Пятый сборник рассказов из серии Warhammer Horror. Включает в себя произведения как по Warhammer 40000, так и по миру Mortal Realms (Age of Sigmar).

Монография полковника / The Colonel's Monograph (Грэм Макнилл) - Warhammer 40000

Пять свечей / Five Candles (Лора Грей) - Age of Sigmar

Tesserae (Ричард Страчан) - Age of Sigmar

Планета-призрак / Ghost Planet (Стивен Шил) - Warhammer 40000

Пентименто / Pentimento (Ник Кайм) - Warhammer 40000

Вырезатель костей / Bone Cutter (Дариус Хинкс) - Warhammer 40000

Into Dark Water (Джейк Озга) - Age of Sigmar

[Эта часть на вики пока не переведена]

Во сне Хависы ее огонь не угасал. Она снова была молода и сильна и, держа копье в руке, как всегда, сияла неукротимой силой. Прекрасная и одновременно ужасная акшийская воительница…

Хависа закашлялась и проснулась, резко выпрямившись на стоявшем возле ее небольшой кровати табурете, на котором и задремала. Едкий дым, воняющий паленым тростником и горящей древесиной, застилал ей глаза и пронзал легкие. Дым. Она ничего не видела. Огонь. Она едва могла дышать. Хрипя и ругаясь, ощущая, как больное артритом бедро пронзает боль, Хависа захромала к двери и распахнула ее, ударив плечом.

Дым преследовал ее и снаружи, заглушая солнечный свет, из-за чего все вокруг казалось тусклым и пожелтевшим. А может быть, в этот день солнце просто светило в полную силу. В конце концов, именно поэтому она и зажгла свечи в то утро. Казалось, что рассвет был слишком слаб, чтобы рассеять магию смерти. Ведь не стоит искушать судьбу, когда совсем одна находишься так далеко от деревни. Хависа зажгла свечи и уснула, оставив их без присмотра…

Дерево затрещало и Хависа попятилась, прикрыв лицо ладонью. Из узкого окна ползли языки пламени. Вокруг все пылало…

– Ну и дура же ты, – воскликнула Хависа, хлопнув себя по голове. Не обращая внимания на мучительные возражения бедра и спины, она схватила пустое ведро, которое стояло рядом с дверью. – Глупая, старая дура!

От того, что она будет пялиться на огонь, пламя не погаснет.

Прихрамывая и пыхтя, Хависа поспешила к высохшим деревьям и дальше, в заросший кустарником овраг. Глаза саднило – от жара, а не от слез, убеждала она себя, – а легкие сжались, но она бежала так быстро, как только позволяло ее тело. До тех пор, пока у нее не подогнулось колено. Женщина заскользила вниз по склону оврага, молотя руками и путаясь в рваных юбках, и рухнула на самое дно в красноватую жижу. Ведро плюхнулось в воду рядом с ней, и Хависа потянулась к нему.

На противоположном склоне с четверенек поднялась темная фигура.

Он стоял – молодой человек, высокий, худой, облаченный во все черное, а силуэт его обрамляло желтоватое сияние неба. Угловатую челюсть и щеки покрывала щетина. Спутанные волосы были похожи на неаккуратный клубок, из которого вылетела пара мух, когда тот поднял голову.

В любое другое время Хависа потребовала бы объяснений, кто он такой и почему оказался здесь, на ее земле, но сейчас времени не было. Весь ее мир был охвачен пламенем.

Хависа опустила ведро в неглубокий водоем.

– Старуха, от тебя несет дымом, – обратился к ней незнакомец глубоким, но неровным голосом.

– Конечно, от меня «несет дымом»! – Хависа выпустила ведро из рук, закашлялась и выругалась. – Вон тот дом на холме – мой дом, и он горит!

– И ты собираешься его потушить?

– Сам себя он точно не потушит! – Хависа подобрала грязные юбки до колен и повернулась, чтобы начать взбираться по насыпи к своему дому. Будь она помоложе, то смогла бы унести вдвое больше воды. Будь она помоложе, то возможно, обратилась бы к этому незнакомцу за помощью, не опасаясь осуждения или жалости. Но ведь она уже не молода, не так ли? Она стара и слишком слаба, чтобы сделать что-то должным образом…

Хависа не ожидала увидеть руки незнакомца, когда тот схватил ее за шиворот и плечо и поднял над краем оврага. Женщина споткнулась, вода хлынула ей на ноги, брызги полетели в разные стороны, а парень уже несся мимо нее, неся через плечо свой плащ, связанный в импровизированный пузырь с водой.

Гордость Хависы оказалась уязвлена, но она была слишком взволнованной и уставшей, чтобы протестовать. К тому моменту, когда она добралась до дома и окатила пламя тем скудным запасом воды, что был в ее ведерке, незнакомец уже снова бежал к реке, теперь с корытом в руках, надеясь, что это принесет хоть какую-то пользу. Единственной комнатушке не потребуется много времени, чтобы сгореть дотла.

Она изо всех сил старалась потушить огонь, бросая в пламя охапки земли, пока его языки лезли из узкого окна, вероломно пытаясь подобраться к ее накидке, осыпая ее тлеющими угольками. В конце концов, она смирились и решила спасти то, что получится. Женщина бросилась внутрь, сквозь потрескивающее пламя и дым… Хависа едва успела вытащить маленький мешочек с серебром и свое драгоценное копье из-за двери, прежде чем крыша содрогнулась и рухнула внутрь.

Хависа упала. Ее обдало порывом обжигающего воздуха, а угли впились в кожу лица и непокрытые руки. Она задыхалась и кашляла так сильно, что ей казалось, будто ее легкие вот-вот выскочат из горла, мокрые и почерневшие. Она закрыла глаза, пытаясь вдохнуть, ее кожу покалывало, все тело дрожало после бега, падения, слишком большого количества дыма и навалившейся усталости.

Все пропало.

Она сосредоточилась на боли. Не на утрате. Не на ужасной, гложущей печали от того, что последние остатки ее грустной маленькой жизни сгорели дотла. Что у нее теперь осталось? У нее не было друзей; они все погибли, как и положено акшийцам, встретили славную смерть, жар битвы поглотил их, когда они были молоды. Ее же огонь никогда не был таким яростным, как у них, и она совершила смертный грех – выжила, состарилась. Она была трусихой. Бесполезной. Куда ей теперь идти? Кому она теперь нужна?

Хависа села и, стиснув зубы, начала с силой вдавливать тлеющий уголек в тыльную сторону ладони, чтобы сосредоточится. На нее легла тень. Хависа вздрогнула, но это был всего лишь незнакомец, который прошел мимо нее и, кряхтя, вылил воду на тлеющие развалины из корыта для кормежки, хотя огонь уже угасал. Обвалившаяся крыша затушила очаг пламени, а мертвая земля, окружившая ее дом, более не собиралась подпитывать его.

Незнакомец тяжело дышал, упершись руками в колени и вывалив язык, а через мгновение он уже обернулся к Хависе и спросил:

– Ты живешь здесь совсем одна?

Хависа нахмурилась. Гнев и гордость принять было легче, нежели печаль. Схватившись за копье, она хмыкнула и поднялась на ноги.

– Какое тебе до этого дело?

Выпрямившись, незнакомец пожал плечами и шмыгнул носом, рассеянно почесывая свои спутанные волосы.

– Если есть тела, которые нужно похоронить, то сейчас самое время для этого – пока еще светло.

– Больше никого нет, – ответила Хависа, фыркнув. Никому в деревне она не нужна. Она прищурилась. – Почему ты мне помог? Кто ты такой?

– Меня зовут Юдон, – он улыбнулся, слегка пошевелив губами, что выглядело скорее насмешливо, чем дружелюбно. – И всегда пожалуйста.

– Я не просила тебя о помощи, – Хависа повернула голову и сплюнула. – Чего ты хочешь? – спросила она.

– Разве помочь старой женщине – это преступление?

Хависа горько засмеялась. Ее легкие предупреждающе сжались.

– Зависит от старой женщины. Я не узнаю твоего акцента. Почему ты здесь?

Юдон повернулся и посмотрел мимо дымящейся лачуги на предгорья, вздымающиеся на востоке.

– Я принес вести о том, что все зовут некротрясением. Магия смерти. Старуха, ты ведь слышала о проклятии Шаиша, не так ли?

– Хависа!

Юдон склонил голову набок, словно бы оценивая ее реакцию, прежде чем вытянуть пальцы в знаке примирения.

– Прими мои извинения, Хависа.

Еще мгновение Хависа щетинилась, но потом проворчала:

– Конечно, я слышала о магии смерти, – она видела неестественные туманы, которые оставляли после себя не росу, а мертвых птиц да полевых мышей, видела кровавые следы на берегу реки после животных со слишком большим числом пальцев на ногах. Она слышала далекие крики в ночи и голоса, стонущие на языках, о которых Хависа никогда и не слыхивала раньше.

– Вот почему я здесь, – произнес Юдон. – Я должен найти ближайшую деревню и предупредить их об угрозе. То, что грядет намного страшнее, чем все, что вы можете себе представить.

Хависа внимательно посмотрела на Юдона. Он мог и солгать, но его сапоги были изношены и потерты, а одежда – потрепана и покрыта пылью после долгих недель скитаний по дорогам Акши. По крайней мере, он выглядел как настоящий путешественник.

– Ну, – сказала она, пожимая плечами и морщась от острой боли в шее, - если ты искал деревню, то шел не в ту сторону.

– Значит, мне повезло, что я нашел тебя, так ведь? Возможно, мы могли бы путешествовать вместе. В конце концов, теперь и тебе придется идти в деревню, да? Здесь у тебя ничего не осталось.

Хависа поджала губы, затяжной кашель сотряс ее ноющую грудь. Мысль о встрече с деревней, полной молодых воинов, которые только и делали, что насмехались и глумились над ней каждый раз, когда она проходила мимо, вызывала у нее скверные чувства. Если они когда-нибудь узнают, что Хависа сожгла свой собственный дом, потому что уснула… Возможно, ей следует остаться здесь, среди обугленных останков ее жизни и смириться с судьбой, которую сама создала. Может быть, ей даже удастся искупить свою вину, благородно встретив смерть этой ночью, бросив вызов злой магии смерти, когда та придет пировать ее старыми костями. Проявить последний акт мужества.

Но как она могла просто отказаться от своей жизни?

Стыд, который Хависа испытывала, оказался столь тяжек, что голос ее дрогнул, когда она, наконец, сказала:

– Я не нуждаюсь ни в твоей компании, ни в твоей защите, – Хависа повернулась и сглотнула комок в горле. – Но я в долгу перед тобой за твою помощь, – она крепче сжала копье в руке и неторопливо зашагала по узкой тропинке прочь от того, что когда-то было ее домом. – Что ж, пошли. Чего ты ждешь? Приглашения?

***

Хависа попыталась вспомнить имя своего племянника – сына ее покойной сестры, который жил в соседней деревне, за предгорьями на востоке, единственного родственника, который мог бы ее принять, – когда Юдон спросил:

– Ты когда-нибудь слышала о Черном Псе Мургаста?

– О псе? Нет. Ничего о нем не слышала, – Хависа крепче сжала копье, тяжело опираясь на него при ходьбе. День уже клонился к вечеру, и, хотя Хависа была почти уверена, что они доберутся до деревни к закату, у них осталось не так уж много времени, особенно если она намеревалась послать весточку племяннику.

– Черный Пес Мургаста – это необычный зверь, – произнес Юдон, шагая рядом с ней. Женщина все еще не могла решить, была ли она благодарна ему или раздражена, что тот ни разу не пожаловался на темп ходьбы, который она задала. – Это огромный зверь. Ужасный. Проклятый Шаишем. Он бесшумно рыщет в тенях, поджидая несчастных путников в надежде полакомиться ими. Глаза его красны, как кровь, а аппетит поистине зверский. Говорят, что если наткнуться на него на перепутье в полночь, он сожрет тебя.

Хависа рассмеялась чуть громче, чем следовало и закашлялась. Черт бы побрал этот огонь и дым. Черт бы побрал ее старые, изувеченные легкие.

– Именно это ты и собираешься рассказать деревенскому совету? Страшилку для детей и старух?

Юдон встал перед ней, напряженно сжав свою длинную челюсть. Он наклонился, и она почувствовала кислую вонь.

– Это не страшилка, – ответил он, обдав ее смрадным дыханием. В глазах мужчины появился странный возбужденный огонек, как будто бы он ждал ее реакции. Словно он разыгрывал злую шутку, рассказав анекдот, понятный только ему одному. – Черный Пес вполне реален. Никогда не стоит недооценивать силу Шаиша.

Хависа, прищурившись, взглянула на него.

– А тебе не стоит недооценивать акшийских женщин. Даже старух. – Хависа подняла свое копье, захотев было ударить им по голени Юдона, но, передумав, она только раздраженно фыркнула и, оттолкнув его в сторону, продолжила путь.

Неужели он насмехается над ней? Издевается? Она не станет вести себя как старая дура перед этим молодым незнакомцем. Она не будет его объектом для шуток. Этого ей и в деревне хватало. Расправив плечи, насколько позволяла ее сутулая спина, она вздернула подбородок и ускорила шаг.

Хависа не рассказала Юдону о том, что заметила краем глаза. Когда солнце начало садиться, она не упомянула о странной четвероногой тени, которая тотчас исчезла, как только она повернулась, чтобы взглянуть прямо на нее. Только мельком она увидела черную морду, усеянная зубами. Изогнутую, ощетинившуюся спину. Быстрые длинные лапы, что не отстанут от нее ни на шаг. Преследующие, выжидающие…

***

К тому времени, когда совет собрался в деревенской ратуше, уже наступила ночь. На каждом подоконнике и столе мерцали свечи, сотня восковых столбиков, чье пламя устремлялось вверх и прогоняло тени из углов длинной узкой комнаты. У задней стены, громко потрескивая, горел хорошо протопленный очаг. Прямо перед ним и расположился совет. Выпрямив напряженные спины, с горделивой осанкой они слушали Юдона.

Хависа поерзала на своем месте в дальнем углу и взмолилась, чтобы ее больное бедро наконец лопнуло. Табурет, который ей дали, был низким, отовсюду торчали щепки. Если бы Юдон не настоял на ее присутствии, ей вообще не дали бы места. Она была старше любого из собравшихся по меньшей мере лет на тридцать, и никто из присутствующих не упустил возможности отпустить насмешку или прошептать гадкую колкость. «Ничтожество, – бормотали они. – Трусиха. Слабачка». Хависа провела кончиком пальцев сквозь ближайший огонек пламени, чтобы вспышка боли напомнила ей: она акшийка, нравится им это или нет.

– Я видел целые деревни, разрушенные туманом, – говорил Юдон. – Обескровленные мертвые дети, лежащие в своих постелях и все еще сжимающие холодные руки своих матерей. Нашествия саранчи и паразитов. Жуков с голыми черепами вместо голов. Посевы засыхают в одночасье. Коровы дают кровь вместо молока. А тех, кого не уничтожила магия смерти, добивает голод. Ничто не остановит ее. Проклятие Шаиша усиливается. И оно идет сюда.

Напряжение нарастало, и Хависа увидела, как Дамиэль наконец-то заерзал в своем высоком кресле. Наклонившись вперед, он положил руки на колени.

– Ты думаешь, мы совсем ничего не знаем о проклятия Шаиша? – спросил он твердым, но напряженным голосом, который, как подозревала Хависа, был таким оттого, что Дамиэль только-только прошлой зимой отрастил бороду. А другими заслугами он похвастаться явно не мог. – Мы уже видели действие магии смерти.

– Тогда вам известно, почему вы должны пойти со мной, – ответил Юдон. – Если вы отправитесь на восток, к перепутью, то выиграете немного времени. Если поторопитесь, то вам удастся переправить свои семьи в безопасное место. Оттуда переход через горы не покажется слишком трудным.

– Трудным, – фыркнула Рука, раскачивая длинными косами. – И почему мы должны тебе верить? Откуда нам знать, что ты не шаишский шпион?

Юдон замер, его плечи опасно изогнулись.

– Если бы я хотел причинить тебе вред здесь, в твоей деревне, я бы уже это сделал. Магия смерти, которую вы видели здесь – это лишь только предвестник бури. Она распространяется по земле очень быстро. Вы не сможете защитить себя. Я много раз видел, как это случается. Снова и снова.

Рука медленно поднялась, ее глаза блестели в свете костра, блики от огня заплясали на сморщенном багровой шраме на левой щеке. Она вплотную подошла к Юдону. Она была на целую голову ниже его, но когда девушка заговорила, ее голос звучал грозно и внушительно:

– Ты правда думаешь, что мы не сможем защитить себя? Мы – акшийцы. Мы не такие слабаки, как эта старуха, которую ты выбрал себе в спутницы. Мы не трусы.

Глубоко в груди Хависы вспыхнуло возмущение, и она встала, упершись одной рукой в стену, чтобы не дать больному артритом бедру подогнуться.

– Я лично видела магию смерти! Точнее я слышала ее. Ночью. О черном псе ходят легенды!

Один за другим члены совета усмехнулись и отвернулись от нее. Хависа осталась в одиночестве, что-то бормоча, разрываясь между яростью и стыдом. Ее скрюченные пальцы вцепились в стену. Она встретилась взглядом с Юдоном, ожидая насмешки, но выражение его лица скорее выражало любопытство, возможно даже доброту, а в его глазах огонь из камина мерцал теплым красным светом. Он отвернулся от нее только тогда, когда Дамиэль поднялся со своего места.

– Как сказала Рука, мы здесь хорошо защищены, – Дамиэль улыбнулся. Его лицо было напряженным. – Мы далеко не беспомощны.

– Нет, – Юдон повернулся к нему. – Нет, полагаю, что не беспомощны. И я так же прекрасно понимаю, почему ты хочешь остаться здесь. Путешествовать опасно. Вполне естественно, что ты желаешь остаться там, где чувствуешь себя в безопасности.

– Что бы это могло значить? – голос Руки дрожал, и Хависа не упустила из виду едва заметную перемену в совете. То, как их руки потянулись к ножам, копьям и другому, менее очевидному оружию.

– Только то, что я не виню вас за желание остаться, – Юдон пожал плечами. – В конце концов, это разумно и если вы все слишком напуганы, чтобы покинуть безопасную деревню…

Молодые люди разъяренно повскакивали, грохоча стульями. Хависа начала потихоньку пробираться в сторону двери, не в силах смогла сдержать небольшой прилив удовлетворения, наблюдая за тем, как они сыплют оскорблениями.

– Довольно, – наконец заговорил Дамиэль. Он грозно посмотрел на Юдона. – Мы не примем это за оскорбление. Ты можешь наполнить свои бурдюки водой, и пусть никто не скажет, что мы не щедры. Но сегодня же ночью ты покинешь нашу деревню. Тебе здесь не рады.

Юдон окинул взглядом совет. Он облизал губы.

– Мне нужен проводник, который бы отвел меня хотя бы до перепутья. Я не настолько хорошо знаю эту страну, чтобы путешествовать по ней после наступления темноты.

– И это говорит тот, кто думает, что сможет спасти нас от магии смерти? Малыш, неужели ты слишком напуган, чтобы путешествовать в одиночку? – Рука рассмеялась, и остальные присоединились к ней. Такое же безжалостное гоготание Хависа терпела долгие годы. Те же самые голоса, которые смеялись, когда она поворачивалась к ним спиной, которые вынудили ее жить в полном одиночестве, которые взрастили внутри нее чувство стыда, раздули его до такой степени, что она чувствовала, что вот-вот лопнет вместе с ним.

– Я пойду с тобой, – Хависа оттолкнулась от стены и усилием воли встала ровно на свою дрожащую ногу. – Я не боюсь.

Кто-то в совете хихикнул. Кто-то фыркнул от недовольства. Она улыбнулась Юдону, словно они были старыми друзьями. А почему бы и нет? В конце концов, именно Юдон пытался ей помочь, и теперь он не смеялся над ней, не так ли? Он просто улыбнулся ей в ответ, медленно и размеренно, словно бы знал с самого начала, что она вызовется.

***

Когда Хависа и Юдон отправились в путь, луна стояла уже высоко. Далекая и молочно-белая, напоминающая око, пораженное катарактой. Серебра Хависы хватило на кусок соленой свинины, небольшой мешочек сушеных фруктов и кусок хлеба.

И на пять свечей.

Она носила их согласно старым традициям, пристегнув к запястьям и в изящных идеально сбалансированных кулонах, висящих у нее на шее: пламя окружали стеклянные трубки со специальными отверстиями, в которые стекал воск. Чем дольше горели свечи, тем сильнее плавился воск, и когда он падал, то обжигал ее кожу. Боль поможет ей сосредоточиться. Пламя будет оберегать ее.

В какой-то момент, когда она зажгла фитили, запах раскаленного воска напомнил ей о сгоревшей хижине, и ее горе и страх усилились. Но она никак не могла заснуть во время путешествия и, хотя она и пыталась убедить себя, что верит в то, что сказала совету, Хависа не была достаточно храброй, чтобы ринуться во тьму, где скрывалась магия смерти и выжидали странные тени, без этого священного огня, который будет оберегать ее.

Глубоко вздохнув, Хависа бросила последний взгляд через плечо. В дверном проеме стояло двое членов совета, освещенные огнем. Рука? Дамиэль? На таком расстоянии она не могла точно определить, кто это был, но их смех звучал пронзительно, прорезая ночной воздух.

– Дураки, – пробормотал Юдон.

Хависа повернулась и посмотрела на него. Он шагал рядом с ней, закутанный в черное и все еще воняющий. Его изможденное лицо оставалось бледным и выглядело прорехой в окружающей их тьме. Возможно, если бы она была моложе, он бы даже показался ей симпатичным. Возможно, ей не следовало допускать, что Юдон пытался ее обмануть.

Хависа выпрямилась настолько, насколько позволял ее согнутый годами позвоночник.

– Они еще молоды, – произнесла она.

Юдон вздохнул и покачал головой.

– Задавай темп, Хависа. Если нужно будет передохнуть, просто скажи. Эти тропы, должно быть, очень опасны в такое время. Мы же не хотим, чтобы ты оступилась.

– Беспокойся лучше о себе, – Хависа поплотнее закуталась в плащ и поправила свечи на запястьях. – Я выросла среди этих холмов.

Тем не менее, когда они начали свое долгое путешествие во мраке, Хависа стала держаться ближе к Юдону. Прошло уже много лет с тех пор, как она охотно путешествовала по ночам, но даже тогда, это не доставляло ей большого удовольствия. С тех пор, как на эти земли пришло проклятие Шаиша, она почти не выходила из дома. Ей казалось, что тьма сгущалась. Она уверяла себя, что это только ее воображение, беспокойство старой женщины, но все равно чувствовала себя так, словно бы на мир набросили мокрое одеяло, мешающее дышать, одеяло, из-за которого каждое движение казалось тяжелым, словно совершалось под водой. Ясная сухость акшийской ночи исчезла, и лунный свет едва достигал земли. Они поднимались по склону холма, по узкой тропинке извивающейся, словно черная змея. Где-то вдалеке завывал ветер, однако вокруг них воздух оставался неподвижным. И Хависе казалось, что она слышит те же самые тихие голоса, которые когда-то проникали в ее дом по ночам. Шепот, который она не могла понять. Только здесь, на открытом месте, они казались более четкими, ясными и бесконечно опасными.

И все же, с какой целью она оказалась здесь, в этой кромешной темноте? Чтобы доказать, что она не трусиха? Кому? Себе? Юдону? Так или иначе, совет все равно никогда об этом не узнает, и насчет нее они уже все решили много лет назад. Возможно, они все-таки были правы. Она стара, ее легкие до сих пор саднило от дыма. День был долгим, полным несчастий, долгой дороги и страха.

И все же, то ли из упрямства, то ли по глупости – она сама не знала, из-за чего именно – Хависа уперла копье в землю и двинулась вперед. Юдон ни разу не пожаловался на ее медлительность. Ни разу он не усмехнулся. Мужчина лишь терпеливо следовал за ней по низкому, ровному склону, за что Хависа, в глубине души, была ему благодарна.

Полночь уже начала медленно опускать бархатные тени к подножию холмов, когда Юдон наконец спросил.

– Почему ты их носишь?

– Что? – хмыкнула Хависа, ступая по рыхлому гравию. Они уже почти дошли до перепутья, что означало, что ей скоро удастся передохнуть и отдышаться, сесть и расслабить свое бедро. На перекрестке они могли решить, какой путь быстрее всего приведет к деревне ее племянника.

– Я про свечи. Думал, что огонь – это последнее, что ты захочешь видеть подле себя после случившегося сегодня.

Она фыркнула и сделала еще один болезненный шаг. И все же, несмотря на боль, Хависа ощутила небольшой прилив гордости.

– Я акшийка, – произнесла она. – Что еще мне носить? Пламя помогает мне сосредоточиться.

– А если обожжешься?

– Я не боюсь боли.

Не сводя глаз с тропинки впереди, Юдон легко перебежал через небольшой холм, и перед ним открылся широкий перекресток.

– Подумать только, совет назвал тебя трусихой. Они, вероятно, решили, что ты станешь легкой добычей здесь, на открытой дороге.

– Легкой добычей? Это для кого же? Для черного пса, которым ты пытался меня напугать? – Хависа выдавила смешок и попыталась не обращать внимания на то, как стучит ее сердце. Что толку теперь от страха? В конце концов, Юдон был единственным на том заседании совета, кто не смеялся над ней и не называл трусихой. Даже несмотря на то, что она знала правду, она не собиралась с этим соглашаться.

– Я сражалась еще до того, как старейший из них зародился в яйцах своего отца, – с напускным возмущением продолжила женщина. – Я в два раза…

И тут, краем глаза, она снова заметила ее. Низкую черную собачью тень. Хависа повернулась настолько быстро, что свечи на ее запястьях погасли, а фонарики на шее дико закачались. Пытаясь собраться с мыслями, она уставилась в темноту, где только что была тень.

– Тебе следует быть осторожнее, – Юдон внезапно оказался у нее за плечом. Слишком близко. Когда он наклонился вперед, как будто рассматривая задутую свечу на ее правом запястье, она ощутила его вонючее, горячее дыхание. – Сегодня с тобой уже произошел один несчастный случай. Будет весьма прискорбно, если произойдет еще один.

Хависа отпрянула от него. Смущение и страх подгоняли ее по неровной земле к более освещенному, залитому лунным светом перекрестку. Неловко открыв один из стеклянных светильников, она снова зажгла дымящийся фитиль.

– Я знаю, что делаю. И тебе не стоит…

По бледной земле снова пронеслась тень, и Хависа уронила светильник. Свеча замерцала и погасла. Два висевших у нее на шее огонька вдруг показались ей слишком маленькими и слабыми. Их было недостаточно, чтобы защитить от преследующей ее тени. Очевидно, что яркости их не хватит, чтобы оградить от магии смерти.

Юдон наклонился, чтобы поднять стеклянную трубку, но в следующий миг его рука метнулась к ней, чтобы схватить один из оставшихся светильников. Тот опрокинулся на землю прямо перед ним. Свеча погасла. А он теперь стоял на четвереньках у ее ног, пока свет от единственной оставшейся свечи скользил по его длинному бледному лицу, а пламя играло багровыми отблесками в его глазах.

Хависа попятилась, последние языки пламени дрожали у ее груди.

– Куда ты уставился? Что ты задумал?

Низкий вой ветра усилился, и по краям перекрестка пришли в движение угрожающие тени. Юдон не шевельнулся. Он по-прежнему сидел на корточках, склонив голову набок, а его глаза горели, хотя свет свечи более не достигал его. За спиной Юдона вздымалась она. Эта собачья тень, эти четыре ноги, этот хвост и морда, полная длинных, ужасных зубов.

– Юдон! – Хависа сжала свое копье. – Сзади!

А затем он двинулся, вскочив с четверенек на обе ноги, вытянув вперед руку. Тень следовала за ним по пятам. Хависа напряглась, до конца уверенная, что он собирается оттолкнуть ее с дороги, спасти от этой невозможной, чудовищной тени, метнувшейся к ним обоим… Но затем тьма раздулась, обвиваясь вокруг длинных ног Юдона, смыкаясь вокруг его тела, превращая его в создание, покрытое черной как смоль шерстью, с острыми зубами и дикими кроваво-красными глазами.

Хависа едва успела поднять копье, когда он врезался в нее. Висевший на ее шее светильник, разлетелся вдребезги от удара, и пламя хлестнуло по ее коже внезапным нестерпимым жаром. Хависа упала на землю, руками, словно щитом, отгораживаясь от пасти рычащей и хрипящей твари, чьи невероятно острые зубы щелкали у самых ее глаз, губ и горла. Руки Юдона превратились в когти, впившиеся в плечо и бок Хависы. Ее сердце бешено колотилось. Туника пропиталась кровью. Помимо рычания, хлюпанья слюней, стекающих по зубам и когтям и ее собственных криков боли, она слышала, как в предгорьях дико завывает ветер. Ей показалось, что она различила…

Дура. Трусиха.

Даже сейчас, в самом конце ее пути, над ней насмехались.

Даже в смерти над ней насмехались.

Ярость вспыхнула внутри Хависы. Она не умрет здесь. Хависа пнула. Рванула. Закричала. Она не умрет вот так. Хависа укусила в ответ, погрузив зубы в черную тень, извивающуюся вокруг нее. Ударила его локтем в горло. Ткнула пальцами в эти красные глаза.

Юдон взвыл и на одно драгоценное мгновение, пошатываясь, поднялся с нее. Хависа выпрямилась, ее руки сомкнулись вокруг древка копья. Полуслепой и разъяренный, Юдон сделал выпад, широко раскрыв свою жуткую пасть, достаточно, чтобы поглотить ее целиком. Хависа стиснула зубы. Она встретила его взгляд. Резким толчком Хависа вонзила свое копье глубоко в пасть Юдона. Древко с влажным хлюпаньем погрузилось в плоть.

Юдон застонал, заскулил, забился в конвульсиях и рухнул на землю.

Тяжело дыша, Хависа выдернула копье из горла Юдона. Она посмотрела вниз, на молодого человека, который казался ей таким добрым, и на зверя, в которого он превратился, и рассмеялась безумным и отчаянным смехом, прежде чем рухнуть среди крови и преломившихся свечей.

Ее мир погрузился во тьму.

***

На этот раз, когда Хависа проснулась, солнце было куда яснее и ярче, чем она помнила, а на перепутье было тихо и спокойно. По ее волосам и покрытым коркой ранам на лице и шее пробежал легкий ветерок. Хависа со стоном села. Вся ее одежда была в крови. Плечо ныло, рука безвольно повисла на боку, а глазницу разрывало от глубокой и холодной боли. Все, абсолютно все болело. Она сплюнула полный рот крови и выбила языком сломавшийся зуб.

Обвив искривившуюся, покрытую пятнами руку вокруг копья, Хависа встала.

Рядом с ней, в центре перекрестка, там где она его сразила, лежал Юдон с широко раскрытым ртом. Его глаза были открыты и все еще налиты кровью. Мухи уже облюбовали его труп, словно бы он гнил несколько дней, а не часов, но в остальном он был таким, каким она увидела его в первый раз – молодым человекам с длинным и худым телом – хотя теперь, его конечности были вывихнуты, а шея вывернута под неестественным углом. Кровь Юдона сочилась из черепа, впитываясь в бледную землю, окрашивая ее, пока, наконец, труп не окружило темное пятно.

Которое приобрело очертания громадной черной собаки.

Хависа долго стояла там, чувствуя глубоко в костях каждый прожитый год. Но на этот раз ей не было стыдно. Она сражалась с Черным Псом Мургаста и выжила, чтобы рассказать эту историю.

А это уже что-то да значит, не так ли?

Хависа медленно собрала остатки своих разбитых фонарей, обрезанные фитили и свечной воск. Ближайшая деревня была далеко, и ей понадобиться каждая унция защиты, которую она сможет получить. Возможно, что когда она придет, племянник увидит ее новые раны и кровь на копье и попросит рассказать ее историю. Может быть, он поймет, что хотя ее огонь и не ярко горел, когда она была молода, пламя внутри нее все еще теплится.

[Эта часть на вики пока не переведена]

– Это самая странная история, какую мне когда-либо доводилось слышать, – произнес Джоддриг.

Он сделал паузу, поочередно глядя на каждое из лиц – Мандельхан, Уст, Падрина – а его растрескавшиеся губы, спрятавшиеся где-то под седой, плотно свалявшейся бородой, тем временем посасывали одну из несвежих полосок пряного мяса: практически единственное, что осталось от их пайков. Уст откинулась на спинку стула и задрала одну бровь, показывая, что заметила его призыв к вниманию.

Явно наслаждаясь аудиторией, Джоддриг продолжил:

– Мне рассказал ее старый матрос на первом корабле, где я служил – очень мудрый и опытный человек; человек, повидавший все, что могут предложить галактики; человек…

– Помилосердствуй, давай уже дальше, – сказала Уст.

– К чему спешка? – фыркнул Падрин. – Не беспокоишься же ты, что мы куда-то не успеем.

– Ха! Парень прав, – заметила Мандельхан, которая раньше работала на кухне; в те времена, когда еще было, что готовить. У нее были рыжие волосы, а одну сторону лица обильно покрывали рубцы от ожога: это увечье она носила, словно медаль. Уязвленная смехом, Уст мрачно посмотрела на нее. Мандельхан пожала плечами. – Мы никуда не денемся. Что плохого в небылице?

– Дело не в истории, а в том, как он ее подает, – произнесла Уст. – Никак не доберется до сути. Действует мне на нервы.

– Ну так не слушай, – сказал Падрин. – Вернись к себе в каюту, и проблема решена.

Уст заерзала под их взглядами. Как бы сильно ее ни раздражал Джоддриг, общество остальных успокаивало. Помогало скоротать время. Не давало слишком много думать о безнадежности их положения. Лучше уж слушать небылицу, чем постепенно замедляющийся гул систем жизнеобеспечения.

Что-то проворчав, Уст махнула Джоддригу рукой, нехотя давая ему знак продолжать.

Джоддриг кивнул, еще секунду-другую пососал сухую полоску мяса – Уст уже успела увериться, что эта привычка призвана исключительно бесить ее – а затем вернулся к рассказу.

– Этот человек – его звали Эндель, славный человек, достойный человек – он рассказал мне о существе, которое называют блохой-пустышкой, поскольку оно величиной с булавочную головку. – Джоддриг поднял два пальца, практически не оставив между ними просвета, чтобы продемонстрировать размер. – Оно откладывает яйца в трубах корабельных уборных. Вылупившись, молодняк ищет ближайшее теплое местечко, чтобы вырасти. И если так окажется, что это человеческое тело… – он откинулся на стуле и покачал головой.

– Я уже слыхал об этом, – сказал Падрин. – Старинная байка, как и все, что рассказывают санитарные команды. Просто способ напугать новичков. Не бывает такого.

– Нет? – переспросил Джоддриг. Он снова наклонился вперед, пристально вперив взгляд в Падрина. – Тогда как ты объяснишь то, что Эндель видел собственными глазами?

– И что он видел? – поинтересовалась Мандельхан.

Джоддриг понизил голос, и все непроизвольно подались ближе.

– Один из этих жуков, – сказал Джоддриг, – поселился внутри человека из подразделения Энделя. Конечно, тот сразу этого не понял, но остальные начали замечать, что он меняется. Стал двигаться более заторможенно, будто одурманенный, и напрочь потерял аппетит. Потом начал утрачивать способность говорить, а его кожа сделалась блестящей и гладкой, будто натянулась туже.

Все молчали, теперь уже слушая внимательно. Когда Джоддриг прервался, чтобы перевести дыхание, послышался глухой стук от столкновения какого-то куска дрейфующего мусора с корпусом корабля – как будто тихо ударил колокол.

– В конце концов, – произнес Джоддриг, – однажды ночью в столовой он испустил вопль, который пронизал души всех, кто его слышал, и в судорогах упал наземь.

С этими словами Джоддриг грохнул тыльной стороной ладони об стол перед ними, бешено дергая пальцами и изображая конвульсии. Уст почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло, и мысленно обругала себя за то, что позволила себе втянуться в историю.

– А потом, прямо перед ними всеми, его череп раскололся отсюда, – он прикоснулся пальцем к линии волос, после чего провел им вдоль носа до конца подбородка, – вот досюда. И у того, что выползло наружу, – тут Джоддриг с удовольствием облизнул губы, – была сотня толстых мясистых ног, никаких глаз и рот размеров с две головы. Оно сожрало человека заживо изнутри: кости, органы, мышцы и вообще все, так что осталась только пустая кожа, словно кто-то бросил на пол одеяло, пропитанное кровью и вонявшее потрохами.

На мгновение воцарилась тишина. А потом…

– Пфф, – пренебрежительно произнесла Уст. – И все? Это вся твоя важная история?

– Как по мне, довольно мрачно, – сказала Мандельхан.

– Мне показалось, приличная история, – заметил Падрин. – Лучше большинства, что я слышал.

– Знаешь получше? – поинтересовался Джоддриг, устремив взгляд на Уст. – Или ты тут просто чтобы всем гадить в кашу?

– Хочешь странную историю? – спросила Уст. Она закатала рукава и облокотилась на стол. – Будет тебе такая.

Каден слышал разговоры остальных, но его разум пребывал где-то в другом месте. Он стоял возле смотрового проема на резервной палубе связи остатков их корабля – когда-то являвшегося небольшим звездолетом сопровождения под названием «Бесконечный гнев». Простиравшееся перед ним звездное поле выглядело незнакомо. Каден не мог отыскать его ни на одной из карт, уцелевших при катастрофе, и это, скорее всего, означало, что они дрейфуют где-то на краю исследованного космоса. Как ему казалось, они могли считать себя счастливчиками: их не испепелило как остальных пронесшимся по кораблю взрывом, им всем удалось добраться в эту секцию, где еще работали системы жизнеобеспечения, и еще оставалась надежда, что их найдут. Однако с момента катастрофы прошло уже много времени. Пайки шли на убыль, равно как и энергия, необходимая для поддержания функционирования систем. А то, что они были заперты здесь, впятером, размещаясь всего лишь в нескольких каютах, трепало всем нервы. Он задавался вопросом, сколько еще они продержатся.

– Сраная чушь и чепуха! – прогремел с другого конца большой каюты голос Джоддрига. Каден обернулся и посмотрел на остальных. Уст сидела, откинувшись на стуле с упрямым видом, а Джоддриг укоризненно покачал головой.

– Ты слышал эту ерунду? – спросил он Кадена.

– Я не слушал, – ответил Каден. – Извини.

– Скажи ему, – произнес Падрин. – Каден связная крыса, он-то знает, правда ли это.

Уст перевела взгляд на Кадена.

– Я предупреждала их о Вопле, Воспламеняющем Кровь. Мне о нем рассказывал связист с моего прошлого корабля. Звук, который живет собственной жизнью. Он прячется среди частот, будто болезнь, и дожидается тишины. А когда находит ее…

– Когда находит ее, то заполняет собой, разрывая уши всем, кто его слышит, и ввергая их в припадок безумного ожесточения.

– Хочешь сказать, это правда? – спросил Джоддриг.

Каден пожал плечами.

– Настолько же правда, как и любая история, которую ты тут слышишь, наверное. Она прошла через уста сотни человек, так что кто знает, где реальность, а где нет?

– Я его слышала, – произнесла Мандельхан. Все повернулись и посмотрели на нее. Она приняла мрачный вид, будто вспоминала некое глубоко укоренившееся потрясение. – Звук, слыша который, хочется убивать? Я знаю этот звук.

Она подняла на них глаза. Ее лицо выглядело побледневшим, затравленным.

Уст положила руку на плечо Мандельхан. Ее голос звучал мягко, участливо:

– Мандельхан, когда ты его слышала?

Мандельхан сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, после чего заговорила:

– Прямо сейчас, когда Джоддриг никак не заканчивал свою долбаную историю, – и она широко ухмыльнулась.

Джоддриг выругался. Остальные разразились хриплым хохотом. Уст убрала руку с плеча Мандельхан и игриво шлепнула ту по голове.

Каден снова повернулся к окну и улыбнулся про себя. Хорошо слышать смех. За прошедшие дни его было слишком мало. В ситуации, в которой они оказались, оставалось мало смешного. Он подошел к панели коммуникаторов и уселся перед ней, проводя рутинную проверку приборов.

– Сигнал бедствия еще передается? – спросила Уст. Она маячила у него за правым плечом. Каден кивнул и постучал по одной из шкал устройства.

– Во всем диапазоне, как и всегда. – Он обернулся на нее и покачал головой. – Все так же ничего.

Уст кивнула. Она поглядела на шкалу, и ее скулы напряглись. Сигнал бедствия являлся единственным, на что они еще могли надеяться. Либо их услышат и найдут, либо…

– А как насчет тебя, Каден? – крикнула Мандельхан от стола. – У тебя есть для нас история? Что-нибудь, чтоб до костей мороз пробрал?

– Если хотите знать мое мнение, то не надо нам еще мороза, – сказал Падрин. Он слегка поежился. Для экономии энергии системы жизнеобеспечения работали на минимальных мощностях, и по прошествии многих дней казалось, будто холод космоса подползает все ближе к ним.

Джоддриг фыркнул.

– Думаешь, это мороз? В бытность мою на славной боевой барже «Железный кулак силы» как-то раз отключились системы, и…

– Ох, Джоддриг, да прикуси ты язык. Не надо нам от тебя еще одного Вопля, Воспламеняющего Кровь, – сказала Уст и снова повернулась к связисту. – Ну, Каден, есть у тебя стоящая история?

Каден перевел взгляд с одного ждущего лица на другое. Откуда-то из глубин его памяти явилось слово.

– Валгааст, – произнес он.

– Валгааст? – переспросила Уст. – Это человек, или зверь, или…

– Это место, ну, или так говорят, – сказал Каден. – По правде, я слыхал, что другие зовут его иначе. Может быть, это просто слово, чтобы назвать то, для чего не существует иных слов.

Даже продолжая говорить, он не знал наверняка, почему произнес это название, ведь сама мысль о нем лишала его покоя. Это была одна из первых историй, что он услышал молодым парнишкой, когда получил место на борту «Шарпасиана», шахтерского судна «Тип 2» – история, которую ему рассказал сосед по койке, старый матрос по имени Биксин, и которая надолго задержалась у него в голове, хотя с момента, когда он последний раз думал о ней, прошла уже почти половина его жизни. Бросив взгляд в сторону смотрового проема, он задумался, не страх ли перед окружавшим их неведомым пространством подстегнул его память.

– Среди звезд есть планеты, невидимые для сканеров, невидимые для людских глаз: планеты, созданные из душ умерших, где властвуют древние злые духи. Эти духи высматривают проходящие корабли, чтобы похитить с них новые души для своих миров, постоянно желая преумножить бесконечные страдальческие вопли тех, кого уже забрали.  Этот Валгааст – один из таких миров; по крайней мере, так мне рассказывали. Планета-призрак, плывущая в космосе, не прикованная ни к какой орбите, неуловимая. Место, весь ужас которого можно увидеть, лишь перешагнув порог смерти, когда душа покидает тело, и ее неотвратимо увлекает вниз, к миллиарду других в их вечной муке.

Закончив говорить, Каден осознал, что вокруг него воцарилась тишина. Он поднял взгляд на окружавшие его лица. Остальные выглядели задумчивыми, их хорошее настроение сменилось мрачным самосозерцанием, как будто нечто в его словах лишило рассказывание историй всякого веселья.

– Как они тебя забирают? – тихим, приглушенным голосом спросил Падрин. – Эти духи.

– Никто на самом деле не знает, – сказал Каден. – Но некоторые говорят, будто их уловка состоит в том, чтобы проникнуть в разум человека и направить его мысли так, что начинает казаться, словно спокойно умереть предпочтительнее, чем терпеть муки жизни.

От его слов всех как будто обдало порывом стылого воздуха. С тех пор, как столько долгих дней назад они оказались в тяжелом положении, мысль о смерти не покидала их – так опасна была ситуация. Однако, каждый по-своему, они нашли способ приглушать ее, чтобы позволить себе и дальше коротать дни. Теперь же эта мысль тяжело повисла в воздухе, и толстый металлический панцирь, окружавший их и оберегавший от холодной бесконечности космоса, вдруг показался тонким, словно паутина.

Мандельхан хлопнула в ладоши и встала, разрушив жутковатые чары.

– Видишь, – сказала она Кадену, – вот поэтому никто и не предлагает тебе выпить вместе. – Она подмигнула остальным. – А теперь я собираюсь удалиться в свою каюту и попытаться не думать о надвигающейся смерти. Чья вахта первая?

Каден лежал на своей койке и глядел в потолок. Он был один, как и большинство оставшихся. В шкафу еще висела форма другого члена экипажа, но Каден старался не думать о том, в чьей кровати сейчас спит и что с тем произошло. Сварился заживо при взрыве, когда корабль только разорвало варп-штормом? Раздавлен стенами, сложившимися внутрь при внезапной декомпрессии? Или же несколько долгих мгновений плыл снаружи корпуса корабля, судорожно пытаясь сделать последний, невозможный вдох?

Каден перевернулся на бок. Он жалел, что вообще завел речь про планету-призрак. Это омрачило вечер, испортив остальным настроение ровно в тот момент, когда они обрели небольшую передышку в безнадежной обстановке. Зачем он это сделал? Сложно было сказать, разве что изоляция и отчаянность ситуации творили с мыслями странные вещи, чего он порой даже не сознавал.

Он выбросил инцидент из головы и попытался заставить себя просто отдаться сну. Но как раз когда он уплывал прочь из яви, чувствуя, как напряженные мускулы наконец-то расслабляются, комнату заполнил пронзительный шум гудка.

– Всему экипажу в комнату связи, – раздался на всех каналах голос Уст. – Всему экипажу в комнату связи. Немедленно.

Каден вскочил с кровати и бросился к двери. Может быть, спасение? Какой-нибудь проходящий мимо корабль заметил их бедственное положение? Или одна из ремонтных работ, которые они провели, чтобы подлатать эту дрейфующую секцию, оказалась неудачной? Им предстояла последняя авария?

Когда он добрался до комнаты связи, остальные уже были там и сгрудились вокруг смотрового проема. Уст стояла впереди и пристально вглядывалась в стекло, раскинув руки, чтобы призвать прочих к тишине.

– Смотрите, – говорила она тихо, но твердо. – Смотрите.

Каден присоединился к товарищам и посмотрел на огромное звездное поле, располагавшееся перед ними. Там ничего не было: ни корабля, ни обломков, ни явной угрозы. А потом…

БУМ.

Снаружи по стеклу хлопнула рука.

Каден ощутил, как его сердце подпрыгнуло. Рука была затянута в толстую перчатку ремонтного скафандра. Там кто-то был.

– Откуда нам знать, что не просто тело? – спросил Падрин. – Откуда знать…

Но пока он говорил, рука поднялась и снова опустилась на стекло. Затем в поле зрения появился шлем, и хотя на лицо внутри него не падал свет, было очевидно, что носитель скафандра, кем бы он ни являлся, смотрит на них.

– Это еще один выживший, – произнес Каден.

– Невозможно, – сказал Джоддриг.

– Почему? – спросила Мандельхан. – Мы же выжили, верно? Может, он был в другой части корабля. Мы не знаем, что случилось со всем остальным. Может, там есть и еще.

Рука ударила еще раз. БУМ.

– Самый быстрый способ выяснить – пустить его внутрь, – сказал Каден. – Джоддриг, ты был корпусной крысой, ты разбираешься лучше всех. Хочешь руководить спасением?

Все посмотрели на Джоддрига. Вылазки за пределы корабля были для него каждодневной рутиной на протяжении тридцати лет, а то и больше. Однако тот затряс головой.

– Мы не знаем, кто это и чего ему от нас надо. Хотите теперь делить пайки на шестерых? Хотите добавить еще одни легкие, которые будут втягивать воздух?

– Мы не можем оставить его снаружи, – произнесла Мандельхан. – Если ты не пойдешь, я пойду.

Она протолкнулась мимо него в направлении шлюза. Джоддриг перехватил ее за руку.

– Говорю тебе, ты совершаешь ошибку.

Мандельхан яростно поглядела на него и выдернула руку.

– Может и так, – сказала она. – Не в первый раз.

Она зашагала прочь. Джоддриг окликнул ее:

– Ага, но этот вполне может стать для тебя последним.

Они впятером стояли полукругом, глядя на выжившую в ожидании ее рассказа.

– Меня зовут… – произнесла она таким хриплым и каркающим голосом, словно не привыкла говорить. Закашлялась, утерла губы тыльной стороной ладони и начала заново. – Меня зовут Волл. Я машинный провидец, с пятой палубы. Я думала… – она опять сглотнула, смачивая горло. – Я думала, что одна уцелела. Я оказалась заперта в другой части корабля, в той стороне. – Она указала на поврежденный транзитный коридор, который Джоддриг с Падрином заблокировали в первые отчаянные часы, чтобы стабилизировать корабль. – Но мне было не пройти. Когда системы жизнеобеспечения начали сдавать, я решила выйти наружу и посмотреть, не получится ли у меня добраться в другую часть корабля, которая еще держится.

Тут она поглядела на них, и ее лицо тронула улыбка.

– Я и не ждала, что найду вас всех.

Она была высокой долговязой женщиной с вытянутым бледным лицом и коротко, почти до кожи, подстриженными волосами. Никто не припоминал, чтобы видел ее прежде, но в этом не было ничего удивительного – изначально на борту корабля находились сотни людей, а рядовой состав вроде них как правило держался своей категории экипажа.

– У тебя есть еда? Пайки? – спросил Падрин, разглядывая запертый контейнер, который Волл взяла с собой в путь.

Волл покачала головой.

– Извините, нету. Кончились два дня назад.

Джоддриг мрачно усмехнулся.

– Стало быть, тебе захочется получить часть наших? – он посмотрел на остальных. – В точности как я вас и предупреждал, но вы не желали слушать. Просто старина Джоддриг несет свою чушь, ага?

Уст метнула на него взгляд, и старик с ворчанием отвернулся. Уст кивнула на ящик.

– Так что внутри?

– Я думала, это может помочь, – произнесла Уст. Она отперла коробку и вытащила оттуда нечто, похожее на металлическую трубу, обмотанную проволочной спиралью. На одном конце болтались провода, а к другому был приделан выключатель. – Если бы я смогла найти рабочий коммуникатор.

– Усилитель сигнала, – сказал Каден, немедленно узнав предмет.

– Да, – ответила Волл. – У себя я не могла им воспользоваться: коммуникатор был уничтожен при крушении. Но я решила, что если смогу найти способ передать аварийный сигнал и подключу это…

– Оно увеличит радиус в сто раз, – произнес Каден.

Остальные поглядели на него. В их глазах затрепетала надежда.

– Ты имеешь в виду, – проговорила Мандельхан, – что нам достаточно подключить это к коммуникатору, и…

Каден поднял руку, останавливая ее.

– Не все так просто. Эти устройства, они потребляют много энергии. Если мы его подключим, это будет значить… – он помедлил, прокручивая в мыслях все сценарии.

– Значить что? – спросила Уст.

– Оно опустошит системы жизнеобеспечения, – сказала Волл. – Сократит оставшееся у вас время на две трети, может и больше.

Ее слова приложили их, словно удар в живот. Единственная вещь, которая могла повысить их шанс на спасение, могла также увеличить риск гибели?

– Это жестоко, – произнесла Уст. – Выбор прямиком из варпа.

– Мы должны это сделать, – убежденно сказала Мандельхан. Все повернулись и посмотрели на нее. Она пожала плечами. – Мы все знаем, что попросту будем считать часы и дни, пока не умрем. Это хотя бы дает нам шанс.

– Нет, – отозвался Падрин, – нам нужно именно время. Чем дольше мы сможем оставаться в живых, тем выше вероятность, что нас найдут. Подцепим эту штуку, – он указал на устройство в руках у Волл, – и подпишем себе смертный приговор.

– Парень прав, – произнес Джоддриг. – Глупо будет слить столько энергии.

– Глупо будет не попробовать, – ответила Мандельхан. – Это может быть нашей единственной надеждой.

– Это слишком большой риск, – проговорила Уст, качая головой.

Каден опустил руку, взял у Волл устройство и оглядел его.

– Мы даже не знаем, работает ли оно.

– Так проверь, подключи его, – сказала Мандельхан. – Если оно сделает то, что она говорит, значит у нас появился выбор. Сможем включить его и попытать удачу. Или же, – она снова посмотрела на остальных, – можем медленно и мучительно умирать, потому что у всех кишка тонка рискнуть.

Джоддриг закинул свои тяжелые ботинки в угол каюты, где они лязгнули о металл. Внутри него, будто в котле на печи, кипела и пузырилась злость.

– Трус, вот как? – пробормотал он. От одного упоминания этого слова у него разгоралась кровь. Он прошел через большее, чем когда-либо выпадало таким, как Мандельхан – больше, чем она могла надеяться пережить за десяток жизней. Он снова и снова проявлял себя и в глубине души знал, что обладает отвагой? Обладает силой, обладает стойкостью. Знал, что он за человек. Он не боялся ничего – ничего живого, дышащего или…

В его разуме промелькнул образ, и он затряс головой, словно пытаясь избавиться от крючка. «Нет, – сказал он себе, – не сейчас. Не это».

Он встал с койки и прошелся по маленькой каюте. Он был прав, он это знал. Усилитель сигнала – чересчур большой риск. Они и так испытали судьбу, вообще впустив Волл внутрь корабля, сокращая тем самым размер доли пайков, используя больше воздуха. Лучше было бы оставить ее снаружи, оставить…

Образ явился вновь и на сей раз застрял в сознании. Воспоминание, день варп-шторма – день, когда корабль оказался уничтожен. Лицо Грейжова за треснувшим забралом…

Джоддриг тяжело уселся на край койки и потер лицо толстыми массивными пальцами, чувствуя, как борода скребет по коже. Он приложил подушечки больших пальцев к векам, будто маску, но образ никуда не делся, притаившись под ними.

В день шторма Джоддриг находился в наряде по рутинному обслуживанию и чинил трещину на поверхности корпуса. Ему помогал Грейжов – подносчик инструментов, присоединенный к пустотному скафандру Джоддрига посредством толстого отрывного кабеля. Эту задачу они выполняли уже тысячу раз, и тысячу раз все проходило безопасно. Однако в день, когда грянул варп-шторм – без предупреждения, не дав возможности подготовиться – когда сама ткань пространства как будто разошлась, разрывая на части все в пределах досягаемости, Джоддриг с Грейжовом могли лишь наблюдать и стараться остаться в живых.

Отчаянно цеплявшийся за корпус Джоддриг нащупал пальцами бороздку на краю входного люка, что позволило ему прижаться к кораблю. Но когда он обернулся посмотреть, нашел ли Грейжов схожую опору, его едва не сдернуло с безопасного места. Грейжов парил позади, на конце туго натянутого кабеля, а за ним закручивались и лопались волны варп-шторма. Джоддриг попытался подтянуть его ближе, однако для этого требовалось большее усилие, чем он мог приложить, не выпустив корпус. Вместо этого он мог только смотреть, как появившиеся на визоре Грейжова трещины множатся и перекрещиваются, пока, в конце концов, вся поверхность не взорвалась, разметав осколки забрала и оставив Грейжова беззащитным перед ледяным безвоздушным пространством.

Какое-то мгновение на лице Грейжова были только ошеломление и изумление, затем мелькнул ужас от осознания того, что будет дальше. Джоддриг увидел, как губы Грейжова приоткрылись, испуская последний выдох. В это же время лицо Грейжова начало раздуваться и деформироваться. Плоть вокруг глаз пошла буграми и перекосилась, быстро разрастаясь вширь почти вдвое. Лишенная защиты от энергий варп-шторма кожа Грейжова стала покрываться пузырями и темнеть, словно мясо на жаровне, а потом полностью стекла прочь, и из-под нее показалась вспухшая и окровавленная мякоть.

Но больше всего ужаснули Джоддрига его глаза, в которых отражался каждый миг боли, каждый прилив агонии. Это было слишком невыносимо. Свободной рукой Джоддриг потянул за рычаг, высвобождавший его конец кабеля, и проследил, как тело Грейжова утягивает прочь в глубины шторма, а округлившиеся ободранные губы судорожно пытаются сделать следующий вдох, которому уже не суждено было произойти.

Сев прямо, Джоддриг поднял лицо к потолку каюты и набрал полные легкие разреженного спертого воздуха. Его тело подрагивало от воспоминания о последних мгновениях задыхавшегося Грейжова. Он лгал самому себе, когда говорил, будто ничего не боится – ведь перспектива претерпеть ту же участь, что и Грейжов, пугала его до мозга костей.

Каюты соединял с дверью в комнату связи всего один коридор, и Падрин расхаживал по нему из конца в конец, будто охранник в карауле, выбивая своими ботинками по металлическому полу размеренную дробь: д-дун д-дун д-дун д-дун. Поворот на каблуках у запертой двери – и он опять направился обратно, д-дун д-дун, концентрируясь на звуке и движениях тела, блокируя прочие мысли, пытавшиеся захлестнуть его.

«Джоддриг прав, – витало у него в голове, – нам не следовало впускать ее». Он ничего не имел против Волл – он ее вообще не знал. Однако что им требовалось в последнюю очередь, так это еще одно тело на борту. Дело было не только в пайках или системах жизнеобеспечения, а в нехватке пространства. С тех самых пор, как взрывы вспороли корабль и разорвали тот на части, а они впятером оказались загнаны в эту подлатанную секцию звездолета, в нем нарастало ощущение клаустрофобии. Он ненавидел вот так сидеть взаперти, будто животное в клетке, или как…

Как заключенный. Он перестал ходить и положил руку на стену рядом с собой. Была жестокая ирония в том, что он уцелел в шторме, который разрушил корабль. Разрывы, нарушившие целостность корабля, также освободили его из заключения в карцере, где он томился несколько долгих месяцев. Одного воспоминания о камере, в которой его держали, хватило, чтобы на лбу выступил пот. Четыре стиснутые стены, нет места прилечь, едва хватает пространства, чтобы сидеть, а компанию составляет только собственный разум. Этого хватало, чтобы свести человека с ума.

И за что? Потому что он порезал этого дурака Танта, сделал тому новое лицо все в дырках, разъяснил, что Падрин – не объект для шуток. Само собой, он не намеревался убивать Танта, но в своем энтузиазме преподать урок проявил беспечность с ножом и перерезал артерию. Когда их двоих нашли, Падрин был покрыт кровью Танта, а тот хватал воздух, словно рыба на берегу, и хотя Падрин пытался убедить в своих подлинных намерениях, сомнений в его виновности не возникло.

Разумеется, никто из остальных об этом не знал. Когда он освободился из заключения и добрался по обваливающимся коридорам до комнаты связи, то просто надеялся выжить, а когда обнаружил прочих, и они приложили все силы, чтобы уберечь эту секцию корабля, времени на разговоры не было. Только позднее, обеспечив сиюминутную безопасность, они начали делиться своими историями. А тогда Падрину было несложно попросту умолчать о своем недавнем заключении, ведь что хорошего, если им станет об этом известно? Если дойдет до такого, что понадобится пожертвовать кем-то во имя выживания – чтобы подольше хватило пайков или систем жизнеобеспечения – зачем давать повод выбрать его?

Он снова принялся прохаживаться, на ходу нащупывая в кармане нож. Не тот же самый, которым он воспользовался с Тантом. Тот у него забрали. Тем не менее, это был достаточно хороший клинок. Если бы до такого дошло, а в предстоящие дни должно было дойти наверняка, ему хотелось гарантировать себе место в начале очереди на выживание. И если это означало позаботиться о ком-то из остальных, он был готов сделать то, что необходимо. Теперь, после всего, его не удержит ни один карцер – и никто не остановит.

– Ты не спишь? – спросила Мандельхан. Уст лежала на их общей койке, отвернувшись от нее, но Мандельхан чувствовала, что та еще не уснула: как-то так она вела себя; ее мышцы были напряжены, словно в ожидании чего-то. Уст издала звук – не «да» или «нет», а почти что просто ворчание – и перевернулась на спину. Она открыла глаза, на мгновение уставилась в потолок, после чего повернулась к Мандельхан.

– Хочешь что-то сказать? Опять заявишь мне, что я струсила? – она фыркнула и покачала головой. – Или на этот раз, что я дура?

– Ты не струсила, и ты не дура, – произнесла Мандельхан. – Но ты самая упрямая женщина из всех, кого я когда-либо встречала.

– Почему? Потому что не желаю идти на ненужный риск, который может всех нас погубить?

– Потому что ты не желаешь слушать доводов, – сказала Мандельхан, – даже когда это в твоих же интересах. Это устройство Волл – оно может быть нашей единственной надеждой.

– Или оно может убить нас всех, – отозвалась Уст.

– Это попытка, на которую мы должны решиться, – продолжила Мандельхан. – Разве ты не видишь?

Уст села на койке. В сумраке комнаты ее глаза казались просто двумя проблесками света. Однако они были яркими, решительными. Упорными.

– Если ты так торопишься умереть, – произнесла она, – есть способы и побыстрее.

Мандельхан долгий миг выдерживала взгляд Уст. Ту было не убедить. Она сбросила ноги с края койки и встала. Дойдя до двери и взявшись за ручку, она обернулась на соседку.

– Быстро умрешь или медленно – труп останется один и тот же, – сказала она.

Волл стояла у смотрового проема, глядя на звезды за ним и наклонив голову вбок, словно изучала какую-то деталь картины. Из-под пульта связи выбрался Каден, и она обернулась к нему с той же помятой улыбкой, что и прежде.

– Работает?  – поинтересовалась она.

Каден подобрал с пола инструмент.

– Понадобится еще время, – произнес он. – Когда мы сюда только добрались, весь корабль был в плохом состоянии. Пришлось многое латать. Все не так просто, как кажется.

– Но ты можешь это сделать? – спросила Волл. – Можешь приделать усилитель?

– Я могу это сделать, – сказал Каден. – Но не могу ручаться, что остальные захотят его включить.

– Они мне не доверяют, – произнесла Волл, просто констатируя факт. – Они боятся.

– У них есть множество поводов бояться, – ответил Каден. – Это было непросто, торчать тут все эти долгие дни. Такое влияет на разум. Будит суеверия, жжет нервы, – он посмотрел на Волл и с любопытством наморщил лоб. – Как тебе удалось? Пробыть там одной все это время, когда даже не поговорить с кем-то из экипажа? Как это не свело тебя с ума?

Волл мрачно усмехнулась.

– Я не уверена, что не свело, – сказала она.

– Мне ты кажешься вполне здравомыслящей, – заметил Каден. – По крайней мере, не менее здравомыслящей, чем прочие здесь.

– Я тебе кое-что расскажу, – произнесла Волл. – Хочешь угадать, о чем я первым делом подумала, когда только наткнулась на эту секцию корабля, посмотрела через стекло и увидела тут всех вас? – Она понизила голос почти до шепота. – Что вы призраки, заманивающие меня навстречу смерти.

Каден коротко хохотнул.

– Неудивительно, – сказал он. – Я и сам отчасти гадал, не умерли ли мы уже.

Джоддриг сидел на полу без ботинок, просунув руку в зазор между тяжелой койкой и стеной. Он с трудом дотянулся подальше и ощутил, как кончики пальцев коснулись холодного стекла, которое он и искал. Он неловко попробовал схватить предмет, почувствовал, как тот на мгновение качнулся за пределы досягаемости, и уже заготовил было мощнейшее проклятие. Затем бутылка опять наклонилась в его сторону, и он крепко сжал ее в ладони, после чего вытащил наружу и поднял на свет.

Бутылка амасека, дешевого, но сильного пойла – последний алкоголь на борту корабля. Джоддриг нашел ее на следующий день после гибели звездолета, когда они проводили инспекцию пайков, и с тех самых пор ухитрялся прятать от остальных. В первые дни он делал глоток-другой каждый вечер – просто чтобы поддерживать в себе спокойствие. Однако по прошествии нескольких медленно тянувшихся недель он увидел, что бутылка пустеет все сильнее, решил ограничивать себя и поставил ее в тайник за койкой, чтобы не допускать соблазна. Но теперь, когда в голове продолжали кружиться воспоминания о Грейжове, ему требовалось немного выпить для успокоения нервов.

В бутылке оставалось еще где-то на палец золотистой жидкости, и Джоддриг разрывался между желанием выхлебать ее немедленно или же растянуть как можно дольше. Он вытащил пробку, поднес бутыль ко рту и, едва ощутив прикосновение алкоголя к губам, понял, что не сможет сдержать свой первоначальный порыв. Он допил ее в три больших глотка, наслаждаясь огнем на языке и в горле, и удовлетворенно прикрыл глаза, когда в желудке разлился жар.

Открыв глаза, Джоддриг облизнул губы в поисках остатков жидкости, баюкая пустую бутылку на коленях, будто мертвое тело любимого питомца. Последние едва уловимые капельки алкоголя смешались с его слюной, и он увидел, как огни каюты замерцали, услышал вокруг гул энергии, а потом комната погрузилась во мрак.

На фоне звездного поля за смотровым проемом помещения связи выделялся силуэт Волл.

– Что происходит? – спросила она в темноте. – У нас проблема? Дело в усилителе сигнала?

– Нет, – сказал Каден из-под пульта. – Это не моя ошибка. Это батареи, у них цикл. Так бывает каждую ночь. Способ беречь энергию. Скоро они включатся снова.

Достав из кармана фонарь, он вернулся к работе. Надеясь, что это правда.

Когда в каюте погасли огни, единственным источником света остался маленький круглый иллюминатор, расположенный низко на стене напротив Джоддрига. Дрейфующий корабль поворачивался, и в оконной оправе медленно вращался круг звезд. Крошечные светящиеся точки горели в бесконечной черноте.

Джоддриг наблюдал за круговоротом звезд. Тепло от амасека в животе развеялось, и алкоголь начал воздействовать на чувства, создавая впечатление, будто он соскальзывает в сон. На мгновение он задумался о темноте – задумался, что она означает, и стоит ли ему беспокоиться. А затем перед сверкающими звездами появилось нечто такое, что прогнало из его головы все прочие мысли.

Сердце Джоддрига подпрыгнуло, и он быстро пополз на четвереньках по полу каюты, волоча с собой бутылку из-под амасека. Приподнявшись, он прижал нос к иллюминатору и посмотрел наружу.

Мимо корабля проплывала фигура человека. Она находилась на расстоянии в длину коридора, но все же достаточно близко, чтобы Джоддриг сразу же понял, кто это.

У Джоддрига пересохло в горле. Он приложил руку к глазам, потер их, посмотрел снова. Человек все так же висел на фоне звездного поля.

Грейжов.

Не может быть. После шторма прошло слишком много дней, поврежденный корабль унесло далеко от того места, где погиб Грейжов. Последний раз, когда Джоддриг видел его тело, оно удалялось от звездолета. Как оно могло снова оказаться здесь?

И тем не менее, оно было здесь. Джоддриг узнал пустотный скафандр друга, увидел все еще прицепленный к нему длинный отрывной кабель, ныне повисший бесполезным грузом. И даже с такого расстояния он увидел лицо Грейжова – плоть содрана почти до костей, темные пустые провалы на месте вытекших глаз, пожелтевшие зубы обнажены в насмешливой застывшей ухмылке. То самое лицо, которое было навеки выжжено в его памяти.

Он вновь вспомнил те последние мгновения: Грейжов пытается глотнуть воздуха, его глаза моляще смотрят на Джоддрига в поисках какой-то помощи. А Джоддриг, боясь за собственную жизнь, отцепляет кабель.

Джоддриг оттолкнулся от иллюминатора и пополз по полу назад, пока не перестал видеть парящий труп своего друга. Уперевшись стеной в дальнюю стену, он осознал, что ему и самому тяжело дышать, словно воздух в помещении стал разреженным. Его охватил страх. Что, если так и есть? Свет гаснет, системы жизнеобеспечения отказывают – что, если это конец? Что, если тело Грейжова – предвестье его собственной участи?

Сердце Джоддрига сильно колотилось в груди, и он чувствовал, как нарастает паника. Он втягивал одну порцию воздуха за другой, но казалось, будто ни одна из них не заполняет легкие. Ползком добравшись до двери каюты, он нажал кнопку, чтобы открыть ее, но ничего не произошло. Джоддриг приподнялся на колени и попытался дернуть ручку. Та не подавалась.

Вот и все, сказал он себе, корабль в режиме изоляции. Системы отказывают, уровень кислорода падает, до смерти остаются, видимо, считанные минуты. Он опять посмотрел в сторону иллюминатора и увидел труп Грейжова еще ближе. Увидел кривую страдальческую ухмылку на лице, от которого остались почти одни кости. Мысль о медленной гибели от удушья ужаснула его. Умирать таким образом невыносимо, должно же быть что-то получше. Аккуратнее. Быстрее.

Джоддриг осознал, что держит в руке пустую бутылку, и понял, что должен сделать. Он с силой ударил ей об пол, отколов нижнюю часть сосуда, так что осталась неровная острая кромка. Поднеся разбитую бутылку к шее, он порадовался, что допил весь амасек разом. Возможно, это поможет облегчить боль.

Под взглядом трупа Грейжова из окна Джоддриг всадил зазубренный край себе в горло и рванул.

Когда отключилось освещение, Падрин находился на складе. Он знал практически каждый дюйм этого места – обязанность члена бригады снабжения – но все же заволновался. В темноте каждый проход казался уже, каждая стена – ближе. Он стал нащупывать на поясе фонарь, однако пальцы наткнулись на пустой подсумок. «Сохрани нас Трон, – пробормотал он себе под нос. – Ну какой дурак ходит без фонаря?»

Теперь он шел медленно, смотря под ноги. Заходя на склад, он намеревался добраться до самого дальнего хранилища – там находилась сотня штабелей пустых жестянок из-под пайков, не нужных им и потому оставленных прочими без внимания. Именно там Падрин запрятал последний нашедшийся на корабле лазпистолет, приберегая его ровно на такой случай – когда может потребоваться твердая рука, которая бы увела группу с гибельного пути.

Чем больше он размышлял, тем подозрительнее относился к Волл, все сильнее уверяясь в том, что у нее есть некие злые намерения. Остальные вели себя слишком доверчиво, особенно этот глупец Каден – человек, который все делает по книжке, если хоть раз ее видел. Если они не проявят осторожность, она втянет всех в свой сумасшедший план. Лишить корабль энергии? Это безумие. И ему придется им это продемонстрировать.

Он сделал шаг вперед и споткнулся. Выпрямляясь, Падрин почувствовал, как что-то дернуло его за лодыжку, затягиваясь вокруг кости. Потянувшись вниз, он нащупал нечто, обвившее ботинок. Как сообщили пальцы – кусок кабеля, причем крепко завязанный. Выругавшись про себя, он присел на корточки и просунул кончики пальцев между тугих витков. Он не знал, сколько долгих минут ему потребовалось, чтобы наконец высвободить ногу, но к концу стараний весь взмок, а в голове стучало от спертости окружающего воздуха. Все, чего ему хотелось – найти лазерник и выбраться из этой темной и душной кладовой. Падрин быстро встал, двинулся прочь, но тут его вторая нога поскользнулась на развязанном куске кабеля, и он вдруг полетел вперед, потеряв равновесие и пытаясь нащупать опору.

Его лицо ударилось о гладкую твердую поверхность. Он почувствовал, как нос с треском сломался, и на щеки брызнула теплая кровь. Одновременно с этим позади раздался громкий грохот, и что-то сильно ударило Падрина по спине. Попытавшись перевернуться, он обнаружил, что оказался в ловушке.

Паникуя все сильнее, он извернулся телом между тесных стен, чтобы оказаться лицом в ту сторону, откуда упал. Потянулся руками вверх и нащупал перед собой гладкий металл. Он находился в складском шкафу – одном из тех, из которых они уже вытащили все снаряжение. Тот был немногим крупнее человека.

Руки Падрина заскребли по двери шкафа в поисках какой-нибудь задвижки или рукоятки, но их там не было. Когда он попытался толкнуть металл, уперевшись стеной в заднюю часть отсека, ничего не подалось. Казалось, будто вообще нет никакой двери, только твердые неодолимые стены со всех сторон.

Потея еще сильнее и чувствуя, как его дыхание становится все более отрывистым и частым, Падрин силился найти в окружавших его стенах какой-то намек на трещину. В сознании снова замелькали воспоминания – он заперт в камере, день за днем, ногам тесно, тело болит – а теперь он каким-то образом оказался в ситуации даже хуже, даже невыносимее.

Падрин замолотил кулаками по двери и стенам, но толстый металл отзывался лишь глухим шумом, и он понял, что остальные не услышат – особенно потому, что он закрыл дверь складского помещения, чтобы не вызвать подозрений, пока достает лазер. Если кто-нибудь не зайдет внутрь, его найдут только через несколько часов – долгих часов заточения в этом месте, взаперти в лишенном воздуха гробу…

Эта мысль привела его в ужас, и он почувствовал, как его разум закипает в исступлении. Ему этого не вынести, не продержаться. Это было слишком. Он должен был отделаться от мысли, прогнать ее прочь. Падрин откинул голову назад и ударился виском о металлическую дверь. Перед глазами заискрились яркие звезды, и его пронзила боль, которая на миг стерла все остальное – все мысли, все воспоминания. Уперевшись руками в дверь, он снова дернул головой вперед, на этот раз сильнее. Потом еще и еще, пока лицо не покрылось кровью, и он не ощутил, как кости в виске начинают трескаться.

Он бился головой о металл снова и снова, пока не остались лишь кровь, переломанные кости и небытие.

Мандельхан села на своей койке. Она была в каюте рядом со складом, которую раньше использовали в качестве медицинского изолятора. Там она находилась с тех пор, как поссорилась с Уст. Откуда-то доносился стук – словно размеренная зловещая барабанная дробь. На мгновение ей подумалось, что это снова может быть Падрин, без конца расхаживающий взад-вперед по коридорам. Однако этот шум был более приглушенным и отдаленным, он как будто передавался прямо через металл корабля. Что-то в нем тревожило Мандельхан, но она не понимала, в чем дело. Она снова прислушалась, услышала звук еще раз, другой, третий, а потом тот прекратился. В его отсутствие ее осенило: пришло воспоминание. Как отец рассказывал ей историю о великом и ужасном воителе, которого сразили на поле боя, посчитали мертвым и погребли по воинскому обычаю, но через несколько дней услышали, как он колотит кулаком по гробу, где был заключен…

Каден вылез из-под пульта связи, елозя на спине в темноте и держа фонарь в зубах. Когда он выбрался, свет ударил прямо в лицо Волл.

– Готово? – спросила та.

Каден повернул фонарь, чтобы тот не бил ей в глаза.

– Да, – сказал он.

– Усилитель сигнала исправен? Ты его проверил? – поинтересовалась Волл.

– Работает идеально, – ответил Каден.

Волл кивнула.

– Значит, надо позвать остальных. Сказать, что пришло время выбирать.

– Наверное, стоит подождать, – произнес Каден, – пока батареи…

Пока он говорил, раздалось гудение, и корабельная иллюминация, замерцав, снова включилась. Каден заморгал от неожиданного света.

– Ты, должно быть, какой-то колдун, – сказала Волл.

Каден хмыкнул.

– Не чародей, а скорее проклятый, – заметил он и посмотрел на переключатель, который теперь был приделан к блоку коммуникаторов. – Пока мы не собрали остальных, есть одно…

Из коридора снаружи комнаты связи раздался вопль:

– Каден!

Обернувшись на звук, Каден и Волл увидели в дверном проеме Мандельхан. Ее руки были перемазаны кровью.

– Это Падрин, – произнесла она.

Тело Падрина лежало на полу в помещении с припасами. Ноги еще находились внутри металлического шкафа, где его нашла Мандельхан, а безжизненное лицо – нос сломан, глаза вздулись и потемнели, вместо лба яма с кровью, месивом плоти и кусками разбитой кости – неотрывно глядело на них снизу вверх.

– Сюда он вывалился, когда я открыла дверь, – произнесла Мандельхан. – Шкаф изнутри вымазан кровью, спереди и сзади. Должно быть, он впал в какое-то бешенство.

– Он это сам с собой сделал? – спросил Каден.

Мандельхан кивнула.

– Судя по всему.

Каден присел на корточки, чтобы поближе рассмотреть лицо Падрина. Кровь запеклась вокруг костяных осколков, торчавших изо лба.

– Что-то было в его голове, – проговорил Каден, обращаясь почти что к одному себе. – Что-то, от чего он не мог избавиться.

– Он не единственный, – донесся голос от двери. Все трое повернулись и увидели Уст. Она нервно переминалась с ноги на ногу, обводя взглядом Волл. – На борт этого корабля явилось что-то ужасное.

Лужа крови из рваной дыры на шее Джоддрига растеклась от тела почти до дверей, где они стояли. В ее поверхности поблескивали отражения ламп над головой, похожие на перемигивающиеся звезды в темном пруду, а в спертом воздухе вокруг висел смрад – плазмы, амасека и смерти.

– Что может толкнуть человека на такое? – произнесла Мандельхан. – Вот так себе навредить?

– Может быть, выпивка, – сказала Волл. – Она многих сгубила. Если застанет тебя в черном расположении духа, то может загнать в глубины…

– Не выпивка это сделала, – прервала ее Уст. – И не выпивка поработала над Падрином. – Она жестко глядела на Волл, сжимая и разжимая кулаки, словно готовилась к броску. – Это ты.

Остальные в замешательстве посмотрели на Уст.

– В последние часы Волл не выходила из моего поля зрения, – произнес Каден. – Она никак не могла быть в чем-то из этого замешана.

Уст глухо усмехнулась.

– Вы не понимаете, что она такое, да? Не распознали еще. Даже ты, Каден.

– Надо бы тебе начать говорить осмысленно, – сказала Мандельхан. – Мы не телепаты.

Уст вытерла рот рукой. Взмокшая, нервозная, она не сводила глаз с Волл.

– Она дух, – произнесла Уст. – Один из тех древних, с планеты-призрака.

Она подняла руку и наставила палец в лицо Волл.

– Валгааст, – прошипела она.

– Не бывает никаких духов, – сказала Мандельхан, побелевшая от высказанного Уст предположения. – Это дикарские верования.

Волл рассмеялась и покачала головой.

– Ты сходишь с ума, – произнесла она. – Совсем как они.

Уст проигнорировала ее.

– Она здесь, чтобы забрать наши души, – сказала она. – Увести за собой на планету.

Неожиданно сдвинувшись с места, Уст прошла мимо них к иллюминатору, оставляя следы в крови Джоддрига. Она вперила взгляд в стекло, в темноту за ним.

– Планета где-то там, неподалеку. Так она и смогла до нас добраться. Нет никакой другой части корабля, уцелевшей при взрыве. Это все ложь. Небылица, чтобы мы ей поверили. И вся эта чушь про усилитель сигнала… ха! – Вырвавшийся у нее смешок напоминал выстрел. – Это просто способ заставить нас убить себя. Залезть к нам в голову, как она сделала с Джоддригом, как сделала с Падрином. – Уст отвернулась от окна и рассерженно посмотрела на Кадена с Мандельхан. – Вы что, не видите?

Мандельхан покачала головой, сочувственно глядя на Уст.

– Это была просто сказка, – мягко произнесла она, будто говоря с ребенком. – Нет никакой планеты, а она не дух. – Она кивнула в направлении Волл. – Она из плоти и крови, совсем как ты. И она здесь не для того, чтобы убить нас, она дает нам шанс выжить. И я считаю, мы должны воспользоваться этим шансом, пока все не спятили в этой проклятой тесноте. – Она развернулась к Кадену. – Он готов, усилитель сигнала?

– Да, – сказал Каден, – но…

Мандельхан прервала его.

– Тогда включаем его. Согласны?

– Нет! – яростно закричала Уст, злобно уставившись на Мандельхан. – Тронешь этот выключатель только через мой труп.

Какое-то мгновение они стояли, встретившись взглядами и не уступая. Потом Мандельхан повернулась, сорвалась с места и побежала. Она направлялась к комнате связи, и как только ее фигура скрылась из виду, Уст испустила дикий, безумный вопль и устремилась следом. Когда она поравнялась с Каденом, тот попытался схватить ее за руку и оттащить назад, но Уст с силой пихнула его в грудь, и он врезался в стену, поскользнувшись на крови Джоддрига. Каден упал на пол, ощутил, как еще теплая полузастывшая жидкость размазалась по лицу, и отчаянно закричал:

– Не надо!

Мандельхан добралась до комнаты связи и бросилась к пульту. Но стоило ей протянуть руку к переключателю, активировавшему усилитель сигнала, как она почувствовала удар в плечо, и ее пронзила мучительная боль. Она упала на колени, дотянулась назад и нащупала засевший нож.

Уст стояла в дверях, снимая с пояса еще один нож. Бросив взгляд назад и увидев бегущих к ней по коридору Кадена с Волл, она ударила кулаком по панели управления, запирая дверь за собой.

С нарастающим стоном боли Мандельхан выдернула нож из спины. На пол комнаты упали вязкие капли, и она ощутила, как в горле пересохло. Было понятно, что у нее остаются считанные минуты, прежде чем она слишком ослабнет от потери крови, чтобы продолжать.

– Отойди от пульта, – произнесла Уст. – Я не хочу причинять тебе вред.

Мандельхан подняла взгляд, увидела в глазах Уст решимость, увидела чистый клинок у нее в руке. Она медленно встала, вытерла кровь с собственного клинка о штанину форменных брюк и развернулась к Уст.

Каден молотил кулаками по двери помещения связи.

– Уст! – закричал он. – Мандельхан!

Он ткнул пальцем в панель управления, но дверь заклинило. Он крутанулся к Волл, стоявшей позади него.

– Помоги, Трона ради, помоги!

Мандельхан и Уст двигались кругами, выставив перед собой боевые ножи. Каждая ждала хода противницы. С каждым шагом Мандельхан на полу у нее под ногами появлялись новые пятна крови. Рана на спине пропитала форму насквозь, и она чувствовала, как по телу начинает расходиться холод.

Ей хотелось сказать Уст что-нибудь – что-нибудь, чтобы унять ее паранойю, заставить понять: они должны рискнуть, иначе их не ждет ничего, кроме безумия. Однако глядя в глаза Уст, она видела, что время для разговоров прошло. Какие бы непрочные узы не связывали выживших прежде, теперь они были разорваны, и обратного пути не существовало.

Пока они кружили, Мандельхан заметила, как Уст метнула взгляд на пульт управления, где размещался усилитель сигнала, ища способ насовсем вывести его из строя. В тот же миг она бросилась вперед и глубоко всадила свой клинок в тело Уст, почувствовав, как рукоятка уперлась в плоть, а острие наткнулось на кость. Уст судорожно вздохнула, и ее свободная рука вцепилась в спину Мандельхан, притягивая ту поближе, словно для объятия. В этот же миг Мандельхан ощутила, как клинок Уст погружается ей в живот, и зазубренное лезвие оставляет рваный порез. В нос ударил запах ее собственных обнажившихся внутренностей, и она поперхнулась.

Какое-то мгновение они стояли, держась друг за друга. Их глаза разделяло всего несколько дюймов, кровь смешивалась и лилась на пол комнаты. Казалось, Уст хочет что-то сказать, но когда для слов нашелся воздух, ее глаза погасли, и груз ее тела увлек их обеих на пол.

Когда Каден с Волл наконец-то заставили дверь открыться, и Мандельхан и Уст были уже мертвы. Их сплетенные тела лежали на полу комнаты, продолжая сжимать в руках глубоко вонзенные ими друг в друга клинки, из-за чего казались одним двухголовым существом.

Каден долго глядел на тела. Волл наблюдала за ним, молча следя за его мучительными размышлениями, как будто гулявшими по напряженным мускулам лица. В конце концов, Каден подошел к пульту связи, положил руки по бокам от переключателя и склонил голову, словно в безмолвном раздумье.

– Мне жаль твоих товарищей, – произнесла Волл через некоторое время.

Каден кивнул, все так же не поднимая головы и устремив взгляд на переключатель. Он как будто не услышал шагов, однако почувствовал, что Волл прошла вперед и встала у смотрового проема рядом с ним.

– Решение все еще остается, – тихо сказала она. – Выбор.

Каден глубоко вдохнул и повернулся к ней.

– Нет никакого выбора, – проговорил он. – Все это… – он сделал жест в сторону тел Мандельхан и Уст. – И Джоддриг с Падрином. Все было впустую. – Он указал на переключатель. – Твое устройство работает в точности, как и должно, да. Но…

Он посмотрел на нее. Его лицо было пепельно-серым от чувства вины.

– Нет сигнала бедствия, который бы он усилил. И никогда не было.

На мгновение между ними повисла тишина.

– Ты солгал им, – наконец, произнесла Волл.

– Должна существовать какая-то надежда, – сказал Каден. – Больше у нас ничего не было. Что еще я мог сделать? Сказать им правду? Что мы были обречены с того самого момента, как зашли на борт корабля? Что нас может спасти лишь чудо?

Волл кивнула в направлении тел на полу.

– И вот что надежда с ними сделала.

– Нет! – произнес Каден. – Вот что ты с ними сделала своим проклятым устройством. Это свело их с ума, заставило лишиться рассудка. – Он посмотрел на Волл холодными от злости глазами. – Джоддриг был прав. Нам вообще не следовало пускать тебя на борт корабля. Ты принесла одну только беду, принесла только…

Слова умерли у него на языке, и он отвел взгляд.

– Я лишь предложила выбор, – тихо отозвалась Волл. – Вот и все, что я сделала.

С помощью Волл Каден переместил тела Джоддрига и Падрина в комнату связи и положил их рядом с Мандельхан и Уст. Накрыл простынями и пробормотал ритуальную молитву за их души, насколько сумел ее припомнить. Затем по одному занес в шлюз и открыл его, отправив трупы в безвоздушные глубины космоса.

– По крайней мере, – сказал он Волл, стоя у двери шлюза. – Я могу ручаться, что вытащил их из заточения на корабле. Хоть что-то.

– Я знаю, ты считаешь себя ответственным за то, что с ними случилось, – произнесла Волл. – Но что сделано, то сделано, и сейчас уже бесполезно думать об этом. И сказать по правде, в конечном итоге их жертва означает, что на нас осталось больше пайков, да и кислорода. Пусть надежда на спасение и шаткая, но теперь наши шансы чуть выше. Не стоит ли благодарить за это?

– Благодарить? – переспросил Каден. – Нет. – На его лице появилось странное выражение, будто в его мыслях что-то выкристаллизовывалось. – Нет, я не стану благодарить их за содеянное. Как бы они ни спятили и ни заблуждались, я не стану обустраивать свою жизнь на костях, оставшихся от их безумия. Мне следовало сказать им правду. Этого у меня не отнять. Но будь я проклят, если проведу свои последние дни, втягивая воздух, который должен был достаться им.

– Так что же ты предлагаешь? – спросила Волл.

Каден посмотрел на шлюз.

– Сделать собственный выбор, – произнес он.

Каден стоял в шлюзе, слушая, как позади закрывается дверь во внутренние помещения. Он оказался перед наружной дверью, по другую сторону которой находился бескрайний космос. Он был готов. Готов с того момента, когда увидел выложенные перед ним тела Мандельхан и Уст, Джоддрига и Падрина. Они впятером вместе прошли через худшее. Останутся вместе и теперь. Оглянувшись на окошко во внутренней двери, он кивнул Волл, подавая знак открывать люк. Та кивнула в ответ и исчезла из виду. Каден вдохнул напоследок, а затем у него на глазах две половинки наружной разъехались в стороны, и перед ним возникла испещренная звездами темнота.

Порыв воздуха вытянул Кадена за двери корабля. Его тут же до костей пробрало холодом, кожа начала пульсировать и покрываться пятнами от действия окружающих сил. Его охватил ужас, но также и ощущение умиротворения. Он поступил правильно. Он, а не кто-то другой, определил, как ему умирать.

Лишь испуская последний вздох, он увидел, как под ним появляется пугающий колосс – планета, вокруг которой они вращались. Ему открылись континенты, заполненные корчащимися призрачными толпами, океаны извивающихся душ – такие огромные, что заняли все поле зрения. Даже несмотря на разделявшее их безвоздушное пространство, Кадену казалось, будто он слышит крики мертвых обитателей этого проклятого бестелесного мира, сливающиеся в какофонию страдания. В свои последние мгновения он понял, что его обманули, что он обрек себя и своих товарищей на вечность неизмеримых невзгод. Однако теперь он уже ничего не мог поделать. Выбор был сделан. Он ощутил притяжение планеты, и то, что осталось от него, покинуло замерзшее раздувшееся тело и спустилось на чудовищную поверхность планеты-призрака.

На палубе остатков «Бесконечного гнева» больше не было ни одной живой души. Корабль без экипажа плыл в необъятном космосе, и воцарилась тишина.

Тело стояло прямо, в форме креста, обнаженное и не стыдящееся этого. Оно принадлежало мужчине, хотя это и мешали определить наверняка анатомические вырезы, равно как и общее обезображивание жертвы. Это выглядело почти как ритуал. Своего рода заявление.

Мабет была искусна в наблюдениях. У нее был верный глаз – ну, или так шутил Хакасто. Талант, как говорили некоторые. Старый мастер был ей как отец. Он обучал ее всему, что знал сам, пока в конечном итоге она не превзошла его. Ремесло Оки Хакасто стало ремеслом Мабет: она была его единственной ученицей. Тогда перед их работой преклонялись по всему миру, знать и олигархи рвались позировать для великого Хакасто и его протеже. Деньги, слава – недостатка не было ни в чем.

А теперь…

Говорят, запахи запоминаются сильнее всего. Сидя в этой пустой церкви, в воздухе которой разило медью, Мабет вспомнила своего наставника. Конец его творчеству положил нож в шею, и артериальная кровь ужасно испортила в остальном изысканные одеяния.

Деньги, слава… но также зависть и алчность. Она плакала и шесть дней не меняла траурных одежд, густо подведя глаза сурьмой и накрасив губы черной тушью.

Его смерть, при всей своей бездушной бессмысленности, была будничной. Не как это. Это было искусство. Гротескное, немыслимое, но тем не менее искусство. А она понимала искусство. Хакасто ее этому не учил. Это являлось врожденным. Искусство было у нее в крови.

И крови вышло много, блестящей и красной.

Теперь ей позировали лишь мертвецы, а те толком ничего не решали и мало сознавали, что происходит. Делая зарисовки, Мабет отметила руки жертвы, подвешенные на ее же собственных сухожилиях. Они безвольно висели, словно их придерживал сверху некий богоподобный и незримый кукловод. Нет, это не кукла, осознала она. Она неверно истолковала замысел художника. Мабет набросала развороченные ноги с переломанными пальцами и разведенными в стороны костями, а также скрюченные пальцы рук, вытянутые, будто причудливые ветви. И, наконец, положение тела – совершенно прямое и жесткое, как любой ствол.

– Дерево… – пробормотала она вслух, сделав паузу, чтобы оглядеть его.

– Что? – переспросил Левио. Голос проктора звучал хрипло, небритое лицо свидетельствовало либо о недостатке самоуважения, либо о позднем часе. А может, и о том, и о другом. Скверно одетый в длинный плащ и форму миротворца он был одним из нескольких усталых законников, шлявшихся по церкви. Он теребил намотанные вокруг запястья четки с аквилой и вполглаза поглядывал на тени обшарпанной церкви, мрак которых разгоняли только лучи фонарей. Ему плохо удавалось скрывать свое раздражение.

– Дерево, – повторила Мабет, приготовив угольный стилус. – Его переделали по образу и подобию дерева.

– В городе нет деревьев.

– Я не говорила, что это основано на чем-либо из Дургова.

Левио посмотрел еще раз.

– Я вижу только какого-то несчастного ублюдка, которого замучили до смерти, – он обернулся и нахмурился. – Вы сказали «переделали»?

Мабет кивнула.

– И что это значит, по-вашему?

– Рост, перерождение… может быть, знание, – сказала она. – Дерево имеет обширный символический смысл.

– Я не вижу смысла. Я вижу безумие. Город поражен им.

Все стало хуже. С тех пор, как небо преобразилось, и астропаты умерли. Ни слова отсюда, ни слова извне. Это повлияло на весь мир. Что-то произошло, но никто не знал, в чем дело – только то, что это случилось. Бессилие породило страх. Страх породил жестокость. Так и пошло.

– Проктор Левио, зачем я здесь?

– Арбитратору нужен протокол, – он помедлил, выковыривая что-то из зубов. – Лично идти сюда посмотреть она не хочет.

Мабет указала на горбуна, с нервным видом возившегося с пиктером.

– Тогда для чего он? Разве пиктограф не запечатлеет сцену более точно? Не говоря уж о том, что гораздо быстрее. Я не жалуюсь, – поспешно добавила она. – Мне нужны деньги. У художника не слишком много работы, когда все клиенты решают начать копить богатства к концу света.

– Честно сказать, не знаю, – признался Левио. – Пока что он ровным счетом ни хрена не сделал.

Темные одеяния горбуна скрывали несколько телесных изъянов, по большей части имевших кибернетическое происхождение. Он был сакристанцем, специалистом по использованию и ремонту машин. В настоящий момент, отключая компоненты пиктера и меняя энергоячейки, он выглядел специалистом сугубо по всевозможным ругательствам.

– Вот… – Левио вытащил из своего длинного плаща папку и вручил ее Мабет.

Она открыла ту и перелистнула несколько тонких бумажек.

– Они все бесполезны, – произнесла она, хмурясь. – Просто размытые изображения.

– Ага. Что бы ни делал этот горбатый засранец, пикты не выходят. Это уже шестой пиктер, что мы попробовали.

– Сколько вы тут пробыли?

Левио поскреб свое небритое лицо, и она узнала, что хотела.

Мабет еще раз просмотрела изображения. Они были затемненными, словно передержанными или смазанными при внезапном рывке объектива. Однако объект был статичен, пиктер зафиксирован, а освещение равномерно.

– Это очень странно, – согласилась она.

– Я уже перешел от «странно» к «раздражает» и сейчас хожу кругами вокруг «бесит». Или «хочется покончить с собой», – произнес Левио, – каждую минуту все меняется…

Мабет глянула на свой набросок. Исполнение было хорошим. Изгиб бедра, мускулатура в целом, текстура гладких волос и покрытой рубцами плоти… Ярче всего, что она когда-либо делала на пергаменте, и практически более реалистично, чем любой пиктограф…

– Ясно, – произнесла она, возвращая бесполезные листки.

– Так что, если не возражаете, – сказал Левио, – чертовски поторопитесь. Мне отсюда не убраться, пока вы не закончите.

Он направился прочь, чтобы устроить разнос сакристанцу, предоставив Мабет самой себе.

– Очаровательно… – прошептала она, но работа была уже почти готова. Оставалось лишь добавить немного деталей. При ней был кожаный полевой футляр для переноски всего ее оборудования, откуда она извлекла увеличительную линзу, которую при помощи головной оправы прикрепила поверх левого глаза. Вблизи, хоть и через линзу, картина казалась… глубоко личной. Каждый видимый след от ножа. Каждое надругательство. И это убийство было исполнено с аккуратностью, почти что хирургической. Оно говорило об одержимости. Посредством своей линзы она смотрела в окно, ведущее куда-то во тьму. Она задержалась на лице, частично скрытом волосами. В этих холодных, мертвых глазах что-то проглядывало. Узнавание? Мабет захотелось отпрянуть, однако она поймала себя на том, что увлечена. Между губами практически не оставалось зазора, но она уловила намек на белые зубы, а затем… они шевельнулись.

«Рай…»

Словно дыхание любовника возле уха, теплое и шелестящее. Ноздри заполнил приторный запах лаванды.

Испустив сдавленный вопль, Мабет сдернула линзу.

Левио крутанулся на месте, протягивая руку к оружию, пока не понял, что девушка вскрикнула без реальной причины.

– Все в порядке, – слегка запыхавшись, произнесла она и инстинктивно прикоснулась к шее. Однако там ничего не было. Просто знобило, будто это был какой-то странный обморок.

Левио насупился и отошел, зажигая сигарету и что-то бормоча о скверных решениях, которые привели к этому моменту.

Мабет нерешительно вновь надела линзу. Ничего не произошло. Тело оставалось таким же, как и было: жутким, но безжизненным. Никакого голоса, никакого запаха лаванды. Только застарелая кровь и заплесневелые молитвенные свитки. Получив необходимое, она закончила и по пути к выходу вручила пергамент проктору.

– Я жду оплаты немедленно, – сказала она в качестве прощальной колкости.

Грубый смех Левио сопровождал Мабет до тех пор, пока она не покинула церковь.

Снаружи ее ждал Гетик. Тусклые глаза сервитора почти не схватывали происходящего вокруг и не слишком отличались от глаз трупа, который только что зарисовывала Мабет.

– За мной, – произнесла она, проходя мимо тупого создания, и услышала, как он затопал в ногу с ней позади. После убийств город сошел с ума, так что стоило иметь защиту, пусть даже Гетик и представлял собой кусок киберорганического дерьма, годящийся скорее на свалку, нежели на роль телохранителя. Впрочем, устрашение имело важное значение, а Гетик был большим. От него пахло машинным маслом и ржавчиной, но это хотя бы помогло прогнать воспоминание о слащавой лаванде.

– Устала, должно быть… – проговорила она и сквозь просветы между сводами сходящихся зданий мельком увидела небо. То было окрашено кроваво-красным румянцем, похожим на муть от краски в воде. В теплом ночном воздухе слышалось эхо криков, предзнаменование грядущего безумия. Когда все начнется, ее тут уже не будет. Мабет отвернулась и направилась к магниторельсовой дороге.

Прочие пассажиры вагона широко расступились перед Гетиком, хотя сервитор практически их не заметил, к тому же в поздний час толпа существенно поредела, так что найти место было нетрудно. В закопченном окне виднелись районы города, озаренные пожарами. Этой ночью насилие началось рано. Здесь это не доставит проблем, подумала Мабет: путешествие с дребезжанием продолжалось во всей своей обыденности. Сидя в тени защитника, она попыталась вспомнить все, что пережила в церкви.

Должно быть, она все вообразила, но это не казалось плодом воображения. Она ощущала его дыхание, чувствовала запах лаванды… Голос звучал старчески, но мелодично. Определенно принадлежал мужчине. Акцент, однако, был ей незнаком и нехарактерен для Дургова. Откуда-то из другого места. Мабет рассудила, что ее разум вызвал его из какого-то воспоминания. Она потерла шею, мягко поглаживая ее пальцами. Пушок был мягким на ощупь, и ее веки затрепетали.

«Рай».

Мабет резко выпрямилась, внезапно осознав окружающую обстановку. На коже проступил пот, кончики пальцев пощипывало. На нее глядело отраженное в стекле лицо. Молодое, бледное из-за того, что вся ее жизнь прошла в студии, подбритые волосы пересекает фиолетовая полоса. На шее извивается змееподобная татуировка по ее собственному эскизу. На запястьях драгоценности, золото и платина. Добротные одеяния теплого вишневого оттенка и плащ цвета киновари с серебряной застежкой ручной работы. Мода прошлого сезона; она больше не могла поспевать за той, как привыкла, однако ее одежда и украшения все же были лучше, чем у большинства. Своим богатством они сообщали об ее успешности. Она загляделась на свое отражение, довольная увиденным.

А сразу за ним еще одно лицо.

Улыбающееся, огромное. Человеческое, но…

Мабет обернулась с колотящимся сердцем, но позади нее никто не сидел. Двое рабочих факторума ближе к хвосту вагона подняли глаза на неожиданное движение, однако быстро вновь опустили их: дневной труд стал тяжким. Когда она перевела взгляд обратно, лица уже не было.

Мабет была настолько потрясена, что едва не пропустила свою остановку, и ей пришлось бежать к выходу, волоча за собой своего неуклюжего спутника.

– Мне нужно подыскать другую сферу работы, Гетик, – потирая глаза, произнесла она, когда они уже подходили к ее жилой башне.

Сервитор не ответил. Он просто тенью следовал за ней, как и всегда.

– Что, прости? – спросила Мабет, делая вид, будто он что-то сказал. – Я не тем занимаюсь?

В поле зрения появился Золотой Дом, и она удрученно покачала головой. Он был уже не таким уж золоченым, фасад утратил свежесть, а колоннада выкрошилась.

– Да, ты прав, мне действительно надо что-то поменять к лучшему.

Она направилась внутрь, поприветствовав привратника утомленным кивком головы. Когда она проходила мимо, он улыбнулся. Рот под смотровой щелью шлема казался чрезмерно большим, а зубы – слишком белыми и многочисленными. Мабет шарахнулась, но к охраннику почти мгновенно вернулся его кислый вид.

«Проклятье, я схожу с ума…»

Она поспешила войти.

По возвращении Мабет встретили ее хорошо обставленные апартаменты. Все было так же, как когда она уходила. Шезлонг, кальян, шелка и изысканная драпировка, декоративная утварь и пюпитр художника. В силу времени было уже темно, и она велела Гетику зажечь светильники. Мрак рассеялся, тени вытянулись по углам и заполнили ниши. Стеклянные абажуры окрашивали свет, придавая ему борющиеся друг с другом оттенки нефрита и багрянца. Мабет рухнула на груду плюшевых подушек и протянула руку за питьем, которое принес Гетик.

Глоток абсента помог успокоить нервы, разливаясь в горле и согревая.

– Оставь меня… – произнесла она и потянулась к кальяну. Гетик без комментариев развернулся и удалился в свой альков, с глаз долой. Мабет приложилась к трубке, делая длинные затяжки дыма кальмы. Ее было сложно достать, да и весьма недешево. Впрочем, это стоило каждой монеты. Мабет пила и курила, пока бутылка не опустела, а веки не отяжелели. Пальцы соскользнули с носика трубки, и ее унесло в прерывистую дрему. Во вдыхаемом ею воздухе висел запах приторной лаванды, а затем ему на смену пришло что-то более резкое. И ей приснился сон, о лесе – не деревьев, но мертвецов, руки которых скрючены в форме ветвей, а ноги корнями вросли в землю. И красном, красном соке их крови.

Мабет проснулась вся в поту. Привязчивый запах теплой меди уже исчезал. Ее окружал серый свет, время было еще раннее. Видимо, Гетик потушил лампы. Она вздрогнула, увидев, что он навис над ней, и его тусклый бионический глаз светится грязно-янтарным светом.

– Что ты делаешь? – прохрипела она и сама взбесилась от игривости своего тона. – Что ты делаешь, раб?

Гетик не ответил. У нее саднило в горле, словно она кричала во сне. Должно быть, у сервитора сработали протоколы защиты.

– Я в порядке, – солгала она, приняв решение вставать. Тогда-то она и заметила в руках у Гетика металлический тубус. Он включился не из-за защитного протокола, он принимал посылку. К той прилагалась записка. Щелчок пальцев – и Гетик зажег ближайший светильник.

«Маб, – начиналась записка, – похоже, я нашла последнюю приличную комиссию во всем этом дерьмовом городе». Она узнала почерк.

Иренна была компаньонкой Мабет, искала работу. Именно она заполучила контракт с миротворцами. Едва ли то, к чему привыкла Мабет, однако это сдерживало кредиторов и пополняло графины. Было время, когда их отношения носили не только деловой характер, но вкусы Мабет переменились, а вместе с ними – и ее ухажеры. Тем не менее, при виде ее изящного почерка шевельнулись старые воспоминания, вызвавшие трепет страсти. Мабет перевернула пергамент другой стороной.

«Частный контракт. Три произведения, требуется просто реставрация. Да, я знаю, что это тоже дешевка, но платят лучше, чем у миротворцев, и меньше мертвых тел». В качестве подписи она поставила «И.» и добавила постскриптум. «Кстати, этого уродливого голема надо бы тщательно почистить».

В записке содержался адрес комиссионера и сумма вознаграждения, о которой договорилась ее компаньонка.

Мабет улыбнулась и взяла металлический тубус.

– Отлично, Иренна.

На тубусе стояла эмблема незнакомого торговца, напоминавшая букву «В». Внутри оказались три скрученных в трубку холста. Поочередно развернув каждый, Мабет разложила их на полу, прижав предметами утвари, чтобы не дать завернуться обратно. Это были образы для почитания, священные сцены из истории Империума, хотя и выцветшие и требовавшие восстановления. Она не узнавала изображенных святых и прочих религиозных фигур, кардиналов и аббатис. Она видела лишь предстоящую работу и немедленно приступила.

Для начала реставрации Мабет изготовила для каждого из произведений простую раму, а затем поставила их на свой пюпитр, размеров которого хватило, чтобы поместились все три. «Любопытно», – подумала она, оглядывая их в комплексе и гадая, чем же торговому дому интересны реликвии Экклезиархии.

Любой фактической работе предшествовала тщательная оценка состояния произведений. Холст был старый, это определялось быстро, хотя она действительно не могла сказать, насколько в точности он стар. Для сохранности его пропитали маслами или, возможно, каких-то их синтетическим эквивалентом, от чего холст стал слегка жестковатым и слоистым по краям. Потрогав каждое из произведений при очистке, она заметила, что перчатки покрыты мучнистой субстанцией. Ее Мабет тоже не смогла опознать, и такое произошло лишь вначале, поэтому она предположила, что картины какое-то время не тревожили.

Она работала размеренно, вдыхая новую жизнь в поблекшие пастели, придавая им яркости и глубины. Мабет ощущала себя обновленной, почти как экклезиархи на картинах. Чем ярче становилось изображение, тем легче делалось у нее на душе, словно произведение излучало веру и защиту.

Она не заметила, как прошло несколько часов, и к тому моменту, когда начал гудеть фонограм, она уже успела восстановить одеяния и убор кардинала. Тот был изображен стоящим на каком-то неприметном возвышении и обращающимся к пастве с пламенной проповедью.

Фонограм снова загудел.

Она попыталась не обращать внимания, но это начинало раздражать; обернувшись, она увидела идентификатор миротворцев и громко выругалась.

Когда она взяла чашку приемника, оттуда затрещал голос Левио, похожий на шум сыплющейся гальки:

– Снова нужны ваши таланты.

– Проктор, у меня есть другая работа.

– Она может подождать. Ваш контракт предоставляет городу неограниченный доступ.

«Хренова Иренна», – подумала она, чувствуя к женщине уже меньше любви после того, как Левио напомнил о данном пункте.

– Возможно, это может подождать? У меня тут самый разгар.

– У меня тоже… Еще одно.

И после этих трех слов Мабет поняла, что покинет дом сразу по завершении разговора.

– Так же, как в прошлый раз?

– Иначе… – похоже, Левио уже собирался сказать что-то еще, но потом отчетливо сглотнул, прочищая горло, и дал ей адрес.

– В чем иначе?

– Я не буду этого описывать через фонограм, – огрызнулся он, а затем быстро вернул себе самообладание. – Просто спускайтесь.

Он оборвал связь, и линия фонограма отключилась.

– Задница… – Мабет оглянулась на картины. Им придется подождать. Мертвые, похоже, этого делать не собирались.

Еще одна обветшалая церковь, еще одно проявление безнравственности. Сакристанцы снова были здесь – скорее уповая на что-то, но не ожидая этого – и когда Мабет вошла, они как раз закончили прилаживать трос с люменами, заливавшими сцену перламутровым светом.

Чтобы посмотреть, пришлось задрать голову. Жертву подвесили на проволоке – нет, не на проволоке, из ее рук вытянули вены, переплели их и использовали, дабы выставить ее, как произведение искусства.

«Ему это уже нравится», – подумала она, стараясь сохранять аналитическое мышление.

Жертва висела перед огромным окном, стекломозаика которого была перемазана кровью и другими субстанциями. Внутрь струился тусклый свет, создававшие неровную тень. Руки полностью раздетой жертвы были распростерты, ноги скреплены вместе. Однако от предыдущего убийства ее отличало не это. Кожа на спине и груди была содрана, а затем раскинута позади, словно пара кожистых крыльев. Ангельских. Кошмарных. Обнажившиеся ребра были покрыты кровью и поблескивали на свету. Внизу громоздилась куча перемешанных органов, из живота чудовищным вымпелом тянулся податливый кишечник.

Лицо осталось нетронуто за исключением единственной детали – вырезали один глаз.

– Трон… – выговорила Мабет и быстро прикрыла рот. Она почувствовала запах украдкой приблизившегося к ней Левио: вездесущую вонь пота и дешевого табака. – Я понимаю, почему вы не хотели это описывать через фонограм, – сказала она, приходя в себя.

– Аквила, – отозвался он, делая жест в направлении преображенного тела жертвы, – это даже я могу разобрать. Проклятье, кто такое творит?

– Не знаю, религиозный фанатик? Разве не вы должны это выяснить?

Левио потер лысеющую голову. С прошлой ночи он как будто побледнел и постарел.

– У меня нет компетенции в таком.

– Это требует силы… – рискнула предположить Мабет, – и точности.

– Все еще думаете, что это искусство?

– Думаю, что так считает убийца.

Левио зажег сигарету.

– Рай.

Мабет повернулась к нему.

– Что вы сказали?

Судя по лицу Левио, она, должно быть, выглядела грозно. Он вскинул руки.

– Так сказал свидетель.

– Какой еще на хрен свидетель? – она была в бешенстве, ее буквально трясло. Улыбка, тошнотворный запах лаванды…

–  Полегче, – произнес Левио. – Успокойтесь.

Мабет уставилась на него; у нее колотилось сердце. Казалось, ее лихорадит. Холодный пот облепил тело, словно прогнивший бинт.

– С вами все хорошо?

Ей внезапно стало лучше, будто ее вернула назад жесткая пружина. Лихорадка отступила.

– Я в порядке, – соврала она. – Просто… Я не знала, что был свидетель.

– Разве это важно?

– Кто-то убивает как будто бы случайных людей и превращает их в гротескные анатомические произведения искусства, – ответила Мабет, которую до сих пор слегка потряхивало. – Я заинтригована как профессионал и напугана как человек. Конечно же, это важно. Кто свидетель?

– Старик-курат. Церковь по большей части в плохом состоянии. Ему фактически поручили заботиться о ней до тех пор, пока ее не смогут восстановить. Впрочем, шансы на это невелики, учитывая происходящее. Он в участке у дознавателей, которые пытаются установить, что ему известно.

– Он им не рассказал?

– Он толком ничего не сказал, кроме «р…», того слова. Что бы он ни увидел, оно ему не понравилось. И это точно сделал не он, можете не спрашивать.

– Я и не собиралась.

– Ага, ага, сила, точность и все такое. Воображаете себя миротворцем, а, художница?

Мабет не ответила. Левио ей надоел. Она собрала инструменты и приступила. Чем раньше она начнет, тем скорее сможет уйти.

Возвращение в Золотой Дом прошло в молчании. Из-за беспорядков и волнений в городе Мабет пришлось выбрать более окольный маршрут маглева, так что к тому моменту, как она добралась обратно в студию, уже настала ночь. Казалось, та длится уже вечно, а воспоминание об «освежеванном ангеле», как она стала его называть, привязалось, будто аромат разложения. Как бы она ни пыталась очистить разум, оно не проходило.

Вновь оказавшись в безопасности своего жилища, Мабет долго принимала импульсный душ, но тот лишь вызвал зуд и жар. Она надела ночную рубашку, успокоила капризные нервы бокалом абсента. Все зеркала были завешены одеялами. На обратном пути она тщательно избегала взглядов на любые отражающие поверхности, будь то стекло или что-то еще, и держала возле носа серебряную табакерку, чтобы не допустить никаких нежеланных запахов. Лавандовый человек ее не посещал.

– Я схожу с ума?.. – пробормотала она.

Притаившийся в своем алькове Гетик никак это не прокомментировал.

– Определенно схожу, раз пытаюсь поговорить с сервитором.

Возможно, стоило назначить встречу Иренне, но ей не хотелось выходить в город ночью, в комендантский час и во время кровопролития, а ее жилье пребывало в ужасном виде, так что приглашать ту сюда было нельзя. Повсюду пустые бутылки, от ковров и драпировки несет кальмой.

Вместо этого она удовольствовалась еще одной порцией абсента, а затем осела на груду подушек, разглядывая три картины на своем пюпитре. «Тематика схожая, но художники разные», – подумалось ей.

Оставалась работа, прибежище и тонизирующее средство для души.

Мабет вздохнула. «Похоже, мне все равно не заснуть».

Поставив бокал, Мабет взялась за инструменты. Время было позднее, а работа требовала скрупулезности, но она бросилась в нее, словно каждый небольшой этап реставрации очищал частичку ее души. Образы в сознании утратили насыщенность, воображаемый запах лаванды пропал. Святые на холсте оживали. И это было хорошо. Она быстро продвигалась вперед, движимая навязчивым желанием отделаться от скверны воспоминаний.

А потом она увидела нечто неожиданное.

Она уже начала снимать слои туши и пигмента, намереваясь воссоздать их с самой основы в тех местах, где изображение особенно пострадало, когда заметила, что из-под них показался фрагмент другого изображения, не совпадавшего с первым. Увеличительная линза диафрагменного приспособления придала картинке резкости. Она не могла точно сказать, что там, но была уверена: это не элемент религиозной сцены. Один слой под другим.

Хакасто называл такое «пентименто» – когда одно изображение слегка меняют или же полностью закрашивают им предыдущее. Хотя от скрытой картины виднелась слишком малая часть, чтобы можно было что-либо понять о ее содержании, однако причина, по которой ее спрятали, интриговала.

– Любопытно… – прошептала Мабет и попыталась раскрыть больше. Она рассудила, что сможет восстановить верхнее изображение позже, но то, что находилось снизу – этот секрет – манило ее. Пальцы болели, и хотя мощная доза стимуляторов и помогла ей продержаться до глубокой ночи, но в конечном итоге скальпель выскользнул у нее из руки, и она провалилась в сон от изнеможения.

Мабет проснулась с чувством беспокойства и смутным воспоминанием о тревожном сне, который, как ни пыталась она его ухватить, развеялся, словно дым. Остались ощущения боли и удовольствия, инстинктивное желание снять покровы собственной кожи и обнажить тьму внутри. Она поежилась, несмотря на теплое утро и то, что была закутана в одеяло.

В струящемся сквозь занавески неярком свете она увидела картины и на миг почувствовала, как ее сердце напрочь сбилось с ритма. Обнажилась еще часть второго изображения. Оно было одинаковым на всех трех холстах, хотя Мабет и не помнила, чтобы работала над двумя другими; впрочем, она ведь употребляла коктейль из алкоголя и наркотиков. Ей уже случалось выпадать из времени.

– Гетик… – невнятно произнесла она, все еще спросонья. Сервитор неуклюже появился из алькова. – Покажи мне видео с прошлой ночи.

Сервитор подключился к когитатору, стоявшему на низком столике, и Мабет подождала, пока устройство прогреется. Щелкающий проектор в раскрытом рту сервитора передал изображения на стену.

– Вот так, – прошептала она, когда видеозапись начала воспроизводиться и заработала. А затем нахмурилась и сердито оглянулась на Гетика через плечо. – Я сказала, с прошлой ночи.

– Подтверждаю, – механически проскрежетал тот. Голос исходил из вокс-блока в шее сервитора.

– Это все?

– Подтверждаю.

Ее глаза недоверчиво сузились.

– Гетик, ты уверен?

– Подтверждаю.

Возможно, ей самой требовался сакристанец. Видеоприборы в ее жилище, с помощью которых она записывала процесс творчества, чтобы потом пересматривать, должно быть, барахлили. Стену заполняли размытые изображения, похожие на передержанные пикты, только движущиеся.

Она уловила урывки… чего-то. Видео продолжало прокручиваться, и Мабет подошла поближе, пытаясь не обращать внимание на мельтешение картинок.

– Что за чертовщина…

Не ее жилье. Определенно не оно. Было похоже на… кости.

Сильный стук в дверь перепугал ее. Мабет громко выругалась, потирая глаза после столь пристального рассматривания изображения, которое сейчас замерло на стене. Она отозвалась, уже сожалея об этом.

– Кто там…

Это был Левио.

– Не смог до вас дозвониться через фонограм, – пробурчал он сквозь дверь. Судя по голосу, он был взвинчен еще сильнее обычного.

– И потому пришли в мое обиталище? – огрызнулась Мабет. Она смутно припомнила, что велела Гетику отключить фонограм вскоре после того, как вошла. Брошенный на устройство взгляд подтвердил это.

– Обиталище? – Левио пробормотал что-то неподобающее насчет художников и их породы, а затем добавил:

– Так я могу войти, или будем перекрикиваться через дверь?

Это было ужасно заманчиво, но Мабет подала Гетику знак впустить проктора. Предварительно тот отключил изображение, и стена вновь стала пустой.

От одного вида проктора: взлохмаченного, бледного, даже худого… страх вернулся. Они стали синонимами друг для друга.

– Это он? – тихо спросила она. – Лавандовый человек?

Левио кивнул, не став задавать ей вопросы. Он тоже чувствовал запах. Твою мать, это означало, что тот ей не чудился. Это было что-то другое. Она предпочла не давать пояснений, а вместо этого поглядела в просвет между занавесками на закатное небо снаружи – на странные небеса, которые ныне нависали над городом. И ей стало любопытно.

– Отведите меня туда, – произнесла она, бросив взгляд на картины, и пошла одеваться.

В этот раз все было по-другому. Во всех отношениях. Не церковь, не храм. Никакой стекломозаики или катехизисов. Лесистая местность, через которую проходила заросшая эспланада. Тело выставили на открытом месте, скрупулезно и безупречно разделив конечности надвое, так что четыре стали восемью, и придав ему форму звезды. Пепельно-белая плоть, тщательно обескровленная, блестела, словно влажный мрамор под дождем.

Больше никаких сакристанцев. Те усвоили урок: их технологии тут не место, ей не зацепиться за это, чем бы оно ни являлось. Только Левио и отделение миротворцев в черных панцирях и с дробовиками, чтобы отгонять любопытствующих. Мабет относила себя к таковым, но ее пригласили зайти за электрокордон. Сервитор тупо ждал в некотором отдалении позади.

– Зачем? – просто спросила она.

– Что зачем? – отозвался Левио. – Я же не клятый исповедник, откуда мне знать, зачем больной ублюдок это делает?

– Нет, – терпеливо сказала Мабет, – зачем вам нужно, чтобы я это рисовала?

– Это нужно зафиксировать. Сделать общеизвестным, – ответил он. И добавил потише: – Вроде бы определенные стороны заинтересованы.

Он вытянул средний палец, так что тот стал похож на букву I.

– Дознаватели?

– Полагаю, еще хуже, – он зажег сигарету. Мабет заметила, что у него дрожат пальцы. – Слушайте… – он выдохнул клуб дыма. – Если не хотите, могу сказать, что не смог вас найти.

– А ваши коллеги не скажут, что я была здесь? – Мабет указала на караул миротворцев вдалеке, частично скрытый дождем. Она подняла воротник пальто, но это не слишком придало комфорта.

– Им хочется от этого отделаться так же сильно, как и мне. Город катится в ад, если вы не заметили.

Она заметила.

– Так что им на вас дважды насрать.

– Ободряет.

– Вы понимаете, о чем я.

Мабет уставилась на тело – такое холодное, такое… красивое. Оно было безукоризненным во всех отношениях. Работа подлинного художника.

– Я хочу это сделать, – сказала она, бормоча слова себе под нос.

Пока Мабет работала, положив поверх пергамента защитную оболочку, чтобы держать тушь и уголь в сухости, погода испортилась еще сильнее. Левио прикрыл ее зонтиком от солнца, который Мабет принесла на место происшествия. Его лицо выражало раздраженное терпение.

– Это заявление? Так ведь? – спросил он через какое-то время. – Вот что он делает, по-вашему?

Мабет продолжала работать над рисунком. Несмотря на ужасающую композицию, штрихи были быстрыми и уверенными.

– Мне казалось, вы говорили: мне следует ограничиться тем, что я знаю, перестать пытаться быть миротворцем.

– Я такого не говорил.

– Не столь многословно.

Левио заворчал, соглашаясь.

– Я не думаю, что это так произвольно, как кажется, – сказала Мабет. – Дерево, ангел… теперь это. – Она сделала паузу, чтобы размять пальцы, затекшие после длительного пользования угольным стилусом. – Он как будто что-то воссоздает. Может быть, ритуал.

Зонтик задрожал – Левио пытался подавить внезапный вздох. Он прикусил губу и продолжил дергать за пуговицы своего утепленного плаща. Ему требовалось закурить.

– С тех пор, как небо изменилось, – проговорил он некоторое время спустя, – город изменился. И мы вместе с ним.

Под «мы» он подразумевал горожан Дургова.

– Тут всегда было скверно. Убийства. Распри. Вещи, которые люди делают друг с другом… Я все это повидал. Но сейчас я впервые чувствую такой страх. Не только собственный, он повсюду. Словно он проскользнул в трещины, когда небо покраснело, и с тех самых пор просачивался в нас, в наш воздух, в нашу пищу, в наши тела…

– Проктор, что вы пытаетесь сказать?

Он потер подбородок. Покусывание губы приобрело хронический характер.

– Вы когда-нибудь чувствовали дождь еще до его начала? Ну знаете, ощущали в воздухе его запах или вкус и просто знали?

– Конечно. Разве так не у всех в какой-то мере?

– Такое же ощущение, будто что-то приближается, вот только это не дождь.

После этого он резко замолк, и Мабет с радостью избавилась от его общества в то же мгновение, как закончила. Когда она уходила, Левио отрывисто кивнул ей. В его глазах было почти такое же отсутствующее выражение, как у Гетика. Он выглядел практически пустым.

«Что-то приближается… вот только это не дождь».

Слова преследовали ее после ухода с места убийства, а вместе с ними – и едва уловимый в воздухе запах лаванды. Должно быть, Левио тоже его чувствовал, но никто из них об этом не сказал. Это бы только придало ему реальности.

Ее спасут картины. Восстановление святых и очищение собственной души. Успокаивая себя мыслью о занятии столь благочестивым трудом, она вернулась в свое жилище.

– Не прерывать, – распорядилась она, и Гетик отключил фонограм, а затем скрылся в алькове.

Мабет взялась за работу, вдыхая новую жизнь в старые пигменты, придавая им яркость и глубину. Очищение посредством искусства. Кисть в ее руке остановилась…

– Я должна знать… – прошептала она. Ей овладела таинственная одержимость.

«Я мореплаватель, а они – сирены. Я с удовольствием направлюсь к их скалам».

На смену кисти пришел скальпель, и внимание Мабет переместилось на то, что пока еще не было раскрыто и сулило неведомое – на изображение в пентименто. Она трудилась лихорадочно, почти исступленно, скобля так, словно сдирала с трупа кусочки кожи. Мабет практически этого не замечала. Работа шла легко, краска слезала без сопротивления, словно то, что находилось снизу, желало, чтобы его обнаружили. Пусть так. Ей тоже этого хотелось. Сильнее всего остального.

Через несколько часов из-под покрова первого изображения начала возникать новая перспектива. Не кости, а Эдем с пышными экзотическими цветами, странными кристаллами и пятнами солнечного света… И еще что-то, чего ее глаза не желали признавать. И в этот решающий миг откровения ее вдруг невесомо зашатало, и она осознала свою ошибку, свою ужасную ошибку.

Это был…

– Рай… – прохрипела Мабет и провалилась в глубокий, бездонный сон.

Она идет босиком, роса холодная и освежает кожу. Вокруг нее выросла роща, полная странных деревьев, на которых налились сочные, сердцевидные плоды. Ее влечет откусить от них, и она тянется к дарам на одной из ветвей, но что-то ее останавливает…

Вдали звучит гром, или нечто, похожее на гром. И шелест белого шума, словно водопад набегает на зев пещеры. Она оборачивается – добыча, встревоженная запахом хищника – и видит его.

Сперва в тени; странно пахнущие лесные беседки скрывают его от ее глаз, и ей приходится извернуться, чтобы увидеть.

Он обнажен, если не считать благопристойной повязки вокруг талии. Пример анатомического совершенства, почти что божество. Он нереален, как будто это статую безупречно приводят в движение. Мускулы словно высечены из розового опала, грива ниспадает на плечи серебряными прядями. Фиолетовые глаза блестят и сверкают, полные жизни. Веселья? Желания? От этой мысли она вспыхивает, ужас и возбуждение борются друг с другом, будто воюющие народы.

В этот миг встречи она узнает его. Или, скорее, то, что он олицетворяет.

Он – образец удовольствий, владыка излишеств, и он пришел за ней. «Я знаю тебя, – произносит он, хотя его губы и не двигаются. – Я – это ты». И на мгновение это блаженство… пока не обнажаются клинки, не разворачиваются крючья, и вот она связана и изорвана. Лишена кожи, та уносится прочь, колыхаясь, словно тафта, словно крылья, неспособные летать.

И он улыбается той слишком широкой улыбкой, его зубы словно жемчужины, и ее захлестывает запах лаванды…

Она не кричит, она едва в силах дышать. Что-то тяжелое давит на грудь, на горле тугая петля. Она бьется. Лампа разлетается от удара ноги. Мутным потоком разливается абсент. Цепляющиеся пальцы рвут занавески, и внутрь врывается солнечный свет.

«Я умираю?»

В груди горячая кочерга, тычущая в обугленные органы.

«Пожалуйста…»

А затем облегчение, путы мгновенно ослабевают. Боль прошла.

Мабет таращит глаза, моргая в резком красном свете утра. Вместе с тем приходит открытие. Картин не три, а одна. В тех местах, где срезан покров более свежей краски и показалась старая, она видит раскинувшийся на каждом холсте рай. Триптих с прекрасными садами. Буйными, потрясающими, будто ее чувствам предстала чужая страна…

Усеянная костями и напитанная кровью. Эдем бурно прорастает на бойне.

Соседство настолько неуместно, что почти незаметно.

Выделяется знакомая роща, частично видимая под осыпающимся хлопьями пигментом. На странных деревьях разрастаются сердцевидные плоды. «Нет, не плоды. Сердца. Живые, бьющиеся человеческие сердца. И это не деревья, это люди, вросшие в землю и стоящие крестами».

Мабет отпрянула. Скальпель, который она, сама того не сознавая, до сих пор держала в руке, с лязгом упал на пол, а она стала сидя отползать прочь, неистово суча ногами и царапая руками. Спина уперлась в твердую стену, дальше бежать было некуда. Взгляд приковали к себе картины – те части, которые еще предстояло соскоблить. Пока что неведомые ужасы.

Три дня она не шевелилась, не говорила, не спала.

До тех пор, пока Левио снова не вышел на связь.

Город озаряли пожары; дым был густым, но не мог скрыть кроваво-красное небо. С наступлением ночи оно приобрело более глубокий багряный оттенок, и в нем разносилось эхо воплей отчаявшихся людей.

Мабет изо всех сил старалась избегать толп. Сойдя с маглева, они с Гетиком двигались по второстепенным улицам и малоизвестным закоулкам. Она была напугана – из-за беспорядков – но этот страх приглушало нечто более мрачное. Оно продолжало звать ее, однако она не обращала внимания. Такое напряжение воли не могло продержаться долго.

Левио был похож на скелет. Вместе с двумя одетыми в броню миротворцами он ждал в портике усыпальницы. Его глаза тонули в темных кругах, напоминая маленькие камешки на дне колодца. Он прикончил сигарету, раздавил ее пяткой, присовокупив ко множеству других, и зажег еще одну.

– Внутри…

Мабет последовала за ним, двое караульных остались снаружи.

Гробница была выстроена для видного городского деятеля – судя по скульптурам религиозной тематики, для экклезиарха. В одном из углов лежала какая-то куча, плотно сложенная на каменном сиденье. Мабет предположила, что это одеяния. «Возможно, они имеют символическое значение», – подумалось ей. Посередине сумрачного зала на плинте располагался реликварий. Костяки двух святых переплетались между собой, повернув головы к свету, который им никогда не суждено было увидеть, и простирая костлявые руки в подобии молитвы.

– Не понимаю, – сказала Мабет, хмурясь. – Где же…

Левио зажег люмен, и кости сверкнули светло-розовым.

Она судорожно глотнула воздуха, осознав жуткую правду.

– Император…

– Его здесь нет, – выдохнул Левио.

Одеяния были не… А кости…

– Как?

Левио не ответил, что само по себе являлось достаточным ответом.

На костях были вырезаны какие-то знаки. Мабет приблизилась, чтобы рассмотреть получше.

Шум снаружи стал громче. Ближе.

На бедрах, ребрах и ключицах выгравировано слово. «Paradisium». Высокий готик, ныне почти не используемый, но более распространенный несколько столетий назад.

Ее насторожил предупреждающий окрик. Один из миротворцев. Ему отозвались сливающиеся воедино голоса.

«Рай…»

– Я не могу этого сделать… – Мабет выбежала из зала наружу и оказалась посреди хаоса.

Налетела толпа. Они были напуганы, словно дикие животные, и неслись с факелами и ножами, отчаянно желая погасить свой страх кровью. Рявкнул дробовик – так близко, что она шарахнулась, а от звука у нее зазвенело в ушах. Усыпальница располагалась в природной низине, и люди с ревом бежали вниз по склону. К ней.

Второй выстрел, уже не предупредительный. Человек упал. Двое миротворцев шагнули вперед, один опустился на колено, а второй остался стоять и расставил ноги. Они заорали в надвигающуюся орду о своих полномочиях, но их словам недоставало убедительности. Левио не присоединился к ним, оставшись с мертвецами.

Задыхающаяся, перепуганная, близкая к тому, чтобы потерять способность мыслить, Мабет закричала.

– Гетик, – прохрипела она. – Вытащи меня отсюда.

Сервитор повиновался. Его пошатывающееся, собранное из лоскутов тело еще никогда так не обнадеживало, как когда оно врезалось в толпу, словно плуг. Мабет держалась рядом с ним, отчаянно цепляясь за его пояс рукой. Позади опять подали голос дробовики. Они прозвучали еще один раз, напиравшие вокруг орущие люди не смогли заглушить резкий шум. И все.

Ей повезло. Толпу она не интересовала, хотя и стала бы сопутствующей жертвой, если бы не ее раб. Должно быть, он убил нескольких, продвигаясь полным ходом. Она слышала, как ломались кости, а крики внезапно прекращались.

Гетик был изодран и сам, из дюжины ран лились кровь и масло, которые сливались в единую жижу и окрашивали его комбинезон в черный цвет. Он спотыкался, замедляясь. Сервитор – киборг, но в нем все равно есть плоть. Мабет понимала, что полученные им травмы смертельны. Тупо глядя, ничего не понимая, Гетик довел ее до единственного маглева, на котором можно было покинуть район, а затем обмяк, словно повисшая на нитках марионетка, и больше уже не шевелился.

Мабет достигла Золотого Дома в полуслепой панике. Охранника не было на посту – скорее всего, он тоже сбежал. Стрелой взлетев по лестнице, она добралась до своего жилья и принялась возиться с замками. Несколько раз она нервно оглянулась, но не увидела ничего, кроме тускло освещенного коридора.

Она оказалась внутри, и дверь захлопнулась за ней. С колотящимся сердцем она, пошатываясь, миновала прихожую и вошла в студию, где стояли картины, на вид будто бы безобидные.

И все же…

Прежние изображения святых были соскоблены еще в большей степени, то ли ее рукой, то ли чужой; Мабет уже не знала наверняка.

Она попыталась вызвать Иренну через фонограм. У нее была заготовлена речь с требованием сообщить ей происхождение картин и личность того, кто оплатил ее мастерство. Она намеревалась отказаться от них, отказаться от комиссии. Заявить, что это оккультизм. Запрещено. Собиралась угрожать, упомянуть дознавателей. Она была взбудоражена, ее трясло в предвкушении грядущего фурора. Но Иренна не ответила, и фонограм отозвался лишь молчанием.

Мабет грохнула чашкой приемника, надколов пластек. Ей хотелось закричать, злость естественным образом сводила страх на нет.

Она с рычанием зашагала к пюпитру и схватила все три холста, торопливо запихнув их себе под мышки. Вспомнила городской адрес клиента и, вопреки всему здравому смыслу, рискнула вновь выйти наружу.

«Мне следует их сжечь», – подумала она, но ей не хотелось добавлять к своим бедам еще и рассерженного клиента. А торговцы в Дургове не славились милосердием, особенно в вопросах частной собственности. Впрочем, это могло и не иметь значения. Город горел – по крайней мере, трущобы и районы бедноты. Его охватила лихорадка: страх, великий мотиватор для самовлюбленных людей, скрывающих свои тревоги за жестокостью и бездумным насилием. Мабет ничего так не хотелось, как запереться, но она могла спрятаться, лишь закончив с этим последним делом и избавившись от картин. Она уже пряталась годами, с тех самых пор, как Хакасто…

С тех пор, как…

Потерявшись в собственных мыслях, Мабет едва не упустила из виду, как прибыла к месту назначения.

Забор с колючей лентой окружал неприметный склад и офисные постройки. Выцветшая вывеска сообщала название владевшего ими торгового синдиката и раскрывала небольшую тайну, что же означало «В» на металлическом тубусе.

«Валгааст Экспорт».

Склад пылал, пожар охватил каждый его дюйм. Пламя поднималось в небо, придавая тому еще более темно-красный цвет и зачерняя дымом.

Больше ничего не горело, только это здание, а толпа еще не добралась до этого района. И огонь не распространялся, словно поставил себе цель уничтожить исключительно «Валгааст Экспорт». От странности происходящего по телу Мабет прошел спазм. Она крепче стиснула холсты, которые до сих пор сжимала в дрожащих руках. Хотелось порвать их, изодрать на кусочки и бросить в огонь. Но вместо этого она опустилась на колени и зарыдала.

Мабет потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Она понимала, что не может оставаться здесь. Нужно было возвращаться в Золотой Дом. Возможно, еще раз попробовать связаться с Иренной. Она и не осознавала, насколько сильно ей требовалось услышать голос той. Чей угодно голос.

Она нетвердо шла по улочкам, и довольно скоро на нее наткнулась часть толпы. Мабет подумала, что это, наверное, патронщики, хотя неопрятные спецовки подходили множеству профессий чернорабочих.

– Пожалуйста, – произнесла она, дрожа, словно добыча на прицеле у охотника. – У меня нет ничего ценного.

Судя по лицам людей, они считали иначе, и она была вынуждена подавить невольный всхлип и начала пятиться от противников.

На ней была нарядная одежда – по крайней мере, по меркам таких, как они. Ювелирные украшения. Внешние признаки богатства. Знатная женщина вне дома, на неспокойных улицах и без защиты. Мабет поплотнее затянула ворот своего облачения. Неожиданно показался переулок, которого она прежде не заметила, и она свернула туда, рванувшись, будто испуганный джиринкс. Она бросила холсты, пропади пропадом последствия. Торговцы могли сгореть, как их хренов склад, ей было все равно. Позади слышалось пыхтение преследователей и поступь тяжелых грязных ботинок.

«Вот дерьмо, дерьмо…»

Они приближались, движимые чем-то животным.

Нет, нет, нет…

А потом ничего.

Через несколько сотен ярдов Мабет замедлила ход, а затем остановилась. Ноздри кольнул едва уловимый аромат лаванды, и она в панике крутанулась на месте, отчасти ожидая увидеть его. Однако узкий проулок, в котором она оказалась, был пуст, хотя с обеих сторон от него и располагались густонаселенные топорные многоквартирные дома. Оборачиваясь, она осознала, что за ней к тому же никто не гонится. Вся улица безмолвствовала, словно ушла в себя и затаила дыхание.

Не ставя под сомнение свою удачливость, но дрожа от того, что беда прошла так близко, Мабет снова разыскала Золотой Дом.

Пошатываясь и сбивчиво дыша, она вошла внутрь, и ее начало трясти. Адреналин улетучился, теперь его место занимало потрясение. Если выпить, нервы успокоятся. Может, бутылку. Или две.

И вправду плеснув абсента в бокал и звякнув кромкой того о край бутылки, Мабет осушила его, налила еще один и осушила его тоже. Понемногу успокаиваясь, она взяла бутылку с бокалом и направилась на поиски места, куда можно свалиться.

Когда она прошла через просторную арку, ведущую в студию, бутылка и бокал выскользнули у нее из пальцев и разбились об пол.

На пюпитре располагались три холста. Краска начала дробиться, осыпаясь хлопьями, будто отмершая кожа, и Мабет обнаружила, что ее влечет к ним. К этому.

Единая сцена, целенаправленно открытая ее глазам.

Сама не зная почему, она взяла свой скальпель и начала соскребать верхний слой. И с каждым движением раскрывала все большие и большие ужасы. Панорама красоты и муки, ни с чем не сравнимого людского страдания, изображенного столь живо, что она практически слышала крики. По лицу Мабет струились слезы, но она не могла остановиться. Оно завладело ей. Возможно, завладело уже давно, в первую же ночь. Возможно, это было неизбежно.

Картина, подлинное изображение, являлась проводником. Хакасто всегда учил ее, что искусство – это подглядывание в душу, что на холсте раскрываются изъяны и добродетели той. Что-то из мира душ отыскало себе дорогу. Увековеченный масляной краской, лавандовый человек горделиво стоял в окружении своего порока, своего рая. Кем бы ни был художник, он безупречно ухватил его суть. И в миг оцепенения, застыв между действием и бездействием, Мабет задалась вопросом, насколько это вообще картина.

Мягкое прикосновение подтолкнуло ее руку вернуться к работе, и она содрогнулась. Запах лаванды сталь сильнее, на шее ощущалось теплое дыхание.

«Я здесь, – произнес убийца, ничего не говоря, – как я и обещал».

Это сделала она. Ее гордыня, ее одержимость… ее излишества. Это привлекло к ней его внимание.

– Прошу… – попыталась прошептать она, но тихий шелест пресек все дальнейшие возражения.

«Шшш…»

За пределами ее жилища город начал пожирать сам себя. Беспорядки были повсюду, вздымаясь черной волной и смывая все хорошее, все чистое. Структурам не устоять. Она закусила губу, прибегнув к боли в попытке забыться.

Она давилась от приторного запаха его благовоний, но не смела останавливаться. Она чувствовала жар его кожи рядом со своей собственной – одновременно и печь, и ледник. Мабет соскабливала верх, чтобы открыть находившееся снизу, и знала, что этим укрепляет его опору в реальности.

Показалось мертвое небо, кроваво-красное и ужасающее. Вдали огромная стена, у которой отчаянно сражаются толпы. Боги и чудовища борются за судьбу человечества…

Мысли приходили без спроса, воспоминания и осознания принадлежали не ей.

«Терра…» – произнес голос у нее в голове.

Тогда она узнала, что это: сцена, открывшаяся на холсте. Древняя война, старейшая из войн. Великая Ересь.

«Долгая Война», – добавил голос и не смог скрыть свое ожесточение.

Отвалился последний фрагмент: ничем не примечательный уголок, но стиль не вяжется со всем остальным, словно его рисовала другая рука. Две фигуры в балахонах…

Мабет судорожно выдохнула, ведь это была она. Безупречное изображение. У нее в руке был красный клинок, а перед нею на земле лежал другой человек. Старше нее, умирающий, он прижимал немощную руку к ране на груди, а изо рта у него лилась кровь.

Мабет замерла. Неприкрытую правду о ее преступлении воплотили настолько отчетливо, словно это был пикт. Невозможное изображение изобличало ее не хуже всякого признания.

Мрачные воспоминания нарушило благоуханное дыхание.

«За совершенство всегда нужно платить».

Рука на шее держала крепко, но не причиняла боли. Пока что. Ее голову повернули, и она оглядела свое обиталище. Потакание своим слабостям, атрибуты богатства, желание и одержимость.

«Скажи мне, как твой наставник называл это… то, что спрятано снизу?»

– Пентименто… – произнесла Мабет, почти утратив способность мыслить рационально. – Это значит «искупление», – добавила она перевод, в котором не было нужды. Ее взгляд теперь бы прикован к изображению того, как она убивает Хакасто. Чтобы стать знаменитой; чтобы стать совершенной.

– Ложь, чтобы скрыть другую ложь, – ответил убийца. Его природному голосу были тысячи лет.

Мабет поняла, что не найдет здесь никакого искупления. Клинки и крючья впились в ее плоть, начали тянуть, и она закричала.

– Но искусство будет всегда, – отозвался убийца, словно читая ее мысли, – и вот мой холст.

– Ты им не достанешься, – прошептала Анава, прижавшись лицом к свертку тряпья на груди.

Светало. Светало всегда. Серебро на горизонте никогда не меркло и никогда не ширилось. Оно просто ждало. Слепящий осколок у подножия черного сплошного мрака. Анава повернула Корину к свету, позволяя тому позолотить ее черты. Она провела так уже много часов, глядя на безмятежное лицо дочери. Это ей никогда не надоедало – наблюдать, как та спит, и слушать тихое мышиное шуршание дыхания.

Она перехватила ребенка покрепче и двинулась дальше по транзитной магистрали. Каждый шаг давался усилием воли. Ботинки развалились еще несколько недель назад, и окровавленные натертые ноги были закутаны в такое количество тряпок, что казались одного размера с ее аналогично замотанной головой. Пальцы под обмотками покрылись кровоподтеками, замерзли и онемели. С этим ничего нельзя было поделать, так что при каждом уколе боли она думала о кошмаре, от которого спасалась бегством. Этого хватало, чтобы продолжать идти.

Кроме Корины она несла бурдюки с водой, боевой нож, рюкзак, а на плече у нее был подвешен автопистолет, вырванный из пальцев окоченевшего трупа. Оружие внушало ей страх. До сих пор Анава не пользовалась им, однако она была не дурой и понимала, что ей не будет везти без конца. Она покрыла сотни миль земляных сооружений, выгоревших огневых точек и бункеров, собирала еду в заброшенных жилых кварталах и пряталась среди испачканных кровью сугробов. Было лишь вопросом времени, когда же ее увидят вырезатели костей. А когда это произойдет, ей предстояло пустить в ход автопистолет, как бы тот нее ни пугал. Теплый сверток на груди не оставил бы ей иного выбора. Ты им не достанешься.

Медленно протащившись час, она добралась до вершины очередного подъема и увидела раскинувшуюся под ней Долину Валгааста. На востоке, всего в нескольких милях от того места, где она стояла, горели костры, мигавшие в сумраке. Она присела, достала магнокуляры и навела резкость на огни. Там находился мануфакторум, на вид большой. Он был подожжен по всей длине, и она увидела на фоне пламени силуэты. Вырезатели костей. Наверняка. Больше никто не стал бы оставаться на виду. Они копошились на снегу, словно крысы. Их было, должно быть, больше сотни. Рука Анавы непроизвольно опустилась на громоздкое оружие на боку, и неловкие от холода пальцы погладили грубые углы. Что она станет делать, если ее заметит группа вроде этой? Скольких она сумеет остановить, прежде чем они до нее доберутся?

Она посмотрела в другую сторону. Западный край долины выглядел чистым. Там был темный провал. Даже магнокуляры не могли уловить никаких следов тепла или движения. Впрочем, вырезатели костей не всегда испускали тепловые сигналы. По мере разложения они переставали воспринимать мороз и не утруждали себя ношением курток или капюшонов. По прошествии одной-двух недель они обычно оставались облачены лишь в лохмотья, а их тела были такими же холодными, как снег.

Анава вгляделась в магнокуляры, подстраивая линзы и бормоча, в неуверенности, что же делать. Затем пожала плечами и осознала, что у нее нет вариантов. Порт Страбо располагался в десяти милях к северу. Она должна была пересечь долину. И она не собиралась проходить сколько-либо близко к тем огням.

Дернув плечами, она пристроила рюкзак поудобнее, поцеловала тряпье на голове Корины и начала спускаться по склону. Приходилось двигаться мучительно медленно. Скалы покрывал лед, да и снег был не менее коварен.

Ее дыхание вилось в воздухе, оставляя следы в черноте и отражая свет.

Спустя три часа она наконец-то добралась до дна долины и привалилась к скале, силясь перевести дух. Корина продолжала спать, но уже скоро должна была проснуться, чтобы поесть. До тех пор требовалось найти убежище и, в идеале, еще припасов.

В отрезанной от вечного рассвета долине царил непроглядный мрак. Анава кое-как немного продвинулась вперед, но каждые несколько минут оступалась. Было лишь вопросом времени, когда она упадет. Ее уже не заботила боль, но перелом кости стал бы концом. Даже при сильном растяжении она могла застрять среди снегов.

Действуя чрезвычайно осторожно, она сняла с пояса люмен и щелкнула им, направив луч прямо в землю перед собой.

Свет ослеплял.

Выругавшись, она отключила его.

Корина зашевелилась, елозя по ее телу.

Только не сейчас, подумала Анава, унимая ребенка и тихо гудя убаюкивающий мотив.

К ее облегчению, дитя успокоилось.

Она снова попыталась идти в темноте, но сразу же ударилась пальцем ноги, до тошноты резко качнулась и едва не упала.

Покачав головой, она подстроила люмен и опять включила его.

На сей раз луч был слабее, но все равно достаточно ярким, чтобы у нее участился пульс.

Держа люмен одной рукой, другой она схватила магнокуляры и поглядела через долину на далекие огни.

Здание выглядело все так же, но не было ни следа вырезателей костей. Они исчезли все до единого.

– Проклятие, – прошептала Анава, выискивая в полыхающем строении следы движения. – Где же вы?

Как бы пристально она ни смотрела, но так и не смогла понять, где они. Скривившись, она поплелась по дну долины, направляясь к противоположному склону.

С люменом она могла перемещаться быстрее, но из-за него ей казалось, будто она созывает вырезателей костей, оповещая их о своем присутствии.

Анава одолела половину пути через долину, когда увидела груду тюков, разбросанных по снегу.

Она улыбнулась. Ее припасов оставалось опасно мало. Это могло оказаться именно тем, в чем она нуждалась.

Затем она посветила люменом в обе стороны по долине, удостоверяясь, что владелец тюков не поджидает ее, чтобы напасть.

В нескольких футах за первой кучей тюков лежала еще одна, но не было никаких следов людей.

Анава стала осторожно красться вперед, продолжая светить туда-сюда. От этого темнота по бокам от луча словно делалась глубже, что придавало ночи еще более угрожающий вид. Чем пристальнее она всматривалась, тем сильнее казалось, будто тьма перекатывается и плывет.

Добравшись до первой кучи тюков, она потянулась к ним и со стоном попятилась.

Это был труп.

Его настолько жестоко растерзали, что она не сумела заранее распознать очертания. Конечности были оторваны от торса, а подбитое мехом пальто почернело от крови.

– Терра пресвятая, – прошептала Анава, различив остатки лица. Его черты были искажены и растянуты, словно растеклись. Ей уже доводилось видеть такое. Жалкое состояние тела, лишенного костей.

Она заковыляла ко второму силуэту.

Это снова был труп. Тело женщины. Оно лежало в снегу лицом вниз, но выглядело нетронутым. Должно быть, вырезатели костей его пропустили.

Приблизившись, Анава замедлила шаг, высматривая оружие или еду.

Она опустилась на одно колено и перевернула тело.

Женщина застонала и вцепилась в плечи Анавы, увлекая ту вниз.

Вырвавшись, Анава отшатнулась назад по снегу и схватилась за автопистолет, лихорадочно пытаясь отщелкнуть предохранитель занятыми руками.

– Подожди! – задыхаясь, проговорила женщина. – Будь милосердна.

Анава наконец-то сдвинула предохранитель и направила оружие ей в лицо, дрожа от нервного возбуждения и с трудом удерживая пистолет ровно.

Женщина глядела на Анаву, тряся головой и беззвучно шевеля губами.

Анава до такой степени обезумела от страха, что едва не выстрелила. А потом, облегченно вздохнув, опустила оружие. Вырезатели костей не просили пощады. Они не смотрели со страхом.

– Ты не одна из них, – прошептала она.

Женщина прикрыла глаза и со вздохом облегчения снова осела в снег.

– Нет.

Анава так и продолжала стоять, все еще сжимая автопистолет.

– Я не могу тебе помочь, – произнесла она, и слова еще не успели вырваться у нее изо рта, как она поняла, что это ложь.

Если до сих пор путешествие продвигалось медленно, то теперь оно стало мучительным. У женщины в бедре засел осколок, и ей было тяжело идти. Она закинула руку на плечо Анавы, которая вдобавок еще несла Корину и припасы, и так они плелись по снегу.

– Как тебя зовут? – спросила Анава, глянув на нее искоса.

– Медунна, – отозвалась та. Ранее Анава застегнула на ней пальто и поделилась одним из саморазогревающихся пайков. Похоже, она была в приемлемом состоянии, но что особенно важно – посветив ей в лицо люменом, Анава не увидела никаких признаков чумы. Ту всегда было легко заметить. Стоило человеку подхватить заразу, как через несколько дней его кожа меняла окраску, становясь грязно-зеленой. Еще через несколько недель начинали появляться образования: глаза, рты, даже целые конечности, прораставшие по всему обесцвеченному телу жертвы. Медунна выглядела полузамерзшей, но болезнь ее не поразила. С самого начала их пути женщина хранила молчание. Ее глаза поблескивали глубоко под капюшоном, высматривая движение в долине. Казалось, она напугана еще сильнее, чем Анава. От этой мысли та почему-то почувствовала себя лучше, отважнее.

– Сколько вас было? – спросила Анава, указав назад, в направлении трупов.

Несколько секунд Медунна не отвечала, а затем заговорила нетвердым голосом:

– Трое.

– Твоя семья?

Медунна кивнула.

– Твой ребенок?

Медунна кивнула еще раз.

Они молча продолжали идти вперед.

Через какое-то время они вышли к широкому углублению в снегу.

– Похоже, тут под ним дорога, – сказала Анава. Она уже так привыкла говорить сама с собой, что ответ Медунны стал для нее немалой неожиданностью.

– Она ведет к Страбо.

Женщины переглянулись.

На ровной поверхности дороги им удалось слегка прибавить в скорости, и они наконец-то начали приближаться к предгорьям.

– Это девочка?

Звук голоса Медунны опять застал Анаву врасплох.

Она непроизвольно сжала Корину чуть крепче.

– Да.

– Я потеряла своего мальчика, – проговорила Медунна. Ее голос звучал настолько ровно, что казался нечеловеческим.

Анава сбилась с шага и остановилась, а потом кивнула и двинулась дальше.

Из круговерти снежных облаков проступили темные очертания.

Анава схватилась за автопистолет и указала на тень.

– Снова тела?

– Нет, это здание.

Медунна была права. Это была дозорная башня. Из-за снега у Анавы нарушилось ощущение расстояния.

Анава покачала головой.

– Наверное, там пусто.

Медунна кивнула, но никто из них не сдвинулся с места.

– Я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться, – произнесла Анава. – Сможешь какое-то время идти сама?

– Да.

– Тогда жди здесь. У меня есть оружие. У тебя нет. – Она достала свой боевой нож. – Вот. Возьми это. На случай, если я не…

Медунна взяла нож.

– Тебе лучше отдать мне девочку.

Анава напряглась. Затем постаралась успокоиться. Женщина просто пыталась помочь.

– Нет. Я возьму ее с собой.

Медунна промолчала и снова посмотрела на башню.

Напуганная зловещим силуэтом Анава помедлила еще мгновение, а затем пошла. Корину она привязала к груди, так что могла держать автопистолет обеими руками, пытаясь успокоить нервы агрессивной громоздкостью оружия. Она ни разу не стреляла из него. Что, если оно повреждено? Она смазала его и зарядила, как на ее глазах делали гвардейцы, но в механизме мог быть изъян. Он мог не сработать. Или же оторвать ей руку.

Она остановилась и оглянулась на Медунну. Та присела на корточки, пытаясь защититься от ветра, но все еще смотрела в ее сторону.

– Мне следовало оставить тебя с ней, – прошептала Анава, поглаживая тряпье на голове Корины. Однако она не смогла этого сделать. Эта женщина только что лишилась ребенка. Что, если она решит заполучить нового? Горе может перерасти в безумие. Даже ее обвиняли, будто она сошла с ума после того, как Лейда поразила чума. Может, это и было правдой. Кто мог ее винить? Она видела наросты на его теле, слышала выстрелы, которые его убили. Она знала, что он должен был умереть. Жертвы чумы, оставленные в живых, в конечном итоге пополняли ряды вырезателей костей. Собирали части трупов, чтобы украшать свои мутировавшие тела. И все же смерть Лейда до сих пор казалась преступлением. Возможно, она действительно обезумела на какое-то время. Судя по всему, ее даже заперли. И собирались отобрать у нее Корину. А потом зараза забрала их всех, и этот вопрос утратил актуальность. Спаслись только она и Корина.

Вызванная воспоминанием злость подстегнула ее. Она крепче сжала оружие и зашагала к дозорной башне.

Башня представляла собой грубую глыбу феррокрита, имевшую форму шестиугольника и увенчанную рядом разрушенных навесных бойниц. Внутрь вела единственная дверь, которую когда-то вышибли взрывом, оставившим подпалины вокруг рамы и темную, похожую на пасть дыру в стене.

Анава крадучись приблизилась, выставив пистолет перед собой, словно пыталась дистанцироваться от оружия.

Не дойдя несколько футов, она остановилась и выждала, прислушиваясь.

В растрескавшихся стенах выл ветер. Было похоже на крик раненого животного. Как будто башня обладала собственным голосом и о чем-то умоляла.

Изнутри не доносилось звуков движения, так что Анава медленно вошла в дверной проем.

Через окно проникало мало света, так что она едва смогла разглядеть маленький шестиугольный двор. Крыша осталась цела, и Анава впервые за несколько недель ступала не по снегу. Обледеневшие плиты пола были устланы обломками. Целая секция стены обвалилась, разметав во все стороны пласталь и феррокрит. Еще тут были разбитые ящики из-под боеприпасов, пустые емкости для прометия и куча сломанного оружия.

На дальнем конце дворика располагался лестничный пролет. Анава припомнила увиденные ею снаружи окна и предположила, что наверху, должно быть, есть еще один этаж.

Корина опять шевелилась. Ее нужно было покормить. Это место являлось наилучшим укрытием до самого порта Страбо, однако она не смогла бы расслабиться, не узнав, что находится у нее над головой.

Она подошла к лестнице и начала подниматься, ступая с осторожностью и не отводя оружия от проема наверху.

На следующем этаже творился еще больший беспорядок. Повсюду были свалены детали машин и части разобранного крупного орудия, какой-то зенитки. На другом конце лежали десятки проржавевших кабелей, сложенных в кучу и частично прикрытых старым брезентом.

Анава уже собиралась спуститься обратно, когда увидела ящик, оставшийся нетронутым. Это был старый побитый сундук, а замок выглядел настолько ржавым, что она решила: возможно, его получится отодрать.

Надо было пойти и позвать внутрь Медунну, но на осмотр ящика требовалась всего секунда. Она подошла к нему и начала отламывать замок. Тот подался, шурупы с легкостью выходили из рассыпающегося металла. Последний угол никак не отходил, поэтому она оглядела комнату, убеждаясь, что все еще одна, положила оружие около сундука и потянула за замок обеими руками.

Тот открылся с пронзительным скрипом, громко отозвавшимся по всей дозорной башне.

Анава вздрогнула, а затем подняла крышку и посмотрела внутрь.

Сундук был наполнен окровавленными человеческими костями.

Анава попятилась, судорожно хватая ртом воздух. Сверху лежал череп, покрытый ошметками кожи, и один глаз до сих пор оставался в своей орбите, глядя на нее.

Ее сердце гулко стучало. Такую коллекцию стал бы держать только вырезатель костей.

Корина выбрала этот момент, чтобы проснуться, и возвестила, что проголодалась, яростно завопив.

Позади Анавы что-то брякнуло.

Она крутанулась и увидела, как кабели стряхивают с себя брезент и поднимаются с пола.

Это были не кабели. Это были гнилостные выросты. Мутировавшие конечности зачумленного. Тот был до такой степени обезображен, что походил на громадного паука. От человеческого облика в нем не осталось практически ничего, только тщедушная грудь, обрамленная отростками цвета ржавчины, и лицо, смотревшее на Анаву голодным взглядом.

Мутант качнулся к ней и попытался заговорить, но наружу вырвались только желчь и мухи.

До чумы Анаве никогда не случалось видеть мух. Несмотря на ужас, ее заворожило, как они вились вокруг головы мутанта. Тот обвил ее за пояс и поволок на другой край комнаты, прямиком в сплетение своих дергающихся конечностей.

Она закричала и стала отбиваться, силясь не подпустить жуткую тварь к Корине. Некоторые из лап кончались костяными ножами: заостренными крючьями, запятнанными кровью. Они молотили вокруг нее, а потом потянулись к груди, готовясь вскрыть ее.

Анава попыталась перехватить их свободной рукой, но плоть была влажной и склизкой.

Пока она боролась за жизнь, мутант не произнес ни слова, только с бульканьем снова изверг мух, приближая свой раззявленный рот к ее голове.

По комнате разнесся громкий перестук, будто катилась бочка.

Мутант напрягся, навис над Анавой, а потом отвалился, шлепнувшись на брезент.

Анава в замешательстве уставилась на него. Тело мутанта полопалось. Вся грязеподобная плоть была покрыта зияющими ранами. В воздух брызгала черная кровь, вместе с которой появлялось еще больше мух. Столбы насекомых заполняли воздух громким скрежещущим шумом.

Мутант содрогнулся, а потом протянул часть конечностей вверх, ухватившись за балку над головой и попытавшись встать.

Опять раздался громкий стук, и тварь впечатало в стену, а в ее голове возникли дыры.

Тогда она наконец затихла, с урчанием свесив изуродованную голову на грудь.

Мухи начали рассеиваться, улетая в открытые окна, и Анава увидела, что возле сундука стоит Медунна с дымящимся автопистолетом в руках и опасным блеском в глазах.

Анава попятилась от нее. Женщина вызывала у нее почти такую же настороженность, как и все еще подергивавшаяся жертва чумы.

Медунна внимательно наблюдала за Анавой. Затем она развернула оружие и протянула его ей.

– Нам следует держаться вместе.

Анава кивнула и взяла пистолет.

Медунна качнула головой в сторону вопящей Корины.

– Можешь покормить ее, пока я ищу припасы.

Порт Страбо осаждали. Не армия, а здешнее же население. Глядя с транзитной магистрали, Анава увидела, что вокруг стен скопились тысячи беженцев. Космопорт был полностью окружен рядами траншей с колючей лентой и таким количеством гвардейцев, какого Анаве никогда еще не доводилось видеть. Они, должно быть, сотнями стояли на стенах и по бокам от единственного входа – промерзшего проселка, по которому сквозь кидавшуюся толпу проезжали бронированные машины и транспортеры.

Картина была безысходной. Люди протягивали деньги и ювелирные украшения, умоляя пропустить их, но гвардейцы оставались глухи к воплям. Они носили разнообразную форму, из-за чего Анава предположила, что часть полков прибыла на планету извне, однако на всех лицах было одно и то же жесткое выражение. На глазах Анавы группе беженцев удалось перебраться через колючую ленту и добраться до проселка. Трое гвардейцев открыли огонь, убивая без колебаний.

Из динамиков на зубчатых стенах с ревом раздавались объявления. Силы поддержки в пути. Имперский мир Иегудиил V не бросают. Как только армия окажется в безопасном месте на высокой орбите, они организуют контратаку; они зачистят планету от мутантов. Никто не слушал. Правда утекла еще несколько месяцев назад: Иегудиил было уже не спасти. Чума распространилась слишком быстро и слишком широко. Половина населения превратилась в вырезателей костей. Губернатор Сцирион выводил своих людей, а всех остальных оставлял умирать. Если имперский флот когда-нибудь и вернется к Иегудиилу, то не для спасения обитателей, а чтобы очистить их огнем.

– Внутрь не войти, – прошептала Анава, ужаснувшись при виде такого количества отчаявшихся.

Медунна кивнула.

– Губернатор не дурак. Если хоть один из этих людей окажется зачумленным, эвакуация окажется бессмысленной. Если зараженный попадет на «Меч Императора», все на борту умрут. И подумай, что случится, когда их обнаружит другой корабль. Чума может разойтись по всему сектору.

Она оглядела стены.

– Может, способ и есть.

Анава схватила ее за руку.

– Как? О чем ты?

– Я тут работала, до чумы. Трудилась вместе с наземными бригадами, заправляла и чинила челноки. Я знаю, где их грузят на «Меч Императора». Возможно, их уже затащили на посадочные палубы, но если нет…

– Если нет, то что? Мы сможем спрятаться?

– Может быть.

– Но как нам попасть внутрь? – Анава махнула в направлении стенающей толпы внизу. – Нас пристрелят еще до того, как мы доберемся до ворот.

Медунна встала и направилась вглубь снежных наносов, жестом предложив Анаве следовать за ней.

– В Страбо не один вход.

Медунна вернулась обратно на заглубленную магистраль, по которой они пересекли долину, потом свернула с нее на другом перекрестке, удаляясь от огней космопорта, и в конце концов снова подошла к ним спустя полчаса, уже с другой стороны.

– Эти ворота тоже охраняются, – произнесла Анава, когда они приблизились к куда менее крупному входу. Здесь не было толп беженцев, но вокруг дверей все равно собралось впечатляющее количество гвардейцев, которые пристально наблюдали за окрестными холмами, пока мимо них в порт с грохотом ехали грузовики.

– Есть еще один путь, – сказала Медунна, маня ее дальше.

Не высовываясь, они торопливо пошли за сугробами, направляясь еще дальше от главных ворот, пока Медунна не указала на скальный палец, торчавший среди белизны в нескольких сотнях футах от стен космопорта.

– Страбо выстроили на руинах поселения аборигенов. Храмового комплекса, а может и целого города, который когда-то был над землей. Напившись, мы подначивали друг друга обследовать его. Гвардейцам известно о крупных помещениях, но не о мелких.

Когда они добрались до каменного выступа, Анава увидела, что это остатки разрушенной стены. Архитектура явно была не имперской. Слишком примитивная и безыскусная, лишенная мифологических зверей и изукрашенных цоколей, которыми была покрыта остальная часть порта Страбо.

Медунна слезла в траншею и стала откидывать ногой снег, пока не попала ботинком по чему-то твердому и издававшему гулкий звук.

Анава спустилась к ней и взяла ее за руку.

– Почему ты мне помогаешь?

– Тебе? Я помогаю себе. Не хочу, чтобы меня тут оставили. Зачем, по-твоему, я пыталась добраться до Страбо?

– Но ты могла сюда дойти и без меня. Могла ускользнуть и бросить меня у главных ворот.

Медунна посмотрела на Корину, спавшую у Анавы на руках.

– Может быть… может быть, ее жизнь окажется лучше нашей.

Женщины молча поглядели друг на друга, вспоминая то, чего лишились.

Анава кивнула.

Медунна протянула руку за оружием, и Анава без колебаний отдала его ей.

Раздался громкий одиночный выстрел, после чего Медунна вернула пистолет и распахнула проржавевший люк, за которым показались древние, изъеденные временем ступени. Кивнув Анаве, она скрылась в темноте.

Анава помедлила, думая о мутанте в дозорной башне. А затем прошептала молитву Богу-Императору и стала спускаться по лестнице.

«Меч Императора» был почти готов к вылету. Анава ничего не знала о космических путешествиях и пустотных кораблях, но глядя на шпили и зубчатые стены губернаторского звездолета, видела, что у них уже практически не осталось времени. Над двигателями поднимались столбы дыма и пара, а в выступавших из корпуса величественных портиках почти никого не было – лишь несколько последних членов экипажа, уходивших в льющийся изнутри свет.

– Они не берут даже гвардейцев у ворот, – прошептала она, прячась вместе с Медунной за топливным заправщиком.

Медунна покачала головой.

– Слишком рискованно. Те провели слишком много времени рядом с беженцами. Любой может быть переносчиком мутации.

Происходящее не вызывало у Анавы никакого возмущения. Одно лишь оцепенение.

– Сюда, – прошипела Медунна, ковыляя в дверь, которая вела в неосвещенный блокгауз возле стены.

Анава поспешила за ней, закрыла за собой дверь и включила люмен, озарив маленькое помещение.

Там было полно брошенной униформы и снаряжения, и Медунна вручила ей грязную спецовку, утыканную креплениями для трубок с кислородом. На груди был вышит имперский орел.

– Быстрее! – сказала Медунна, хватая еще один комплект для себя. – Корабль готов отправляться. Возможно, у нас остались считанные минуты.

Анава осторожно положила Корину на груду тряпья и надела форму. Та была достаточно свободной, чтобы осталась возможность ее застегнуть, снова привязав Корину к груди. Корина была еще крохой, но Анава взяла куртку больше своего размера, которая помогала замаскировать выпуклость.

Медунна осмотрела ее сверху донизу и кивнула.

– Пойдет. Нет, погоди… – Она оглядела комнату и схватила небольшую металлическую канистру, с горлышка которой свисал резиновый шланг. – Вот теперь ты выглядишь как положено.

Хромая, она подошла обратно к двери, остановилась и посмотрела на Анаву.

– Это рискованное дело. Понимаешь? – она глянула на бугорок под курткой Анавы. – Я буду вести себя так, словно я до сих пор работаю в наземной бригаде, и надеяться, что мое знакомое лицо собьет их с толку. Но если они меня не знают или заинтересуются, кто ты такая, тогда нас пристрелят. – Она помассировала кожу на голове. – Честно сказать, чем больше я об этом думаю, тем нелепее кажется вся затея. Если уж они так дотошны у…

– Какие еще у нас варианты? – спросила Анава. – Какие варианты у моей дочери?

Медунна кивнула. Затем коснулась рукой тела спящей Корины.

Анава напряглась, но промолчала, понимая, скольким обязана этой женщине.

– Надо попытаться, – сказала Медунна. Потом взяла пустую бортовую сумку и вышла из блокгауза, изо всех сил стараясь идти ровно. – Держись прямо за мной, – велела она последовавшей за ней Анаве. – Наша единственная надежда, что они не станут задавать никаких вопросов.

Под руководством Медунны они подошли к одной из небольших погрузочных рамп. За ней присматривала всего пара охранников, и те явно отвлеклись на переговоры через громоздкий вокс-передатчик, расположенный наверху рампы.

Когда они приблизились к гвардейцам, со стороны главных ворот донесся жуткий шум. Похоже было на стрельбу и крики.

Гвардейцы лихорадочно тараторили в передатчик, и когда Анаве с Медунной оставалось до них еще несколько футов, один из солдат устремился вниз по погрузочной рампе и стал удаляться от корабля, что-то крича оставшемуся охраннику.

– Они уходят! – шепнула Анава, не в силах поверить в свою удачу.

– Нет, – отозвалась Медунна, останавливаясь. Ее голос звучал мрачно. – Этот остается. И мне не знакомо его лицо. Он захочет увидеть мое удостоверение, и…

Из-за главных ворот послышался взрыв и хор воплей.

– Они пытаются пробиться внутрь! – произнесла Медунна.

Снова раздался рев, но на сей раз он исходил не от ворот, а от двигателей «Меча Императора». Члены экипажа и солдаты по всей длине корабля начали стремительно забегать внутрь, а за ними с лязгом захлопывались люки и двери. Погрузчики помчались через доки, пытаясь добраться до рамп, пока те не скрылись с глаз.

– Сейчас или никогда, – сказала Анава. – Они отправляются.

– Это невозможно! – задохнулась Медунна. – Я не знаю этого человека. Стоит ему увидеть, что у нас нет удостоверений, как он пристрелит нас на месте.

– Ясно, – ответила Анава и зашагала к рампе.

Гвардеец заметил ее приближение, но его внимание все еще было главным образом обращено на сумятицу у ворот.

Анава успела одолеть половину пути по рампе, прежде чем он, наконец, посмотрел на нее как следует.

– Трон его знает, с чего они решили, будто мы всех их сюда возьмем, – усмехнулся он. – Даже на таком большом корабле не поместится вся эта проклятая планета.

Его смех звучал безумно, а глаза были широко раскрыты.

– Ваши документы, – произнес он с натянутой улыбкой и протянул руку.

Анава застрелила его.

Он отлетел к корпусу корабля. На его лице читалось ошеломление, половина торса была разорвана. Потом он свалился с рампы и мешком упал наземь.

– Что ты наделала? – возопила Медунна, кое-как взбираясь по рампе следом за ней.

Анава продолжала неотрывно смотреть на оружие, до сих пор чувствуя отголоски выстрела.

– Я его убила, – проговорила она слабым голосом.

Бледная Медунна покачала головой. А потом мягко подтолкнула Анаву внутрь корабля.

– Ты его убила, пока он не убил тебя.

Анава никогда прежде не покидала Иегудиил V. Спрятавшись в челноке, куда их привела Медунна, она видела в иллюминаторе отражение – дугу поверхности планеты, которая постепенно уменьшалась в размерах: «Меч Императора» покинул орбиту и направлялся вглубь системы.

– Они говорили, что будут ждать на высокой орбите, – произнесла она. – Говорили, что организуют борьбу с чумой.

Медунна насупилась.

– Зачем ты это говоришь? Ты же знала, что они врут. Губернатор никогда сюда не вернется. Он бросит всех этих людей умирать. Нет, – поправилась она, – еще хуже. Он оставляет их всех чуме. Они все мутируют и лишатся рассудка. Станут вырезателями костей.

Анава не слушала. Она все еще думала о выражении лица гвардейца, когда тот осознал, что она в него выстрелила. Все еще слышала, как он ударился об пол. Ты обезумела. Снова привязались эти слова. Слова, с которыми у нее пытались отобрать Корину.

– Ты им не достанешься, – прошептала она.

Медунна озадаченно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Потом подняла взгляд на отражение в иллюминаторе, следя за уменьшающимся вдали Иегудиилом.

Должно быть, неподалеку от них располагался инженариум. Челнок постоянно трясло, а температура становилась невыносимой. Внутри делалось все жарче. У Анавы начало плыть в голове, и она подумала, что может потерять сознание.

– Корина, – судорожно вздохнула она, вспомнив, что несчастное дитя до сих пор запеленано под ее спецовкой.

Она быстро сняла костюм и вытащила ребенка. Корина спала и, к облегчению Анавы, выглядела невредимой. Ее щеки раскраснелись, дыхание было спокойным.

Анава размотала тряпье, наконец-то допустив до тела ребенка немного воздуха.

Медунна завопила.

Анава потрясенно подняла глаза, ожидая увидеть в дверях гвардейца.

Гвардейца не было. Медунна неотрывно глядела на Корину. От ее лица отлила краска, тело сотрясалось от срывающихся вскриков.

– Чума! – взвыла Медунна.

– О чем ты говоришь?

Анава посмотрела на Корину, и ее посетило жуткое видение. Ей представилось, будто она видит то же, что и Медунна. Будто ниже шеи Корина – сплетение ржаво-рыжих щупалец, будто ее преобразила чума. Но галлюцинация пропала так же быстро, как и возникла, и Анава опять увидела свое прекрасное чистое дитя.

– Она заражена! – заорала Медунна, бросившись к люку, ведущему обратно на корабль, и ища опирающий механизм. – Корабль будет заражен!

Ей наконец-то удалось отыскать руническую панель, с которой открывалась дверь, но прежде, чем она успела нажать на какую-либо из рун, разлетелся багрянец, и ее разорванное на части тело ударилось о дверь.

Анава опустила автопистолет и с ничего не выражающим лицом остановилась над трупом Медунны. А потом оглянулась на Корину.

– Ты им не достанешься.

[Эта часть на вики пока не переведена]