая во внимание этот факт, Хеват Граск с трудом поднялся и отступил на несколько осторожных шагов.
Тарвинд кивнул. «Мы выходим в сумерках».
— Благоприятный момент, — сказала Лаука Вай.
«Хорошо, — сказала Молния Зари. — Тогда есть вопросы о прошлой ночи, которые мы отложим в сторону. Они подождут нашего возвращения».
— Согласен, — сказал Тарвинд. Голос его звучал почти бодро, словно эта перспектива была настолько далека, что ему никогда не придётся даже думать о ней.
К середине утра того дня, когда Колоннада должна была выступить на войну, земля поднялась до уровня городских ворот. Кавак обошел западную стену, наблюдая за сборищами, которые формировались в утренние часы перед началом похода. Жители Верхнего мира смотрели на это чудо с благоговением и страхом. В истории города такого ещё не случалось. Ворота открывались только в рамках ежегодного праздника Вознесения. В тот день огромные бронзовые барьеры раздвинулись, открыв пустоту, которая была щитом Колоннады, её уверенностью в том, что она никогда не будет захвачена.
Кавак помнил Обряды Вознесения. Он помнил гордость, которую испытывал, стоя на огромной площади и глядя сквозь ворота. Он помнил, как участвовал в многотысячных процессиях, проходивших мимо проёма, чтобы взглянуть вниз на землю и осознать, что этот сияющий город неприкосновенен, возвышается над дикой хваткой Гура. Год за годом, в течение всего его детства и до тех пор, пока осада цаангоров не вырвала его из Колоннады, этот ритуал и это зрелище вселяли в него веру в превосходство и незыблемость города. Колонны были невидимы с точки зрения Высшего. Этот вид говорил о том, что Колоннада безмятежно парит над завоёванной ею землёй.
Он давно избавился от этого заблуждения. Он был рад этому. Его огорчало, сколько ядовитой доктрины просочилось в Подземелье, где люди жили во тьме рядом со столпами, где земля грозила падением или тем, что поднимется и попытается раздавить, а небо было вечной тьмой, поддерживающей жизнь избранных. Но мифы о высшем и чистом было легко взрастить и трудно искоренить. Социальные иерархии, подкреплённые физической структурой города, простирались вниз по цепям и связывали людей. Они цеплялись за свои оковы, словно те были из золота.
Однако сегодня вера в парящий город была разрушена. Ворота открылись на пологом холме. Высокие травы колыхались на ветру. Земля скользила по платформе, и не было никакого прохода, который можно было бы пересечь. Впервые можно было выйти из ворот и ступить на землю. Это обстоятельство пошло на пользу армии Колоннады. Не будет необходимости отправлять полки по одному, спуская их с помощью лифта большой площади. Даже жители Нижнего мира получат возможность испытать это чудо. Скоро они поднимутся наверх по многочисленным служебным лифтам, чтобы построиться и принять участие в великом марше от Колоннады. До тех пор, однако, их привилегией было жить в самой глубокой темноте, которую они когда-либо видели, почти все признаки дня были отрезаны скалами, возвышавшимися на востоке и западе.
Кавак продолжал кружить. С наступлением дня армии Колоннады выстроились. Их знамёна гордо развевались на валах, хлопая на ветру. Однако цвета казались тусклыми под небом Авенгории, затянутым железными облаками. Их доспехи сияли бы под прямыми лучами Хиша. Только сигмарит Вихря Света, казалось, сиял собственным сиянием. Нагрудники стражи Свободной Гильдии, хоть и отполированные до зеркального блеска, были просто стальными.
Они ждали, пока колоннада будет готова к маршу. Грозорождённые Вечные первыми прошли через ворота. Ряды трубачей приветствовали их фанфарами, когда Лорд-Целестант возглавила марш на своём дракоте, Хаваззоре. Обвинители парили над ней на крыльях света, и Кавак обходил их стороной, отступая на восток, чтобы наблюдать издалека. Когда ряды паладинов, судей и освободителей двинулись в путь, их сапоги цокали по мостовой площади в таком идеальном унисон, что казалось, будто сам гром превратился в дисциплинированную силу, к Каваку присоединился Хеват Граск.
«Любопытство привело вас сюда?» — спросил Хеват Граск. «Или что-то более необычное?» — усмехнулся он. «Или, правильнее сказать, более необычный?»
«Я уверен, что вы находите себя очень забавным».
«В этом я уверен», — признал Хеват Граск. Он сменил тему. «Мы готовы», — сказал он. «Наша королева в лагере. По её слову мы полетим».
«Меня вызывают вернуться?»
«Наоборот. Вам велено провести совещание как можно лучше».
«Одобряет ли Лаука Вай мои диалоги с Ателлой Рейгерен?»
«Да, — сказал Хеват Граск с ноткой зависти в голосе. — Она видит, что этот советник усваивает урок, который мы стремимся преподать, гораздо легче и полнее, чем можно было предвидеть».
Последний из Грозорождённых Вечных прошёл через ворота, и гвардия Свободной Гильдии начала выстраиваться на площади. Два вампира подлетели ближе. «Их зрелище, как и ожидалось, — сказал Хеват Граск. — Надеюсь, они оценят зрелище, которое мы им предложим».
«Боюсь, вы будете разочарованы», — сказал Кавак.
«Боюсь, ты окажешься прав», — Хеват Граск склонил голову набок. «Неужели эта проклятая песня стала частью фанфар?»
Кавак слушал. Он стиснул зубы от гнева. «Так и есть», — сказал он. Трубачи сыграли несколько тактов из «Огней колоннады», а затем вернулись к более традиционным гимнам, которые он помнил по службе в гвардии.
И вот толпа, выстроившаяся вдоль площади, начала петь всю песню.
«Мне кажется, я вижу, как твой брат руководит хором», — сказал Хеват Граск.
«И я понимаю, почему», — сказал Кавак. Ателла вышла на площадь, ведя полк со своей террасы.
Толпа разразилась громким исполнением стихов о предателе внутри.
«Наслаждайтесь прощанием», — мрачно сказал Хеват Граск.
«Уверен, разговор с братом будет мне — прорычал Кавак. Он сложил крылья, стрелой устремился вниз, к площади, и в последний момент расправил их, резко остановившись перед Джарасом. Он стоял перед толпой перед башней Исследовательницы Приливов, дирижируя пением. Он уже был в форме гвардейца. Для новобранцев это был просто красно-белый плащ, надетый поверх одежды. Он отбивал ритм песни выданным ему мечом.
Кавак приземлился так сильно, что затрясся тротуар. Джарас, сбившись с пути, повернулся к нему. Он крепче сжал рукоять меча.
Толпа перестала петь. Они отступили к стене башни, оставив свободное пространство вокруг двух братьев.
«Я не буду спрашивать, гордишься ли ты собой, — сказал Кавак, — потому что я знаю, что гордишься».
«Это не вопрос гордости».
«Твое лицо говорит об обратном».
Джарас покачал головой. «Всё, что я делаю, направлено на спасение города».
«Ты планируешь сделать это, оклеветав имя одного из его командиров и подорвав союз, который был создан для его спасения?» — с отвращением прошипел Кавак.
Лицо Джараса исказилось. «Этот союз — предательство. Он был всего лишь уловкой Авенгориев. Альянс — ваш способ уничтожить Колоннаду. Я , что ваши сородичи сделали в Подземелье».
«То, что вы увидели, и то, что вы поняли, — это разные вещи», — сказал Кавак.
Джарас презрительно отозвался: «Отличная ложь», — сказал он.
«Верьте во что хотите. Потакайте своей мелочной ненависти. Я спасу Колоннаду вопреки вам. Понятия не имею, что вы там делаете. Я знаю, что ваши действия в лучшем случае бессмысленны, а в худшем — разрушительны».
Джарас подошёл к Каваку и посмотрел ему в лицо. Он поднял меч. «Я скажу тебе, что я сделаю. Я скажу тебе, что я Я спас Колоннаду от зверолюдей и от тебя».
«Вот это хвастовство».
«Ты увидишь, что это правда. Со временем. Вы получите колоннаду».
«Ты можешь делать что угодно. Мне это не интересно».
«Правда?» — Джарас посмотрел мимо Кавака на площадь.
Кавак обернулся. Ателла и её воины ждали сигнала к выходу из ворот. Она смотрела на него, и по её лицу было ясно, что зов чудовища прочно засел в ней. В парадной колоннаде не было для неё славы. Она увидела истину, и она не отпустит её. Кавак гадал, как далеко она сможет зайти в погоне за ней. Он добровольно стал чудовищем, но сделал это ради определенной цели. Если Ателла когда-нибудь сделает тот же выбор, он, как он думал, придёт из глубины души.
Кавак повернулся к Джарасу: «Не уверен, что ты, по-твоему, знаешь об Ателле Рейгерен. Я уверен, что ты не знаешь правды. Правда тебе чужда, брат. Но она придет за тобой, обещаю».
Джарас затрясся от ненависти. «И я обещаю тебе это», — сказал он. «Я увижу, как вы оба сгорите».
Кавак зарычал на него, широко раскрыв пасть и оттянув губы, обнажив ужасные зубы. Джарас отшатнулся, и Кавак двинулся на него, царапая когтями тротуар. «Ты ретивый маленький червь!» — взревел Кавак. «Я был таким глупцом, что попытался заговорить с тобой. Я надеялся, что между нами может быть связь. Я надеялся снова увидеть своего брата. Я ошибался. Его больше нет. На его месте — продажный, эгоистичный гомункул. Я думал, что чудовище — это я. И в этом я ошибался. Ты говоришь об отвращении? Ты не представляешь глубины отвращения, которое я испытываю к тебе. Я никогда не был так благодарен за то, что сбросил свою смертную оболочку, но теперь могу похвастаться, что нас связывает, кроме мёртвого прошлого и имени, потерявшего всякий смысл. Я презираю зеркала, Джарас, но ты должен их бояться». Он плюнул Джарасу под ноги. Камень зашипел и запузырился.
Толпа была напугана. Джарас был бледен, его кулаки были сжаты так, что костяшки пальцев побелели. Охранники осторожно направились к братьям.
Кавак расправил крылья. «Бояться нечего», — крикнул он стражникам. «Я ухожу. Поручаю вам позаботиться о том, чтобы этот червь, который когда-то был моим братом, не опозорился в битве. Желаю вам удачи».
Он улетел. Он снова пролетел над площадью, окидывая взглядом город, который он так ненавидел. Мысль о том, что если Орго потерпит поражение, ему придётся вернуться в Колоннаду, была ему ненавистна. Это место больше не было для него домом.
Джарас попытался вновь запеть «Огни колоннады», но страх перед яростью Кавака было не так-то просто развеять, и никто не подпевал. Затем пришло время ему присоединиться к своему полку. Он был в отвратительном настроении, когда встал в строй. В рядах он был просто очередным безымянным «Коротким Звеном». Это было имя, которое он сам себе придумал, и оно вдруг потеряло всякий смысл. Он пытался привлечь внимание к себе за счёт Ателлы Рейгерен, но Кавак всё испортил, обратив внимание во что-то негативное. Хуже всего был не гнев Кавака. А его презрение, его инстинктивное отвращение. Жители города только что увидели, как вампир выражает отвращение к смертному, и это произвело впечатление. Но не такое, какое хотелось бы Джарасу.
Люди смотрели там на него с настороженным любопытством. Даже с жалостью, что было ещё хуже. А теперь на него вообще никто не смотрел. Это тоже было плохо.
Капитан его полка, Велазун, поднял меч, готовясь отдать приказ новобранцам. Теперь, когда все полки, состоящие из граждан Верхнего мира, ушли, наблюдателей стало меньше. Звучание фанфар тоже стало тише. Настало время для бедняков и тех, кто не нужен, пройти через площадь и приступить к своим обязанностям. Не было необходимости видеть их или чествовать.
Остальные трубачи подняли свои инструменты, и Джарас почувствовал формальность приветствия еще до того, как оно прозвучало.
Звука не последовало. Меч Велазуна упал, но не с повелительным жестом.
Люди, всё ещё наблюдавшие с краев площади, закричали, и многие братья и сёстры Джараса, служившие в армии, съёжились. Он невольно согнулся, и страх прорвался сквозь его щит ненависти.
Авенгории летели над Колоннадой.
Вся мощь династии чудовищ впервые явилась городу. Все легионы, выжидавшие и охотившиеся в лесах на краю территории Колоннады, теперь наполнили воздух над башнями из мрамора и алмазов. При их приближении небо из серого стало чёрным, и кровавый туман опустился, окрасив крыши и тротуары. Он останется чёрным пятном на чистом белом камне. Он останется, словно воспоминание об ужасе, которое будет преследовать во сне свидетелей побега.
Чудовища проносились мимо, словно река тьмы. Они заполнили небо своими крыльями и ужасающими образами. Они кричали друг другу, и их голоса звучали, словно карканье воронов. Эти вопли и крики были их собственными фанфарами, отвратительным триумфом, насмехающимся над славой внизу.
Кровь хлынула сильнее. Она брызнула Джарасу в лицо. Он закашлялся, заблевал и отчаянно тёр глаза, чтобы избавиться от гадости.
Трубачи пытались заиграть на своих инструментах, чтобы противостоять кошмарам наверху. Им это не удалось. Капитан Велазун стоял неподвижно, с бесполезным мечом на боку, в ужасе глядя на извивающееся небо. Стоны ужаса разносились по колоннаде, и, возможно, это была та дань, которую жаждали Авенгории.
Джарас заставил себя смотреть. Он крепко держал в себе ненависть, и она давала ему силы не отворачиваться. Он возблагодарил судьбу и за каждый предначертанный поступок, который он предпринял, чтобы увидеть уничтожение Авенгориев. Там, в небе, это видение, разъедающее душу и рвущее разум в кровавые клочья, – вот истина Авенгориев. Таково будущее Колоннады, если не принять меры.
Он объединил их. Он направил город на путь спасения.
Наконец, после века воющей ночи, последний из Авенгориев пролетел над Колоннадой. Рой чудовищ исчез на западе. Кровавый дождь прекратился. Тьма на небе рассеялась. Тучи утратили свой гнев, стали светло-серыми, а затем, впервые с прихода Лауки Вай, начали рассеиваться. К тому времени, как Велазун опомнился и отдал приказ к выступлению, небо прояснилось. Фанфары звучали гораздо энергичнее, чем ожидал Джарас, но он не удивился. Трубы больше не играли прощание полков. Они пели приветствием возвращению красоты на небеса.
Наступали сумерки, час, когда Бавет Уллиор объявила о начале марша. Джарас знал, что именно этот час ознаменовал начало победы Колоннады. Хиш исчезал за горизонтом. Небо было всё более синим, почти фиолетовым, и чистота этого цвета заставила сердце Джараса взлететь, когда он спускался по склону за воротами вместе со своими товарищами. Подъём духа был всеобщим. Кто-то запел «Огни Колоннады», и вскоре к нему присоединились тысячи голосов.
Когда Хиш исчез, небо на западе окрасилось в багровый цвет. При виде этого Джарас запел с ещё большим жаром. Это было предзнаменование, возможно, ниспосланное рукой Сигмара. Будущее было обагрено кровью зверолюдов и Авенгориев. И огни Колоннады триумфально взметнулись к небесам.
Ателла слышала перешептывания своих солдат. Она видела подозрение на лицах многих, когда собирала свой полк для ночного марша. Спустя несколько часов пути она поняла, что если кто-то из её стражников не слышал всего, что о ней говорили, до того, как они покинули Колоннаду, то уже это сделал бы. Да будет так. Она не ожидала, что всё будет иначе. Она сама встала на тот путь, по которому шла сейчас, когда впервые предложила обратиться за помощью к Авенгориям.
Она предпочла бы, чтобы её солдаты доверяли её командованию. В конечном счёте, главное было то, что они сражались со зверолюдьми. В этом она была уверена.
Хотя была ночь, и армия шла при свете факелов, продвижение было быстрым. Путь на запад был свободен. К северу и югу местность становилась неровной, нагромождением скалистых выступов и оврагов. Но Ателла шла по длинному склону, покрытому кустарником, ведущему к плоской равнине. В конце равнины земля снова поднималась, но плавно. Этот подъём был горизонтом, последним, что Ателла видела вдали перед наступлением ночи. Авенгории были по ту сторону. Она надеялась увидеть их снова, прежде чем начнётся атака. Зверолюди тоже были по ту сторону возвышенности. Так близко, но всё ещё досадно недосягаемы.
Далеко впереди, сияя во тьме, Вихрь Света указывал путь вперёд. Свет крыльев Обвинителей прорезал ночь, словно маяк силы и сверкающее копьё, направленное в самое сердце звериного стада. Доспехи Вечных Грозорождённых, лежащие на земле, отражали этот свет. Серебристое сияние очерчивало силуэты огромных, неудержимых воинов, неуклонно двигавшихся вперёд.
За Водоворотом Света шёл элитный полк Гвардии Свободной Гильдии. Лорд Тарвинд ехал во главе отряда вместе с генералом Торвассеном. Их доспехи и кольчуги коней были золотыми и усыпаны бриллиантами. В них отражался свет факелов, и хотя их фигуры были тусклее воинов Вихря Света, они были ещё одним ярким угольком. Они были славой Колоннады, отбрасывая тьму, направляясь на войну, чтобы уничтожить ещё более могущественную.
Ателла уже не могла смотреть на них с прежней гордостью. Если да, то она ещё больше доверяла их поведению в бою. Она будет подчиняться приказам Тарвинда и Торвассена, а её полк – ей.
Полки шли полночи, а затем разбили лагерь за несколько часов до рассвета. Им нужен был отдых, поскольку следующий марш вёл их прямо на войну. Ожидалось, что они достигнут зверолюдей к концу дня.
Было разведено несколько костров, но палатки не были поставлены. Ночь была прохладной, и времени на разбивку лагеря было мало. Карты, представленные Бавет совету, не допускали ошибок. Наступление должно было осуществляться в точное время, иначе оно было бы провалено.
Ателла как раз сняла с плеч рюкзак, когда к ней подошел Оллам.
«Это должно быть что-то важное», — сказала она. «У меня нет времени на семейную политику».
«Вы должны позволить мне вести вас», — просто сказал Оллам.
«Что, полк?» Эта мысль была настолько абсурдной, что она, должно быть, неправильно ее поняла.
«Да, полк», — резко ответил Оллам, оскорбленный ее недоумением.
«У тебя нет опыта». Ателла чувствовала, будто сообщала ему, что ночь темная.
«Я — Рейгерен», — сказал он, как будто фамилия наделяла способностями.
«Ты не капитан», — медленно и отчетливо произнесла она, недоумевая, почему ее втянули в этот бессмысленный разговор.
«Войска тебе не доверяют, — сказал Оллам. — тебе нужно отойти в сторону».
Она сдержалась. «Я их обучила, и обучила хорошо. Возможно, я им не нравлюсь, но они умеют выполнять приказы в бою».
«Нравишься? Я сказал Интересно, будут ли они тебе подчиняться?
«Ты гадаешь, нападут ли они на зверолюдей? Я бы об этом не беспокоилась».
«Зверолюди», — сказал он. «О да, конечно». Он улыбнулся. «Уверен, мы все с ними сразимся». Его тон было трудно понять. Он звучал лукаво, словно в его словах был какой-то другой смысл, но она не могла понять, какой именно.
«Уходи и поспи, Оллам», — сказала она. «Я не отступлю и не стану слушать твои требования. Ты будешь подчиняться моим приказам в бою, иначе я казню тебя за мятеж». Она говорила спокойно, ровным тоном, чтобы он понял, что угроза реальна. «А если попытаешься ослушаться моего приказа, я казню тебя за это».
Оллам уставился на неё, и его лицо побледнело, когда он понял, что она говорит серьёзно. «Ты бы этого не сделала», — сказал он.
«Попробуй и узнаешь».
Он оставил её, и Ателла снова повернулась к западу. Далеко в ночи, едва пробиваясь сквозь горизонт, виднелось слабое красное свечение. Пожары зверобоя, догадалась она. Авенгории, должно быть, заметили врага и готовились к нападению. Они собирались атаковать следующим днём – необычная стратегия для вампиров, но необходимая для координации с атакой Колоннады.
Ей хотелось многого. Она мечтала о будущем. Она верила, что после войны есть шанс на настоящий союз и мир между Колоннадой и Авенгориями.
Признание истины даровало свободу. Она поняла, что её не волнует политический исход войны. Её волновало нечто более важное. Благодаря учению Кавака она мельком увидела нечто возвышенное, и этого мельком ей было недостаточно. Она держалась за эту цель. Она была сильнее желаний. Она давала ей возможность спать.
Ночью Авенгории кружили над стадом зверолюдей, оставаясь вне поля зрения, оценивая силу противника. Кавак и Хеват Граск летели в тесном строю с Лаукой Вай. Земля внизу, обширная, неглубокая чаша по ту сторону холмов, отделявших их от наступающих сил Колоннады, кишела и ревела рогатыми, топающими копытами созданиями Тзинча.
«Оно огромное», — сказал Хеват Граск о стаде зверей.
Так и было. Оно выросло с тех пор, как Кавак видел его в последний раз. Авенгории не подошли достаточно близко, чтобы разглядеть точный размер стада, да им это и не было нужды. Достаточно было знать масштабы врага и знать, что здесь были все виды зверей, следующие по тяжёлым следам Орго. В воздухе тоже кружили монстры – стаи химер. Они пока не охотились за своими врагами, хотя Кавак полагал, что зверолюди, должно быть, учуяли запах вампиров. Лаука Вай не скрывала предстоящего нападения, а грозовые тучи Авенгории затмили звёзды. Но Орго придётся ещё немного подождать, рычать и гадать, прежде чем он получит удовлетворение от битвы.
«Мы идем войной на море», — сказал Кавак.
«Мы», — сказала Лаука Вай. «вонзим когти в море, и оно поймёт, что может истекать кровью, что его можно ранить, и что моря могут умирать. Когда мы закончим, там, где когда-то плескалось море Хаоса, останется лишь бесплодная земля».
Когда они снова обогнули холмы с восточной стороны стада, Лаука Вай собрала вокруг себя лордов и указала: «Мы прорвёмся сквозь центр врага. Если мы уничтожим Орго и его шаманов в первые же мгновения, будет хорошо, хотя я не стану недооценивать нашего врага, ожидая такого исхода. Наша цель — прорваться вперёд и прорваться на другую сторону стада. Разрубить его пополам».
«Это посеет смятение в их рядах», — сказал Хеват Граск.
«Ненадолго», — сказала Лаука Вай, повторяя мысли Кавака. «Мы используем то, что есть, в наших целях и для большей резни. Не теряйте преимущество полёта. В воздухе так же обитают чудовища».
«А когда мы достигнем другой стороны?» — спросил Кавак.
«Мы нападем на них там и погоним стадо на запад. Именно таи Колоннада сможет нанести удар по стаду, пока его внимание приковано к нам».
«Останется ли колоннада верной своему долгу?» — спросил Хеват Граск.
— Вопрос к лорду Тарвинду, — сказала Лаука Вай. — Это в их интересах. — Она обнажила клыки.
«А если они нас подведут?» — настойчиво спросил Хеват Граск.
«Они не посмеют. Они видели нашу силу. Они знают, что мы нужны им для борьбы с Орго. Мы не нуждаемся в них, и я заставлю их столкнуться с чудовищем внутри них. За каждого вампира, на которого они охотились в прошлом, последует медленное возмездие в виде разрушения их веры в себя». Её глаза сузились, в их пустоте читалась ужасная месть. «Но это не наша задача сейчас. Стадо зверей Орго должно быть уничтожено», — сказала она. «Это будет сделано. Я не позволю этой заразе Тзинча остаться на этой земле».
Авенгории собрались позади нее, готовясь, формируя огромный сокрушительный клин, который должен был пронзить сердце звериного стада.
Наступил рассвет, хотя и без света. Тьма туч была слишком густа. Небо давило, тяжёлое от крови.
Буря Авенгориев была готова обрушиться на зверолюдей.
С востока, где дневной свет пытался проникнуть на землю, донесся призыв Колоннады к оружию.
крикнула Лаука Вай. Её голос разносился над землёй, заглушая рёв мехов. Расправив крылья и выпустив когти, она взмахнула рукой, держа меч, чьё огромное лезвие могло одним взмахом разрубить смертного пополам. Этим жестом она обрекла орду внизу на бойню. «» Её голос был молнией, и он разорвал облака, высвободив поток чёрной крови. «» И её голос наполнил души её династии голодом, безумием и экстазом смерти.
Лаука Вай устремилась вниз, её крылья создавали вихрь. Авенгории нырнули вместе с ней, легион хищных монстров превратился в единый смертоносный клин, обезумевших призраков войны, ведомыми лордами. Кавак взревел, ликуя в атаке. Он увидел землю внизу в кровавой дымке. Жажда крови, океанов крови поглотила его. Когда клин приближался с запада к передовым рядам стада зверей, в его лихорадочном разуме промелькнула мысль, что сотни тысяч горов не насытят его. Он будет пировать, пока ни одно чудовище Хаоса не останется в живых в царстве Гур.
Зверолюды ответили на безумие яростью. Они ринулись вперёд, сплошной массой рогов, заполнявшей землю. Они встретили атаку Авенгориев метанием копий и опущенными рогами. Орго, возглавлявший атаку, поднял голову и взревел, подняв два своих массивных топора. По обе стороны от него шаманы завывали, восхваляя Тзинча, и призывали нечистую колдовскую энергию. Аура сине-красного цвета прокатилась по передней части стада.
Лаука Вай обрушилась на передний край зверолюдов с силой метеора. Мать Кошмаров и зверолюди ринулись навстречу друг другу. В последний момент она выкрикнула заклинание и обрушила на зверолюдов мистические молнии. Молнии ударили Орго прямо в грудь. Он пошатнулся, взревел, бросая вызов ее мощи, и продолжал наступать. Но когда Мать Кошмаров обрушила на него всю свою мощь, ураган ветра и потоки ослепляющей крови, он бросился в сторону. Он повернулся, чтобы обрушить свои топоры на её бок, но её хвост взмахнул и отбросил его в сторону.
Кавак видел, как Орго и Лаука Вай едва не столкнулись. Она зарычала от досады, что не может повернуть назад и противостоять повелителю зверей. Но приказ был «вперёд, только вперёд». Движение вперёд нельзя было замедлить, иначе оно будет остановлено. Удар копья должен был прорезать стадо насквозь. Поэтому Лаука Вай продолжала лететь, оставив Орго позади, пока тот гнался за ней, прокладывая себе путь сквозь ряды своих воинов.
Клин врезался в ряды зверолюдов. Авенгории пронзили жестокую плоть, и битва началась с резни, которую начала Лаука Вай. Вампиры рассекли море чудовищ, и Кавак упивался тем, что его королева была права. Море могло истекать кровью.
Полёт Кавака превратил его в косу. Огромные когти его крыльев и почерневший железный клинок рассекали горла и потрошили животы. Его когтистые лапы отрывали головы на ходу. Открыв рот, он упивался фонтанами крови, вырывавшимися при его пролёте. Потоки, обрушивающиеся с неба, смешивались с кровью зверей, чернея в тот же миг, как она вырывалась в воздух. Вкус тёплой смерти сводил его с ума от потребности убивать всё больше и больше. Он был на краю пропасти, так близок к падению в бездну собственных звериных побуждений, в бездну, которая была уделом любого Авенгори, не удержанного в царстве разума волей Лауки Вай. Он летел всё быстрее и быстрее. Он был рукой бойни. Он не видел отдельных врагов. Была лишь масса, которую он срезал. Его нельзя было остановить.
Но хотя море расступилось, волны откатились назад. Горы и бестигоры напирали, сокрушая в ярости более мелких унгоров, чтобы растоптать и разорвать вампиров. Огромное тело бросилось на Кавака. Он видел его приближение, понимал, что не сможет остановить его натиск. Он попытался подняться.
Гор прыгнул и схватил его. Тяжесть была огромна. Кавак рванул вверх. Гор брыкался, когда его копыта оторвались от земли, не найдя опоры, и вонзил рога ему в грудь. Кавак закричал от гнева. Он сильнее забил крыльями, взмыл выше. Он наклонил голову, рассек гору шею сзади и вонзил меч в рёбра чудовища. Он пожирал жизнь своего врага, восполняя силы так быстро, как только мог. Гор ослаб, и Кавак отбросил его. Труп упал и исчез в котле насилия внизу.
Кавак остановился, пламя его ярости угасло, и увидел, что находится на западном краю стада. Он снова рванул вперёд, став частью массы Авенгориев. Легионы отделились от стада и взмыли вверх, а затем снова повернулись к врагам.
В этом грандиозном набеге они убили сотни тварей. Каваку казалось же, что они даже не затронули стадо.
«Удар топором по воде», — пробормотал он.
Зверолюди поступили так, как предвидела Лаука Вай. Всё стадо устремилось на запад, жаждая мести. Орго, отброшенный далеко назад ударом копья Авенгори, теперь прорвался в середину своих войск и с грохотом мчался к новым передовым рубежам. Он не ревел в звериной ярости. Он отдавал приказы, и стадо подчинялось. Аура, окружавшая зверолюдов, усиливалась.
Искры побежали по броне Кавака, когда энергия нарастала.
Лаука Вай повела Авенгориев во вторую атаку, на этот раз зайдя выше и нацелившись на шаманов, спеша остановить контратаку прежде, чем она будет начата.
Кавак посмотрел на восток, следуя за своей королевой.
Рядом с ним был лорд Талвесс, его спутник по первой встрече с чудовищами Орго. «Где войны Колоннады?» — спросил он. «Им пора атаковать».
Кавак прислушивался к звукам труб среди рычания и рева зверей.
Вместо этого он услышал грохот земли.
Ателла хотела бежать вверх по склону. С этой стороны склона она не видела Авенгориев. Она не видела, что происходит. Она слышала лишь бурю воя, рёва и криков.
Она поддерживала дисциплину. Она отвечала за свой полк. Они уверенно шли вперёд, за элитой. Вихрь Света был уже на вершине подъёма. Обвинители были высоко. Они видели ход войны. Ателла отдала приказ начать атаку.
Под ногами у неё началась вибрация. В первый момент она отказалась поверить в её значение. Произошла ошибка. Это должно было быть безобидное дрожание. Полки Колоннады следовали указаниям на картах Бавет. Земля не могла изменится. Не сейчас. Не тут.
Земля взорвалась. На вершине холма огромные гранитные плиты взмыли вверх с такой скоростью, что даже Обвинители были вынуждены отскочить назад, иначе их раздавили бы миллионы тонн камня, внезапно устремившиеся к небу. Оглушительные, пронзительные трески были криками рождения гор. Земля сотрясалась взад и вперед, словно пойманный зверь. Ателла упала вместе со своим полком и всеми солдатами Колоннады. Они скользили и катились вниз по склону. Крутизна склона росла так быстро, что казалось, будто царство снова складывается над ней.
Она вонзила пальцы в землю, чтобы остановить скольжение. Она посмотрела вверх, всё выше и выше, и увидела гигантские отвесные скалы, преграждавшие путь. Где-то неподалёку смеялся Оллам.
Ателла взвыла.
С другой стороны новых скал до Джараса донеслись звуки войны. Он поднялся и рассмеялся. Он коротко пробежал перед каменной стеной высотой в тысячу футов, а затем послушно вернулся на место, пока его полк перестраивался. Он не мог перестать ухмыляться, глядя на барьер. Пересечь его было невозможно. Обвинители могли перелететь через зубчатую вершину скалы, но никто не мог на неё взобраться.
В нескольких сотнях ярдов от него, у подножия стены, совещались Молния Зари и Тарвинд. Джарас не слышал, о чём они говорили. Жесты Молнии Зари были резкими и раздражёнными. Она шла на войну, а теперь оказалась в тупике. Тарвинд выглядел значительно спокойнее. Он кивнул и пожал плечами. Джарасу показалось, что он даже улыбнулся, совсем коротко. В остальном его лицо оставалось серьёзным, но перед преградой он излучал спокойное спокойствие. Эти события были ему неподвластны.
– подумал Джарас, уверенный в этом как никогда. – Вопрос был в том, хватит ли у Тарвинда смелости воспользоваться этим шансом.
Молния Зари несколько раз указывала на юг, и как только её разговор с Тарвиндом закончился, войска Колоннады двинулись туда. Скалы тянулись на мили, но к югу они обрывались под землю, как раз на краю поля зрения Джараса. Там армии обойдут препятствие и двинутся обратно на север, к полю битвы. Это займёт большую часть дня. Он подумал, что у двух армий монстров будет достаточно времени, чтобы завершить взаимное истребление.
Когда марш начался, он заметил тревогу на лицах окружающих. Его товарищи ещё не осознали всей ситуации. Они опасались, что подъём скал поставит под угрозу колоннаду. Он должен был их направить.
Он указал на скалы и снова рассмеялся. «Возрадуйтесь!» — воскликнул он. «Это дело рук Сигмара!»
«Как такое возможно?» — спросила женщина рядом с ним. «Почему он нас останавливает?»
«Он этого не делает», — Джарас обратился к ней, но говорил так, чтобы его услышали все вокруг. «Он нам . Он показывает нам, что нужно делать».
«И что же мы должны делать?» — спросил мужчина.
«Мы должны уничтожить врагов колоннады».
Джарас дал им немного подумать, а затем спросил: «Вы примете авенгориев обратно в город?» Ненависть, которую он увидел, дала ему желаемый ответ. Чтобы подогреть её ещё больше, он сказал: «Вы предложите своих детей на их пиры и скажете, что это ради блага прекрасного союза?»
Он позволил гневным откликам разрастись и распространиться, а сам направился в передовые ряды полка. Он немного знал капитана там. Тот много лет служил в Гвардии, но также был жителем Нижнего мира, и его корни были глубоки.
«Вы кажетесь мрачным, капитан», — сказал Джарас. «Вам не следует быть таким. Разве вы не видите, какой дар нам дарован?»
«Какой дар?» — спросил Велазун. «Мы опоздаем».
«Слишком поздно для чего?»
Велазун моргнул. «Чтобы повлиять на исход войны».
«Нет», — сказал Джарас. «Мы будем как раз вовремя. Или ты питаешь симпатии к Авенгориям?»
Велазун сплюнул: «Лучше бы мне никогда больше их не видеть».
«Как я и думал, — сказал Джарас. — Скалы — это дар».
«Продолжай», — сказал Велазун через мгновение.
«Эта война — спасение нашего города. Она открывает новые возможности. Мы знаем, что эти монстры — наши враги. Почему мы притворяемся, что один из их видов — не враг?»
«Вы не заставите меня притворяться, что это не так», — прорычал Велазун. «Я не преклоню перед ними колени, что бы ни сказал совет».
«Я тоже», — сказал Джарас. «Как и любой из нас. Нам не придётся. Наш долг ясен, капитан. Всё, что выживет, когда мы переберёмся через эту стену, быть уничтожено. Должно»
Велазун, казалось, хотел согласиться. Губы его были плотно сжаты. Он смотрел прямо перед собой, разрываясь между своими желаниями и приказами.
«Мы с тобой, — тихо сказал Джарас. — Нет ни одной души, которая не хотела бы видеть, как Авенгории сгорают дотла. Мы знаем, в чём спасение города. Все мы».
Велазун посмотрел на него с благодарностью. «Если это правда…»
«Ты же знаешь, что это так».
Велазун на мгновение задумался. «Думаю, вам следует поговорить с капитанами других полков», — сказал он.
«Я согласен.»
«Будь осторожен».
«Я понимаю. Есть те, кто пока не может признать правду. Но они это сделают».
«Я думал не только о них».
«Да. Предатели тоже есть. Хотя их не так много».
Велазун кивнул. «Они получат своё правосудие».
«Мы об этом позаботимся».
Велазун наконец улыбнулся. Он хлопнул Джараса по плечу. «Ты прав, бард. Это дар».
Джарас отдал честь, а затем побежал к следующему полковому строю, чтобы распространить весть.
В течение часа войска по всему маршруту наступления насвистывали «Огни колоннады».
Каменная стена возвышалась на востоке, заслоняя слабый дневной свет, окутывая поле боя тьмой и отрезая его от Колоннады. Кавак изменил направление полёта, чтобы начать новую атаку, и гнев вспыхнул в его сознании, словно молния. Это было предательство. Он не мог поверить, что всё произошло случайно, что Учёная Приливов просчиталась до такой степени. Но теперь у него не было времени думать о Колоннаде, её вероломстве и о том, что предвещали скалы. Оставалось место лишь крови и войне.
Авенгории снова врезались в стадо зверолюдей клином. Зверолюды были готовы, и их контратака достигла цели в тот же миг, как Лаука Вай снова прорвала передовые ряды. Накопленная магическая энергия вылилась в слаженную атаку. Возникли два чудовища огня и убийства. Они имели форму быков, почти двадцать футов в холке. Их тела были массивными, тяжёлыми таранами, крушившими железо в клочья и камни в щепки. Их задние части были потоками пламени, а их натиск был воплощением разрушения. Другие зверолюди падали от грохота их копыт, когда они неслись через чашу, чтобы броситься на вампиров.
Пикирующая атака уже началась. Импульс нельзя было остановить. Авенгории видели, что приближается к ним, рассекая всё больше горов и унгоров. Они и аватары огня сошлись на такой скорости, что времени на уклонение не оставалось. Быки столкнулись с обеими сторонами клина Авенгориев. Они крушили вампиров рогами, копытами и всей своей массой, разрывая плоть и круша кости в порошок. Пламя охватило вампиров, превратившись в огненную бурю, затмеваемую потоками крови с неба. Неестественное пламя пожирало тело и душу, причиняя Авенгориям боль, которую они не чувствовали со времён трансформации. Вампиры кричали, а затем даже их крики сгорали и оставался лишь пепел, развеянный ветром и исчезающий в бушующем хаосе насилия.
Колдовские быки прорывались сквозь ряды Авенгориев, пока не столкнулись друг с другом. На мгновение они сцепились рогами. Затем они взревели, изрыгая пламя, и отвернулись друг от друга. Бок о бок они неистовствовали, разрывая строй вампиров на части положив конец их натиску.
Авенгории взмыли в небо, ускользая от быков, но шаманы зверолюдов были готовы к этому. Из земли взмывали магические стрелы, пронзая шеи вампиров, испепеляя их черепа магией. Их тела падали на землю, где их растаптывали в лепешку копытами зверолюдов. Химеры охотились за выжившими, сжигая и кромсая своих жертв.
Взревевшие отмщением зверолюди заставили Авенгориев спуститься с небес в самый гущу битвы.
Кавак и Талвесс вместе поднялись, убегая от бури огненных тельцов. Химера набросилась на Талвесса, отбросив Кавака назад скоростью и жестокостью своего пикирования. Она вцепилась ему в крылья. Её птичья и львиная головы рвали их клювом и клыками. Драконья голова глубоко вдохнула и откинулась назад, готовясь окутать Талвесса уничтожающим пламенем.
Кавак развернулся и метнул магический снаряд в спину монстра. Драконья голова взвизгнула и хлестнула его. Кавак на полной скорости приблизился и вонзил клинок ей в шею. Удар наполовину отрубил драконью голову. Голова захлебнулась и забулькала. Изо рта и раны вырвалось пламя, обжигающая кровь потоками стекала по шее и телу. Остальные головы закричали. Кавак вернулся и оторвал драконью голову. Воспламенившаяся кровь покрыла химеру, пожирая её собственным пламенем. Монстр отпустил Талвесса и камнем упал, его крики оборвались, когда он ударился о землю покрытую зверолюдьми. Они извивались и били по огню, распространяя его всё дальше, сталкиваясь со своими собратьями.
Талвесс попытался взлететь, но его левое крыло было разорвано в клочья и он по спирали падал вниз. Кавак бросился за ним, но прежде чем он успел до него добраться, колосс схватил Талвесса. Это был горгон, существо, превратившееся в монстра, возвышавшегося над полем боя, в безумной ярости. Две из четырёх его рук оканчивались клинками длиной с человека. Он поймал Талвесса в воздухе. Бычья голова раскрыла пасть, обнажив скрежещущие зубы. Сдавив ноги Талвесса, он впился зубами ему в грудь. Кости сломались и разлетелись на куски. Единственное здоровое крыло Талвесса хлопало в беспомощной агонии.
Вопя от ярости и горя, Кавак бросился на горгона и приземлился ему на голову и полоснул его клинками. Он прижался к его спине, обхватил хвостом морду и сжал её, ломая кости. Двумя быстрыми ударами клинка он выколол чудовищу глаза, а затем снова взмыл в воздух.
Горгон взвыл. Он выронил Талвесса и бросился бежать, спотыкаясь. Он цеплялся когтями за кровь, струившуюся по его лицу. Он шатался взад и вперёд, круша своих сородичей, пока им не пришлось разрубить его ноги топорами и свалить, как дерево.
Кавак поймал Талвесса прямо перед землёй. Едва избежав рогов и клинков, он взмыл вверх, неся друга сквозь кровавый дождь.
«Проиграл…» — прохрипел Талвесс.
«Теье нужно просто поесть», — сказал Кавак.
Талвесс слабо покачал головой. «Будь моей местью», — сказал он.
Кавак скривился от душевной боли. «Я сделаю это», — пообещал он.
«Неси мою кровь с собой», — сказал Талвесс, высказывая последнее желание — просьба о почёте и милосердие достойной смерти.
Тело Лорда дергалось и сотрясалось, его немертвая сила быстро убывала, оставляя его навсегда.
«Я сделаю это», — пообещал Кавак. Он наклонился и на лету перекусил горло Талвессу. Другой вампир снова задрожал и замер. Кавак пил его кровь большими глотками. Затем он отпустил тело. Это был уже не Талвесс. Воспоминание о Талвессе жило с ним, и кровь лорда взывала к уничтожению тварей.
Внизу, когда Кавак снова бросился в бой, Лаука Вай обрушилась на ревущего шамана. Колдун был окружён тяжеловооружёнными бестигорами. Элитные воины Орго защищали шамана, подняв щиты и топоры, готовые броситься на Мать Кошмаров. Она не дала им возможности. С гневным криком она выпустила один огромный магический заряд. Ярче дня и холоднее ночи, взрыв пробил колдовскую защиту ревущего шамана. Он вбил его в землю, которую он считал своим союзником. Последовавший взрыв разметал его стражу в куски мяса. От ревущего шамана ничего не осталось. Гнев Матери Кошмаров испарил его.
Один из призванных быков, взорвался, поглотив вампиров и зверолюдей. Пламя бушевало над телами погибших, но чудовище исчезло.
Лаука Вай убивала зверолюдов вокруг себя, прорубая себе путь сквозь ряды поклонников Тзинча, сражающихся за Орго. Повелитель зверей мчался к ней, они сходились по полю боя, их схватка замедлялась их собственными последователями. Вампиры обрушились на Орго, и он срубил их в небесах вихревыми ударами своих топоров. Когда Лаука Вай снова собрала вокруг себя колдовскую энергию, одна рука её пылала, а другая орудовала клинком, на неё набросились три цигора. Единственный пустой глаз в центре лба каждого зверя был слеп ко всему, кроме колдовства, и сила Лауки Вай притянула их с силой бурного течения. Они шли, чтобы поглотить её.
Они попались в ее ловушку.
Она сдерживала свой удар, наращивая его, пока её кулак не превратился в смертоносную звезду во тьме поля боя. Кровавый дождь с неба закружился вихрем вокруг пламени. Цигоры приблизились, и меч Лауки Вай сверкнул. Она взмахнула мечом слева и справа, одним плавным движением чудовищной грации, и выпотрошила цигоров. Их ноги запутались в собственных внутренностях, и они упали, всё ещё пытаясь утолить свою жажду.
Лаука Вай выпустила заряд, испепеливший перед собой десятки зверолюдей, из тысяч и тысяч.
Лаука Вай говорила, что Авенгориям не нужна Колоннада, чтобы победить стадо зверей. Кавак верил в это. Казалось невозможным, что эта грубая масса сможет сокрушить их династию.
Но теперь…
Даже сейчас. Звери не победят. Они умрут. Они умереть.
Кавак нырнул в водоворот битвы, нанося удары из роя свирепых летучих мышей. Авенгории убивали зверолюдей по всему полю боя, но их строй утратил слаженность. Море зверей приближалось, грозя поглотить вампиров в бесконечных волнах звериной силы.
Плоский клинок зверолюда отдался в черепе Кавака, словно колокол, и он упал на землю. Он яростно рубил крыльями, когтями и клинком, чтобы его не затоптали. Он отрубал ноги и отсекал руки, тянувшиеся к нему. Его неожиданно поглотила гнетущая тьма. Его окружал шторм когтей, копыт и клинков.
Он взревел, призывая отомстить за него товарищей и поклявшись в верности Лауке Ваи, он быть втоптанным в кровавую трясину. Он погибнуть здесь, вот так. Он прорубил себе путь наверх, расчленив унгора, который вознамерился отрубить ему крылья, и снова взмыл в воздух.
И Лаука Вай тоже. Она взмыла ввысь, сжигая химер, пытавшихся остановить её. На полпути между землёй и облаками она расправила руки и крылья и крикнула небу, приказывая ему исполнить её волю. Небо ответило. Кровавая буря превратилась в ураган, в потоп, обрушившийся с такой силой, что море зверей оказалось в самом настоящем море крови. Широкая чаша поля битвы наполнилась чёрной кровью. Дождь лил тяжёлыми, непрерывными потоками. Через мгновение зверолюди шли по щиколотку в крови, а прилив продолжал нарастать. Ветер, приносивший дождь, был разъедающим. Доспехи и оружие врагов ржавели и покрывались выбоинами, становились хрупкими и разбивались о тела Авенгориев.
В центре поля боя Орго грозил топорами Лауке Ваю. проревел он.
«Нет», — ответила Лаука Вай. Её улыбка была столь ужасной, что низшие зверолюди застыли при её виде. «Я просто разжигала свой аппетит к тебе».
Она бросилась на повелителя зверей, выставив перед собой меч. Земля содрогнулась от их встречи, от лязга клинков и когтей. Орго был покрыт кровью убитых им Авенгориев, их кровь забрызгала его чёрным дождём. С его челюстей свисали лоскуты вампирской плоти. Он был чудовищем, вселяющим тысячи страхов, зверем, топтавшим мир перед собой. Он атаковал Лауку Вай с яростью, которая сравняла с землёй целые армии. Она отбивала два топора мечом, а он изо всех сил прижимал её, отбрасывая назад, не давая возможности ответить. Она блокировала высокий удар, и Орго рванулся вперёд, его рога врезались в её доспехи и пронзили нагрудник. Лаука Вай зарычала от боли, её отбрасывало всё дальше и дальше. Орго добился преимущества, и она не могла освободиться от его чудовищных рогов. Повелитель зверей ринулся вперёд с ещё большей силой, словно в панике. Его победный рев сотряс землю.
Лаука Вай ответила яростным шипением. Она оттолкнулась, вместо того чтобы отступить, приняла на себя ещё более тяжёлые удары от рогов и обвила Орго своим длинным хвостом, обхватив его горло. Она подавила рёв повелителя зверей. Она сжала изо всех сил. Её хватка раздробила доспехи Орго. Кольцо её хвоста сжалось вокруг его шеи. Его челюсти задвигались, голос внезапно оборвался, он с трудом хватал воздух. Он попытался отрубить её хвост, но она заблокировала его топор своим мечом и продолжала сдавливать.
Он был чудовищем, вселяющим тысячи страхов, но она была чудовищем гораздо большим. Она была Матерью Кошмаров.
Лаука Вай взмахнула крыльями и взмыла в воздух, поднимая повелителя зверей за собой, продолжая парировать каждый удар его топора. Его движения стали более неистовыми, мучительными и нескоординированными. Хвост сжался ещё сильнее, и изнутри Орго раздались щёлкающие звуки. Лаука Вай схватила его за плечо свободной рукой, вонзив когтистые пальцы в доспехи.
Последним движением хвоста она обезглавила повелителя зверей.
Тысячи звериных глоток издали крик ужаса, когда голова Орго закружилась в воздухе. Лаука Вай обхватила обрубок шеи своим ртом и с удовольствием выпила из него кровь.
Без вожака стадо дрогнуло. Неуверенность пронзила ряды зверолюдов.
Лаука Вай пила. Её гнев и кровожадность передавались непосредственно каждому члену её династии. Когда она отдалась безумию убийств, они последовали её примеру, и небесная буря показалась лишь шквалом по сравнению с бурей кровопролития, обрушившейся на поле боя. Как один, вампиры обрушились на своих врагов с пожирающей яростью. Они были яростнее, чем зверолюди.
Чувство разума и самосознания Кавака исчезло. Он стал порождением инстинктов, порождением голода, телом из зубов и когтей. Ему нельзя было причинить вред, и его жажда не могла быть утолена. Он видел только чёрное и красное. Он был хищником в море добычи, и долгое время он не ощущал ничего, кроме разрываемой плоти и вкуса крови – вкуса, который сжигал его изнутри, заставлял убивать, убивать и убивать. Его мир был пиром, а его существование – зверем, разрывающим на части.
После века потерянного времени воля его королевы проникла в разум Кавака. Она вырвала его из безумия. Она вернула ему рассудок. Туманы его кровожадности рассеялись, и он снова обрёл себя.
Он стоял над выпотрошенным трупом зверолюда, по самое брюхо погруженный в болото крови. Молнии сверкали сквозь облака, освещая поле битвы, открывая бойню шириной в несколько миль. Повсюду лежали трупы зверолюдей и вампиров. Авенгории потеряли многих из своих, но зверолюди потеряли всех. Зверолюди Орго исчезли, его легионы превратились в изрубленные груды.
И повсюду Авенгории склонялись над трупами, словно торжествующие стервятники. Только Лаука Вай парила в воздухе. Она парила над центром поля боя. Она смотрела на юг.
А с юга донесся рев труб. Колоннада возвестила о своём прибытии на войну. Фанфары звучали как издевательство.
Авенгории оторвались от своего пиршества, и по земле прокатился гневный рык.
Лаука Вай, императрица резни, молчала, ее пустые желтые глаза были холодны и выжидающие.
«Война окончена», — сказала Молния Зари Тарвинду голосом, полным гнева.
Лорды Вихря Света и Колоннады остановились на краю бойни. Торвассен, Ателла и другие старшие офицеры Гвардии Вольных Гильдий приблизились к двум верховным командирам. Встреча была не столько неформальным советом, сколько попыткой найти взаимопонимание. Все силы Колоннады два дня маршировали впустую. Угроза, вселявшая страх в город и ставившая под сомнение само его существование, исчезла.
Ателла смотрела на поле битвы, на озеро застывшей крови. Ряды Вихря Света стояли на его краю, увязая в грязи. Дул сильный ветер, взбивая кровь в чёрную пену. Кровь лилась из облаков непрерывным дождём, постепенно делая озеро глубже.
Это была бойня такого масштаба, какого она никогда не видела, даже в самые тяжёлые времена осады тзаангоров. Десятки тысяч тел лежали изрубленными на куски, наполовину залитыми кровью, или сваленными в высокие кучи. Из конечностей торчали сломанные кости. Обнажённые грудные клетки выпирали, очерченные вспышками молний. Авенгории склонились над телами и холмами плоти, угловатые силуэты тьмы. А над всеми ними, медленно взмахивая крыльями, парила их королева, глядя на силы Колоннады с чем-то более холодным, чем суд, более глубоким, чем гнев.
Поистине, именно здесь рождались кошмары.
Воистину, это было дело рук чудовища. Поле резни простиралось до самого горизонта в почерневшем свете дня. Из рядов стражи раздались возгласы ужаса и отвращения. Она испытала ошеломлённое восхищение.
«Здесь нам не придётся сражаться», — сказала она. «Это…» Она замолчала, не находя слов и потеряв дар речи от разочарования, и выругалась.
Ателла удивлённо хмыкнула. Было почти комично наблюдать, как Грозорождённые Вечные лишаются цели. Они пришли на войну, но война не стала их ждать. Она ушла и закончилась сама собой, оставив им ничего не делать.
«Это пятно на нашей чести», — сказала Молния Зари.
«Ваша честь это переживёт, как и колоннада», — сказал Тарвинд. В его голосе не было ни капли разочарования. Он звучал неприлично довольным.
Это слово ужалило Ателлу, словно шершень. Тарвинд не имел права произносить его. Она в ярости набросилась на него. «Честь?» — закричала она. «Какая честь? Мы предали Авенгориев».
«Землетрясения в стране — не наша вина», — сказал Тарвинд. Он был не просто спокоен, он был самодовольен.
«Разве нет?» — спросила Ателла. «Разве наш отъезд с Колоннады не был спланирован по часам? Какой смысл в картах? Зачем вообще нужна должность знатока приливов? Бавет Уллиор — прорицательница, бормочущая что-то над козьими потрохами? Или она просто некомпетентна?»
«Вы забываетесь, советник Рейгерен».
«Нет», — сказала Молния Зари, — «не забывается. Её вопросы уместны, и я хотела бы услышать ответ».
Тарвинд вздохнул. «Эта земля становится всё более непредсказуемой. Мы все это знаем. Уллиор сделала всё, что могла. Её предсказания ошиблись совсем немного».
«Совсем немного, — сказала Ателла. — Но это имело решающее значение».
«Ваши намёки недостойны», — вставил Торвассен.
«Это не намёк. Это обвинение». Она оглянулась на Авенгориев, на их яростную неподвижность, и её щёки вспыхнули от стыда. «Это предательство было преднамеренным», — сказала она.
— Я не буду… — начал Тарвинд, но остановился, прерванный ревом сзади.
«Что это?» — спросила Молния Зари, хотя она и так знала.
Она должна была это сделать. Ателла знала, что это за звук, и разделяла недоверие Молния Зари. Она с ужасом смотрела на полки Колоннады.
Каждый раз, становясь свидетелем деяний Авенгориев, Джарас созерцал новый пик чудовищности. Уничтожение Фарвильда затмило то, что он видел в день гибели каравана, и он не спал как следует с той первой встречи. Но открывшийся перед ним вид превзошёл его худшие опасения и самые смелые надежды. Он с трудом понимал, что видит. Это озеро не могло быть кровью. Эти острова не могли быть телами. Такое невозможно.
Но они были.
Его тело боролось с противоречивыми чувствами. Его тошнило от увиденного и от зловония, окутывавшего его, словно толстая мокрая ткань. Запах гнилой крови проникал в нос и горло. Его тошнило, словно он пытался откашлять змею. И ещё хотелось танцевать. Хотелось кричать.
Он приказал Бавет не допустить, чтобы силы Колоннады успели к месту битвы. Он предсказал, что Вихрь Света и Гвардия Свободной Гильдии обнаружит ослабленного противника. Всё произошло так, как он сказал и предвидел.
Теперь настало время для финальной стадии его плана. Всё было готово. Не хватало только приказа Тарвинда атаковать.
Его не произошло.
Ему следовало отдать приказ сразу же, как только городские войска прибыли к месту битвы. Вместо этого марш остановился. Тарвинд, Грозорождённая и другие говорили, но ничего не происходило. Джарас хотел бы услышать, что они говорят. Он хотел бы приказать им сделать то, что он и судьба вынуждали их сделать. Но они просто говорили. Грозорождённая спорила с Тарвиндом, её недовольство было заметно даже на расстоянии .
Вихрь Света представлял собой неподвижные статуи.
Джарас протиснулся к передним рядам. Он нашёл Велазуна. Тот смотрел на озеро крови, серое и нерешительное. Он посмотрел на Джараса, и его взгляд молил о лидерстве.
«Товарищи!» — крикнул Джарас. «Вы видите это! Вы видите правду об этих чудовищах! Мы должны действовать немедленно!»
Возникло волнение. Шок от увиденного начал ослабевать. Спасение Колоннады зависело от ненависти, и ненависть, которую он разжег в городе и в полках, начала вновь обретать силу.
«Смотрите!» — скомандовал Джарас. «Вот что совет хочет впустить обратно в Колоннаду. Они хотят, чтобы эти монстры были внутри наших стен. Сколько времени пройдёт, прежде чем мы больше не проснемся? Разве вы не видите?» Он указал на озеро и его трупы. «Это будущее Колоннады. Мы утонем в собственной крови, если не атакуем сейчас».
Он впервые произнес это слово. До тех пор он не произносил его вслух, и за его предложениями тянулся подтекст. Время намёков прошло. «Люди должны были почувствовать настойчивость этого слова. Им нужно было усвоить, что это приказ.
«Смотрите, сколько Авенгориев погибло!» — сказал он. Он бегал взад и вперёд перед полками, глядя прямо на солдат, фокусируясь то на одном лице, то на другом. Он обращался к ним напрямую, заставляя их заглянуть в свои души и понять его правоту. «Это наш шанс. Больше такого не будет. Они слабы. Идёмте со мной, товарищи. Идёмте и спасём Колоннаду и весь Гур. Идёмте и уничтожим чудовищ!»
Гнев вырвался наружу. Полки превратились в толпу. Герои Колоннады ответили рёвом. Они видели. Они боялись. Они ненавидели. Они были готовы.
Джарас выхватил меч. «» — закричал он и рассек воздух клинком.
Полки мчались вперёд, солдаты выли от ненависти к чудовищам. Они пронеслись мимо Джараса. Он оставался на месте, неподвижный, с мечом, направленным на вампиров, и кричал: «», пока не охрип, и армия не оставила его позади, устремляясь навстречу судьбе чистоты.
«Что делают ваши войска?» — крикнула грозорождённая, когда Вольная Гильдия ринулась вперёд. «Прикажите им остановиться».
«Они не послушают», — сказал Тарвинд. Выражение беспокойства на его лице было настолько прозрачной маской, что это было оскорблением. Его глаза сияли. Ателла видела его насквозь. Она видела его в худшем проявлении. Он не подстраивал это событие. Она не думала, что он даже сознательно позволил этому случиться. Он просто надеялся, что это произойдёт. Политик до мозга костей, он хотел сохранить чистоту Колоннады и своё честное слово незапятнанным. Он мог бы сказать, что никогда не действовал против Авенгориев, оставаясь в то же время лордом, отвечающим за сохранение города.
Торвассен же свирепо ухмылялся. Какую бы роль он ни играл в этом, он знал, что этот момент настанет.
«Стоять!» — крикнула Ателла, подняв меч. Она была словно лист в урагане. Её голос потонул в рёве ненависти солдат.
«» — прорезал рёв голос грозорождённой. Её молот сверкнул молнией. Грозорождённые Вечные обернулись на её крик, и теперь они выстроились между стражей Свободной Гильдии и Авенгориями. Передовая часть атакующей толпы мгновенно остановилась, власть Вихря Света оказалась вне конкуренции.
Ателла почувствовала, как вспыхнула надежда. Худшего удастся избежать. Предстоит пережить позор предательства, но она была рада этому по сравнению с тем злодеянием, которое остановил Рассвет.
Ветер донес другой голос, кричавший позади полков. Она не расслышала слов. Она узнала тон. Это был Джарас Анвархейм.
В тылу его влияние было сильнее, чем у Молнии Зари. Он не был отдалённой фигурой, редко появлявшейся в Колоннаде, держась в стороне от жизни горожан. Он был одним из них. Его песни выражали их надежды, страхи и ненависть. Он был их истинным представителем. Он кричал, и они подчинялись, потому что он не отдавал приказов. Он раскрывал истину.
Когда осознание этого пришло в голову, Ателла успела подумать: «
Сзади обрушился град арбалетных болтов. Залпы, свистя, пронеслись над Вихрем Света и обрушились на авенгориев, окутав их озером крови. Они с грохотом врезались в тела вампиров и разрывали им крылья, когда те начали взмывать в воздух. Некоторые вампиры не поднялись. Они лежали там, где упали, пронзённые железом.
В следующий миг прогремела конная артиллерия. В темноте засверкали залпы из орудий залпа «Хелбластер» . Шквал металлических снарядов обрушился на Авенгориев. Ателла видела, как по крайней мере двое получили прямые попадания, и их тела разорвало в клочья.
Время для Ателлы замедлилось по мере того, как затихали удары катастрофы, словно земля охвачена тяжёлым, неумолимым звоном траурного колокола. Она видела, как каждое действие разворачивается в своей ужасной неизбежности. Она двигалась словно глубоко под водой, словно наблюдая со стороны.
Молния Зари обернулась, чтобы увидеть последствия артиллерийского обстрела. Рука, сжимавшая боевой молот, опустилась в жесте отчаяния, когда она увидела, как события вырываются из её рук.
Лорд Тарвинд и генерал Торвассен вскочили на коней. Они не были шокированы. Они были частью потока, струившегося сквозь души Колоннады. Полёт арбалетных стрел освободил их от всякого притворства. Джарас тоже освободил их.
Авенгории поднялись в воздух — легион монстров, обратившихся против своих предателей, их крылья были воплощением мести.
Мать Кошмаров взревела, и из её руки вырвался багровый, сверкающий сгусток энергии. Он поразил задние ряды Вольных Гильдий. Огненный шар взрыва залпового орудия осветил поле боя, окрасив чёрное море гнилой крови багровым пламенем.
Лорд-целестант Молния Зари вновь подняла свой молот. Её Вечные Грозорождённые развернулись и устремились вперёд, потому что больше ничто не могло помешать, и у них снова появилась цель. Началась война против сил Нагаша.
Тарвинд крикнул: «» Он погнал коня и повел свои полки в атаку, когда они снова ринулись в атаку.
С его криком время ускорилось. Но Ателла всё ещё была застывшей. Теперь у неё украли цель. Она посвятила себя созданию союза, и он сгорел. Клятвы долга обязывали её присоединиться к атаке, но эти клятвы горели вместе с союзом. Она не собиралась совершать зверства.
В колоннаде не было ничего, что стоило бы спасать.
Она стояла в крови, чувствовала запах крови, и война снова окружила её, обещая всё больше и больше крови. Кровь вернула её к стенам Колоннады, к её резне с тзаангорами. Вкус во рту был жаждой, и это была потребность – потребность раствориться в пылу битвы. Всё, что сказал Кавак, всё, чему он научил её, и всё, что он показал ей, слилось воедино в её душе. Она знала, кому она верна. Она знала своё место и сделала выбор между двумя видами монстров.
Торвассен проехал мимо неё на коне, толкнув её в кровь. Она в мгновение ока вскочила на ноги, её доспехи и лицо были покрыты кровью. Её вонь была не такой отвратительной, как вид командира стражи Свободной гильдии.
Торвассен остановил своего коня рядом с ней. Он посмотрел на Ателлу сверху вниз, его губы скривились в презрительной гримасе. «С предателями разберёмся позже», — сказал он.
ты будешь иметь со мной дело», — прорычала Ателла. Она прыгнула на него, схватила за плащ и рванула вниз всем своим весом.
Испугавшись, Торвассен выпустил поводья и упал. Они бились в крови. Он попытался использовать свою огромную массу, чтобы прижать её и удержать. Она была быстрее и более ловкой. Прежде чем он успел прижать её руки к земле, она ударила его кулаком в подбородок, так резко дёрнув его голову, что он упал назад. Она снова вырвалась вперёд, освободив руку с мечом, и пошла на него. Он поднял клинок, чтобы блокировать её удар в голову, но она в последний момент изменила направление удара, взмахнув назад, а затем вбок, пробив сочленение его доспехов и сломав колено. Он взвыл и упал. Густая кровь замедлила его, и она наступила ногой на его руку с мечом, зажав её.
Торвассен недоверчиво поднял глаза. «Ты не посмеешь», — сказал он.
Она рассмеялась, ведь ради вкуса крови она готова была на все, а затем вонзила клинок ему в глаз.
В миле от смертных, Кавак разделил коллективный гнев своих сородичей, услышав фанфары Колоннады. Долгая тишина, последовавшая за этим, заставила его задуматься. Это была гнетущая тишина, предшествовавшая грому. Его плечи сгорбились от напряжения. Он был слишком далеко, чтобы видеть происходящее. Однако Лаука Вай витала в воздухе, поэтому диалога между Колоннадой и Авенгориями не было.
Напряжение переросло в страх.
Атака началась. Ярость Матери Кошмаров и ярость её династии слились воедино. Она уничтожила артиллерию Колоннады, и Кавак восстал вместе со своими сородичами, чтобы собраться в великий рой вокруг своей королевы. Кровавый дождь, стихший после победы над зверолюдьми, вновь обрушился свирепым ветром. Ветер взбудил волны на чёрном озере.
Воля Лауки Вай отозвалась в сознании Кавака. Ей нужно было лишь продумать стратегию, и её династия откликнулась. Авенгории обрушились на Гвардию Свободной Гильдии, словно буря, словно дождь. На этот раз не было строя, не было клина, на котором Вихрь Света мог бы сосредоточить свою мощь. Не было линий фронта. Вампиры ударили повсюду одновременно. Атака Колоннады захлебнулась, потому что не было сосредоточенных сил для атаки. Полковые построения распались, когда гвардейцы ответили на гнев, обрушившийся на них сверху. Кровь разъела их доспехи и оружие. Пистолеты взрывались при выстрелах. Кошмар, которого так боялись жители Колоннады, настиг их, вызванный их собственным предательством.
Но когда силы Свободной Гильдии начали приходить в смятение, ударил Вихрь Света, их несокрушимая дисциплина не пострадала ни от дождя, ни от налётов вампиров. Любой вампир, пытавшийся приблизиться к ним, был сражён. Грозорождённые Вечные двигались по полю боя размеренным шагом, их атаки были столь же точными, сколь и беспощадными. Судьи обрушили на них непрерывный шквал небесных молний. Подобно завесе молний, взметнувшейся вверх, они выжгли Авенгориев в воздухе. Методичная концентрация выстрелов заставила вампиров отступить и дала стражникам, находившимся поблизости от Вихря Света, возможность перегруппироваться. Стрелки из пистолетов, арбалетчики и пистолетчики координировали свой огонь. Многие из орудий всё ещё были исправны и смертоносны. Залп за залпом обрушивались с земли, уничтожая всё больше и больше вампиров. Авенгории падали с неба, многие ещё могли сражаться, но не могли летать. Оружие из сигмарита добивало их. Вихрь Света продолжал наступление, сокрушая все попытки прорвать их ряды.
А в воздухе парили Обвинители. Они представляли собой большую угрозу, чем химеры. Они летали строем. Они настигали вампиров и крушили их черепа небесными молотами, а тех что были далеко - пронзали дротиками, благословлёнными бурей.
Над полем битвы бушевали две бури, сражавшиеся друг с другом так же яростно, как и армии. Молнии и кровь с облаков отвечали Лауке Вай и Авенгориям. Буря Сигмара пронзала вампирскую бурю, сине-белая энергия устремлялась к мистическому оружию и испепеляла вампиров, попавших под его удар.
Вихрь Света был практически неуязвим, но всё равно значительно уступал в численности. подумал Кавак, пробираясь сквозь пехоту Гвардии на безопасном расстоянии от Вечных Грозорождённых. На этот раз водой стали Авенгории.
Только они могли победить море, с которым сражались. Одной лишь численности было недостаточно.
Нападения, обрушивавшиеся со всех сторон на Свободную гильдию, возымели определённый эффект. Они вынудили грозорождённых рассредоточить свои атаки сильнее, чем она бы хотела. Вихрь Света не мог сосредоточить их слишком точно, иначе Свободная гильдия была бы полностью уничтожена. Смертные Колоннады не были беззащитны, и их полки были сильны, но в одиночку против Авенгориев они были не в силах противостоять. Авенгории всё ещё оставались династией. Они были обескровлены стадом зверей, но не сломлены.
Грозорождённая рассеяла атаку Обвинителей. Их сила почти не уменьшилась, а броня и дальнобойность оружия делали их смертельно опасными для вампиров. Лорды отбивались колдовством, но Авенгории больше не доминировали в воздухе.
Кавак прорвался сквозь ряды копейщиков, а затем взмыл вверх и назад, прежде чем их товарищи успели попасть в него из арбалетов. Он взмыл высоко и быстро, слившись с бурей и кровавыми водопадами. Слева на него обрушился обжигающий свет, и он в мгновение ока сделал вираж, сложив крылья и нырнув в вертикальное пике.
За ним гнался Обвинитель. За ним охотился
Это была битва, которой он никогда не хотел. Будучи смертным, он благоговел перед Вихрем Света. Даже осознавая недостатки смертного правительства города, он смотрел на Грозорождённых Вечных иначе. Они были выше мелочной политики совета. Они были существами более высокого плана, чем смертные. Став одним из Авенгориев и наконец осознав непристойность философии Колоннады, он освободил Вихрь Света от своего презрения. Возможно, он ошибался.
Не то чтобы правильность или неправильность чего-либо в его прошлом теперь имела значение. Его существование свелось к череде секунд, каждая из которых, возможно, была последней.
Он резко вышел из пике, накренился вправо, снова спикировал, а затем резко взмыл вверх, от напряжения едва не вырвав крылья из тела, когда их простор накрыло ветром. Обвинитель не отставал от него, не уступая ему в ловкости и вооружённый грозным оружием. Он метал дротики в Кавака, и как только каждый из них исчезал, в его руке материализовывался новый. Это было похоже на попытку уклониться от грозы. Дротики пронзали воздух и с раскатами грома ударялись о землю. Кавак метнул магический заряд в Обвинителя, который резко взлетел, уклоняясь от атаки. Его преследование не замедлялось.
Кавак двигался непредсказуемо. Он рвался вперёд как можно дальше, пытаясь спрятаться в пелене дождя. Он не мог избавиться от Обвинителя. Воин Сигмара избрал Кавака для уничтожения, и ничто не могло сбить его с пути.
Кавак летел сквозь войну, под взрывами колдовства и сверкающими молниями со всех сторон. Крики вампиров, вопли Вечных Грозорождённых, вопли стражников и вой бури – всё это создавало гобелен насилия, окутывающий землю.
Он не мог долго уклоняться. Он был измотан борьбой со зверолюдами, и попытки поддерживать скорость и резкие повороты истощали его силы. Ему нужна была кровь, чтобы восполнить их. Он устал, это смертное чувство он почти забыл.
Не было спасения от Обвинитель-Прайм. Не было спасения от войны. Казалось, не было спасения от судьбы, которая здесь оборвалась.
Кавак снова спикировал, яростно хлопая крыльями, чтобы лететь быстрее, чем когда-либо прежде. Он рванулся влево и вправо, а затем снова резко вниз, словно пытаясь обогнать молнию. Мимо него пролетел дротик, как раз когда он снова уклонился влево, достаточно близко, чтобы послать полосу огненной боли по его правому боку. Затем он нырнул в центр кровавого озера.
Чёрный дождь лил так сильно, что глубина озера в середине чаши достигла более пятнадцати футов. Кавак рухнул на дно, свернулся калачиком и замер.
Копья молний пронзали ночь гниющей крови, превращаясь в пар там, где попадали. Они падали в беспорядке. Обвинитель его не видел.
Кавак поднял взгляд. Кровь скрыла его, но для его тёмных глаз она была словно воздух. Он увидел, как Обвинитель пролетел над головой, затем неуверенно закружился. В глубине крови, полный крови, единый с кровью, Кавак снова стал охотником.
Обвинитель-Прайм ещё раз повернулся и начал отлетать. Он стоял спиной к Каваку.
Кавак выскочил из крови прямо за Обвинителем. Он взмыл вертикально вверх и схватил его шлем передними лапами. Его скорости и ярости хватило, чтобы сорвать шлем. Обвинитель покачнулся в воздухе, но в руке у него уже был дротик. Он развернулся, чтобы метнуть его в Кавака.
Кавак сделал петлю назад, бросив шлем. Обвинитель метнул копьё вверх, но Кавака там не было. Петля была тугой и быстрой, и он снова набросился на Обвинителя снизу. Грозорождённый Вечный не успел опустить глаза, как меч Кавака пронзил его горло.
В центре поля боя сошлись Лаука Вай и Молния Зари, кошмар сражался со штормом. Дракот Хаваззор изрыгал молнии в вампира. Она отражала их удары контрата колдовством, а её клинок сталкивался с молотом Лорда-Целестанта. Земля содрогалась каждый раз, когда клинки сталкивались, и сотрясающие взрывы разносились волнами, отбрасывая тела всех, кто пытался помешать поединку.
«Я ожидала от тебя большего», — сказала Лаука Вай, блокируя новый удар молота. «Я думала, ты воин чести».
«Я не защищаю действия смертных», — сказала Молния Зари. Она крепко прижалась к Лауке Вай, нанося быстрые, сокрушительные удары, отбрасывая вампиршу назад. «Но я защищаю самих смертных ».
Хвост Лауки Вай гневно забился. Её огромные крылья обрушили кровавый поток на Молнию Зари и её скакуна. Хаваззор захлебнулся кровью и в отместку забил передними когтями. «И поэтому ты утверждаешь о своём моральном превосходств», — сказала она.
Дракот снова изрыгнул молнию одновременно с тем, как Молния Зари ударила своей собственной молнией, и дуэльные взрывы достигли цели, обжигая вампиршу. Лаука Вай зарычала и ещё сильнее втянулась в бой, вызвав магический заряд, который Молния Зари едва успела отразить своим щитом.
«Я ничего не утверждаю», — сказала Молния Зари. «Моя единственная цель — служить Сигмару».
«Тогда тебе следует вернуться к нему». Лаука Вай снова заблокировала молот и подняла левую руку, словно собираясь метнуть ещё один магический болт. Вместо этого удар пришёл с неба, когда она направила свою силу сквозь бурю. Огромная раздвоенная молния, рождённая кровью, пронзила Лорда-Целестанта и ее скакуна. Хаваззор рухнул, его тело обуглилось и дымилось.
Лаука Вай схватила Молнию Зари за правую руку, когда та попыталась нанести ответный удар. Мать Кошмаров крепко держала свою жертву. Её глаза сверкали. Она и Молния Зари сияли тёмно-фиолетовой аурой. Молния Зари дрожала, её тело содрогалось, когда вся сила Лауки Вай окутала её. На эти несколько мгновений кровавая буря утихла, вся её энергия была направлена на одного врага. Сила, способная уничтожить целую армию, устремилась в точку, где Лаука Вай держала её, и случилось невозможное. Сигмарит Лорда-Целестанта заржавел, покрылся язвами и распался.
«Мне это не доставляет удовольствия, — сказала Лаука Вай. — Ваша бдительность должна была быть обращена внутрь, и я ошибалась, думая о мире с гнилым сердцем Колоннады».
Затем она пронзила Молнию Зари своим мечом.
Как и со зверолюдами, так и с Колоннадой. Безумие охватило Гвардию Вольных Гильдий. Всё, чего жители города боялись в Авенгориях, вырвалось на свободу и пожрало их. Авенгории разрывали тела своих врагов на части и пожирали останки, бурей диких кошмаров. И всё же, мечась взад и вперёд по полю боя, изматывая воинов, выпивая их кровь и сокращая численность полков, Кавак чувствовал, как воля королевы заставляет его время от времени всплывать из океана чистого, кипящего безумия. Она продолжала притягивать его и других лордов к себе достаточно долго, чтобы перенаправить их атаки, прежде чем снова погрузить их в кровавый раж.
Именно против Грозорождённых Вечных инстинктов и ярости было недостаточно. И пока вампиры разрывали Вольную гильдию на части, словно нашествие чудовищной саранчи, Лаука Вай и лорды сражались с Вихрем Света. Грозорождённые Вечные не испытали ни капли отчаяния, когда Лаука Вай убила Молнию Зари. Не было ни одного крика отчаяния. Грозорождённые продолжали свою кампанию без остановки, безжалостно, и сражались с ещё большей решимостью, движимые желанием отомстить за Лорда-Целестанта. Но всё же не смерть повлияла на поле боя. Самый искусный тактик и самый могущественный воин Грозорождённых исчезла, унесённая молнией Сигмара обратно в Азир. Её отсутствие ощутили все.
Кавак ощутил эту пустоту, когда Лаука Вай изменила свою стратегию. Её воля кричала: «Её воля кричала:
Он повиновался и устремился к центру конфликта. Приблизившись, он увидел Хевата Граска, сражающегося в колдовском поединке с Лордом-Мистиком.
Кавак помолчал.
Два колдуна находились всего в нескольких футах друг от друга, и их битва зашла в тупик: оба они черпали силы из постоянно растущей силы, высвобождаемой в виде непрерывных, сталкивающихся магических разрядов. Казалось, их связывали извивающиеся, переплетающиеся молнии.
Хеват Граск рисковал слишком сильно. Он был безрассуден во время охоты у Колоннады и теперь снова безрассуден. Он и Лорд-Мистик заперты в цикле, который мог закончиться лишь одним способом. Ни один из них не мог отступить. Ни один из них не мог остановиться.
Никто из них не смог победить.
Кавак отклонился от надвигающегося катаклизма.
Энергии переполнили существ, владевших ими. Они впитались друг в друга, слились воедино, а затем потеряли всякую связь в разрушительном взрыве. Над озером разразился ужасный рассвет, купол кипящей энергии, испепеливший всё вокруг. Хеват Граск погиб, как и все Авенгории, сражавшиеся рядом с ним.
То же самое сделали и многие из Вихря Света, и они не могли позволить себе потерь.
подумал Кавак. Последняя охота Хевата Граска переломила ход событий в пользу Авенгорий, и отступать было некуда. Огромные стаи свирепых летучих мышей окружили Обвинителей, мешая им летать, отвлекая и замедляя их, давая вампирам возможность уничтожить крылатых рыцарей одного за другим. Лаука Вай уничтожала одного чемпиона за другим.
Теперь настала очередь Авенгориев действовать методично, и пока полки Колоннады боролись, чтобы не утонуть в поднимающемся озере, воины Сигмара, которые были их гарантами и защитниками, медленно, но верно уменьшались в количестве.
Меч Ателлы пронзил сердце пистолетчика. Она ничего не почувствовала, когда он упал. Она уже несколько часов сражалась с соотечественниками на Колоннаде. Она узнала многие лица убитых ею людей. Она обучила некоторых из них и привела их к этому месту трагедии.
Убийство Торвассена было актом справедливости. Остальные смерти были актами войны, но каждый раз она видела непонимание и обвинение в глазах солдат. Они слышали слухи о ней. Возможно, они поверили им. Но не до конца, не по-настоящему, до того момента, как она лишила их жизни.
Она оцепенела от взглядов, оцепенела от своих преступлений. Теперь она стала предательницей. Она много раз нарушала свои клятвы офицера и советника. Не имело значения, что она отправилась спасать город. Важно было то, что она делала сейчас.
И она продолжила сражаться. Она отреклась от своих клятв, потому что увидела истинную чистоту Колоннады - это была ненависть. Она видела её на лицах своих товарищей, когда они ринулись вперёд, веря, что Авенгории – исчерпавшая себя сила, которую легко уничтожить. Она видела, как Колоннада отреклась от данных ею клятв, потому что договор был подписан с существами, которых она не уважала.
Чего стоили клятвы, данные неверному городу? Чего стоили клятвы, данные ненависти?
И она увидела что то возвышенное в Лауке Вай. Она увидела то, для чего была рождена.
И она сражалась, убивала и всё глубже погружалась в сон о войне, которая, как она не верила, никогда не закончится. Она была по колено в вонючей крови, переходя из одной стычки в другую, и ничто больше не имело значения, кроме крови, ещё больше крови, волн и океанов крови. Она больше не боролась за то, что считала правильным, за то, что когда-то считала своим предназначением. Она боролась за кровь и за расцвет чудовищности.
Ателла отвернулась от мёртвого пистолетчика, и Освободитель предстал перед ней. Грозорождённый Вечный был без отряда, его доспехи были обожжены и изрыты. Потоки чёрной крови окрасили серебряную грань его шлема.
Ателла замерла. У неё не было шансов против огромного воина, хотя даже сейчас мысль о нападении на кого-то из Вихря Света оставалась слишком смелой. Она уже преодолела все границы, которые могла бы провести.
Освободитель посмотрел на труп пистолетчика, затем снова на Ателлу. «Вы опозорили себя, советник».
«Я так не думаю», — сказала она.
«Если ты так не считаешь, то ты потеряна для Сигмара», — сказал он меланхолично и с сожалением поднял топор.
Прежде чем он успел замахнуться, магический разряд врезался ему в бок, опалив доспехи и свалив его в кровавую лужу. В мгновение ока он вскочил на ноги и бросился на вампирского лорда, который упал в лужу крови в десяти ярдах от него. Кавак взмахнул мечом, но Освободитель, двигаясь с молниеносной скоростью, уклонился от удара и обрушил свой боевой молот на нагрудник Кавака, расколов его надвое. Сверкнула молния, обжигая немертвую плоть. Кавак пошатнулся, тяжело раненный.
Освободитель навис над Каваком, готовясь к смертельному удару. Кавак плеснул в лицо Освободителя липкой, гнилой кровью. Грозорождённый Вечный поднял шлем, чтобы увидеть свою жертву.
В руке у Ателлы был пистолет. Она выстрелила Освободителю в голову, и, наконец, подумала она, больше не осталось границ.
Взрыв залпового орудия оглушил Джараса. Сотрясение сбило его с ног, и он медленно поднимался, голова была набита свинцом, в ушах звенело. Он встряхнулся и, пошатываясь, поднялся. Зрение прояснилось, когда в ста ярдах от края кровавого озера он наблюдал за разворачивающейся войной. Он ликовал на первых этапах битвы. С тех пор, как впервые увидел Авенгориев, он ждал, чтобы увидеть, как монстры будут убиты, и вот теперь это случилось.
Но затем Мать Кошмаров убила Лорда-Целестанта Молнию Зари. Авенгории неуклонно истощали Вихрь Света, но в небе всё ещё оставалось слишком много монстров. Ужас наполнил воздух и покрыл поле боя. Чудовища торжествовали.
«Нет». Он произнёс это слово, словно заклинание, способное разрушить иллюзию, которую он видел. «Нет». Другого ответа на это безумие не было. Судьба распорядилась иначе. Что-то было не так. «Нет!» Чудовища не могли победить. Колоннада не могла потерпеть неудачу. Непозволительно, чтобы гротеск торжествовал над чистотой.
Крик разорвал ему горло. Он харкал кровью. Его отрицание было столь велико, что оно должно было расколоть небесный свод. Но чудовища не пали.
Джарас бежал. Он бежал от чёрного озера, бежал от разрастающейся резни, бежал от невозможного. Он нашёл лошадь, сбруя которой зацепилась за перевёрнутый фургон с припасами. Он освободил её, сел на лошадь и поскакал на юг, вдоль утёса, к нижней точке, откуда можно было снова повернуть на восток.
Он должен был добраться до Колоннады. В этом была его миссия, его оправдание, его логика. Он должен был добраться до города и поднять тревогу. Он должен был разбудить город, у которого больше не было армии, чтобы защитить его.
Он только начал свой поход на восток, когда где-то далеко позади услышал трубы Колоннады, возвещавшие отступление.
ГЛАВА 26
«Пусть бегут», — сказала Лаука Вай.
Династия Авенгориев выстроилась на вершине новых гор. Резня осталась позади. Они смотрели на восток, в сторону Колоннады. Тучи, предвещавшие их приближение, уже надвигались на город, затмевая свет Хиша и отбрасывая густую тень на отступающие войска. Ателла не могла представить себе то, что осталось от Гвардии Свободной Гильдии, как армию. Это был сброд, потрепанная, бегущая группа испуганных выживших. Авенгориям хватило бы часа, чтобы перебить их всех, но Лаука Вай сдерживалась. Ателла догадывалась, что она хочет, чтобы они вернулись в город. Она хотела, чтобы Колоннада точно знала, что произошло.
«Я ошибалась, — сказала Лаука Вай. — Я не стремилась к разрушению Колоннады. Я думала смирить её гордыню, противостоять её чудовищности и лицемерию». Она помолчала. «Я ошибалась, — повторила она. — Я позволила собственной гордыне руководить моими решениями. Я не понимала, что гордость Колоннады — лишь фасад, скрывающий гораздо более глубокую ненависть. Городу нужно преподать только один урок: месть».
«Почему мы не преследуем их?» — спросил Кавак. Он положил руку на плечо Ателлы. Она почувствовала его защиту, как в пустыне. И снова она была одинокой смертной, окружённой вампирами. На этот раз она не была послом, ищущим союза. Она не знала, как к ней относятся другие Авенгории. Жест Кавака демонстрировал, что она не одна из тех смертных, что вероломно бегут по равнине.
«Мы не преследуем их, потому что я хочу, чтобы они все собрались в городе», — сказала Лаука Вай. «Наш последний урок будет преподан им всем одновременно. Они поймут, что значит предать Авенгориев. Они поймут, все до одного, что значит пробудить гнев чудовищ».
«Они думают, что у них есть убежище за стенами».
«Так и есть», — согласилась Лаука Вай. «У них всё ещё есть стены. У них всё ещё есть колонны. У них есть заблуждения, связанные с их верованиями. Что с того? Какую помощь они окажут против нас? Чего у них нет, так это Вихря Света». В отступлении не было ни одного из Вечных Грозорождённых. Они сражались до последнего. «У людей Колоннады нет ничего. Мы научим их и этому».
Лаука Вай повернулась и посмотрела на Кавака и Ателлу.
«Не бойся своей правды», — прошептал Кавак Ателле. Он отпустил её плечо и отступил на шаг.
Ателла склонилась перед королевой Авенгориев.
«Ты сражалась на нашей стороне», — сказала Лаука Вай. Её пустые глаза светились в глубокой тени дня. Кровавый поток наконец иссяк, но ветер всё ещё был силён, развевая длинные волосы вампирши.
хотела сказать Ателла, но поомолчала. «Да», — сказала она. «Я сражалась на вашей стороне». Мысль о том, чтобы отстаивать что-либо, кроме этого божества ужаса, была абсурдной. Идеалы её прошлого были ложной мечтой из другой эпохи. Она больше не узнавала ни того человека, которым когда-то была, ни те принципы, которые когда-то считала достойными защиты.
Лаука Вай улыбнулась, как улыбается ночь. «Скажи мне, чего ты хочешь. Ты всё ещё хочешь вернуться в Колоннаду? Ты хочешь, чтобы ее жителей пощадили?»
Ателла покачала головой. «Там мне нечего делать. Теперь я верю, что там никогда ничего не было». Она обнажила меч и, опустившись на колено, протянула его королеве, опустив голову. «Я отрекаюсь от всех своих прежних клятв. Они были даны во лжи. Я предлагаю тебе свою службу, если ты примешь её».
«Да, — сказала Лаука Вай, — но разве это все, чего ты хочешь?»
Ателла колебалась.
«Посмотри на меня.»
Ателла подняла взгляд и увидела это прекрасное и ужасное лицо.
Лаука Вай обвила себя хвостом и наклонилась, её взгляд проник в душу Ателлы. «Я — Мать Кошмаров», — сказала она. «Чего ты желаешь?»
«Стать одним из кошмаров», — сказала Ателла. Она запрокинула голову назад, обнажив горло.
В экстатической боли, которая наступила, когда клыки Лауки Вай вонзились в ее плоть и изменения начали происходить, она почувствовала, что становится в самом полном и трансцендентном смысле, и цепи спали.
Кто будет петь о падении колоннады?
О ком они будут петь?
Будут ли они петь о барде, сложившем последнюю песню города? Будут ли они петь о его возвращении?
Вот о чём им предстоит воспевать. Они воспевали Джараса Анвархейма, два дня спустя после катастрофы, восходящего на зловещем чуде склона, ведущего к воротам. Они воспевали слёзы, струившиеся по его лицу, и хриплый голос, когда он призывал открыть перед ним ворота. Стражники, оставшиеся в городе, знали его. Его голос изрекал душу Колоннады. Стражники поспешили впустить Джараса, надеясь, что он вернулся первым с вестью о победе.
Но как только ворота распахнулись перед ним, и он спешился с измученного коня, стражники поняли, что это не те новости, которые он принёс. Небо потемнело. Тучи Авенгориев нахлынули с запада и скрыли лик Хиша с Колоннады.
«Они идут», — выдохнул Джарас. «Авенгории идут, чтобы уничтожить нас всех». Он заплакал. «Всё потеряно!»
На крепостном валу дозорный офицер крикнул, что видит вдали знамёна Колоннады. Возвращалась гвардия вольных гильдий.
«Я не вижу знамен Вихря Света», — сказала она, и ее голос был полон ужаса.
«Они мертвы», — сказал Джарас. «Все мертвы».
Он снова побежал по полупустынным улицам, крича, что приближаются Авенгории. Его крики не были призывом к оружию, ведь какая может быть защита? Это были вопли отчаяния, мольбы человека, отдавшегося ужасу и думающего только о том, как бы увлечь за собой в этот ужас всех, кого увидит, чтобы не остаться одному в его бездне.
Он не знал, куда идти. Он всегда стремился вернуться наверх навсегда, но теперь его открытость делала его уязвимым для когтей, которые могли бы появиться из воздуха. В конце концов, он поспешил к убежищу в Подземелье, в свою знакомую мансарду.
«Что случилось?» — спросил Беннор, когда Джарас ворвался в пансион. «Что случилось?» Он отпрянул от выражения лица Джараса, не желая получать ответ на свои вопросы.
Джарас поднялся по лестнице на чердак. Там было темно, и это, а также замкнутое пространство, создавало ощущение, что он может спрятаться. Он опустился на пол, прислонившись к углу стены, подтянув колени к груди. Он останется здесь и переждёт бурю. Это было всё, что он мог придумать.
Там он оставался в течение десяти дней и десяти ночей, пока небо оставалось темным, но атака не наступала и не наступала, и город затаил дыхание, а глупцы осмеливались надеяться.
Джарас просто съежился, пока на одиннадцатую ночь в его окне не появилась огромная тень. Она разбила стену, раздробив брёвна когтями своих шести ног, и затем заговорила.
«Привет, младший брат».
Нет. Они не будут петь о барде.
Будут ли они петь о Доме Рейгеренов, легендарных защитниках Колоннады?
Разве? Им придётся рассказать, как Оллам вошел в город в составе разбитой, грязной армии. Как и все, с кем он шёл, и как лорд, за которым он шёл, он был весь в запекшейся крови. Если бы у него всё ещё были заботы Оллама Рейгерена, кутящего в Белом Тауралоне, он бы подумал, что выглядит как нечто из самых жалких уголков Подземелья.
Эта мысль не пришла ему в голову. Он едва мог переставить ноги. Он онемел от шока. Ужас, застывший в гранитной форме отчаяния, тяготел над ним, но заставлял двигаться. Животный инстинкт бежать, найти безопасное убежище пылал в его сердце, как тлеющий уголь, и привёл его к дверям родного дома. Он не заметил, как отделился от остального полка и побрел дальше один. Теперь он смотрел на дверь, словно не зная, как её открыть.
В конце концов, ему не пришлось разгадывать головоломку. Мать Оллама открыла её и отпрянула при виде сына. Отец же, стоявший позади неё, побледнел и затрясся от страха.
Оллам заставил себя переступить порог и начать медленно идти через вестибюль к лестнице, которая приведет его в его покои.
«Ну?» — спросила Янна. Её властность стала хрупкой, но она всё ещё цеплялась за неё. Возможно, это всё, что у неё осталось.
Оллам замер, опираясь рукой на перила. Из его груди вырвался прерывистый, скорбный смешок. «Стадо зверей повержено, — сказал он. — Оно полностью уничтожено. Оно больше не представляет угрозы для Авенгориев».
Янна нахмурилась: «А как же мы?»
«О да. Мы. Мы тоже больше не представляем угрозы для Авенгориев. Мы полностью уничтожены». Рыдания, подступившие к нему, были слишком сильными, чтобы вырваться наружу. Они разорвали бы ему горло. Он сдержал их. «Мы должны быть довольны, мать», — сказал он. «Наши планы были мастерски продуманы. Мы спланировали наше уничтожение с совершенством, о котором зверолюди и не мечтали. Ты понимаешь, что мы с тобой трудились, чтобы дать Авенгориям власть над Колоннадой?»
«А как же твоя сестра?» — спросила Янна.
«А что с ней?»
«К ней прислушиваются монстры. Она вступится ли она за нас?»
Оллам снова рассмеялся и чуть не подавился от горечи. «Она подняла меч на воинов Колоннады, — сказал он. — Она убила многих наших воинов».
Глаза Янны сверкнули как кремнии. «Ты её убил?»
Оллам отвернулся от неё. «Не проси у Ателлы милосердия», — сказал он. «Боюсь, она узнала от тебя больше, чем готова признать».
Он поднялся по лестнице, оставляя следы крови и грязи.
Одиннадцать ночей спустя, когда Джарас встретил своего брата, сестра Оллама пришла за ним.
Почему после возвращения побеждённых прошло десять дней и десять ночей? Что ответили бы песни? Они наверняка рассказали бы о десяти рассветах, на каждом из которых жители Колоннады наблюдали, как земля опускается всё ниже, пока в последний день колонны снова не встали гордо и высоко, и город снова взглянул вниз на далёкие перспективы Гура. На десятый день, хотя небо и потемнело, жители Верхнего мира стали дышать легче, по крайней мере, те, кто не участвовал в войне. Многие жили своей обычной жизнью. Некоторые даже начали говорить, что тёмных туч бояться не стоит. Никто на самом деле не видел Авенгориев. Не было дождя из гнилой крови.
День за днём всё больше людей убеждали себя, что худшее позади. С каждым днём падение колоннады становилось всё ближе.
Потому что день за днем и ночь за ночью Ателла кричала.
Вот что повествуют о ней песни, хотя ни один смертный глаз не видел того, что произошло, и ни один смертный язык не может воспроизвести песню, которая засвидетельствовала бы ее уход.
Боль, тьма и багровый цвет сотрясали тело Ателлы, когда Лаука Вай питалась, и они не отпустили её, когда Мать Кошмаров утолила её жажду. Ателла почти ничего не осознавала, кроме агонии, но знала, что движется по воздуху. Лаука Вай держала Ателлу на руках и летела, быстро и неудержимо, на запад и север, мимо Колоннады, мимо леса и дальше, в пустыню.
Лаука Вай несла Ателлу под песками, в царство Авенгориев, всё ниже и ниже, далеко за тронный зал, всё ниже и ниже, в самые тёмные уголки крепостей. Лаука Вай привела её в центр, к огромным каменным дверям. Там Ателла почувствовала, как воля королевы вампиров заставила её вновь осознать себя, ясно видеть сквозь багровый туман боли.
Камень дверей был чёрным и шершавым, совершенно лишенным отражения. Узоры, покрывавшие их пятидесятифутовую высоту, словно извивались и дрожали в аметистовом сиянии, заполнившем зал. Свет, казалось, исходил с другой стороны дверей, словно они были пористыми.
«За этими дверями, — сказал Лаука Вай, — находится Пасть Пустоты. Это Врата Миров, через которые никто не проходит, но благодаря которым все преображаются. Теперь настало время для твоего первого акта служения мне».
«Что мне делать?» — спросила Ателла.
«Ты пройдёшь сквозь врата и пройдёшь обряд корак'хор. Десять дней и десять ночей ты будешь противостоять себе и тому, что исходит из Пустоты. Прими кровь, Ателла Рейгерен. Прими истину о себе. Прими чудовище внутри себя. Если ты это сделаешь и будешь сильна, ты станешь великой среди Авенгориев. Если же ты слаба, то будешь уничтожена безумием и переменами».
Раздирающая боль в теле Ателлы усиливалась. Она чувствовала, как меняются её кости; казалось, этот процесс ускорился и усилился с тех пор, как они появились около врат, и её окутало сияние.
«Я готова», — сказала она. Она не знала, насколько суровым будет это испытание, но была готова служить Матери Кошмаров.
«Тогда пусть начнётся обряд», — сказала Лаука Вай. Она развела руки и произнесла таинственные слоги. Воздух завибрировал от её слов, напрягся, а затем, с грохотом гор, огромные врата раздвинулись. В черноте зала пульсировала колдовская фиолетовая энергия.
Ателла, не колеблясь, шагнула вперёд. Она переступила порог, и двери захлопнулись за ней, заперев её в комнате.
Она не могла понять, было ли пространство, в котором она находилась, огромным или маленьким. Стены и потолок исчезали в фиолетовом свете. В центре находилась Утроба. Внутри рушащейся, едва различимой каменной арки извивалась сила. Она была средоточием голода, средоточием смерти, и если бы Ателла не бросилась на пол, она бы втянула её и пожрала. Даже цепляясь за её существо, разум и душу, она тянулась и вперёд, излучая силу, которая сама по себе была голодом, который навсегда менял всё, к чему прикасалась.
Жажда смерти овладела Ателлой. Она стала формой её боли. Она стремилась разорвать её на части, уничтожить, превратить в пепел. Она кричала, отчаянно желая крови, её вкуса, её силы и смерти, которую она принесла. Она кричала, когда жажда смерти вырывалась из Утробы Пустоты. И она кричала, чтобы принять своё становление, принять чудовищность, которая была самым трансцендентным слугой смерти.
Прошло десять дней и десять ночей, каждая секунда – вечность, вечность, потерянная в крахе времени. Не было конца её боли, не было конца воющему безумию, пожиравшему то, чем она была. И поскольку конца не было, она приняла агонию перемен.
Если бы она не приняла своё преображение, она бы погибла, как и многие до неё. Когда нижняя часть её тела удлинилась, а кости умножились, она возрадовалась. Когда же она поняла, что её разрывают на части и собирают заново, словно лоскутное животное, она возрадовалась.
Жажда крови в ней росла. Она выросла сверх всякой меры. И всё же она знала, кто она и кому служит.
В конце десятой ночи Ателла издала еще один крик, на этот раз торжествующий, и двери снова открылись.
Из зала Утробы вышла Лорд вампиров и преклонила перед Матерью Кошмаров.
«Вставай, — сказал Лаука Вай. — Вставай и лети к Колоннаде. Стань орудием моей мести. Преподай им последний урок».
Теперь песня обратится к одиннадцатой ночи. Теперь песня обратится к ночи падения. Но кого она вспомнит? Вспомнит ли она последнюю ночь дома Рейгеренов?
Если бы это было так, то это бы рассказало об Олламе, который в ужасе проснулся, увидев огромную тень у своего высокого, широкого окна. Существо вползло внутрь, разбив часть рамы, и заполнило комнату. Оллам повозился с фонарём у кровати и увидел то, во что превратилась Ателла. Ниже пояса она была рептилией, с крыльями, и хотя её кожа была цвета кости, а глаза – обсидиана, Оллам всё равно узнал её.
«Привет, братишка», — сказала Ателла. Голос её был хриплым и рычащим. Она пожала крыльями, словно всё ещё изучая новизну новой формы.
За окном, за ней, сквозь тучи пронзила молния. Первые капли чёрной крови упали на дом. Ветер занёс немного в комнату. Ателла слизнула капли, попавшие ей на лицо. Она посмотрела на Оллама и задрожала, словно едва сдерживая себя.
Оллам обнаружил в себе запас бравады, возможно, даже мужества, которого никогда прежде не проявлял. Это удивило даже его самого, хотя вряд ли сделало бы его достойным хотя бы одного куплета в песне.
«Вы трусы, — прошептал Оллам. — Мы слабы, а вы крадётесь в город, словно воры».
«Ты слаб», — согласилась Ателла. «Поэтому неважно, придёт ли возмездие днём или ночью. Оно не придёт тайно. И Авенгории ещё не в городе. Только Кавак и я. Мы хотели увидеть наших братьев, которым мы так многим обязаны».
Оллам подумал о побеге, но потом отказался от этой идеи. Он не успел бы сделать и двух шагов, как упал бы, независимо от того, преследовала ли его Ателла. «Чего ты хочешь?» — спросил он.
«Я думал, это очевидно. Я здесь, чтобы завершить позор нашей семьи».
Казалось, она говорила с трудом, каждое предложение заканчивалось шипением, из-за чего Олламу показалось, что она собирается напасть.
Оллам закрыл глаза. Он приготовился к мучительным ударам когтей и зубов.
«Вставай», — приказала Ателла.
От страха у Оллама пересохло в горле, но он открыл глаза и повиновался.
«Подойди к окну, Оллам, — сказала Ателла. — И постарайся сохранить равновесие».
Ветер ворвался в комнату с новой силой. Оллам подошел к окну. Кровь брызнула ему в лицо. Он посмотрел на запад и разрыдался.
Авенгории приближались. Молнии сверкали полосами, очерчивая рой крылатых чудовищ.
«А теперь, брат, — сказала Ателла, — стань свидетелем конца нашего рода». Её шипение переросло в рычание. Оллам повернулся к ней, и её когти разорвали его на части, прежде чем он успел закричать.
Кто захочет воспевать дом Рейгеренов, стены которого залиты кровью? Зачем воспевать Рейгеренов и их позор гордыни и вероломства? В тот день в Колоннаде они были не единственными. Они не были достойны песни. Они даже не проявили себя как следует, когда старший ребёнок в порыве голода и ярости швырял головы и конечности по коридорам.
Захотят ли барды воспевать Алмазный Шпиль?
Будут ли они воспевать высокородных в его стенах? Если бы они это сделали, то рассказали бы, как Тарвинд, последний лорд Колоннады, день и ночь бродил по коридорам замка без цели. Ему негде было отдохнуть. Его преследовали призраки его неудачи и холодный страх перед тем, что ещё должно было произойти. На одиннадцатую ночь своего возвращения он оказался в пустом зале совета. Он смотрел на трон, сидя на котором, принимал решения, приведшие к этому моменту. Золото трона насмехалось над ним. Его яркий блеск был ложью. Его изящество было тщеславием.
«Ты знал?» — спросила Ателла у него за спиной.
Тарвинд узнал этот голос, несмотря на его изменение, и, хотя он был напуган, не удивился, увидев лорда вампиров, обернувшись. Преображение советника показалось ему столь же идеально соответствующим ходу событий, как расположение бриллиантов на шпиле замка. Благодаря этому пониманию лорд Тарвинд был ближе большинства своих подданных к пониманию грядущей поэзии. Но он не стал петь о падении Колоннады. Он вообще не стал петь.
«Ты знал?» — снова спросила Ателла.
«Я решил этого не делать».
Ателла медленно кивнула. «Значит, я была права».
«Приносит ли вам удовлетворение ваше понимание?»
«Этого не должно было случиться», — прошипела она в отчаянии. «Ничего из этого не должно было случиться», — сказала она. «Если бы вы захотели если бы вы действительно соблюдали договор, Колоннада была бы в безопасности, и вы бы вернулись с триумфом».
«Ты ошибаешься, — сказал Тарвинд. — Авенгории никогда бы не были приняты. Не вернуться с ними было бы победой. Это всегда было бы предательством того, кто мы есть».
«Тогда кто мы…» — Ателла сделала паузу и поправилась. «Тогда достоин только предательств».
«Вижу, это было твоё решение. Ты пришла убить меня?»
«Нет», — прорычала Ателла. Она вытерла кровь с губ. «Только потому, что я так тебя презираю, я могу удержаться от убийства. Я хочу, чтобы ты стал свидетелем падения. Ты сам обеспечил этот исход, хотя я не стану приписывать тебе заслугу в разработке этого плана».
Ателла покинула зал совета. Она распахнула дверь в большой зал с такой силой, что она слетела с петель, и задрожала от удовольствия, осознавая свою новую силу.
Большой зал не был пуст, хотя стояла глубокая ночь, и даже днём не было никакой возможности получить аудиенцию или удовлетворить прошение – ведь правители Колоннады не принадлежали к числу тех, кто поддался обманчивой надежде. У его колонн собралось несколько знатных людей. Возможно, они, больше, чем кто-либо другой, были недостойны песни. Именно им снова удалось избежать опасности войны. Они собирались в зале каждый день после ухода армий, хотя в тронном зале не было никого, у кого можно было бы искать благосклонности. Их жизнь, лишенная цели, зависела от привычки. Именно привычка привела их сюда сегодня вечером. Они стали свидетелями унизительного возвращения армии одиннадцать дней назад и позора лорда Тарвинда при входе в Замок Алмазного Шпиля. Но лорд снова был за своими стенами, и небо было тёмным и днём, и ночью, и кровь начала литься, и они были напуганы. Поэтому они искали утешения в том, чтобы делать то, что делали всегда.
Ателла шествовала по залу, размахивая хвостом влево и вправо, цокая когтями по мрамору, с приоткрытыми челюстями. Дворяне прятались за колоннами. Одним из них был Ваш Гастар, и Ателла бросилась на него. Он бросился наутек, а она преследовала его, пока не прижала к стене. Он заскулил и попытался вжаться в каменную кладку.
«Что случилось?» — прорычала она. «Ты меня не узнаёшь? Ты передумал искать моей руки?» Она выпрямилась во весь рост и расправила крылья, в экстазе от полноты своего чудовищного величия. «»
Ваш издал пронзительный скулеж. Он упал на землю и поднял руки, моля о пощаде.
Именно эта мольба окончательно лишила Ателлу самообладания. Как и в доме её семьи, безумие охватило её. Она схватила Ваша одной рукой, подняла его высоко, а другой оторвала ему голову. Гниющая кровь хлынула ей в рот, по лицу и по всему телу. Крики окружили её, зов новой добычи, и она металась от одной жертвы к другой в большом зале. Она не думала, да и не могла думать. Она могла лишь рвать и питаться, пока не утихнет багровая буря, когда убивать больше было некого.
Витраж на востоке разлетелся на осколки. Ателла подняла взгляд. Лаука Вай парила прямо снаружи, и Ателла взлетела к своей королеве и к ожидавшим её Авенгориям.
«Теперь ты действительно одна из нас, — сказала Мать Кошмаров. — Добро пожаловать, дочь, и радуйся, ибо мы пожрали лицемерие Алмазного Шпиля».
Ателла рассмеялась и улетела прочь от Замка Алмазного Шпиля, и никто не будет петь о том, что она оставила позади.
Будет ли кто-нибудь петь о Бавет Уллиор в её башне? Она не была архитектором предательства, хотя, безусловно, была каменщиком. Она хорошо исполнила свою роль и теперь с ужасом ждала, когда её уберут со сцены.
Одиннадцать дней назад, в своей башне, она наблюдала последние этапы прелюдии к падению. Она видела, как с запада набегают роковые серые тучи, становясь всё темнее, и знала, что они неизбежно прольют кровавый дождь на её город. Она наблюдала, как жалкие остатки Вольногильдийской гвардии с трудом поднимаются по склону к воротам, и плакала, размышляя о том, как всё могло бы сложиться, если бы она не нарушила свои обязанности.
На одиннадцатую ночь она наблюдала, как приближается расплата. Она видела, как собирается и разражается буря. Она видела ярость молний, как чёрные крылья заполняют небо. Крики Авенгориев звенели в её ушах. Легионы, пролетевшие над городом, чтобы сражаться за него, вернулись. Они шли с яростью и жаждой мести.
Во главе бури стояла Мать Кошмаров. Её огромные крылья рассекали воздух с величием судьбы. Её волосы развевались позади неё, словно порождая облака. Ярость её династии отражалась на её лице, и вид её заставил Бавет закричать и закрыть глаза.
Но хотя она так сильно сжимала руки на лице, что у нее выступила кровь, она все равно видела ярость Лауки Вай и чувствовала биение ее крыльев.
Но будет петь о падении колоннады?
Будет ли это бард? Он не нужен в песне, но станет ли он тем, кто её озвучит? Он был голосом Колоннады. Он пропел её судьбу, воплотив её в жизнь.
В эту одиннадцатую ночь, забрав Джараса из его мансарды, Кавак отнёс брата на опушку леса к северу. Здесь местность мало изменилась. С этой возвышенности открывался полный вид на Колоннаду. Они увидели весь город, великолепие его башен и чудо колоссальных колонн, поддерживающих огромную платформу, освещённую непрерывными молниями кровавой бури.
Они видели, как льётся чёрный дождь. Наверху улицы уже залиты потоками крови. Неосторожных сбивало с ног. Скоро начнут тонуть.
Это было только начало.
Джарас отвернулся от страданий своего города .
«Нет», — сказал Кавак. Он вонзил коготь в затылок брата. «Я хочу, чтобы ты смотрел». Когда Джарас послушался, он ослабил давление. «Это твоих рук дело», — сказал он. «Посмотри на свои деяния».
Династия Авенгориев обрушилась на Колоннаду. Вдоль её стен всё ещё стояла стража, хотя и немногочисленная, и они обстреливали вампиров арбалетными болтами и железными ядрами. Битва ещё не началась, потому что, ненадолго задержавшись над замком, Лаука Вай увела свои легионы под платформу, в Подземелье.
«Что они делают?» — спросил Джарас.
«Моя королева не заинтересована в штурме Замка Алмазного Шпиля. Её трон в пустыне в тысячу раз величественнее. Это не завоевание, младший брат. Это возмездие. Вот что ты сотворил».
Авенгории принесли с собой всю ярость кровавой бури. Ветра вверху были свирепыми, и кровь лилась градом. Под платформой ветер разорвал самые слабые цепи. Верёвочные лестницы распадались. Подвесные мосты хлестали, словно кнуты. Кровь била так сильно, что разрывала плоть.
Колонны Колоннады были не просто воплощением совершенства прочности и инженерного искусства. Они были совершенны и в своём мастерстве. Ничто другое не могло поддерживать сооружения, которые служили символом Колоннады и её защитой. Полировка гранита была настолько совершенна, что камень сиял. Он отражал всё, словно зеркало глубокого пруда.
Авенгории не допустили бы существования подобных зеркал.
По велению Лауки Вай буря обрушила свою ярость на колонны. Ветер обрушил кровь на камни, и началась эрозия. Скалы покрылись выбоинами. Они гнили. Они крошились и трескались.
Лаука Вай и её лорды атаковали колонны магическими стрелами и магией разложения. Их ярость пожирала творения, которые были чудесами этого региона Гура. Эти колонны были молоды. Колоннада была ребёнком по сравнению с подземными городами под пустыней.
Кто будет петь о падении колоннады?
О чем бы они пели?
Одно можно сказать наверняка. Они будут петь о том моменте, когда погибла первая из колонн. Треск разнёсся по земле. Возникло движение там, где его не должно было быть, под платформой. Дерево, казавшееся горой, медленно и тяжело рухнуло. Его огромная масса врезалась в следующую колонну. Ослабев, колонна разломилась пополам.
Платформа начала наклоняться.
Джарас застонал.
«Смотри», — сказал Кавак.
Его приказ был излишним. Джарас не мог отвести взгляд, хотя душа его взывала к нему, требуя закрыть глаза.
Упала ещё одна колонна, затем ещё одна. Уровни Подземелья вырвались, их цепи лопнули, и они рухнули. Катастрофа набирала скорость, и огромная платформа накренилась, словно потерпевший крушение корабль, готовый вот-вот уйти под воду.
Наконец, сил больше не осталось. Колонны разом рухнули, сокрушив друг друга, и город рухнул. Платформа треснула пополам, а затем ещё раз пополам. Гром предсмертного крика прогремел на лиги, сотрясая землю с такой силой, что, словно раненый зверь, земля взметнулась. Разверзлась широкая рана, каньон глубиной в тысячу футов, и поглотил каскады руин колоннады.
Облако пыли взметнулось вверх. Его подхватил вихрь Авенгориев. Его огромное тело замерло, словно в агонии, а затем кровавый дождь заставил его опуститься.
Потом ничего не было.
«Итак, — сказал Кавак. — Ты увидел. Ты сделал это, Джарас. Может ли другой бард в Гуре сказать то же самое? Может ли смертный сказать, что разрушил город? Нет. Ты стал бы легендой, Джарас. Ты бы ею стал, но тебя никто не запомнит».
Джарас открыл рот.
«Нет», — сказал Кавак. Быстрым взмахом крыла он перерезал горло брату.
Джарас захлебнулся кровью и схватился за горло. Он упал на колени.
«Ты больше не скажешь ни слова, — сказал Кавак. — Ты уже достаточно сказал».
Джарас разинул рот. Он судорожно хватал ртом воздух, который ему больше никогда не суждено было получить.
«Я не буду тобой пировать, — сказал Кавак. — Я не оскверню себя твоей кровью».
Джарас упал лицом вперёд. Когда он замер, Кавак взмыл в темноту под облаками, где его ждала Ателла.
Кто бы пел о падении колоннады? Пожалуй, никто.
Но если бы кто-то это сделал, их песня была бы неполной, если бы они не обратили свой взор к небу и не увидели там, кружащихся друг вокруг друга, двух созданий, крылатых, с грацией чудовищ, в крови, возрожденных в истине, чтобы стать разрушителями лжи.