Бриомдар

Принц Луриэн вяло опустился на Нефритовый Трон Бриомдара. Сооружение из китовой кости, аквамарина и живых кораллов было пронизано тонкими нитями нефрита, вплетенными в структуру шаманской приливной магией ишараннов хорралуса. Сидеть на троне было не слишком удобно — из-за новизны, а еще из-за расплывчатого, не истаявшего покуда свечения материнской смерти. Луриэн улыбнулся и поерзал, меняя положение. Все дело в «живой» части, решил он. Кораллы. В сущности, он сидел на искусно вырезанном камне, способном расти, возобновляясь для каждого следующего поколения королевской семьи, но никогда не истираясь, не подлаживаясь под тела альвов. В этом урок богов, сказала бы мать, урок на тему гордыни и бренности.

И королева Лагете, Повелительница Приливов Города Провидцев, признанный авторитет в вопросах гордыни, теперь имела все основания поразмыслить о бренности.

С другой стороны, ее душа…

Устало вздохнув, Луриэн принялся накручивать на палец латной рукавицы водорослевые пряди своего парика, заплетенные в косы и завязанные узлами, ярко-бирюзовые, с грубоватым золотым тиснением. Королевские цвета Бриомдара. Пристроив подбородок на кулак, упираясь челюстью в костяшки, принц наблюдал за представлением.

Нетхайская танцовщица кружилась, как рыбка, между разрозненными группами ишараннов в плащах с капюшонами и ахелиан в церемониальных доспехах, проплывая в темно-зеленом эфирном море зала, держа высоко над головой светящийся осколок хоррелиума. На ее теле, выкрашенном в траурный пурпур, были нанесены тусклым золотом руны Эрек Тхиали и Нетху. Длинные пряди черных водорослевых волос, собранные в рыбьи хвосты, колыхались над символами старых богов мертвых, точно рыбы-чистильщики, роящиеся над священным аллопексом. Рабы-танцовщики обоих полов следовали за ней, неся шесты с трепещущими на них зыбкими лентами. Грациозно извиваясь и кувыркаясь, они сплывались и расплывались, изображая сцены из века эолас: вот красные драконы выдыхают золотистое пламя, вот белые острова погружаются в черные моря, вот золотые богини поглощают мир.

В окружении этих изгибов плоти и переливов цвета аристократия Бриомдара воздерживалась, исполняя одиночные танцы двора. Аварай. Сараил. Для тех, кто посмелее, существовал ильтаэр, в котором твой партнер-альв находился на противоположном конце зала. В представлении участвовали все великие дома за исключением одного, но Луриэн никаких эмоций, кроме опустошенности, при виде происходящего не испытывал.

Ничто так не расстраивает чувства глубиннорожденных, как общество сородичей.

Луриэн, кривя губы, наблюдал за танцорами. Танец Первой Эры, эпохи, предшествующей Пробуждению, был слишком омерзительным, даже для его представления о развлечениях.

Левой рукой он качнул ножку своего длинного узкого бокала.

Рядом тут же возникла девушка с витой раковиной.

Она выглядела лет на тринадцать-четырнадцать, хотя ее истинный возраст определить было невозможно: души намарти стареют быстрее их совершенных тел цвета слоновой кости. Ее шрамы восхитили Луриэна. Клеймо намастир, руна «половинной души» на лбу. Несовершенная плоть, наросшая поверх пустых глазниц. Хадрилькар — рабский ошейник с выгравированным на нем коралловым рифом, символом дома Лагете. Безволосая белая кожа головы, отполированная душистым рыбьим жиром. Луриэн, отведя взгляд, протянул бокал. Девушка вздрогнула от его резкого движения, но, наливая густое темное вино, не выплеснула ни капли на бирюзово-золотую мозаику доспехов.

— Это все, мой принц? — проворковала она.

— Пока да. — Луриэн смочил белесые губы темным вином. — Но далеко не уплывай.

Девушка с раковиной ускользнула, а принц продолжал рассеянно следить за танцорами. Отхлебнув еще вина, он погрузился в размышления о том, что после ассамбраля рабы станут называть его «мой король» и это будет захватывающе.

— Я слышал, что Стражи Мирая собираются похоронить ее над королем Лортаэлем.

Луриэн повернулся к трем рыцарям, расположившимся у подножия трона. Каждый был в доспехах из бирюзовых раковин, отделанных тесьмой. Течение колебало их длинные плащи, и вышитые на них геральдические знаки ахелианских домов колыхались вместе с тканью. Зал, где проходил ассамбраль, представлял собой решетчатую структуру, сплетенную из коралловых нитей и водорослевой паутины, «наброшенную» на старые деревянные подмостки Краннстока, и ледяные течения эфирного моря, проникающие в ее многочисленные отверстия, никогда не стихали. Луриэн нахмурился. Он не понял, кто именно из рыцарей заговорил.

— Красотку намарти?

Трое ахелиан рассмеялись — будто последний воздух выходил из легких утопающего.

— Только ты можешь в такое время думать о рабынях, — хмыкнул Эодриан, не отрывая при этом взгляда от удаляющейся девушки. Его бесцветные глаза были полуприкрыты, как будто то, что он видел, утомляло и разочаровывало разом. От выпитой каулерпы щеки ахелианина приобрели синеватый оттенок, а подбородок, кажется, заострился еще сильнее. Рыцарь одним глотком осушил бокал.

— Он соболезнует твоим королевским обязанностям, — вставил Калохар. Шрам от удара огнестального топора рассекал его левый глаз, что в сочетании с пепельной кожей и угловатой челюстью Бриомдарского идонета придавало ему вечно недовольный вид. Он посмотрел на Эодриана и усмехнулся. — Или завидует?

Вялая ухмылка Эодриана сменилась чем-то вроде гримасы отвращения.

Калохар холодно рассмеялся:

— Король должен отринуть душевное беспокойство и думать об анклаве. Разве ты не согласен, Вагос?

Третий альв равнодушно хмыкнул, не отрывая глаз от танцоров.

— Твоя проблема, мой принц, в том, что ты обращаешься с намарти так, словно считаешь их настоящими людьми, обладающими чувствами, — продолжил Калохар. — Их это смущает. Они такого не понимают.

— Разве ты не хлещешь кнутом непокорную клыкомору? — Язык Эодриана слегка заплетался.

— А когда ты в последний раз ездил верхом, Эодриан? — рассмеялся Калохар.

Луриэн тоже хохотнул.

Эодриан промолчал и подозвал девушку с раковиной, чтобы налила еще вина.

— Ты собираешься ухмыляться весь обряд посвящения, принц Луриэн?

К трону подплыла альв в строгих полупрозрачных белых доспехах и плаще, застегнутом под самым горлом. Она была лысой и серой, как ламантин, и тощей, как крабий скелет: вся из острых костей и натянутых жгутов мышц. На плаще ее красовалась шипастая латная рукавица — эмблема Тураха, Города Шипов. Среди танцующих маячила группа асглир-ахелиан в серебристых чешуйчатых мундирах, конических шлемах и одинаковых плащах. Все они, по обычаю ассамбраля, были без оружия.

Луриэн спрятал улыбку. Его вассалы старательно отводили взгляды.

— Королева Анаэр. — Луриэн склонил голову. — Ты пришла пригласить меня на следующий танец?

Эодриан тихо хихикнул.

Анаэр, не мигая, уставилась на принца.

— Я пришла, потому что это ассамбраль, а ты выступаешь в роли хозяина. — Она наклонила голову в точности под тем же углом, что и Луриэн. — Если бы не наши традиции, потомки китаев рассеялись бы по океанам, едва найдя путь из Яркой Гавани, и жили бы уединенно, пока не вымерли бы один за другим. — Она поджала губы, что стало заметно лишь по чуть приподнявшемуся подбородку. — Традиции — такие как, например, вставать, когда обращаешься к королеве.

Луриэн, сам себе удивляясь, поспешно вскочил, быстро прикрыв замешательство витиеватым поклоном, и вновь протянул Королеве Шипов руку.

Эодриан прикрыл рот ладонью.

— Я считаюсь лучшим танцором Нефритового Двора, — сообщил Луриэн.

— Лагете, должно быть, очень гордилась.

Луриэн почувствовал, как злость покидает его.

Он снова сел.

— Мне сильно не нравилась твоя мать, — заявила Анаэр.

— Не тебе одной.

— Я считала ее стремление править вульгарным. Ее и ее сестры. А энергия Лагете была… отвратительна. Ты. — Поджав губы, она оценивающе посмотрела на него, ссутулившегося на троне, с вяло опущенным бокалом в руке. — Я не видела тебя с тех пор, как тиран азидразора пригласил меня на твой маир.

— Если я правильно помню, я прошел испытания.

— Маир проходят все, принц Луриэн. Ахелианского воина определяет то, как он его проходит.

Луриэн развел руками:

— И?

— На то чтобы по достоинству оценить меч, сделанный ишратизаром, может потребоваться целый век. — Взгляд женщины утратил даже поверхностный интерес и вновь застыл на Луриэне, ленивый и рассеянный. — В первый момент в плохой вещи видны лишь недостатки.

Королева Тураха еще раз поклонилась и развернулась, присоединяясь к рыцарям своей свиты. Эодриан хотел было фыркнуть, но поперхнулся под взглядом Луриэна.

— Мне рассказывали, она даже не ест, — прошептал Калохар. — Говорят, она держится на злобе и звериных душах, которые пожирает.

Вагос кивнул, точно соглашаясь с истиной, неоспоримой, как Свет Теклиса.

— Мой принц? — Эодриан задел кончиками пальцев витые шипы, украшавшие наплечник Луриэна: к трону, чтобы засвидетельствовать традиционное почтение, подошла делегация воинов в лазурных доспехах.

Луриэн выпрямился, намереваясь произвести на короля Гуэтена лучшее впечатление, чем на Анаэр.

— Галрохир. — Даже голову он наклонил ниже.

Лицо великана-альва было изборождено шрамами, свежими и старыми, от нитевидного пореза на заостренном подбородке и до уродливого узла бледных линий вокруг глаз, сплетенных так тесно, что Луриэн сперва принял их за татуировки. Глаза Галрохира были желтоватыми, кожа — настолько бледной, что казалась болезненной. Шипы его изогнутого доспеха разрезали сердитые волны, а сам металл отливал всеми сине-зелеными оттенками морской битвы. Альва окружала темная мерцающая дымка плененной магии, но исходила она не от брони. Глубины океана изобиловали магией древней и могущественной, но Гуэтен славился тем, что никогда не использовал подобные материалы для своих доспехов. Свечение исходило от наискось притороченной к спине альва секиры. Над его левым плечом торчала рукоять из кости меркракена, усыпанная черными драгоценными каменьями.

— Король Галрохир, — проскрипел альв. С таким звуком медленно вдавливается в песок галька. Он не поклонился.

Луриэн закусил губу. Даже Анаэр поклонилась.

— Я думал, меж равных нет титулов.

— Их нет. Ты можешь претендовать на равенство после того, как Ванглир и ахелианский совет завершат конклав и сообщат свой вердикт ассамбралю. — Он огляделся. — А где, кстати, Дом Ванглира? Разве не пора?

— Уверен, он скоро будет здесь. — Луриэн сдержал улыбку. Вердикт ахелианского совета был, конечно, всего лишь формальностью.

Насколько он помнил из уроков, крепче прочих засевших в его памяти, за всю тысячелетнюю историю Бриомдара ахелианский совет отверг всего нескольких наследников. Неподходящие претенденты обычно сами выходили из борьбы задолго до кончины действующего правителя — умирали или становились жертвами несчастного случая, а Луриэн всегда был в высшей степени осторожен. Но даже не будь он по натуре предусмотрительным, одной пресловутой увлеченности рейд-лорда Ванглира королевой Лагете было бы достаточно. Луриэн украдкой улыбнулся. Для расы, идеалами которой были воздержание и уединение, идонеты получали редкое удовольствие от интриг. Тиран азидразора частенько наносил королеве ночные визиты. Что ж, теперь он уже ничем не навредит ее наследию.

Луриэн поклонился, словно принимая критику Галрохира.

— Я просто рад, что ты смог присутствовать, король Галрохир. Ни одно из моих приглашений не было отклонено.

Галрохир скрестил руки на груди.

— Я был в рейде. Возможно, ты представляешь, что это.

— Да, я мельком знаком с этим понятием, — ответил Луриэн чуть более язвительно, чем намеревался. — И считаю, что в последнее время анклавы совершают набеги слишком уж часто. Речь теперь идет не просто о рыбачьих деревнях и заблудившихся на берегах Зеленой Балки сильванетах. Грозорожденные возвели могучую крепость из азиритского камня в устье реки Обитель и прибрали к рукам тысячи лиг берега. Рыбачьи деревни стали теперь великими городами, которые защищены стенами и армиями.

Он подался вперед, чувствуя, как страсть старого спора горячит его холодную кровь.

— Однако, несмотря на вторжение грозовых богов, какой-то червь продолжает терзать разум Владычицы Балки из Гайморизы, нашептывая ей уступить те территории, которыми она еще владеет, чтобы можно было бросить в море еще больше донных кораблей. Она охотится на нас, Галрохир. Они все охотятся на нас. Подводные лодки скавенов бороздят мелководья Двай-Хора. Разведчики Слаанеш и проклятые прихвостни Бессмертного Царя роются в развалинах после ваших рейдов в поисках доказательств существования глубиннорожденных, которые вы же им и оставляете.

Ухмыляясь, он снова откинулся на спинку трона.

— Твои ахелиане сделали больше прочих, чтобы решить нашу… проблему с намарти, но всему есть предел. Сильный король Бриомдара должен проявить благоразумие и обуздать воинов Гуэтена.

Вассалы Луриэна затаили дыхание. На миг принц испугался, что зашел слишком далеко. Ассамбраль — одно из немногих мероприятий, на которых одному королю идонетов дозволяется бросать вызов другому королю. А король Гуэтена, судя по его репутации, достаточно свиреп, чтобы проверить этот малоиспользуемый закон в действии. Губы Галрохира растянулись в медленной улыбке. Более жестокого и кровожадного выражения лица Луриэн не видел нигде, кроме как в отражении собственного зеркала.

— Прекрасный шрам на глазу, лорд Калохар, — произнес вдруг Галрохир, обращаясь к рыцарю и не глядя на Луриэна. — Заработан во время последнего рейда Ванглира, верно? Я слышал, ты отлично держался в седле своей клыкоморы, сражаясь с воинами Окталлинских лож.

Подобная бесцеремонность оскорбила Луриэна. А вот вассал, похоже, искренне гордился тем, что королю Гуэтена известно его имя.

— Он заработан, — Луриэн чеканил каждое слово, чтобы у Галрохира не осталось шанса понять его превратно, — потому что ты и рейд-лорд не оставили на берегу ничего. Так что искатели душ направили фалангу Ванглира к горным ложам Огненных истребителей. А их не назовешь легкой добычей.

— Легко дается лишь то, что не имеет ценности, — с улыбкой ответил Галрохир. — Теклис, его четвертый урок Пробужденным. Извлек китаев Теклис из брюха Жадного Бога, но не кто иной, как его брат Тирион, остановил руку бога, увидев, какие мерзости он сотворил. Мы столь же слепы, сколь и высокомерны.

— Никогда не считал тебя учеником богов, — хмыкнул Луриэн.

Галрохир запрокинул голову, будто собирался взглянуть на сидящего на троне принца свысока, поверх крючковатого полумесяца носа.

— Когда хочешь забрать душу воина, он не отдает ее без боя. Помни об этом. — Альв отвернулся от Луриэна — и кивнул. — Лорд Калохар.

Луриэн просто затрясся от едва сдерживаемой злобы, глядя на удаляющегося Галрохира.

— Да кем себя возомнил этот уродливый гатал?

— Королем Гуэтена, — откликнулся Калохар. — Может, не следует настраивать его против нас?

— Когда это ты успел так подружиться с Галрохиром? — поинтересовался Эодриан, глядя поверх своего бокала.

— Я никогда прежде не встречался ни с одним королем Гуэтена.

— Значит, он просто… — Эодриан сделал неопределенный жест, — наслышан о твоих подвигах, да?

— Фуэтан, — выругался Луриэн.

— Мой принц? — вскинулся Калохар.

— В этой сернистой яме на пути в преисподнюю, которую они называют анклавом, едва ли сыщется сотня истинных душ идонетов. И он полагает, что может запугать меня!

— Но, кроме того, там больше двадцати закаленных батальонов намарти, — заметил Калохар. — Их рейды принесли много…

— Да-да-да. — Луриэн вжался в спинку трона. — Его легионы девушек с раковинами и танцоров эолас ужасают меня. Гуэтен — злобная маленькая сила, которую Лагете терпела лишь потому, что рост анклавов был тогда в ее интересах. Нет. Только Турах более-менее приблизился к тому, чтобы стать соперником Бриомдара за влияние в Зеленой Балке.

— А вы с Анаэр так хорошо ладите, — съехидничал Эодриан и отхлебнул еще вина.

— Неважно. — Луриэн пренебрежительно махнул рукой. — Споры горячат и нарушают порядок. Анаэр ненавидит их больше, чем меня. А Махбор, он… ну, он Махбор. — Все глубокомысленно кивнули, поддерживая столь мудрую мысль. — И тетушка Лараме любит меня. — Он улыбнулся редкому чувству искренней привязанности. Распутывание родословных знатных идонетов было таким же сложным занятием, как извлечение соли из воды. Когда так мало детей рождается со здоровыми душами, а большинство — чисто арифметически — рождается намарти, вся иерархия дома и наследования становится захватывающей шарадой из усыновлений и стратегических браков, предназначенных для создания видимости благородных родословных, восходящих к китаям. Так что Лараме и Лагете были явлением куда более редким, чем даже дитя с истинной душой.

Они были близнецами. Родными сестрами. Ишараннами королевами.

— Королева Элгаэна никогда не пойдет против наследника своей сестры.

— Где же она? — пробормотал Калохар, все еще посылая в Эодриана ледяные кинжалы взглядов.

— Она не захотела, чтобы другие видели ее горе, — объяснил Луриэн, устремив взор вдаль. — В особенности Анаэр. Они бы не поняли ее утраты.

— Не припомню, чтобы ты так интересовался политикой в азидразоре, — отозвался Калохар.

— Просто раньше я никогда об этом не задумывался. Но это правда не сложно.

— С азидразора много воды утекло для всех нас, — протянул Вагос.

— Оно говорит! — провозгласил Эодриан слишком громким от каулерпы голосом.

Вагос оскалил полупрозрачные зубы и, ничего больше не сказав, повернулся к собравшимся. Рот его чуть приоткрылся от удивления.

— Да хранит Матланн…

— Что? — Луриэн резко выпрямился.

— Ох, — выдохнул Эодриан.

— Король Махбор прибыл, — подтвердил Калохар.

Окруженный кольцом безмолвных рыцарей в бериллово-зеленых доспехах и терновых венках, Смеющийся Король Двай-Хора танцевал быстрый трайга, совершенно не соответствующий ни темпу других гостей, ни печальному поводу ассамбраля. Его партнершей была женщина в деревянной маске и длинном плаще из сине-зеленых водорослей. Ее обнаженные руки покрывали татуировки — спирали ползучих шипов; одна рука лежала на плече короля, другая — на его талии.

Луриэн смотрел на происходящее с негодованием и восхищением.

— Они… соприкасаются.

— Это королева Двай-Хора? — спросил Калохар.

— Нет, — ответил Луриэн. — Махбор не женат.

— Я слышал иное, — возразил Эодриан.

— Никого не волнует, что ты слышал, — фыркнул Калохар. — Тем более — где ты это слышал.

— Поговаривали, будто он вступил в брак с древесным духом, — понизил голос Эодриан.

— Не неси чушь.

— Это правда.

— Это неправда.

— Ее называют Королевой Глубинных Рощ.

— Довольно, — приказал Луриэн. — Замолчите все. — Он устремил взор в Бездонное Ничто, хмуро сосредоточившись на одном из подзабытых упражнений на созерцание, которым обучала его Лагете. — Если я о чем-то и не хочу сейчас думать, то как раз об этом. — Трое ахелиан прыснули. Они тоже испытывали одновременно неприязнь и невольное восхищение. — В любом случае, ходили слухи, что он ее удочерил.

Эодриан опустил бокал.

— Он бы не стал. Даже он не стал бы.

— Нет? Почему же тогда прикасается к ней?

Вагос покачал головой.

— Она ручная зверюшка. Трофей. Память о последнем рейде на Куэт’эн.

— Зачем ему помнить это? — удивился Эодриан.

Ахелиане пожали плечами.

— У них в Двай-Хоре все по-другому, — пробормотал Луриэн.

Луриэн хотел продолжить, но из инкрустированного жемчугом дверного проема зала вырвалась яркая стайка рыбок-геральдиров. Этих рыб укротители анклава выводили на протяжении сотни поколений — из-за их короткой памяти, склонности бросаться врассыпную от любого скопления альвов и королевской бирюзово-золотой чешуи. Косяк, растягиваясь и сжимаясь, помчался к излюбленным укрытиям геральдиров в потолочных нишах, останавливая унылые танцы и прерывая разговоры. Луриэн закрыл рот и повернулся к дверям, из которых выплывала процессия закованных в броню альвов, спугнувшая крохотных вестников.

Ванглир.

И ахелианский совет.

Вассалы принца выпрямились, украдкой пряча бокалы с вином. Несмотря на все усилия оставаться расслабленным и величественным, Луриэн поймал себя на том, что расправил плечи и потянулся вверх, чтобы зависнуть в эфирном море над Нефритовым Троном. Неважно, сколько времени миновало с тех пор, как ахелианин прошел свой маир. Ванглир Глефобоец, рейд-лорд Бриомдара, тиран азидразора, все еще обладал властью требовать абсолютного повиновения от своих бывших подопечных.

Там, где проходил Глефобоец, вода клокотала от заключенных в нем сил даже здесь, на дне океана под огромным давлением. Аморфная магия, наполняющая океанские глубины Владений Смертных, проявлялась во всем многообразии. Ею питались, как планктоном, гигантские чудища, рыскающие среди толщ воды в поисках смертных жертв. Она поддерживала империи демонов, не примкнувших ни к одному богу; демонов, чьи силы нарастали и убывали вместе с приливами. Она могла — при редком стечении обстоятельств — прорываться апокалиптическими штормами, прочесывающими весь океан, но не оставляющими на поверхности даже ряби. В некоторых местах магия аккумулировалась в виде металла, который идонеты интуитивно назвали итильмаиром. Доспех, выкованный из его серебристых чешуек, выдержал бы и удар молота Зигмара. А итильмаировый клинок пробивал любую защиту.

Знатные гости и исполнители-намарти расплылись широким кругом, пропуская ахелианина к Нефритовому Трону. Тиран не сказал ни слова, пока все вокруг не замолчали и в зале не воцарилась полная тишина. Ванглир был высок, но на Галрохира не походил. Его холодная харизма, казалось, способна заморозить даже соленую морскую воду и заставить смертные души повиноваться. Все замерли, и только нетхайская танцовщица с раковиной хоррелиума Лагете продолжала извиваться, двигаясь по спирали вокруг кольца душ.

— Восемьдесят три года королева Лагете правила Бриомдаром, — произнес наконец Ванглир таким звучным и глубоким голосом, что Луриэну показалось, будто он чувствует вибрацию этого голоса всей кожей, а не только барабанными перепонками. — Она позаботилась о том, чтобы турсколл ишараннов не имел себе равных в океанах семи владений. Она добилась того, чтобы Бриомдар из старой деревянной крепости Краннсток превратился в анклав из сотни тысяч душ. — Танцоры-намарти почтительно склонили головы. Горстка бриомдарских аристократов беззвучно захлопала в ладоши. — И именно при ней Бриомдар затмил сестринский анклав, Турах, став самой выдающейся цивилизацией Зеленой Балки.

Луриэн отыскал взглядом Анаэр с ее свитой, желая увидеть, как Королева Шипов восприняла это заявление, но обнаружил, что та тихо переговаривается с Галрохиром. Выражение лиц обоих оставалось непроницаемым. Луриэн нахмурился, размышляя, о чем могут беседовать эти двое.

— Но теперь тело ее опустело, — почти прорычал Ванглир, понизив голос и окидывая взглядом собравшихся аристократов. — Ее душа. — Он вскинул латную рукавицу с кривыми когтями и указал на нетхайскую танцовщицу, покрытую зловещим пурпуром смерти. Она беспечно кружилась, поднимаясь все выше, и выше, и выше в эфирном море, притягивая к себе внимание застывшей знати и удерживая над головой светящуюся раковину хоррелиума. — Ее душа отправляется в благословенное уединение. Лагете не нужно больше ничего чувствовать. — Если тиран и страдал, потеряв свою возлюбленную королеву, он ничем этого не выдавал. — Бриомдар должен найти свой путь без ее помощи.

Луриэн прижал руку к бирюзовым и золотым клеткам, украшавшим его кирасу. Сердце принца колотилось так сильно, что странно и даже противоестественно было бы не почувствовать его биения сквозь металл.

— Я готов повести анклав, — произнес он.

В зале воцарилась полнейшая тишина.

Предвкушение захлестнуло наследника мощным приливом и понесло вверх, ввысь. Он был пьян от каулерпы, но больше — от упования. Только одно во Владениях Смертных казалось ему сейчас более желанным, чем стать королем Бриомдара, — быть коронованным самим Ванглиром Глефобойцем.

Луриэн закрыл глаза.

Раздалось шипение итильмаирового клинка, покидающего ножны.

— Пользуясь законами ассамбраля, — произнес Ванглир, — я оспариваю твои права на корону Лагете и бросаю тебе вызов.

Бокал выскользнул из пальцев Луриэна. Природная магия идонетов тут же покинула его, и темно-красное вино брызнуло за края, как кровь из живого сердца, раздавленного титаническим давлением океанских глубин. Все моментально обрело смысл: попытки сломить его в азидразоре, шепотки при дворе о нежелании принца отправляться в рейды, соблазнение черного сердца королевы Лагете. И все для того, чтобы лишить его этого. Ничего, теперь он уже не перепуганный ребенок, одинокий в доме воинов и лишенный матери. Сейчас Луриэн — регент Бриомдара. И если Ванглир желает сойтись со своим принцем в поединке при Дворе Слепого Короля, что ж, милости просим.

Правая рука наследника стиснула аквамариновый набалдашник ахелианского меча.

Зашипел, залязгал по всему залу металл — воины-намарти, которых Луриэн до сих пор даже не замечал, обнажили клинки. Не дворцовая стража, не Изумрудная Фаланга, вооруженная серпами и сетеметами, нет. То был батальон рабов, видавших виды в рейдерах, с холодно-прекрасными ланмари — палашами превосходной работы из сплава свинца и серебра, никогда не ржавеющего в соленой морской воде. Позади Луриэна его вассалы поспешно выхватывали мечи.

— Не впадай в ярость, Луриэн, — посоветовал Ванглир. Его рычащие интонации были такими горько знакомыми, как, впрочем, и слова, и все их вариации. Подумай, прежде чем нанести удар, Луриэн. Сосредоточься на противнике, Луриэн. Единственная битва, в которой нужно победить, — в твоем собственном сердце, Луриэн. Как будто тиран объяснял еще один урок, суть которого Луриэн снова упустил, только на сей раз свидетелями его унижения становился весь ассамбраль. — Предлагаю декомрак. — Он поднял свою глефу, черное оружие, наградившее его прозвищем. — Ритуал Лацелотрая. Суд меча. Мой клинок бросил вызов. Обнажи теперь свой, и боги потребуют, чтобы он обагрился кровью.

Луриэн крепче стиснул аквамарин.

Калохар вцепился в его запястье и сжал пальцы. Крепко сжал. Луриэн с отвращением уставился на руку ахелианина.

— Не принимай вызов, — прошипел Калохар.

— Не трогай меня.

— Мой принц, — вставил Эодриан. — Ты уверен?

— Он ждал этого много лет.

Вырвав руку из цепких пальцев Калохара, Луриэн оскалил бледные зубы и зарычал, вторя лязгу выскользнувшей из ножен вороненой стали. Его меч был тоньше острия глефы Ванглира, но длиннее и изящнее. Глефа тирана была рубящим оружием, зазубренным и черным — такое больше подошло бы какому-нибудь твердолобому вождю, а не королю Бриомдара. Меч Луриэна украшали волнистые золотые линии, которые, отражая сияние сфер, световых камней и даже люминесцирующих пигментов его парика, блестели, точно струящаяся вода.

Лицо Ванглира омрачилось. Голос его стал хриплым:

— Значит, такова воля богов.

— Думаешь, я боюсь тебя, Глефобоец? Я давно уже не ребенок.

— Ты именно что ребенок.

Зашипев от гнева, Луриэн ударил, целясь в шею Ванглира.

Тиран без труда парировал выпад незаточенной стороной широкого лезвия. Меж скрестившихся клинков вспыхнули искры и тут же погасли в леденящем эфирном море. Воспользовавшись инерцией удара, чтобы взмыть выше, Луриэн развернулся, перехватил меч и попытался заколоть Ванглира сверху. Ванглир блокировал атаку древком глефы, заслонившись ею, точно щитом.

Изящный клинок Луриэна стремительно замелькал в головокружительных финтах и пируэтах.

— Ты дерешься как дуардин. — Принц уже запыхался, неприятный жар подсинил щеки. Складки плаща дико развевались вокруг.

— Над дуардинами легко насмехаться, — откликнулся Ванглир, держа меч наготове. — Убить их — куда труднее.

— Мой меч не имеет равных.

Ванглир фыркнул:

— Твой меч не проверен. Ни в одном из имеющихся значений этого слова.

С придушенным воплем Луриэн бросился на тирана, сменив размеренную тактику на безумный шквал рубящих ударов, которые старший воин хладнокровно отражал. Вынудив Ванглира блокировать низкий выпад, Луриэн что было силы ударил тирана в челюсть. Тот словно и не почувствовал. Но отреагировал. В глазах его всего на миг вспыхнул гнев, и Луриэн отпрянул, слепя противника водоворотами крохотных пузырьков.

— Уступи, — крикнул ему Калохар. — Кровь пролита. Боги будут удовлетворены.

Луриэн нахмурился, а потом почувствовал, что щеку слегка саднит. Но крови не было. Давление эфирного моря на океанское дно намного превышало давление внутри тела. Чтобы уничтожить глубиннорожденного альва, воистину надо приложить немало усилий и нанести ему множество ран. И все же смысл этой царапины был куда более тяжелым, чем сам порез.

Впервые за свою короткую жизнь Луриэн осознал, что ему действительно может грозить опасность.

Страх и злоба боролись в нем при мысли о словах вассала, и от горячности их борьбы по холодной липкой коже бежали мурашки.

— Корона моя, — прошипел он наконец.

— Зачем она тебе? — поинтересовался Ванглир. — Ты никогда не проявлял ни малейшего желания стать мудрым правителем.

— Потому что она моя! А тебе зачем?

— Ради Бриомдара.

— Тогда уступи ты!

Меч Луриэна описал петлю, метя в полоску белой кожи над изгибом латного ворота противника.

А Ванглир просто открыл ладонь, ловя клинок сверхтвердой итильмаировой рукавицей. Луриэн дернул меч, но тот не двинулся, застряв в лапище тирана, будто моллюск в тисках растущего рифа. А потом со скоростью и свирепостью, так не вяжущимися с его видом, воин в броне ударил лбом в нос Луриэна. Перед глазами принца заплясали цветные пятна. В уши хлынула вода. Через мгновение он уже падал навзничь на коралловый выступ.

— Ты можешь сидеть на троне, — донесся до него спокойный, отстраненный голос Ванглира — голос палача, владеющего топором, но не получающего удовольствия от подсчета своих жертв. — Но ты не король.

Боль пронзила тело Луриэна.

Он никогда не чувствовал ничего подобного. Столь мощного. Столь… бесконечного. Он не знал точно, куда его ударили, но это было мучительно. Верхняя часть тела. Да. Плечо. Боги, да. Разум лихорадочно пытался вспомнить медитативные литании Лагете. Проклятое тело могло страдать, но сама боль, от которой он искал спасения, путала мысли, и сознание споткнулось на первом же упражнении.

— Асир… Азир… Азур…

Он опустил глаза — и заскулил.

Глефа Ванглира засела в его плече. Она пробила плоть, китовую и альвийскую кости, аквамарин, живой коралл и косо рассекла грудь Луриэна. Дыхание принца сбилось, будто каждый вдох мог разорвать легкие. Глаза дико вращались. Вода точно загустела от раздробленных кораллов. Оружие Ванглира пригвоздило наследника к трону так же, как тесак — кусок разделываемого мяса к колоде. Давление воды не давало крови разлиться, но принц чувствовал, как она пульсирует, бьется об итильмаировое лезвие, вогнанное в его тело.

Несколько запоздало до Луриэна дошло, что он не так уж хорош с мечом, как воображал.

— Да будет Слепой Король тому свидетелем, — пророкотал Ванглир. Луриэн едва не потерял сознание от боли, когда тиран, поставив ногу в сапоге на подлокотник трона, а другой уперевшись в помост, принялся выдергивать тяжелую глефу из его торса. — Я заявляю права на Нефритовый Трон Бриомдара.

Дно отдавало привкусом металла. Вопрос «почему?» вяло заколыхался в сознании, но оказался быстро вытеснен мешаниной других, неопределенным образом связанных с ним вопросов. Отчего его губы прижаты ко дну? Где он? Кто в этом виноват? А потом из глубин рассудка, словно из щелей морского рифа, всплыли воспоминания об ассамбрале…

Почему он не умер?

Луриэн попытался коснуться пальцами губ — и ударился затылком о что-то твердое. Глухой лязг свинцовых прутьев разнесся по эфирному морю. Клетка. Он открыл глаза, хотел осмотреться, но тут же растерялся от осознания, что глаза его вообще-то уже открыты. Просто ничего не видят.

С нарастающей паникой он ощупал выступ скалы, который чувствовал под грудью. Напрягая мышцы живота, повернулся вокруг своей оси, уперся обеими руками в прутья, о которые только что стукнулся головой, — обжигающе-ледяные, поскрипывающие под пальцами. Клетка оказалась тесной. Лежа спиной на камне, он упирался согнутыми в локтях рукам в решетку. Луриэн разжал пальцы и поплыл, пополз вдоль прутьев, но фута через два ударился о новый барьер. Прижав колени к животу, он кувыркнулся, оттолкнулся от преграды, проплыл два только что преодоленных фута, потом еще два — и налетел на противоположную стену.

Луриэн ударил по решетке кулаком.

Прутья глухо заскрежетали.

Ситуация была настолько унизительной, что паника схлынула. Он снова закрыл глаза, хотя разницы совершенно не ощутил, и опустил голову на решетку, дожидаясь, когда успокоится сердце.

Принц, конечно, знал, что в Бриомдаре есть знаменитая тюрьма-лабиринт, хотя ей почти не пользуются. Знал, но никогда не беспокоился об этом, как не беспокоился о существовании Небесного Владения или смене времен года в Гиране. Или о своем великолепном искусстве владения мечом, с горечью вспомнил он. Все эти вещи просто существовали — и продолжат существовать независимо от того, может Луриэн оценить их или нет. Именно поэтому несостоявшийся король не представлял, где именно в анклаве расположена тюрьма, и находится ли она вообще внутри комплекса дворцовых рифов. Он даже не был уверен, где тут верх. Просто предположил, что каменистое основание, на котором он очнулся, это «низ», но певучие заклинания ишараннов хорралуса способны воссоздать стену или потолок из камня так же легко, как и пол из металла.

Наследнику никогда не приходило в голову задаться вопросом, зачем вообще расе, столь великой в своей обособленности, столь патологически эгоистичной, что о междоусобных войнах не шло и речи, нужна темница.

Видимо, для него.

Он коснулся зарубки на плече и обнаружил, что одет только в поддоспешник. Клинок Ванглира беспощадно располосовал тонкий узорчатый шелк. Луриэн провел пальцем по магически сросшемуся углублению в плоти: в борозде глубиной в дюйм не было крови. Боли тоже не было. В какой-то момент после боя с Ванглиром о нем, похоже, позаботились ишараннские лекари храма тру’хиас. Что ж, все лучше, чем раздиратели душ. Луриэн не собирался жаловаться, но все же не мог представить ни одной разумной причины, по которой Глефобоец захочет оставить соперника, претендента на трон в живых. Впрочем, Луриэн твердо решил прожить достаточно долго, чтобы заставить тирана пожалеть об этом.

Так или иначе.

Он поймал отнесенный течением локон парика и вернул его на место. Прядь стала маслянистой и жесткой, как морская трава. Нахмурившись, Луриэн подтянул клочок «волос» ко рту и лизнул. Металл. Тот самый вкус, с ощущением которого он очнулся. Рыбий жир, которым намарти смягчали водоросли, должно быть, стек. Слишком густой, не смешивающийся с водой, он собрался в лужицу у его рта, пока принц лежал без сознания. Луриэн выплюнул изо рта спутанные космы, вспоминая легкие поглаживания, которыми рабы-служители наносили жир, и принялся тянуть приклеенный к голове парик, с болью отдирая его от кожи. Ванглир отобрал у него все, даже право носить королевские цвета. Ну ничего, наследник вернет его. Это право принадлежит лишь ему. Он хочет им обладать, а значит, так и будет.

С удвоенной злобой принц заколотил по решетке кулаками, коленями, пятками, раскачивая клетку и выкрикивая невообразимые ругательства, не слышные никому, кроме Луриэна и его богов.

Он звал Ванглира. Звал Калохара и Вагоса. Даже Эодриана. Звал мать. Ее дух теперь покоится в хоррелиуме, но, по правде говоря, Лагете могла прийти оттуда на помощь с той же вероятностью, что и Эодриан из виноградников каулерпы и салонов расслабления Краннстока. Луриэн колотил по свинцовому барьеру, пока не задохнулся от крика. Колени и костяшки были ободраны. Раненое плечо пульсировало. Последний удар только отбросил его от целехонькой решетки. Жалкое зрелище.

— Ты закончил?

Он вздрогнул, испугавшись неожиданного голоса, крутанулся в воде:

— Кто здесь?

— Не помнишь меня, мой принц? — Голос был тягучим и сладким, как глубоководный мед, и потому пяти слов оказалось достаточно, чтобы замаскировать в нем злобу. — А ведь мы уже встречались прежде.

Луриэн ощутил в воде движение. Имей он хоть малейшее представление о том, откуда к нему приближаются, он бы отпрянул, но, застрявший в ловушке, только замер, напрягая чувства. Глаза впивались в черноту. Он услышал тихий шелест — словно шуршание длинного платья, сшитого из плотного материала вроде шагрени или саргассового сукна. Вода донесла аромат цветов наяды.

— Я не обижена, — проворковал голос. — Вокруг так много красивых девушек.

Луриэн вглядывался во тьму, страстно желая, чтобы грубый шорох и слабый запах слились, породив в сознании образ. За тысячелетия, прошедшие с тех пор, как китаи бежали из Леириу и основали анклав Геалрахи в Хише, те, кто стал впоследствии идонетами, развили множество экстраординарных чувств, позволявших им «видеть» в темноте. Но Луриэн всегда жил среди сияющих сфер и световых камней, украшавших Тор Матланн и Нефритовый Дворец. С ужасом — и неожиданным удовольствием — он подумал, что именно так, наверное, было и с китаями, впервые покинувшими Яркую Гавань Теклиса и спустившимися в глубины Гаэлуса. Неужели сам Вольтурнос, верховный король глубиннорожденных альвов и последний из Пробужденных китаев, когда-то бродил на ощупь во тьме, как принц Луриэн сейчас?

— Такой страх в твоих глазах, — произнес голос. — Другие позавидовали бы мне. Пробудить истинное чувство в ахелианском принце…

— Я не боюсь тебя.

— Кажется, ты не знаешь, кто я?

— Та, кому я посоветовал бы придержать язык, если есть желание сохранить его.

Темнота рассмеялась ему в лицо хрипло и зло. Зарычав, Луриэн уже намеревался сказать еще кое-что, но замер, осознав смысл произнесенного.

— Так ты меня видишь?

— Я слепа с рождения. — Вода на миг затихла, но Луриэн чувствовал холодное, оценивающее внимание незрячих глаз. — Скажем так: мое положение лучше твоего.

Смятение охватило Луриэна, разлилось по синякам и ссадинам его ноющего тела, и он скрестил руки на тощей груди.

Темная вода издала сочувствующий звук.

— Что, ахелианская плоть слишком хороша для поцелуев холодной воды и грубых глаз? Ладно, если тебя это немного утешит, знай, что вижу я тебя не глазами.

Значит, остается… а что остается-то?

Осязание? Вкус?

Луриэн не был уверен, какое из перечисленных чувств предпочтительнее.

— Ты одна из дворцовых рабынь, — пробормотал он.

— Понять не могу, как же это Глефобойцу удалось перехитрить тебя. Твой ум так же быстр и остер, как твой меч.

— Ванглир был влюблен в мою мать. Кто мог представить, что он бросит мне вызов?

— Он уже много лет в сговоре с Галрохиром и Анаэр.

— Невозможно.

— Такие ходили слухи.

— И Лагете их не слышала?

— Разве я это сказала?

Луриэн схватился за голову:

— Я принц Бриомдара. Я не потерплю, чтобы меня высмеивала… рабыня.

Чернота перед ним будто усмехнулась.

— Твоя власть держалась на темном песке и мелких ракушках. — Щелкнули пальцы. — Вот ее и унесло приливом. Легче королю отказать Матланну в том, что причитается богу, чем запугать раба из-за решетки.

Луриэн напряг свой усталый мозг в поисках хоть какого-то намека на то, кем могла быть эта женщина. Чем он мог обидеть ее? На ум ничего не приходило. Ничего такого, чего сотни ахелиан не сделали бы сотням тысяч намарти вроде нее.

— Ты девушка с раковиной, — произнес он наконец. — Рабыня, наливавшая мне вино?

Зазвенел злой смех.

Луриэн стиснул кулаки. Какое ему вообще дело до издевательств рабыни? Да никакого, сказал он себе. Ни малейшего.

— Думаю, юной Джейр было бы приятно увидеть тебя таким униженным, мой принц. Почти так же приятно, как мне. Если бы я думала, что у нее хватит смелости прийти сюда, то попросила бы ее присоединиться ко мне.

Значит, они все-таки за пределами дворца. Луриэн ухватился за это знание так, будто вырывал его у намарти коварством и хитростью истинной души.

— Тогда кто ты?

— Лучше спроси, зачем я здесь.

Луриэн проглотил очередную колкость.

— Ладно, пожалуйста: зачем ты здесь?

— Чтобы освободить тебя, мой принц. Зачем же еще?

На миг Луриэн онемел.

— Для Ванглира?

Темноту снова всколыхнул смех — на сей раз не издевательский, но полный такого веселья, которое перевернуло само представление Луриэна о радости.

— Думаешь, намарти не может иметь собственных амбиций?

— Я не понимаю тебя.

Вздох.

— Подплыви ближе.

Несмотря на горячее желание выбраться из клетки, он все же заколебался.

— Зачем?

— Потому что мне бы хотелось побеседовать с тобой, не крича через всю комнату. Охраны тут мало, потому что ты единственный пленник тирана. Это значит, что стражники не должны отплывать далеко от твоей клетки. Полагаю, я могла бы приблизиться и сама, но лучше уж ты подплыви ко мне.

— Дерзкая половинная душа…

— Ближе.

Луриэн чуть не заскрежетал зубами, борясь с тягой смиренно повиноваться приказу, но обнаружил, что тело его само покорно плывет в сторону женщины.

Лагете, наверное, гордилась бы тем, как ему удалось без всяких усилий отделить плоть от высшей силы альвийского разума.

Невидимая рука, просунувшаяся между прутьями решетки, стиснула его ладонь. Луриэн испуганно вздрогнул, дернулся, но его держали крепко.

— Это я, дурень.

— А ты бы что чувствовала на моем месте?

Он немного расслабил руку, прислушиваясь к давно забытым ощущениям. Ее кожа была липкой и холодной. А еще мягкой и очень гладкой. Ногти подстрижены, причем недавно. Значит, женщина не садовница, не уборщица и не личная рабыня — а это уже почти все известные Луриэну должности намарти в его непосредственном окружении. Она не могла быть ни кухаркой, ни прислужницей, ни юной разносчицей раковин, поскольку он помнил, как недавно ужасался тому, как быстро посуда из ракушек превращает руки альвийских красавиц в рваные тряпки. Однако сила ее хватки поражала и заставляла нервничать. Конечно, он не чувствовал боли, но покалывание в лишенных доступа крови пальцах было довольно неприятным.

Получается, она из артистов — жонглер или акробат.

Или одна из танцовщиц на ассамбрале.

Да.

— Меня зовут Намариэль, — прошептала она, так близко, что Луриэн почувствовал колебания эфирного моря, возмущенного ее словами. — Я позабочусь о том, чтобы сделать тебя королем. Если ты по-прежнему этого хочешь.

— Какая намарти разница, какой хозяин держит ее за ошейник?

Намариэль рассмеялась с таким извращенным весельем, которое для радости могло стать тем же, чем удар ножом — для объятий.

— Темнота тебе на пользу, мой принц. Именно так всегда говорил мой хозяин-ишаранн, напоминая о том, как мне повезло родиться без глаз. Мне совершенно все равно, кто сидит на Нефритовом Троне. Это волнует меня еще меньше, чем вопрос, кто правит Владением Жизни: Вечная Королева, или Дед, или Бог-Царь Зигмар. — Она крепче стиснула его руку и властным движением притянула к своей груди. Внезапная близость ошарашила, смела всю сосредоточенность пленника. Сердце Луриэна затрепетало. Дыхание сбилось. Запах наяды обволакивал, заглушая все чувства. — Меня интересует та, что будет стоять рядом с троном.

Попытка обольщения и полная нелепость того, что достигло его ушей, вынудили наследника несколько долгих секунд подыскивать приемлемый ответ.

Он захохотал.

— Хватит! — рявкнула Намариэль.

Весь опыт Луриэна говорил, что намарти раболепны и покорны. Ему никогда прежде не приходило в голову, что они могут думать и чувствовать точно так же, как и другие альвы. Вспомнилось, как иногда, сбегая от строгости азидразора, они с Эодрианом, а позже с Вагосом и Калохаром отправлялись в анклав, побродить по рынкам, подивиться на новых зверей, привезенных в город укротителями. Они развлекались тем, что наугад выбирали из потока деловитых альвов намарти, всегда легко узнаваемых по железному хадрилькару, отсутствию глаз и колдовской рабской руне на лбу, и спорили, какое из низших существ отдало свою душу, чтобы эта извращенная пародия на альва пережила младенчество. Человек? Слишком очевидный ответ. Большинство были людьми. Может, оррук? Или огор? Или даже зверолюд? Обилие вариантов пугало. Душу коробило. И кому следовало расплачиваться за омраченное настроение четырех юных беспечных ахелиан? Естественно, тому самому намарти, который стал причиной недовольства. Никто никогда не останавливал их, никто не порицал впоследствии. Они ведь ахелиане. А он — наследник Лагете.

Теперь же, в тисках рук намарти, Луриэн призадумался.

— Королева-намарти? — пробормотал он. — Невозможно.

— Но переспал бы ты с ней охотно.

Луриэн поспешно отвел взгляд.

— Ты переспал бы с дюжиной, а твоя мать и глазом бы не моргнула.

Луриэн, нахмурившись, снова попытался вырвать руку, и снова Намариэль удержала его.

— Таков мой долг перед нашей расой, — ответил он. — Но дома Бриомдара никогда не примут намарти в качестве своей повелительницы. Это омерзительно.

— Говорят, что Махбор женился на дриаде.

— Неправда, — вскинулся Луриэн. — Ничто так не будоражит холодную кровь ахелиан Бриомдара, как скандал.

— Ее называют Королевой Глубинных Рощ.

— А знаешь, как теперь называют его? — Луриэн рассмеялся. — А когда-то он был рейдером пострашнее Галрохира и Ванглира вместе взятых. Так, по крайней мере, говорила мне мать. Ты слишком увлеклась слухами. Если дома не примут тебя — а этого не случится, — не примут и меня, если я возьму намарти в жены.

— Знаю. Поэтому мы лишь обменяемся клятвами и свяжем себя перед богами. Никто не узнает о наших намерениях до того, как ты сядешь на трон. Церемонию можно провести позже.

Луриэн с трудом сдержал ухмылку. Он уже потерял счет клятвам, которые щедро рассыпал в знатных домах и рабских коридорах Бриомдара.

Он умел клясться.

— Значит, клятва. Это честно. Верность в обмен на свободу.

— Свобода — только начало, мой принц.

Луриэн усмехнулся:

— Ты принесла даэтар для скрепления рук?

— Я взяла кое-что получше.

Он ощутил движение. Потревоженная вода тронула его щеку, всколыхнула плащ. Потом — острое тепло в руке. Резкий холод. И ошеломляющая боль. Луриэн закричал, почувствовав, что женщина-намарти пронзила кинжалом их сцепленные руки.

— Если уж я знала о плане Ванглира, представь, что я слышала о тебе, — прошипела она, обдавая дыханием его лицо. — Я получу настоящую клятву. Заставлю ее с криком вылететь из твоей души.

Когда кровь их смешалась, намарти запела, выводя череду нестройных гласных, зловещих и сакральных. Кровь идонетов от природы холодна, но Луриэн почувствовал, как от слов женщины текущая из раны струйка сделалась густой, словно стылая река, несущая ледяное крошево. Ишаранны Бриомдара славились по всем Семи Океанам, соперничать с ними могли разве что раздиратели душ Мор’фанна. А самой знаменитой среди ишараннов была королева Лагете, и ее приемный сын вырос, не боясь магии. Так он, по крайней мере, считал. В последнее время ему пришлось столкнуться с таким количеством непроверенных убеждений, что принц перестал понимать, что было на самом деле, а чего не было никогда. То оказалась не приливная волна, направленная на какой-нибудь враждебный и далекий континент, не утес, поглощенный голодным морем по слову главного защитника и хранителя. То был зов, обращенный к богам, произнесенный над льющейся кровью, его и ее. Так просто. И так… интимно.

— Отпусти меня! — взревел он.

Намариэль крепче стиснула нож. Крик Луриэна перешел в вопль, высокий, пронзительный. Женщина зажала ему рот свободной рукой:

— Аэша, свяжи душу этого мужчины с моей душой. Атаэрта, свяжи тело этого мужчины с моим телом. Ладриэлла, да будет этот мужчина слеп ко всем чарам, кроме моих. Дракира, следи, чтобы мужчина этот не изменял ни душой, ни телом…

— Старые боги мертвы! — прорычал Луриэн сквозь пальцы Намариэль, а та продолжала, явно намереваясь воззвать ко всему пантеону азурских богов:

— Матланн, скрой этого мужчину от всех глаз, кроме моих…

— Кто ты?

— Одна из нетхиров. Ишаранны хорралуса научили меня переносить души умерших в сон без сновидений хоррелиума, а оттуда — в объятия богов. Так что боги хорошо знают меня.

— Клятва потерявшим власть бессмысленна.

— Это — бессмысленно?

Намариэль повернула нож. Оба альва вскрикнули, охваченные мучительной болью. Она поглотила Луриэна, точно проклятие. Великий океан над ним содрогнулся под божественной тяжестью. Луриэн ощутил титаническое давление на душу, нервы его застыли, тьма сгустилась. Над рукой, пронзенной клинком, прямо из раны выросла соленая сосулька, и рост ее сопровождался тихим шелестящим звуком — будто множество крохотных морских рачков иголками сшивали кристаллы.

— Боги услышали, — выдохнула Намариэль. — Кадаи и Китараи ждут тебя. Что ты им скажешь?

— Я… я…

— Ты дашь им клятву?

— Я…

— Или останешься болтаться в этой клетке в ожидании Ванглира?

Луриэн стиснул зубы:

— Клянусь!

Голос сорвался в крик, ибо Намариэль резко выдернула нож из их соединенных рук. С разинутым ртом Луриэн отпрянул назад, прижимая изувеченную руку к груди, мотая головой, чтобы бросить прощальный взгляд на Матланна — если именно он был тем ужасающим давлением, которое только что пережил принц. Но ведь намарти не могут повелевать магией. Даже обученные знаниям хорралуса не способны призвать взгляд защитника. Или способны? Что еще это могло быть? Наследник огляделся, по-прежнему ничего не видя и не чувствуя ничего, кроме холода и медленного, пугающе размеренного биения своего сердца.

Он едва расслышал, как поворачивается в замке ключ, как скрипит, открываясь, дверь клетки. Аромат цветов наяды смешался в воде с запахом свежей жертвенной крови, когда склонившаяся намарти скользнула губами по лбу Луриэна, одаривая поцелуем. А он так оцепенел телом и духом, что даже не вздрогнул.

— Ну и как тебе свобода, любовь моя?

Глаза начинали привыкать.

Стены темницы казались выцветшим серым гобеленом, заселенным и частично обглоданным норными рыбами. Крохотные души — обитатели рифа, из которого росли стены, — были всего лишь тусклыми искрами, но в своем изобилии порождали зыбкое мерцание, воспринимаемое Луриэном чем-то помимо зрения. Этим даром в той или иной степени обладал каждый идонет. Просто наследнику никогда раньше не приходилось полагаться на него.

Эта полупрозрачная дымка не была единственным источником «света».

Все вокруг покрывала магия, столь же обыденная, как песок или известняк. Она накапливалась десятки тысяч лет, поглощенная коралловыми полипами, проникшая в их экзоскелеты; магия оседала слой за слоем, покрывала каждый гребень, каждый уступ кристаллическим мерцанием. Плыть мимо этих рифов было все равно что смотреть сквозь сделанный ишратизарами винный бокал, вращая его под световой сферой. Пусть многослойная магия неидеально совмещалась со светом души живого коралла, она создавала потрясающее ощущение протяженности. Глубины.

Поворачиваясь, Луриэн чувствовал себя центром вселенной, вращающейся вместе с ним. Направление взгляда, угол зрения — как мало они значат для чувства, основанного на интуиции и магии. Принц обнаружил, что смотреть на рифы так же легко, как и сквозь них. Он видел крохотных рыбок, населяющих и берегущих риф, наводящих чистоту, но совершенно не задумывающихся об ишараннах хорралуса, создавших его, — как и те не задумывались о своих творениях. Видел планктонных существ, на которых охотились эти рыбки, видел и хищников покрупнее, видел медуз и кальмаров, откладывающих среди твердых раскидистых ветвей кораллов свои яйца. Видел мириады взаимосвязанных жизней, водоворот движения и света — и он, Луриэн, находился в самом его центре.

Глаза начинали привыкать.

Но от этого принц не стал внимательнее глядеть по сторонам: слишком поглощенный цепенящим страхом и удивлением, он то и дело получал неожиданные удары. Извилистые переходы и редкие комнаты изобиловали препятствиями: столами, поросшими ракушками, перегородками из затвердевших водорослей, кандалами, прикованными к кораллам свинцовыми цепями. Все, сделанное не из живых материалов или недостаточно старое, чтобы покрыться слоями океанской магии, оставалось для него невидимым. Он натыкался на шкафы и стулья, не раз бился головой о световые сферы, давно исчерпавшими свой душевный заряд, брошенные поставившими их ишараннами.

— Ты собираешься налетать на все подряд? — интересовалась Намариэль, призрачное присутствие которой маячило за плечом. — Шум от тебя слышен небось и в Элгаэне.

Она взяла его раненую руку.

Он с визгом выдернул ладонь.

— Соберись, ахелианин.

— Я…

Слабое мерцание душевной энергии и магии намарти походило на темный силуэт на фоне тусклого сияния рифа. Жизненной энергией ее половинная душа уступала даже окружающим кораллам.

— Ты так непринужденно прикасаешься, — пробормотал он.

— Потому что душа моя увядает слишком быстро, чтобы быть замеченной Темным Князем Излишеств. А теперь сосредоточься, мой принц. Пока что мы плыли наиболее живыми путями, где кораллы достаточно плотны, чтобы укрыть нас от любопытных глаз. Но сейчас мы почти выбрались на открытое пространство, дальше тянутся в основном мертвые рифы. Тебе придется двигаться тише и успокоить мысли. Ты сможешь это сделать?

— Что?

— Охрана останется позади, но они намарти, как и я. Если ты будешь хоть немного отличаться от рыб, среди которых мы поплывем, они увидят это не хуже меня.

— Я…

— Так ты можешь?

Луриэн прижал тыльную сторону ладони ко лбу и закрыл глаза.

Существовало много разных техник разделения разума и тела, сущности и сознания. Большинству из них Луриэн учился, поскольку Лагете была необычайно одарена и так же настойчива, но, не имея к тому склонности, практиковался он редко. Он приказал мыслям замедлиться. Расстояния между ними, казалось, увеличились, и в эти промежутки вклинился холод великого океана, еще больше затормаживая их движение. Одиночная, изолированная мысль — ничто. Вычленив даже самые жгучие тревоги, можно подхватить, перевернуть и исследовать их без эмоционального риска. В этом — ключ. Только когда мысли сплавляются в тигле неконтролируемого разума, они обретают силу настаивать и терзать.

— Хорошо, — сказала Намариэль. — Очень хорошо. — Принц почувствовал, как она указывает на спиральное переплетение душевного света и мрака. — Сюда.

— У тебя есть план?

— Выбраться из темниц, потом покинуть анклав.

— И куда дальше?

— Не спеши, любовь моя. Не все сразу. Плывем же, нас ждут.

— Ждут?

— Не торопись.

Намарти повела.

Он последовал за ней.

Когда приказываешь себе ничего не чувствовать, время растягивается.

Луриэн по-прежнему ощущал, как двигаются, взбивая воду, его ноги, но то было просто монотонное, механическое действие, которое он скорее наблюдал, чем исполнял, исключительно скучное, перемещающее его куда-то. Принц перестал понимать, как долго уже плывет и много ли еще осталось. К такому состоянию стремились пуристы вроде Анаэр, ведь именно оно ожидало их всех в хоррелиуме. Это спасало от бесчинств Слаанеш. Луриэн всегда считал обещанное убежище в загробной жизни унылой перспективой. Хуже того — лицемерием. Что есть полный отказ, если не то же излишество, острая реакция на те разновидности страха, которые легко можно свести на нет более простыми средствами и меньшими жертвами?

Все должно быть в меру.

Так сказала бы Лагете.

Но это было до того, как он дал обещание перед лицом богов. Как знать. Сейчас он наблюдал за собой, захваченный бессвязными мыслительными процессами незнакомца, погруженного в размышления ни о чем. Смутно он почувствовал, как проход, по которому плыло его тело, расширился и закончился сферическим помещением. Ощутил открытую воду. Соли тут были свежее, а течения сильнее. С неожиданной неохотой он вернулся к более исследованным областям своего сознания.

— Ни с места!

Мужской голос. Луриэн ощутил впереди движение — кто-то направлялся к ним, но мысли его оставались слишком рассеянными, чтобы он мог испытать страх или удивление. Чья-то рука потянулась к нему. Рука двигалась невероятно медленно — заторможенный ход мыслей почти остановил мир. Луриэн чувствовал грубость чужой кожи, привкус соли под ногтями альва, воду, обтекающую костяшки, точно волны — скалу. Фрагментарное мысленное изображение слабо забрезжило между разреженными ощущениями. Луриэн потянул за нити тела и предплечьем отбил приближающуюся пятерню, а потом замахнулся сам, метя туда, где, по подсказке разума, должен был находиться рот противника. Нападавший поймал его открытую ладонь и вывернул. В мозгу вспыхнула яркая точка. Нет, не совсем боль. Скорее, боль, воображаемая сторонним наблюдателем, чья душа способна на сопереживание настолько, что он может разделить эту боль и сочувственно поморщиться.

Нападавший оттолкнул его на стену помещения, уперся локтем в шею, коленом в пах, вдавил спиной в изгиб сферы.

Из горла альва вырвалось низкое рычание.

— Отпусти его, Морогай, — потребовала Намариэль. — А то поломаешь моего жениха.

По приказу намарти давление на тело Луриэна в разных точках ослабло, хотя альв отпустил его с явной неохотой. Темная вода, взбаламученная этим Морогаем, не произнесла ни приветствия, ни извинения — не доносилось ничего, кроме глухого ворчания, но Луриэн почувствовал, что фигура отплыла.

— Значит, это твои друзья. — Луриэн потер горло и уныло приложил ладонь к ноющему паху. Как и следовало ожидать — и как всегда учила Лагете, — мир оказывается мрачным местом, когда чувства и разум сосуществуют под одной кожей. — Немудрено.

— Ты ушел глубоко. — В голосе Намариэль прозвучало искреннее восхищение, и Луриэн на миг преисполнился гордости. — Я и не думала, что ты на такое способен.

— Моя мать была повелительницей приливов Бриомдара, королевой ишаранной, самой могущественной в своем храме. Мне просто это не нравится. Я чувствую себя как… как шипастая медуза. Или что-то в этом роде. Что-то дрейфующее в океанских течениях.

— Это было впечатляюще. Я сама едва тебя видела, а ведь плыла прямо за тобой.

Луриэн, щурясь, всматривался вперед, в сумеречный свет души; туда, где, по его предположению, должен был находиться Морогай. Сферические покои тускло освещались капиллярами крохотных живых существ, на фоне которых он слабо различал Намариэль — по крайней мере, Луриэн убедил себя в этом. На самом же деле впечатление складывалось из звука ее голоса и растущей неприязни от близости с этой нелепой половинной душой. Ничего больше он не чувствовал.

— Зажги камень, Ураэль, — попросила Намариэль. — Пусть наш принц немного передохнет, прежде чем мы двинемся дальше.

Раздался стук, потом вспыхнула искра. Луриэн поморщился и заморгал, когда мускулистый силуэт поставил ярко пылающий световой камень на инкрустированный раковинами стол. Сияние тлело, растворяясь во мраке. Не считая стола, на котором горел камень, щедро разбрызгивая свет души, обстановка помещения оказалась скудной. Пустые ниши, несколько растущих из стен тут и там полок да что-то вроде шкафа, затянутого водорослями. Мебель для ахелианского начальника гарнизона, в которой темницы, очевидно, совершенно не нуждались.

Трое слепых намарти в ошейниках наблюдали за ним.

И одна находилась совсем рядом — собственнически близко.

Наследник уже видел ее однажды, но тогда она была в траурном платье, расписанная пурпуром, танцевала для богов среди толпы. Намариэль. Такая же прекрасная, как ему помнилось, а может, еще прекраснее в новой одежде — длинной водорослевой юбке, подходящей для путешествий, с ребрами из рыбьих костей и пуговицами. Подол утяжеляли необработанные цирконы, чтобы складки не мешали плыть. За спиной у нее висел белый лук из шепчущего дерева, на плечо был накинут выцветший плащ — вещи, которые вряд ли привлекли бы к себе внимание, потому что могли принадлежать жителю любого анклава Балки. Луриэн знал, что намарти в принципе плохо различают цвета. Талию и грудь Намариэль облегал шагреневый корсаж, стянутый ремнями, на которых болтались туго набитые мешочки. Мускулистые руки оставались открытыми.

Из всех спутников Намариэль самым поразительным был мужчина.

Он бугрился мускулами, точно оррук, натянувший кожу альва. Что ж, с учетом бесконечного разнообразия проявлений души при ритуале переноса когда-то он вполне мог быть и орруком. Предплечья его защищали толстые кожаные перчатки. Вбитые в череп гвозди с друхирринскими рунами смерти образовывали на голове корону. Все тело мужчины покрывали шрамы, и, лишь приглядевшись, можно было увидеть, что оставлены они не клинком, а огнем. Учитывая телосложение намарти, Луриэн предположил, что тот был кузнецом, порабощенным одним из мастеров ишратизаров. Такого полезно иметь рядом. Судя по физической силе намарти и болезненной пульсации в горле и бедре Луриэна, это и был Морогай.

Второй оказалась девочка, самая хрупкая из всех, кого когда-либо видел Луриэн. Он даже не мог представить, какие обязанности может исполнять столь нежное существо. Она напоминала куклу, сделанную из фарфора и черного жемчуга, из тех, что сидят над постелью ахелиан, напоминая о страданиях половинных душ. Лысая голова только подчеркивала детскость неоформившегося тела. Тяжелый свинцовый хадрилькар грубо охватывал ее тоненькую шейку, и носила она ошейник, похоже, только благодаря естественной выталкивающей силе воды. У девушки мурашки собрались так плотно, что напомнили ему пошедшую складками кожу клыкоморы, которая сжалась для прыжка и готовилась укусить. Девочка тоже рассматривала его — безглазым, но сбивающим с толку проницательным взором, — как будто мысленно сдирала с него кожу, чтобы заглянуть внутрь и не найти там ничего.

Она молчала.

— На твоем хадрилькаре знак дома Лагете, — нарушил молчание Луриэн. — И на твоем тоже. — Он повернулся к дюжему кузнецу. — Поэтому вы решили помочь мне?

— Поведаем друг другу наши истории позже, — ответила за великана Намариэль. — А сейчас надо плыть. Ванглир в конце концов заметит твое отсутствие, и, когда это случится, я хочу быть как можно дальше от Бриомдара.

— И куда же мы направимся? — полюбопытствовал Луриэн. — Возможно, ты как намарти не знаешь, но во Владениях Смертных нет более одаренных прорицателей душ, чем те, кто вышел из турсколла Бриомдара. Они способны выследить душу мухи в Саду Нургла, а их заклинатели приливов — переправить туда фалангу, чтобы добыть ее. Я не смогу укрыться от Ванглира Глефобойца.

— Сможешь — не навсегда, пожалуй, но надолго.

— Особенно если он опять усмирит душу, — прогудел мужчина-альв голосом, подобным удару бронированного кулака в челюсть.

— Нам нужно в Элгаэн, — произнес Луриэн. — Тетушка Лараме защитит меня.

— Слишком близко. — Намариэль покачала головой. — Слишком очевидно. И как твоя нареченная скажу — слишком неамбициозно.

— Тогда куда?

— Позже. — Намариэль поманила меньшую из двух намарти. — Давай, Морогай. Пора придать нашему принцу подобающий облик.

Фарфоровое дитя недовольно дернуло головкой и оскалилось, как будто указания показались ей чем-то вроде присосавшегося к затылку клеща.

— Погоди. — Луриэн указал на лысого тощего ребенка. — Это Морогай?

— Как думаешь, Морогай? — хмыкнула Намариэль. — Сможешь работать с этим?

Девочка достала кривой двухклинковый нож длиной со средний палец Луриэна и ухмыльнулась.

Магические течения Балки сходились над глубинными кряжами Бриомдара, обретая там максимальную силу. Двадцать два пика поднимались из бесплодного дна, сверкая древней силой, точно разбитые кристаллы. В каждом таилась фундаментальная истина, мудрость и знание, дарованные Теклисом китаям — увы, только чтобы увидеть, как Свет его угасает в умах их потомков. Призрачно сияющий антаблемент, воздвигнутый ишратизарами, богами и героями китаев, легендами азуров, прочно стоял на высоте сотни футов среди изначальных потоков, столь же зыбкий в глазах смотрящего, как и уроки Теклиса в его сознании. Шпили образовывали мандалу из трех колец, каждое из которых посвящалось кругу богов, чье значение не мог объяснить ни один хорралус, хотя каждый альв постигал его интуитивно и бессознательно являл в своем ремесле. Внешнее кольцо из четырнадцати пиков окружало внутреннее кольцо из семи. То были замки и дворцы ишараннов и ахелиан, здания турсколла и азидразора. А в центре, из средоточия мандалы, над Тор Матланном — величайшим из богов — и над первой деревянной цитаделью Краннстока водным копьем из бирюзы и золота поднимался Нефритовый Дворец.

Луриэн никогда раньше не видел его со стороны.

Дворец был прекрасен.

Они выплыли из темницы под скорбный похоронный плач Кольца Четырнадцати. Разлившаяся в воздухе песня была песней Жизни Гирана, рвущейся из высоких рифов, образующих анклав. Потом беглецы быстро укрылись среди обширных рынков и мастерских нижнего города, и тут уже Луриэн окончательно заблудился.

Изоляционисты-идонеты все еще питали глубоко укоренившийся интерес к торговле и охотно потворствовали этой тяге. Океан снабжал их всем: живыми существами, обитающими в Балке, мясом всевозможнейших рыб, изделиями из кости, чернилами, жемчугом, бивнями. А еще были предметы роскоши, доступные исключительно аристократам: сделанные на заказ коралловые артефакты и заряженные душой вещи вроде световых камней, которые могли сотворить лишь время да мастерство ишараннов.

Намариэль уже приобрела несколько мелочей, которые дюжий Ураэль безропотно нес в двух корзинах, висящих на его широких плечах.

В мясной лавке она выдала себя за агента каравана укротителей, посланного обменять бушель рыбной муки. Обсуждая с ребенком-намарти лекарства у прилавка травника, она вновь изменила и историю, и поведение, превратившись в преданную рабыню ишратизара-парфюмера, разыскивающую наилучшие притупляющие чувства снадобья, чтобы хозяин мог настроиться на творческий лад. Ее умение притворяться было поразительным, и Луриэн, наблюдая за Намариэль, не мог не задуматься: а не обошлось ли тут без какого-то колдовства. Она отбрасывала одни личности и надевала другие так же легко и часто, как Эодриан менял плащи. А уж у него-то на каждый случай имелся подобающий плащ. Для каждой компании был заготовлен соответствующий оттенок и даже наклон головы.

Приближаясь к продавцу одежды, она плавно вжилась в новую роль служанки ишараннской аристократки и принялась трещать с продавцом о том, как ее госпожа желает произвести впечатление на приезжих высокородных Тураха, чтобы приобрести одну из знаменитых глубинных кобылиц укротительницы Ириме.

— Ей лучше поторопиться, — заметил торговец, заворачивая для намарти три купленных рулона ткани — белой, бледно-голубой и серебряной — в листья морских водорослей. — Королева Анаэр скоро уедет.

— До слияния? — беспечно проворковала Намариэль голосом, отнюдь не похожим на речь той язвительной мегеры, с которой был знаком Луриэн. Принц даже испугался, не заблудился ли он в толпе и не примкнул ли к другой группе намарти.

— Я слышал, ее кортеж собирается у приливных врат Тор Аната. — Торговец передал завернутый товар Ураэлю и указал в направлении Шпиля Охотницы.

Луриэн покосился туда.

Анклав идонетов — это живое, дышащее, полубожественное существо колоссальных размеров и древней красоты. По крайней мере, так всегда казалось Луриэну, когда он любовался сиянием шпилей с балкона Нефритового Дворца с бокалом каулерпы в руке. За Кольцом Семи эти темные просторы между шпилями были наполнены хаосом энергии и цвета, жизнью во всем ее гиранском изобилии. Пастухи-намарти гнали свои стада жирных лавраев, изящных, блистающих чешуей каллет и слоноподобных ягаирских китов, чьи яйца считались деликатесом на столах ахелианских королей за пределами течений Латвея и Кайллегаэты. Зеленопанцирные гигантские черепахи, младшие родичи могучего левиадона, тянули широкие, снабженные плавниками повозки с альвами и их товарами. Кугуваи и клыкоморы охотились на рыскавших в округе падальщиков. Крупные хищники всегда находились где-то рядом, привлеченные запахами и звуками анклава, словно грифаи, почуявшие запах мертвечины. Полуодомашненные укрощенные сбивались в стаи, но обычно им хватало добычи, поэтому нападения на палаточные селения намарти случались редко.

По меркам человеческих городов Бриомдар был просторным и стерильным. Ни разу с тех пор, как они выплыли из темницы, ни один альв не оказался достаточно близко, чтобы, например, толкнуть Луриэна. И все равно ощущение такого количества своих сородичей было для принца более чем достаточным.

— На что это он уставился? — поинтересовался торговец.

— Он дурачок, — объяснила Намариэль.

Луриэн открыл было рот чтобы запротестовать, но почувствовал у плеча Морогай и снова закрыл.

— Бывает, — кивнул продавец. — Иногда душа не принимается, а почему — никто не знает.

— Моя мать как-то говорила мне, что есть души, уже затребованные богами.

Торговец пожал плечами:

— У каждого своя теория.

Намариэль поблагодарила лавочника и потащила усмехающегося Луриэна в толпу.

— Постарайся вести себя как намарти, — прошипела она.

— Я мог бы то же самое сказать и тебе, — парировал принц.

— Не болтай. Не глазей. Будь сдержан в движениях. Не привлекай внимания.

Под маскировочной одеждой, наспех изготовленной Морогай, все зудело. Намарти распорола королевское исподнее и перекроила его в хорошее полотно, придав ему форму, смутно напоминающую фигуру альва. Дерюга оказалась колючей, как плащ, сшитый из шерсти глубинной кобылицы. И наготу это одеяние особо не скрывало, поскольку немногим отличалось от перевернутого мешка с прорезями для рук и шеи. «Рубаха» едва прикрывала бедра, ноги же оставались голыми. Одеяние могло бы быть и подлиннее, если бы Морогай не откромсала ножом от подола неширокую полосу, чтобы соорудить повязку на глаза. Материал был плотным настолько, чтобы не слишком ухудшать видимость, но при этом скрывать глаза Луриэна от любого, кто глядел не слишком пристально. А поскольку плыли они среди идонетов, пристально всматриваться никто не собирался.

Он тронул толстый металлический хадрилькар, охватывающий его шею.

— Неудобно? — хмыкнул Ураэль.

— Думаю, можно привыкнуть.

— Ты не привыкнешь.

Луриэн нахмурился, не желая дальше обсуждать этот вопрос с великаном-намарти.

— Одежда продувается насквозь.

— Морогай была когда-то главной портнихой дома Лагете, чье мастерство высоко ценилось придворными лордами и леди, — сказала Намариэль.

— Не лучшая ее работа.

— Я попросила придать тебе вид низшего раба. Не принца.

— Но одежду-то носят все.

— Воспринимай это так, будто тебе нужно подняться наверх от самого дна, любовь моя.

Луриэн почесал под повязкой и потер лысую голову. Кожу жгло — Намариэль с огромным удовольствием и без предупреждения сорвала с него парик. Рука сама собой сползла на лоб.

— Намастир, который она нарисовала у меня на лице, — это же не навсегда, верно?

Ураэль лишь кисло усмехнулся, а Намариэль уже медленно и непринужденно вела их к Тор Анату. Морогай, как понял Луриэн, никогда не разговаривала, а если открывала рот, то так редко, что это не считалось за речь. Она плыла за ними безмолвным морским ежом — полудикий фарфоровый детеныш, которого никто и никогда не любил настолько, чтобы научить словам.

— Зачем ты ведешь меня через Шпиль Охотницы? — шепотом спросил принц, когда Намариэль пересыпала пригоршню ракушек с отпечатком души королевы Лагете в ладонь сапожника — в обмен на пару сапог размером как раз для Луриэна.

— Потому что там Анаэр. Или ты не прислушивался к сплетням торговцев?

— Турах? Таков твой план? Анаэр презирает меня. Лучшее, чего я могу ожидать от Города Шипов, — это что асглир-ахелиане убьют меня прежде, чем вернут Ванглиру.

— Думай об этом иначе. Если ты сможешь убедить королеву Анаэр, то ты сможешь убедить любого. Тогда вторая по величине армия Балки окажется на твоей стороне. Я плохо разбираюсь в военных делах, но, полагаю, это не будет лишним, если ты намереваешься свергнуть Глефобойца.

Луриэн фыркнул.

— К тому же это просто удобный случай, — продолжила Намариэль. — Махбор и Галрохир собираются оставаться в Бриомдаре гостями Глефобойца еще несколько приливов. Шансов сбежать с ними до того, как Ванглир заметит твое отсутствие, нет. А исчезнуть сейчас — самая важная наша задача. Что делать дальше, мы подумаем после, когда окажемся в безопасности в Турахе.

— Я — законный король Бриомдара, — пробормотал Луриэн. Лагете, верховная повелительница приливов, сама выбрала его, приняла в дом, растила как сына и наследника. Какое право имеет Ванглир или кто угодно еще противоречить ее воле? — Я докажу Анаэр, что она поддерживает не того ахелианина.

— Докажешь, с моей помощью.

— Похоже, ты много знаешь о приездах и отъездах королевских особ.

— Удивительно, сколько всего можно услышать, когда слушаешь.

— Я думал, ты нетхайская танцовщица, разве нет?

— Мертвые хоррелиума говорят охотнее всех. Им же больше нечего делать. — Намариэль наклонилась ближе, и Луриэн поежился, когда потревоженная ее дыханием вода коснулась мочки его уха. Больше всего на свете ему хотелось схватить тру’хиасский целебный камень и тереть им задетую кожу, пока не исчезнут все ощущения. — Теперь мои уши в твоем распоряжении. Знаешь ли ты, например, что Ванглир намерен сегодня обручиться с Лагете?

— Лагете мертва.

— Ни один идонет не умирает по-настоящему, когда его хоронят. Уж поверь тому, кто знает наверняка.

— Он собрался объединить наши дома. Узаконить свое правление. Фуэтан! Но зачем? Ахелианский совет уже дал ему это право. Его поддерживают Галрохир и Анаэр. Неужели он действительно боится неодобрения других анклавов?

— Будем надеяться.

— Но почему Ванглир сохранил мне жизнь? Почему просто не дал мне умереть?

— Не знаю.

— На ассамбраль собралась вся знать Зеленой Балки — прекрасное, зрелищное начало правления, большего он и желать не мог.

— Это имеет значение?

— Имеет, раз я говорю.

Намариэль погладила Луриэна по руке, потом склонила голову ему на плечо. Больше она ничего не сказала, и принц вынужден был вытерпеть несколько мучительных минут рука об руку с намарти, прежде чем они приблизились к лоточнику, чьи плавучие прилавки выдавали в нем продавца оружия. Намариэль двинулась прямо к оружейнику, повышая голос и всем видом показывая, что собирается покупать. Несмотря на расовые склонности, идонеты были слишком закоренелыми интровертами, чтобы становиться хорошими продавцами.

— Неужели обязательно заигрывать с каждым торговцем на всем пути до Тор Аната?

— Право, любовь моя, — произнесла она достаточно громко, чтобы услышал торговец, — мы ведь собираемся пожениться, и ты просто обязан иметь такое прекрасное оружие, как это, чтобы защищать наш дом. Наших детей. — Ее лицо приняло испуганное выражение. — Мой отец уже слишком стар, чтобы заботиться о нас. Отторжение иссушает его с каждым приливом.

Оружейник прижал пальцы к намастиру на лбу, потом опустил ладони, раскрыв их как двустворчатую раковину, и поклонился:

— Да вступится за тебя Матланн, благословив ребенком с полной душой.

Намариэль переплела пальцы и прижала их к сердцу:

— Ты добр.

— У меня было четырнадцать детей, — вздохнул торговец. — И мы не теряем надежды. И молимся.

— Четырнадцать душ, купленных ахелианской сталью, — пробормотал Луриэн.

— Что? — не расслышал торговец.

— Мой возлюбленный иногда говорит сам с собой, — поспешила объяснить Намариэль. — Причуда души, но за это я его и люблю.

— Везунчик, — уныло протянул оружейник. Луриэн скорчил гримасу, почти уверенный, что слепой намарти ее не увидит. — Пусть его удача перейдет вашим детям. Но ты права, леди. Зверей развелось много, особенно здесь, в нижнем городе. Ахелиане редко патрулируют территории за пределами Кольца Семи, и местные считают, что это к лучшему, ведь многие намарти готовы охотиться самостоятельно.

Луриэн фыркнул:

— Да с них можно взять? — Он покосился на Намариэль и тут же потупился. — Я имею в виду — с нас.

— Балахон с твоих плеч? Женщину из твоих рук? — Торговец потянулся и ткнул пальцем в фальшивый намастир на лбу Луриэна. Тот отпрянул от прикосновения. — Душа в твоей плоти для полноценных альвов стоит больше, чем все мои товары.

Намариэль притянула Луриэна ближе, словно встревоженная столь мрачным разговором. Ее ногти впились в руку спутника так сильно, что даже холодная малочувствительная плоть альва засаднила, отчего принц поморщился.

— Я слышала, даже ахелианин скорее полезет к невооруженному намарти, чем к тому, что с клинком.

Прежде чем кивнуть, кузнец глянул через плечо.

— Верно, верно. Хотя я бы сказал, что опасаться вам следует раздирателей душ.

Неподдельный ужас на лице Луриэна идеально соответствовал поддельному на лице Намариэль.

— Так какое оружие предпочитаете? — Торговец развел руками, охватывая весь свой товар.

Для раба, который занимался вооружением других рабов, у оружейника был приличный выбор. В центре «выставки», на войлочной подстилке, наброшенной на раковину двустворчатого моллюска, располагалась коллекция мечей, аккуратно разложенных по размеру — от маленьких остро наточенных клинков слева до огромных двуручных ланмари справа. В корзинах, закрепленных веревками на спинах моллюсков и подвешенных к плавучим воздушным мешкам, стояли двуглавые копья, секиры и шепчущие луки. Полезные вещи, но больше подходящие для бойцов из класса намарти. Но если азидразор чему-то и научил Луриэна, так это разбираться в оружии. Элегантная ахелианская ромфайя на длинном древке стояла среди копий. Изящно изогнутая лютосабля выделялась в окружении других мечей и была наполовину выдвинута из ножен, давая возможность полюбоваться волнистым узором на золотистом клинке и оценить надежность и красоту чехла. Здесь был даже гарпун-острога, свисающий на ремне с одного из изгибов раковины моллюска.

Намариэль шлепнула его по потянувшейся к гарпуну руке и направила к голубой циркониевой рукояти лютосабли. Ее маленькая ладонь легла на его пальцы, ее тело вжалось в спину принца, она тихонько ахнула, когда он коснулся оружия. А Луриэну больше всего хотелось съежиться, спрятаться в собственных костях, оставив для прикосновений женщины только безжизненную оболочку.

— Да, — выдохнула она. — Это.

— У леди удивительное чутье на качественные вещи. — Торговец взял с коврика лютосаблю и полностью вытащил ее из ножен, чтобы Намариэль могла полюбоваться восхитительным лезвием. Луриэн совершенно справедливо заподозрил, что уже не имеет отношения к совершающейся сделке.

Он убедился в этом окончательно, когда пара начала торговаться.

Эта часть рынка была пропитана вонью вьючных животных. Воду колебал рев клыкомор и гигантских морских улиток — теглаев. Это были одни из немногих смертных существ, достаточно выносливых для того, чтобы пересекать океанские просторы между анклавами Балки. Их громадные панцири были обернуты грузовой сетью, на верхушке чинно восседали возницы; ловцы-укротители намарти держали поводья ослабленными и тихо переговаривались друг с другом. Среди гигантских животных виднелись обитые раковинами экипажи, запряженные парами аллопексов в постромках и серебряных попонах.

Хищные звери принюхивались и рычали друг на друга, раздраженные как близостью безмятежных теглаев, так и карабкающимися по ним намарти с луками. Другие лакеи и рабы проверяли ремни, шпоры и прочность грузовых сетей, а полдюжины рыцарей-ахелиан надменно наблюдали за их суетой со спин своих клыкомор. Рыцари носили длинные серебряные кольчуги, льдисто-голубые с белым накидки и конические шлемы, украшенные серебряными плавниками. Это были асглиры, элитные воины Тураха. Серебряные шлемы Анаэр.

Пришли, понял Луриэн.

Огромный нежно-голубой шпиль, возвышающийся над ними, видимо, Тор Анат, а перед ним — собирающаяся отбыть делегация Анаэр. Все как будто бы готово. Колонна могла тронуться в любой момент. Единственная причина, по которой этого еще не произошло, заключалась в том, что во всех Владениях Смертных и Хаоса не было существа более безразличного к чужим заботам, чем ишаранн, управляющий приливными воротами анклава. Заклинатели приливов отлично знали, что без их магии путешествия становились невероятно трудными — практически невозможными, поэтому даже королевы вынуждены были терпеть прихоти чародеев. Луриэн сомневался, что Королеву Шипов заставят ждать слишком долго. Пускай заклинатели необходимы, но такие, как Анаэр, всегда могут найти им замену. Ишаранны, как правило, хорошо осознавали свою значимость.

Оглядевшись, Луриэн вдруг понял, что больше не видит ни Морогай, ни Ураэля. Они уже слились с суетливой толпой готовящихся к отбытию рабов. Надо отдать Намариэль должное — она все предусмотрела.

— Намарти!

Луриэн проигнорировал гневный крик, предположив, что обращаются к кому-то из сотен других намарти, маячащих в поле зрения, и продолжил осматривать караван в поисках пропавших спутников.

— Ты глухой, намарти?

Подняв взгляд, Луриэн увидел высокого ахелианина в сюртуке с разрезами, не стеснявшем движений в воде, а также в широкополой, украшенной оборками шляпе. Подплывая к Луриэну, ахелианин придерживал ее рукой. Дыхание у наследника перехватило.

Эодриан.

Неожиданное изгнание Луриэна из двора внезапно оставило его вассала без покровителя. У Калохара имелась какая-никакая военная репутация, а Вагоса придворные привилегии никогда не заботили. Размышляя об этом теперь, Луриэн вообще не понимал, почему они дружили. А ведь Эодриан, пожалуй, впервые в жизни пересек Кольцо Четырнадцати — в надежде снискать расположение королевы Анаэр или, если не получится, одного из ее рыцарей. В другом месте и в другое время Луриэн непременно посмеялся бы. Если и существовал идонет, меньше Луриэна приспособленный для такого сурового места, как двор Тураха, то это был тот самый альв в располосованном сюртуке и оборчатой шляпе.

Спохватившись, он попытался представить, как должен вести себя намарти, к которому подплывает рассерженный ахелианин. Но воображение подвело его. Эодриан схватил его за балахон прежде, чем принц успел что-либо сказать или сделать. Луриэн охнул от неожиданности. Он ожидал возмущенных криков торговцев намарти, но не дождался.

Среди них плавал лорд, который имел право делать все, что пожелает.

— Твоя башка, раб, — процедил Эодриан. — Она была недавно выкрашена в бирюзовый и золотой. — Луриэн беззвучно замотал головой, но это лишь вынудило Эодриана крепче сжать его лохмотья. — Краска выцвела, но я все еще вижу ее в отличие от этих безглазых недодуш. Королевские цвета. Я вправе убить тебя за то, что ты носил их.

Намариэль отплыла от оружейника:

— Пожалуйста, лорд. Он…

— Тихо, женщина. Объяснений тут быть не может.

Намариэль заслонила собой Луриэна:

— Тогда, может, какая-нибудь компенсация, мой…

— Нет. — Эодриан оттолкнул Намариэль. Да ведь он мертвецки пьян, понял Луриэн. Похоже, план протиснуться в круг Анаэр пришел ахелианину в голову, когда тот коротал ночь в виноградниках каулерпы. Желая произвести впечатление на рыцарей-асглиров, бывший вассал принца обнажил меч.

— Эодриан! — прошептал Луриэн. — Остановись!

Ахелианин охнул, не успев занести клинок.

— Это же… — Свободной рукой он стянул повязку с глаз Луриэна. — Призрак Матланна! Луриэн?

— Эодриан, я все объясню.

— Что здесь происходит?

Один из асглиров Тураха развернул своего скакуна в сторону нарушителей спокойствия.

Луриэн мысленно выругался. Они собирались улизнуть из Бриомдара незаметно, как последний воздух из легких утопающего. Не то чтобы принц с самого начала высоко оценивал «план» Намариэль… Наследник увидел, как забегали остекленевшие глаза Эодриана, который только теперь осознавал, что видит перед собой старого друга.

На губах рыцаря медленно-медленно расплылась улыбка.

— Нет, — только и успел сказать Луриэн.

— Здесь принц Луриэн! — завопил Эодриан. — Он сбежал! Я поймал его!

И он полоснул мечом по животу принца.

Сделал он это неуклюже, и у Луриэна было достаточно времени, чтобы отпрянуть. Раздался треск порванного мешка: это ахелианский клинок разрезал джутовую ткань его «туники». Неглубокого пореза Луриэн даже не почувствовал. Он врезался спиной в моллюска — прилавок торговца оружием, твердый и ребристый. Загремели потревоженные клинки. Продавец сердито вскрикнул, но Луриэн был не в том положении, чтобы обратить на него внимание. У него вообще не было привычки беспокоиться о том, что говорят и думают намарти.

Эодриан сделал выпад, метя беглецу в горло. Меч он держал одной рукой, другую изящно завел за спину. Луриэн схватил первый же подвернувшийся под руку эфес и сделал замах, отбивая удар бывшего вассала. Оба ахелианина озадаченно уставились на оказавшееся между ними необычное оружие. Это был эсток намарти — длиннее ахелианского меча, но короче и легче ланмари. Прямой клинок был тупым, за исключением треугольного острия. Наверное, намарти использовали такие против бронированных монстров. Или верховых рыцарей-ахелиан.

Издав нервный смешок, Луриэн встал в боевую стойку с эстоком наготове, а Эодриан снова попытался пырнуть его в горло. Принц парировал и, держа меч двумя руками, рубанул наискось, нарушая оборону Эодриана. Несколько «раундов» два ахелианина дико размахивали оружием, словно вознамерившись ошеломить противника полным отсутствием мастерства, — и оба блестяще преуспели. Да, они были воинами, воспитанными азидразором, но ни один из них никогда не убивал себе подобного и не проливал кровь в гневе. Ближе всего к этому подошел Луриэн во время дуэли с Ванглиром.

Преимущество небольшое, но он собирался им воспользоваться.

Он парировал один из быстрых выпадов Эодриана. Меч ахелианина скрежетнул по эстоку, уходя вниз, и перерезал одну из веревок, которыми прилавок оружейника был привязан к плавучим мешкам. Корзина с копьями устремилась ко дну, грузило осталось на месте; болтающийся конец троса лениво описывал в воде петли. Намарти издал очередной огорченный возглас, который Луриэн снова с удовольствием проигнорировал бы, если б испуг в глазах Эодриана не убедил его рискнуть оглянуться.

Торговец оружием отцепил от панциря моллюска гарпун и целился в спину Луриэна. Плечевой ремень свободно болтался в воде.

— Зачем ты притащил свои беды к моему прилавку?

И метнул гарпун прежде, чем Луриэн успел ответить.

Оружие со свистом устремилось в лопатку принца. Оставшуюся долю секунды Луриэн потратил на то, чтобы увернуться, но спасло его не это. Оружейник промахнулся. Рот Эодриана широко открылся в безмолвном осознании. Когда свободная рука ахелианина сжала металлическое древко, торчащее из живота, рыцарь будто очнулся. Впервые в жизни он почувствовал боль, и не было никаких сомнений в том, что она ему не понравилась. Луриэн посочувствовал бывшему другу.

Эодриан закричал и выпучил глаза, насаженный на гарпун, словно на коготь Темного Князя.

Шею оружейника пронзила стрела — прежде, чем он успел пожалеть о своей ошибке.

Намариэль уже натягивала следующую стрелу.

— Мне следовало догадаться, что такой маскарад тебе не по силам.

— Это был твой план, а не мой.

— А ведь все, что тебе нужно было делать, — это молчать и не привлекать внимания. Но нет. — Она натянула тетиву и повернулась к Эодриану. За миг до того, как Намариэль разжала пальцы, Луриэн двинул по древку лука, и стрела со свистом вонзилась в грудь женщины-намарти в коротком кожаном платье, расшитом розовыми и белыми ракушками. Смерть выбрала ее случайно; будто призрак Кхаина наугад выдернул жертву из толпы Тор Аната. Женщина взмахнула руками и отлетела к сетчатому ларьку намарти, торгующего раковинами для питья.

Намариэль почернела от гнева.

— Он мой вассал, — воскликнул Луриэн. — Его жизнь — моя.

Ядовитое шипение заставило его обернуться. К ним приближался бронированный асглир Тураха на покрытой серебряной попоной клыкоморе. Тела всадника и скакуна потрескивали, окруженные золотистым искрящимся нимбом. До разряда оставались считаные секунды. Асглир опустил вольтпику.

— Намариэль!

Намарти развернулась, натягивая тетиву. Но она бы не успела.

С яростным визгом из охваченной паникой толпы вырвалась Морогай и врезалась в плечо асглира.

Рыцарь и не замечал девчонки, пока та не вонзила ему под мышку свой карманный нож. Воин навалился на намарти, но у него хватило ума, чтобы потянуться к боевому мечу, висящему в седельных ножнах у его бедра. Блеснуло серебро. Но тут Морогай вырвала нож из тела альва, замутив воду синевой, и ударила противника портновскими ножницами под шлем, вогнав лезвия в подбородок. Рыцарь издал булькающий звук, по сравнению с которым недавний крик Эодриана показался просто восторженным. А Морогай, растянув губы в ухмылке, продолжила наносить удар за ударом карманным ножом, крепко держа при этом вонзенные ножницы.

Луриэн вытаращил глаза: девочка-намарти растерзала рыцаря самого устрашающего воинского ордена Зеленой Балки.

— Плывем, — окрикнула его Намариэль, выпустив стрелу в спину раба Тураха. Аллопекс, на чьей спине тот стоял, ринулся к ближайшему телу, разорвал броню асглира и отпрянул с добытой ногой. — Пока нас не заметили другие.

Луриэн оглянулся.

Оставшиеся асглиры выстраивались вокруг одного из обитых раковинами экипажей — должно быть, кареты Анаэр. Вода, обтекающая биовольтовые щиты, помутнела, наполнилась множеством пузырьков и замерцала. Похоже, рыцари не заметили пропажи одного из своих товарищей. Еще не заметили. Луриэн не думал, что такое удачное положение дел продлится долго, но видел в нем крохотную, тающую на глазах возможность выбраться из переделки, сохранив свою шкуру в целости.

Но как?

Может, через какие-нибудь другие приливные врата?

Морогай издала ликующий возглас: терзаемый асглир наконец обмяк и повалился на луку седла. Клыкомора изогнула свою змеиную шею, чтобы укусить намарти, и сбросила девчонку в воду. Луриэн тут же поймал инкрустированные жемчугом и серебром ремни сбруи и сильно дернул. Однако мускулистая шея клыкоморы была куда толще самого Луриэна. Зверь мотнул головой — и намного сильнее. Тогда принц подплыл к лопатообразной пасти твари и хлопнул скакуна по носу открытой ладонью, как его учили укротители в азидразоре. Удар отключил органы чувств во рту и носу безглазого существа, присмирив его на некоторое время. Горько усмехнувшись, Луриэн намотал на запястье поводья, спихнул с седла незадачливого рыцаря-асглира и занял его место. Он уселся как раз в тот момент, когда оправившаяся клыкомора собрала достаточно яду, изогнула шею и атаковала. Наследник хватил эстоком плашмя по морде зверя и вонзил голые пятки в бока. Волнообразные движения двадцатифутового тела едва не выбросили его из седла, но принц все-таки удержался, и тогда клыкомора повиновалась.

Луриэн взмахнул своим нелепым клинком, держа поводья одной рукой:

— Видишь, даже звери признают истинного короля Бриомдара!

— Отпразднуем это, как только выберемся из анклава. — Намариэль сунула лютосаблю мертвого торговца в импровизированные ножны под ремнями корсажа и заодно прихватила один из колчанов. — Попытаем счастья у других приливных врат.

— Ураэль! — крикнул, перекрывая шум, Луриэн.

— Здесь, — откликнулся великан-намарти.

— Устрой Эодриана на спине моей клыкоморы.

Намарти посмотрел на Намариэль.

— Делай, — кивнула она. — Но быстро. Если поторопимся, сумеем затеряться среди укротителей, едущих через Тор Эстреут, прежде чем весть о происшествии дойдет до Ванглира и приливные ворота закроют.

— Выхода нет, и ты это знаешь, — выпалил Луриэн.

— Я пока не готова возвращаться к жизни в цепях.

Натянув одной рукой поводья, принц повернул свирепую клыкомору к океану — огромному, изумрудно-зеленому, раскинувшемуся за приливными вратами.

— Мы уйдем от них по открытой воде.

— Без вьючных зверей, без заклинателя приливов? За приливными вратами нет эфирного моря, Луриэн. Нужно быть сумасшедшим…

— Знаю. — Луриэн пришпорил скакуна. — Ванглир разошлет агентов повсюду, от Мордреха до Рундара, но и не подумает поискать нас там, в океане.

Никто не путешествует в открытой воде. Ну, разве что по необходимости. Ишаранны-укротители в поисках новых зверей, собиратели раковин и охотники за душами, бесконечные караваны угрюмых рабочих-намарти, направляющихся к новой жизни в шахтах и карьерах, чтобы обеспечить идонетов камнем и металлами. Никто из направляющихся в неизвестность не проводит в дороге больше пары дней — и никогда не отправляется в путь без пузыря эфирного моря анклава, средствами для создания которого обладают только самые могущественные рыцари. Когда Луриэн был ребенком, Лагете подарила ему ожерелье из ракушек, инкрустированных драгоценными камнями, куда самолично вплела чары, смешивающие воду и воздух. Ожерелье он потерял. Наверное, Ванглир забрал. Но, насколько знал Луриэн, Эодриан по-прежнему носил свое. То был символ статуса среди народа, не придающего значения богатству, а свое положение Эодриан ценил, пускай и не чувствовал ни малейшего желания выходить за приливные врата. Охотничьи угодья и шахты, окружавшие Бриомдар, были точно ореол вокруг светового камня и выглядели ничтожными на фоне невообразимой, окутывающей их тьмы.

Луриэну казалось, что он понимает значение слова «безбрежность».

В покоях его матери хранились глиняные карты Балки. Искусно вылепленные тонкие шпили пяти анклавов иголками возвышались в огромной изумрудно-зеленой чаше, окаймленной с одной стороны бесформенными серыми плитами континентального Гирана, а с другой — великим неведомым. Более глубоким океаном. Скучающий Луриэн часами разглядывал эту карту — так часто, что в мельчайших подробностях запомнил все блестящие полосы, отмечающие быстрые течения между анклавами, притоки, вливающиеся в Латвей и Кайллегаэту, великие завихрения в водовороте.

Луриэну казалось, он понимает масштаб.

Наследник слышал об уркракене, взявшем в осаду Гуэтен за десять лет до его рождения, о чудовище, которое было крупнее отца всех левиадонов и древнее, чем само океанское дно. По рассказам ишараннов, он выплыл из Бездонного Ничто в пору создания Владений и только теперь подбирался наконец к Балке. Кракен зажигал огни, мигающие иногда во мраке, выманивающие охотников и искателей приключений из анклава. Попавшиеся на эту удочку никогда не возвращались. Луриэн, как и все, слышал истории о мертвых богах и блуждающих демонах, о коварных расах океанских обитателей, например о валаях, у которых нижняя половина тела как у кальмара, а верхняя — бородатая, как у дуардина. Стяжатели итильмаира. Эти страшно любят убийственные игры в слова. Вагос рассказывал о лесах рифов к западу от Тураха. О гигантских аллопексах — необычайно злобных тварях, обезумевших от досаждающих им грибковых паразитов, по природе своей практически не поддающихся укрощению, но ценящихся необычайно высоко. О спорах, посеянных легендарным пророком орруков Магогом, который якобы упал в Латвей, будучи изгнанным из своих священных земель Гхура скверной Нургла. Исходи эти истории от кого-то другого, Луриэн отмахнулся бы от них, как от диковинных баек Калохара о поверхностных расах, но Вагос слишком редко открывал рот, чтобы тратить дыхание на ложь.

Ближайшим к Бриомдару анклавом был Элгаэн. Четыре недели трудного пути по кишащим монстрами водам, сквозь вихревые приливы магических штормов. Луриэн даже не представлял, сколько времени может длиться путешествие до Тураха, намеченное Намариэль. Даже с заклинателем приливов, благословляющим поход и направляющим путника по самым верным потокам, путешествие к самому отдаленному анклаву Балки потребовало бы много недель.

А так оно займет годы.

Десятки лет.

Возможно, только уркракен из Гуэтена по-настоящему понимал безбрежность океана. Луриэн же только начинал осознавать, что это такое.

Клыкомора, которую Луриэн назвал Отравой, хотя и была зверем покрупнее тех, на каких ахелиане Бриомдара скакали обычно в битвах, не выглядела устрашающей. Здесь рыскали бронированные, подобные крепостям — и защищенные не хуже — чудовища; твари с ледяным разумом, не знающие боли и самих себя, существа, бороздившие эти моря с тех пор, как из эфирного облака сформировались мировые сферы. Против таких чудовищ лук Намариэль был бесполезен, как и сила Ураэля, не говоря уже о мече Луриэна.

Единственным их преимуществом была малочисленность. Они держались у самого дна, горный ландшафт которого прибавлял лишние дни к их путешествию, зато обеспечивал маленькой группе множество укрытий, чтобы двигаться незамеченными.

Каждые несколько дней случались грозные шторма, магические вихри вырывали из океанического дна громадные куски, вода наполнялась изумрудными молниями. В такие дни плыть нельзя, так что отряд находил убежище в одной из множества донных нор и пещер. Многие были древними, но ни одна — необитаемой. Так что Луриэну приходилось пачкать лютосаблю, кромсая крабов-трогготов, полипсестов, а однажды даже молодого рыскателя, уже переросшего пользующихся дурной репутацией аллопексов-чернархов. В этих стычках Ураэль доказал, что стоит всех заключенных в нем душ альвов. И не только благодаря своим мускулам. Рослый намарти, казалось, обладал врожденным инстинктом — всегда знал, куда бить.

В таком сомнительном комфорте и относительной безопасности, но с приличным запасом мяса можно было устроить привал.

— Еще раз, — сказала Намариэль.

Намарти сидела у дальней стены пещеры, подтянув колени к подбородку и завернувшись в свой потертый плащ. Вспышки эфирных молний бросали на ее безглазое лицо беспорядочные обманчивые отсветы. Позади нее в темноте Ураэль разделывал тушу хватарта, не пожелавшего добровольно расставаться со своим логовом. Луриэн медленно выдохнул и вновь взял на изготовку лютосаблю. Морогай висела в воде на расстоянии одного взмаха от него, в маленьких ручках она держала грозный на вид короткий акинак и зазубренный нож, с которыми за минувшие недели Луриэн успел довольно близко познакомиться.

Он очень старался не раскачиваться.

— Едва ли это честный бой.

— Ей это известно.

Морогай ухмыльнулась, показав зеленые десны.

— Хотелось бы мне посмотреть, как бы дралась она после чашки энерваса.

Энервас — цветущая водоросль, встречающаяся по всей Зеленой Балке, была одной из немногих культур, активно выращиваемых идонетами. Дикорастущая, она обладала сильным снотворным действием, но умелые ишараннские травники ценили ее даже выше каулерпы, ибо в их руках она приобретала мощный парализующий эффект. Один ее листок пьянил сильнее целого подвала дуардинского эля. Для тех немногих обитателей поверхности, которые были достаточно образованны, чтобы собирать доказательства существования идонетов, не нашлось бы ни артефакта, ни драгоценности более желанной, чем это растеньице.

— А разве Морогай жалуется, что она вдвое ниже тебя? Или что она слепа? Это испытание, посланное тебе богами, мой принц. И, думаю, это все же предпочтительнее, чем оставить свои чувства открытыми для прорицателей душ Глефобойца.

— Предположим.

— Это же просто мертвые листья и стебли. Сейчас мы могли быть уже на полпути к Тураху. и я не предполагала, что придется делить припасы.

Намариэль покосилась на Эодриана.

Ахелианин был одет в тот же экзотичный наряд, что и в Тор Анате, хотя обшлаги его заметно позеленели и истрепались. Швейное искусство Морогай не уступало фехтовальному, и Луриэн сомневался, что даже на ощупь — если бы ему взбрело в голову ощупывать тунику друга — ему удалось бы определить, куда именно вошел гарпун. Разрез под одеждой был гораздо серьезнее, но, как часто говорила сыну Лагете, когда тот царапал колено или зарабатывал синяк от удара учебным мечом и искал внимания тру’хиаса, соленая вода — лучшее лекарство. Позволив приливу промыть рану, Морогай зашила и ее. Теперь ахелианин выглядел достаточно здоровым, чтобы при желании попробовать бежать, но Эодриану никогда не требовались тысячи лиг враждебного океана, чтобы оправдать свою лень. Он даже не пытался отказаться от ежедневных порций отвара Намариэль, что было бы самым легким способом привлечь внимание прорицателей душ.

— Почему ты всегда делаешь то, что она тебе велит?

— Не начинай, Эодриан.

— Ведьма-намарти, вот она кто.

— Хватит.

Бывший вассал зевнул, пожевывая стебли энерваса, выуженные из чая. Луриэн же предусмотрительно возвращал осадок Намариэль, чтобы со следующим приливом она заварила эту гущу еще раз.

— Речь о моей нареченной.

— Кстати, насчет…

— Ты так и собираешься висеть там как вялая ягода каулерпина на лозе? — поинтересовалась Намариэль. — Или все-таки собираешься драться?

— О, я собираюсь драться, — прорычал Луриэн и сделал выпад, целя в живот Морогай.

Как бьющий из засады осьминог, крошечная намарти стремительно пришла в движение. Ее руки и ноги превратились в расплывчатые пятна, она зажала лютосаблю наследника между гардой и клинком своего акинака и приставила зубцы кривого ножа к горлу принца. Луриэн сглотнул и вскинул свободную руку в знак поражения.

Эодриан хихикнул.

— Можешь тоже попробовать, — предложил Луриэн.

— Не я же собираюсь драться с Ванглиром Глефобойцем за корону.

— А мог бы помочь.

— И сколько мне это будет стоить?

Не в первый раз Луриэн пожалел, что не позволил Намариэль пристрелить рыцаря. Эодриан — пустой и беспомощный слабак — еще один свидетель обвинения против Луриэна. Да, его амулет, генерирующий эфирное море, был полезен, но ничто не мешало Луриэну срезать его с шеи ахелианина, едва они покинули Тор Анат. Дело просто в гордости, подумал он. Намариэль хотела выстрелить, а он желал отобрать у нее право решать.

— Еще раз, — повторила Намариэль.

С видимой неохотой Морогай убрала нож от горла Луриэна. Восстанавливая стойку, принц изучал куклу-намарти, покачивающуюся вверх-вниз в воде. Должна же у нее быть хоть какая-то слабость.

Он сделал ложный выпад влево, потом ушел вправо, поднялся по диагонали, чтобы ошеломить намарти ударами сверху. Но девчонка оседлала его клинок, словно луч света, играючи скользнула над яростно мечущимся лезвием, и ее нож оказался направленным в поясницу Луриэна, а акинак лег поперек его живота.

Эодриан рассмеялся — так громко, что все беспокойство о его зашитой ране исчезло само собой.

— Еще раз, — вздохнула Намариэль.

Будто фарфоровый голем, созданный магами душ лучших бриомдарских домов, Морогай снова убрала клинки.

— Ну, разве это чем-то отличается от тренировок Ванглира?

Луриэн повернулся к Эодриану за поддержкой, и тот кивнул, вспоминая:

— Он тоже никогда по-настоящему ничему нас не учил.

— Нет. Он просто бил нас, надеясь, что в конце концов мы что-то усвоим.

— Еще раз.

— Я отказываюсь забавлять это злобное создание!

Намариэль, нахмурившись, посмотрела мимо него на Морогай и кивнула.

Намарти ринулась вперед.

Луриэн в панике отпрянул, изо всех сил припоминая известные ему приемы, чтобы не подпустить к себе ее стремительные клинки. Четырежды за секунду его меч лязгнул о металл — только чтобы рассечь в итоге воду. Нож Морогай вновь замер у его поясницы.

— Копье Матланна! — выругался Луриэн, гневно отшвырнув саблю.

Эодриан ехидно зааплодировал. Энервас начал действовать.

— Еще раз, — сказала Намариэль.

— Может, она сразится с Ванглиром? — не удержался Луриэн.

— И как отнесутся к этому столь любимые тобой благородные дома?

— Нормально, если не захотят оказаться следующими в очереди.

— Я бы не захотел, — вздохнул Эодриан.

Луриэн и Намариэль прыснули.

— Да дайте ему немного поесть, — оторвался от своей работы Ураэль. Он отрезал от туши хватальщика тонкие полоски и бросал их на жар-камни, где мясо шипело, окружая намарти маслянистыми мицеллами и пузырьками нагретого воздуха. — Пища ослабит действие энерваса. Ему нужен хотя бы один шанс.

Луриэн вскинул руку, указывая на великана.

— Да! Спасибо.

— Маленький шанс, — уточнил Ураэль.

— Для тебя это все еще игра, мой принц, — произнесла Намариэль. — Даже после всех испытаний ты не понимаешь, что стоит на кону. Хочешь быть королем, потому что вообразил, будто заслуживаешь этого. Корона для тебя — символ твоей победы и поражения Ванглира. Ты даже не догадываешься, что можешь потерять и чем на самом деле обернется проигрыш. Для нас — возвращением в рабство. Для тебя — казнью и изгнанием из хоррелиума. Не знаю, будут ли пытки. Князь Боли проглотит твою душу и превратит в вечное посмешище любое истязание, которое способны изобрести адепты друкира. Анаэр и другие понимают это, даже если ты — нет. Никто ничего тебе не даст просто потому, что ты будто бы имеешь на это право. Придется убедить их. И они наверняка захотят получить от тебя что-то взамен, а удовлетворить их будет нелегко и недешево. Все должны поверить, что у наследника Лагете есть шанс победить Ванглира Глефобойца в честном бою.

— Однажды тиран уже чуть не убил меня.

Намариэль кивнула на Морогай. Швея ухмыльнулась.

— Ты не поешь, пока я не увижу ее кровь.

— Но я даже никогда…

— Еще раз.

Луриэн наклонился, подобрал лютосаблю и с воплем ринулся вперед. От злости сжимающая клинок рука покрылась пятнами, словно обмороженная. Принц рубанул что есть силы. Девчонка нырнула под саблю, парировав акинаком. Но его меч встретил намарти и там, отбив клинок в сторону. Луриэн развернулся, блокировав серию коротких выпадов в живот, оттолкнулся носками от дна и перекувырнулся через голову маленькой куклы. Морогай же прыгнула в расселину, проскользнула под ним, и клинки скрестились между противниками. Луриэн не знал, что должен сделать, чтобы пробить ее оборону, но твердо намеревался это выяснить. Толчок ногой выпрямил и крутанул его. Он отдал бы сейчас что угодно за хорошие боевые сапоги с плавниками, хотя и растопыренные пальцы босых ног тоже неплохо справлялись. Лютосабля проскользнула между двумя ножами Морогай, и противница стремительно отплыла. Инстинкт приказывал Луриэну ринуться за ней, но, вместо того чтобы преследовать девчонку, наступать ей на пятки и пытаться атаковать, он отпрянул. Клинок у него был, как-никак, длиннее.

Задыхаясь, он снова встал в стойку и ухмыльнулся.

Морогай озадаченно глянула на него, а потом метнула нож. Клинок полетел, вращаясь, и врезался Луриэну рукоятью в лоб.

Принц очнулся секунду спустя — уже лежа. Ураэль и Намариэль встревоженно склонились над ним.

— Она могла вогнать ему нож между глаз, — пробормотала Намариэль.

— Она же этого не сделала, — возразил Ураэль.

— Но могла.

— Но не сделала.

Намариэль повернулась к фарфоровому дитяти:

— Она теперь может поразмышлять, как бы я расстроилась, если б мне пришлось принимать клятву Эодриана, пока остальные будут есть.

После этого Намариэль сжалилась над Луриэном и ничего не сказала, когда Ураэль прислонил его к стене пещеры и поставил на колени принца тарелку-ракушку с мясом хватальщика.

Четверо альвов ели молча. Каждый погрузился в свои невеселые мысли.

Щелканье игл Морогай служило подходящим аккомпанементом трапезе. Пальцы намарти проворно порхали над тканью, пустые глазницы смотрели в землю. Работа, казалось, успокаивала ее. На миг Луриэну почудилось, что он видит швею, а не девочку, жестоко расправившуюся с асглиром Тураха и сражавшуюся клинками как демонический кальмар. Белый, серебряный и голубой рулоны, купленные Намариэль перед их бегством из Бриомдара, почти превратились в тунику и рейтузы турахского аристократа. При дворе Лараме этот наряд вряд ли произведет такой эффект, какой мог бы произвести при дворе Анаэр, но это все же лучше, чем предстать перед королевой в дерюге.

Луриэн уныло улыбнулся. Хорошо будет снова оказаться среди своих, да еще и в нормальной одежде. Возможно, с помощью Лараме он даже сможет избавиться от Намариэль и своей клятвы. В конце концов, боги и раньше иногда передумывали.

— Где портниха научилась сражаться лучше ахелианского рыцаря? — поинтересовался наследник.

— Ураэль знает ее дольше, — отозвалась Намариэль.

Великан-намарти пожал плечами:

— Этого не знаю.

— С возрастом у намарти часто появляются странные таланты, — сказала Намариэль.

— Например?

— Всевозможные, — хмыкнул Ураэль. — И пристрастия тоже. К еде с поверхности, к недоступной нам музыке. — Он кивнул на сидящую в уголке Морогай. Во дворце ходили слухи, что ее душа принадлежала великому человеческому герою.

— Почему она не говорит? — спросил Эодриан.

— Говорит, — протянул Ураэль. — Когда хочет.

— А она убьет за меня Ванглира?

— Думаешь, она сможет? — удивилась Намариэль.

Прищурившись, Луриэн посмотрел на маленькую намарти. Он попытался представить себе Морогай и Глефобойца, скрестивших мечи при Дворе Слепого Короля. Девочка-намарти быстра как молния, по-звериному свирепа, но тиран Бриомдара — воистину самый опасный воин Балки. Никто и никогда не побеждал его: ни в битве, ни в декомраке. Даже Галрохир смотрел на него снизу вверх. Луриэн нахмурился, вспоминая, где были эти соображения, когда он принимал вызов тирана на ассамбрале.

Похоже, узурпация власти — средство в высшей степени тонизирующее, если нужно размышлять о будущем.

— Может, со спины, — предположил принц. — Или пока он спит.

— Несмотря на все ее мастерство, есть вещи, на которые она не способна, — ответила Намариэль. — Командовать укрощенными зверями. Справиться с вместившим душу клинком. Если с Ванглиром придется сражаться — а ты всегда можешь надеяться, что он откажется, — то делать это нужно будет тебе.

Под щелканье иголок Морогай из другого конца пещеры Луриэн еще глубже задумался. Аппетит внезапно пропал, и наследник отодвинул тарелку, чтобы Ураэль мог забрать ее, и откинулся на стену, сомкнув руки на затылке. Верзила-намарти опять-таки сперва посмотрел на Намариэль. Та кивнула, и великан нехотя убрал посуду.

— Скоро мы доберемся до Элгаэна, — добавила Намариэль. — Если не с первым приливом, так со вторым. Ты хотя бы примерно представляешь, что скажешь, когда мы прибудем?

Луриэн улыбнулся:

— Да. Пожалуй, представляю.

Элгаэн

Элгаэн — анклав, славящийся своей красотой, словно обручальное кольцо, лежал в открытой раковине титанической устрицы. Перламутровые жилища всевозможных форм выступали из жемчужной сердцевины, точно выдутые из стекла. Луковицы, ленты, спирали венчали световые камни, окаймленные лепестками. Даже рыбки, роящиеся во дворцах, выводились веками, чтобы дополнить цветовую палитру Белого города. Когда они плыли косяками, чешуя их блестела, рассыпая вокруг мириады огоньков — бронзовых, красных, желто-золотых. Даже маршрут рыбок продумывался городскими укротителями с учетом их красоты.

Большинство альвов считали Элгаэн вотчиной Бриомдара, местом, где ишаранны анклава могут купаться в роскоши год, а то и десять, прежде чем вернуться к решению идонетского проклятия. Эта несправедливая точка зрения возникла преимущественно из-за королевы Лараме. Она была очень близка со своей старшей, более могущественной сестрой-близнецом и редко (если такое вообще когда-то случалось) высказывала противоположное сестринскому мнение. Но Элгаэн сам по себе был гордым городом — даже слишком гордым, если спросить какого-нибудь альва из Гуэтена или Двай-Хора. Ахелиан тут было немного, но они славились как самые высокомерные и заносчивые воины Владений Смертных. Местный ишараннский турсколл не уступал самому Бриомдару по глубине преподаваемых знаний и мастерству обучающихся. И все это благодаря королеве Лараме.

Луриэн выпрямился в седле. Заскрипела потертая кожа. Отрава тихо зарычала. Широким ртом клыкомора пробовала воду, ноздри втягивали незнакомые запахи, исходящие от полосатых башен Мантийных Приливных Врат. Даже в такой дали от города вода благоухала ароматами водорослей, колышущихся над дворцами, и кулинарных трав, вьющихся по стенам. Луриэн тут же вспомнил о днях, проведенных им в юности при дворе тетушки Лараме. Идонеты питали отвращение к эмоциональным излишествам. Для Луриэна говорить о таких вещах, как счастье, было все равно что для человека обсуждать смерть или для дуардина — любовь.

Но принц был здесь счастлив.

— Красота, — проворковала Намариэль.

В распоряжении намарти были чувства, о которых Луриэн имел лишь смутное представление, хотя в то же время знал, что она не видит и половины окружающего мира. Как же так? Ведь без истинного зрения не разглядеть чудесных элгаэнских цветов…

— Говорят, самый бедный намарти Элгаэна живет как лорд Бриомдара, — протянул Эодриан, разглядывавший городские шпили и потому чуть отставший от остальных.

— Уверен, так говорят лорды Бриомдара, — заметил Ураэль.

Эодриан сделал вид, будто намарти ничего не сказал, потому что рабов можно видеть, но не слышать.

— Не вижу укреплений, — подметила Намариэль.

Луриэну и не нужно было смотреть самому: он и так помнил.

Благодаря удачному расположению и изоляции анклавы никогда не знали настоящей военной угрозы с самого момента исхода из Леириу — пока такие, как Архаон и Нагаш, не узнали, что под океанами Владений Смертных скрывается некая сила. И все равно Бриомдар щетинился магическими башнями и турелями, а Гуэтен был укреплен не хуже любой крепости дуардинов. Невозможно обнести стеной анклав и вмещающий его пузырь эфирного моря, как ограждают свои города поверхностные расы. Но каждый из внешних малых шпилей Кольца Четырнадцати в Бриомдаре охранялся гарнизоном из нескольких сотен корсаров. За шпилями находились дворцы ишараннских и ахелианских лордов, что давало аристократам личную заинтересованность в обеспечении безопасности. В темных глубинах океана действительно рыскали разные твари, и, хотя масштабные нападения демонических армий, налеты скавенов или даже других анклавов случались редко, но все же случались. Если не при жизни Луриэна, то при жизни Лараме точно.

— Элгаэн мал, — сказал он. — И достаточно близок к Бриомдару, чтобы любой хищник обходил его стороной. Здесь много укреплений, которых не видно. Магия Лараме уступала по силе только магии моей матери. Полагаю, сейчас она стала самой могущественной в Балке.

Намариэль завела руку за спину и погладила древко своего шепчущего лука как слепая, ищущая успокоения в знакомом предмете.

— Я предпочла бы сети, стены и несколько гарпунометов.

Эодриан согласно кивнул, хотя его мнения никто не спрашивал.

— А мне казалось, нетхиры больше ценят неосязаемое, — сказал Луриэн. — Тайные чары и связующие заклятья.

Мирная красота Элгаэна, воспоминания о довольстве и безопасности, связанные с этим городом, привкус силы Лараме в воде — все это отдаляло клятву, данную Луриэном в темницах Бриомдара. Улыбка закралась в уголки его губ. Да. Не только красота и приятные воспоминания призвали его в Элгаэн. Если Намариэль каким-то образом одурачила его, заставила дать истинную клятву перед истинными богами, то Лараме Ясновидица, возможно, единственная в Зеленой Балке обладает силой отменить этот обет.

По крайней мере, Луриэн на это надеялся.

Намариэль, хмурясь, вглядывалась куда-то вдаль.

— Магия ишараннов — совсем другое. Это внутренняя злоба, превращенная в инструмент, то же отвращение к себе, которое привело к падению китаев, пускай оно и не выглядело таковым. Боги не дают альвам ни защиты, ни власти. Они ими торгуют. — Она улыбнулась, и Луриэн почувствовал, как океан вокруг него теряет последнее тепло.

Луриэна передернуло. Он повернулся к Морогай. Обнаружив, что не может превзойти ее на мечах, он принялся колоть ее словами. По крайней мере, здесь она не могла дать отпор.

— А каково твое мнение об Элгаэне, дражайшая Морогай?

Как он и ожидал, девочка всматривалась в воду, куда-то за тысячу лиг от Луриэна, время от времени вздрагивая, — и ему не ответила. Луриэн хмыкнул.

— Ты действительно думаешь, что Лараме поможет? — пробормотал Эодриан, когда зубчатые пики Мантийных Приливных Врат выросли перед ними.

— Конечно, поможет, — ответил Луриэн.

— Потому что она симпатизирует тебе.

— Потому что она меня любит, — поправил Луриэн. — Тебе не понять.

— Я вроде припоминаю, что Анаэр собиралась поддержать тебя, потому что не хотела беспорядков, а Ванглир Глефобоец был предан и неамбициозен.

— Лагете и Лараме были сестрами. Настоящими сестрами. По душе и крови, а не только на словах. Они вместе пришли к власти. Обе — королевы-ишаранны. Это почти невероятно.

Некоторые ахелиане ставили под сомнение право ишараннов на власть, но сестры были слишком сильны. Они завоевали верность Глефобойца. А еще королевы обладали тем, чего не было у других ахелиан или ишараннов. Друг другом.

Луриэн нахмурился, внезапно задумавшись, не был ли Ванглир одним из тех, кто всегда стремился свергнуть ишараннскую королеву.

— И все же ее не было на ассамбрале.

— Потому что она знала, что другие — такие, как Анаэр, — осудят ее горе.

— А может, она знала, что задумал Ванглир, — перебила Намариэль. — Как знали другие — такие, как Анаэр.

Луриэн сдвинул брови. Он об этом не подумал.

— И держалась подальше, чтобы в этом не участвовать?

— И не предупреждать тебя, — вставил Эодриан.

— Когда этот косяк черных рыб начал тебя преследовать? — поинтересовался Луриэн.

Эодриан усмехнулся и отвел унылый взгляд:

— В момент между ударом предназначенного тебе гарпуна и исчерпанием запасов энерваса у ведьмы-намарти.

Витой рог на вершине Мантийных Врат вывел дрожащую ноту, когда Отрава скользнула в пределы досягаемости стрел лучников, охраняющих башни. Ураэль положил широкую ладонь на пристегнутый к поясу топор. Намариэль потянулась к своему луку. Луриэн же уверенно приосанился в седле, подняв руки в жесте мира, побуждая Отраву продолжать плыть навстречу группе намарти, появившейся из башен-близнецов приливных врат. Шипастые кожаные ремни обхватывали мускулистые торсы встречающих, покрытые причудливыми татуировками и поблескивающие украшениями из китовой кости и драгоценных камней. Намарти были вооружены шепчущими луками и ланмари.

Ахелианин, возглавляющий отряд, носил доспехи — не выкованные, а скорее вырезанные из великой жемчужины Элгаэна и украшенные затейливыми витыми узорами. Кожа его была оттенка зеленых морей Гирана — по-океански загорелая и обветренная. Облик дополняли большие остроконечные уши и узкие, словно придавленные тяжелым лбом глаза. Подбородок тоже был острым, лысая голова до блеска отполирована и разрисована такими же золотистыми узорами, как и те, что сверкали на доспехах. Клыкомора, на которой он восседал, была меньше украденной Луриэном и короче почти на треть, но поражала великолепием попоны из золоченых колец, а также ошейником и нахвостником из перламутровых шипов.

Луриэн тотчас невзлюбил его.

Наследник поднял руку, призывая своих спутников оставаться на месте, пришпорил Отраву, дернул поводья и направил клыкомору наперерез элгаэниту. Если Намариэль или Эодриан и имели что-то против такой самонадеянности, то оставили это при себе. В новом наряде, в сапогах с плавниками и серебряном плаще, с золоченой лютосаблей в набедренных ножнах, на клыкоморе в величественных доспехах Серебряных Шлемов Тураха Луриэн выглядел настоящим принцем, перед которым низшие ахелианские лорды и рабы-намарти склоняют головы и мнения своего вслух не высказывают. На элгаэнита Луриэн взирал с соответствующим презрением.

Белый рыцарь развернул свою клыкомору, перегородив ее туловищем дорогу Отраве.

— Я Наэль из Жемчужного Города.

Тот еще титул. Как будто Элгаэн принадлежит ему. Не случайно ахелиане-элгаэниты имели репутацию высокомерных наглецов. Воины-намарти выстроились позади командира полумесяцем, и, хотя оружия никто не вытащил, всех гостей они держали в поле зрения. Между ними проплыл пожилой альв в белопенной, цвета океанских брызг мантии. Его свободные одежды служили пристанищем множеству мелких, снующих в складках существ. Его бутылочно-зеленый посох был изогнут, как гребень волны.

— А это заклинатель приливов Филендуил, — продолжил Наэль. — Страж Мантийных Врат.

Старый альв приветственно кивнул.

Луриэн полностью проигнорировал его.

— Я — король Луриэн из Бриомдара, любимый племянник королевы Лараме. Отойди в сторону и дай мне дорогу, ибо я требую немедленной аудиенции у моей тетушки.

Наэль кивнул и обнажил меч.

— Я знаю, кто ты. — На удлиненном лице альва расплылась неприятная улыбка. — Кузен.

Первая неприязнь Луриэна к принцу Наэлю оказалась всего лишь началом. Оценивая ее после, он вполне был готов повысить ставки до отвращения. Элгаэнит задал быстрый темп, совершенно не принимая во внимание кандалы на щиколотках своего гостя и копья намарти за его спиной. Он плыл по освещенным колоннадам нижнего города, по рабским жилым кварталам Элгаэна, действительно соперничающим красотой с Нефритовым Дворцом, полностью подтверждая слова Эодриана. Наэль миновал башни, сверкающие светом и жизнью, — иногда заныривал в них, иногда огибал, но, как подозревал Луриэн, делал все просто потому, что родился заносчивым фуэтаном. Его вооруженная свита переходила от шпиля к шпилю по соединяющим их изящным мосткам, тоже являющимся частью единого перламутрового тела. Все это было блажью, капризом, демонстрацией богатства Элгаэна и мастерства его хорралусов. Идонеты не нуждаются в мостках — ну разве что в качестве указателя на дверные проемы.

— Я так рада, что ты продуманно заявил о себе, — процедила Намариэль, тоже плывущая со скованными ногами, превратившимися в подобие рыбьего хвоста.

Луриэн не ответил. Он надеялся, что получится оставить ее с гарнизоном Мантийных Врат вместе с Эодрианом и прочими и разъяснить это маленькое недоразумение с Лараме наедине. Но Намариэль настояла. Несомненно, она предполагала, что именно Луриэн может попросить у своей могущественной тетушки ишаранны, если ее самой не будет в комнате. И Наэль (да бросит его Матланн на мелководье) согласился.

Элгаэнит распахнул блестящие двери, и пара вооруженных копьями намарти пропустили Луриэна и следующую за ним Намариэль. Процессию замыкали еще четверо стражников с шепчущими луками. Другая пара копейщиков закрыла за ними створки. Еще двое экстравагантно татуированных рабов с ланмари стояли на посту у дальней двери, скрестив руки на широких мускулистых грудях. Наэль подплыл к ним. Луриэн наблюдал за последовавшим разговором, скривив губы. Белый рыцарь выдал свою слабость. Либо слабость, либо неуверенность в своем положении. Иначе с чего был таким вежливым со своими рабами-воинами?

Потом принц вернулся.

— Это Алова-зал. — Наэль посмотрел вверх, на потолок в форме раковины. Врезанные в перламутр световые камни разливали сияние, просачивающееся в стены, отчего белое казалось еще белее на фоне темных, маслянистых разводов желтого, серого и коричневого. Из стен органично вырастали полки. Цветущие водоросли заполняли простоватого вида ракушки-вазы, крохотные яркие рыбки ощипывали бутоны, пока приближение альвов не спугнуло их, заставив укрыться в листве. — Зал назван в честь моей прапрабабушки. Она была хорралусой из Бриомдара и возвела первую башню Элгаэна. Только не эту. — Он указал пальцем. — Вон ту.

— Очаровательно, — буркнул Луриэн.

— Твоя прапрабабушка? — переспросила Намариэль.

— Первая королева Элгаэна, конечно. Правившая до Лараме и Лусан.

— Разумеется. — Луриэн кивнул, будто был хорошо знаком с этой ветвью своего генеалогического древа. — Значит… Теперь у меня есть кузен, верно?

— О да.

Рабы с ланмари распахнули внутренние двери, и Наэль, оттолкнувшись от пола, поплыл вверх. Копья его воинов гарантировали, что Луриэн и Намариэль последуют за принцем. Внутри, естественно, не было ни лестниц, ни окон. Цвета расплывались по стенам шпиля в соответствии с внешним освещением.

— Лараме взяла меня в свою семью после того, как мой отец и сестра погибли в бою, оставив меня последним представителем нашего дома. — Наэль прервал спиральный подъем и свернул в боковой проход. — Я обладаю некоторым весом здесь, в Элгаэне, и с увяданием твоей матери Лараме сочла благоразумным продолжить свой род.

Совсем не запыхавшись, он взялся за перламутровую ручку неохраняемой двери и толчком распахнул створки.

— Ее называют Лараме Мудрая, — сказал Луриэн.

— И не зря, — кивнул Наэль.

— Так я всегда и думал.

Наэль повернулся к проему:

— А вон там…

— Потоки Геалрахи. — Луриэн, вздохнув, протиснулся мимо обескураженного воина. — Это Белая Гавань, созданная по образцу Великих Дворцов Теклиса в Леириу. Я знаю, где мы. Уже бывал здесь прежде, помнишь?

Рабы-воины за его спиной напряглись, но Луриэн не обратил на них внимания. Он решил, что если бы стражники собирались убить его, то, наверное, сделали бы это где-нибудь в другом месте, а не на чистейших белых плитках прихожей Лараме. Он вплыл внутрь.

И едва не ослеп от блеска.

Оглядываясь на свою прежнюю жизнь в Нефритовом Дворце — с точки зрения альва, побывавшего в темнице и пересекшего открытый океан, — он почти поражался, в каком ярком ореоле существовал. Но то не шло ни в какое сравнение с этим. Перед ним была полная противоположность тому, что аскеты-ишаранны искали в океанских глубинах и что пуристы вроде Анаэр пытались создать в своих дворцах. Чувства здесь уничтожались избытком, а не недостатком. Огромные кариатиды вдоль стен могли бы изобразить весь пантеон азуров — их было вполне достаточно. Но, насколько их разглядел Луриэн, статуи могли изображать абсолютно кого угодно. Золотые надписи на обшитых панелями стенах над ними сверкали столь ослепительно, что прочесть их не было никакой возможности. Тысячи плененных душ пылали в покоях, испуская сияние, в котором не выживала ни красота, ни злоба.

Двух мускулистых слепых намарти Луриэн не замечал, пока те не схватили его за запястья и плечи.

Вероятно, то был преднамеренный эффект.

— Ты со своим языком всегда влезал в неприятности, Луриэн, — произнес свет. Он прищурился, вглядываясь, и убедился, что в дальнем конце покоев стоит горящий ярким «пламенем» трон. — Твоя мать об этом ужасно переживала, но я говорила, что беспокоиться не о чем. Что раз язык причинил неприятности, то при помощи языка из них можно и выйти. Если ты мастер на одно, то должен быть мастером и на другое. — По покоям пронесся вздох. — А меня еще называют Лараме Ясновидицей. Думаю, это ненадолго. Слова — нож, которым учатся пользоваться безнаказанно. Но Ванглира слишком часто язвили словами, не так ли? Галрохира и Анаэр тоже, полагаю.

Луриэн замотал головой:

— Я никогда…

Трон нетерпеливо фыркнул:

— Ум мой пока что еще остер, а вот слух уже века полтора не как у молодого альва. Подведите его ближе.

Намарти потащили Луриэна вперед.

— О, не надо со мной нянчиться. Я повелеваю морями и приливами, думаете, мне в моем возрасте навредят слова неразумного племянника? Отпустите его. И идите.

Не слова, но магическое повеление, сгущение эфирного моря оттолкнуло двух рабов к задней стене помещения. По Луриэну, зависшему между намарти, «волна» прошлась вскользь, но лишь потому, что так пожелала величайшая из живущих в Зеленой Балке заклинательница приливов. С тем же успехом Лараме могла повелеть воде в покоях расступиться вокруг Луриэна, оставив его задыхаться в воздушном пузыре, или, наоборот, раздавить племянника, как ягоду каулерпы между пальцами.

Наэль опустился на одно колено. Намариэль замешкалась, потом поспешно сделала то же самое, и Луриэн не понял, было ли то знаком искреннего уважения или страха. Или того и другого разом. Хотя, в отличие от Луриэна, намарти все же была не так чувствительна к свету, чтобы действительно увидеть, что сидит перед ними.

Луриэн тоже решил склониться.

— Не ты. Подойди ближе.

Он повиновался.

По мере того как он приближался к источнику сияния, яркость уменьшалась, как будто он плыл по туннелю из стекла. В дальнем конце, на престоле из света, восседала королева Лараме — в короне из белого огня и серебряной кирасе, подчеркивающей ее женственность. Она оказалась старше, чем помнилось Луриэну. Ее кожа светилась, как бумажный фонарик, глаза были стеклянными и белыми. Но, если возраст и ослабил ее физически, на внутреннюю мощь Лараме он ничуть не повлиял. Луриэн склонил голову, когда тетушка поднялась с трона и подплыла к нему. Кончики ее пальцев коснулись плеч принца.

— Племянник, — сказала она, а потом обняла его — формально, как и все идонеты, будто она была из бумаги, а он — покрыт шипами. Луриэн ответил сперва нерешительно, но волна громадного облегчения окатила его и заставила принца прижать тетушку к груди.

— Довольно. — Лараме отстранила его.

Луриэн коротко улыбнулся и взглянул вниз, на свои скованные ноги.

— Я уже начал опасаться, что меня здесь не ждут.

Лараме чуть склонила голову на сторону, кинув взгляд на рабов, маячащих за спиной Луриэна. Воины все поняли правильно и ускользнули, растаяв в дальних углах залы.

— Прорицатели душ Бриомдара ищут тебя. Выжидают, как аллопексы, вынюхивающие в воде кровавый след. Я, как и Ванглир, предполагала, что ты можешь явиться сюда, вот и приказала Наэлю встретить тебя подобающе.

— Прошу прощения за эту уловку, кузен. — Наэль поклонился.

— Они все еще следят?

— Если ты думал, что в Бриомдаре или еще где-нибудь есть ишараннин, способный пробиться сквозь чары моего святилища, тебе стоило отправиться в Двай-Хор. Я слышала, они там терпимы к маллахам. — Она фыркнула от мысли о странном психическом расстройстве, которому подвержены все глубиннорожденные, но обитатели Двай-Хора — в особенности. Следы заточения пятнали каждую душу, освобожденную из утробы Слаанеш, подталкивая к распутству и безумию, отсрочить которые могли лишь изоляция и самоотречение — то, чем подданные Смеющегося Короля в последние годы пренебрегали. — Возможно, Лагете и обладала достаточной для этого силой, но ей не хватило бы решимости. — Лараме толкнула Луриэна кончиками пальцев. — Наглый мальчишка.

— Значит, ты знаешь, что случилось на ассамбрале?

— Конечно. Прорицатели душ есть не только у Ванглира, а новости плывут куда быстрее кучки дурачков, жмущихся к океанскому дну. Заклинатели приливов из Бриомдара появились, пропали и появились снова. Прорицатели душ разослали весть в свои храмы, в Турах и Двай-Хор. — Она покачала головой: все та же тетушка Лараме, которая поощряла его детские шалости, а потом бранила, если он по глупости или беспечности попадался. — Подумать только: сказать Галрохиру прямо в лицо, да еще накануне собственной коронации, что его анклав слишком часто устраивает рейды! Почему же тогда не попытаться вырвать гланды у аллопекса, сунув руку ему в пасть? Ты думал, что можешь не повиноваться собственной матери так бессовестно и так часто, а ахелианский совет этого не заметит? Или был просто слишком молод и глуп, чтобы беспокоиться об этом? — Она взглянула на Наэля и хмыкнула. — А еще говорят, что рыцари Элгаэна самоуверенны.

Луриэн склонил голову. Упреки Лараме Ясновидицы всегда ранили сильнее, чем телесные наказания, которые применяла Лагете в попытках воспитывать сына.

— Теперь я вижу.

— Легко увидеть рыскателя, сидя в его брюхе, и пользы от этого мало, — вздохнула тетушка. — Примерно столько же, сколько от указаний на уже совершенные ошибки, полагаю. — Она щелкнула пальцами, обращаясь к Наэлю: — Сын мой, соберись. Медитировать и предаваться размышлениям о смысле великого ничего ты можешь и в своих покоях. Прикажи подать из кухни чего-нибудь съестного и кувшин каулерпы с бокалами для меня и моего племянника.

— Да, матушка. — Наэль вытянулся, поклонился и ушел.

Луриэн не без удовольствия наблюдал за тем, как принца отсылают с поручением, точно простого раба. Лараме снова уселась на свой хрустальный трон, вскинула взгляд на Намариэль, и глаза ее сузились. Принц не знал, что ее тревожит, но понимал: Лараме Ясновидица постигает то, что недоступно даже величайшим из ишараннов. Лицо королевы помрачнело.

— Элгаэн не сможет долго служить тебе убежищем, племянник. Но я обеспечу твою безопасность по меньшей мере на несколько приливов. Скажи: чем, по-твоему, я еще могу помочь?

— Я прошу поддержать меня в выступлении против Ванглира Глефобойца.

Белая Королева вздохнула.

— Этого я и боялась.

Луриэн нахмурился своему отражению. На темной раме зеркала — сплющенной капле полированного перламутра — виднелись тонко начертанные руны. В лавке таких были дюжины, но он сейчас отражался только в одном. Принц похудел и осунулся. Черты лица заострились, изгибы ушей и подбородка стали более четко выраженными. Вокруг глаз синели круги, а в их выражении застыла пустота, какой он никогда раньше не видел.

— Лорд уверен, что желает именно эти цвета?

Татуировщик-намарти смущенно протягивал две половинки раковины, наполненные чернилами.

— Именно эти я и просил, — подтвердил Луриэн. — Приступай. Я возглавлю рейд. — Намарти накинул на плечи принца покрывало из водорослей и принялся осторожно счищать с его головы соль и песок открытого океана щеточкой из игл морского ежа. Луриэн смотрел, как кривится в зеркале его вытянувшееся лицо. — Возглавлю рейд, сказала она. Возглавлю рейд, и тогда Лараме поддержит меня.

— Поставь себя на ее место, — посоветовала Намариэль.

Намарти зависла у одного из овальных окон, разглядывая сибалиновые сады внизу. Идонеты съезжались со всей Зеленой Балки, чтобы полюбоваться суровым великолепием здешних садов, а ведь это народ, не склонный к праздным путешествиям. Загадочная пластика застывших скульптур отражала глубинный холод чужеродного сознания, материальную абстракцию медленных мыслей. Медитация на эти фигуры считалась одним из самых сильных снотворных средств во Владениях Смертных. Луриэн тоже собирался попробовать перед отъездом. Эодриан там уже бывал, но что пыталась извлечь из этого зрелища незрячая намарти, Луриэн не мог и представить.

— И какова же ее точка зрения?

— Ты никогда не возглавлял рейд. — Намариэль отвернулась от оконного проема. — Никогда даже не был в рейде, как и Эодриан. А ее анклав, между прочим, граничит с анклавом самого опасного рейд-лорда Балки. Я предупреждала тебя, мой принц, что Элгаэн слишком близко от Бриомдара и что никто — даже твоя любимая тетушка Лараме — не поможет тебе, не попросив чего-то взамен.

— Но она ничего у меня не просила.

— Это проверка.

Луриэн усмехнулся своему отражению.

— Один слепой глаз видит то же самое, что и другой.

— Пожалуйста, лорд, не шевелитесь, — попросил татуировщик.

Луриэн почувствовал укол в затылок. Поморщился.

— Как вообще организовывают рейд? В Бриомдаре Ванглир или еще кто-нибудь из великих ахелиан объявил бы о своем намерении отправиться в набег. Они сообщили бы о плане ассамбралю азидразора и совершили подношение в Святилище Матланна. Потом воины выступили бы вперед, предлагая свои мечи и рабов, и… ну, это просто случилось бы.

— Мой принц. Любовь моя. — Намариэль сладко улыбнулась, едва отразившись в плохом зеркале. — Тебе не придется организовывать никаких рейдов.

— А кому придется? Тебе?

— Нет. Я имею в виду, что никакого рейда не будет.

— Но Лараме…

— Тетушка Лараме пообещала свою поддержку в обмен на успех в задании, которое ты заведомо не можешь исполнить.

— Могу и исполню.

Отражение Намариэль покачало головой:

— Ты воин без репутации, любовь моя. Можешь заявить о своих намерениях и цели, но никто не присоединится к тебе. Белая Королева отлично это понимает.

Казалось, намарти едва ли не восхищалась политическим коварством ишаранны.

— Так она что… хочет избавиться от меня?

Оттолкнувшись от стены и переставляя ножки так же грациозно, как морской паук, Намариэль подплыла к нему. Луриэн не отрывал взгляда от своего отражения. Татуировщик сменил иглы.

— Думаешь, Ванглир командовал своим первым рейдом? Если хочешь заручиться поддержкой тетушки, сперва надо создать себе репутацию.

— Ты хочешь сказать… — Луриэн замешкался. — Предложить себя какому-нибудь лорду, отправляющемуся в рейд? Как обычный ахелианин?

Намариэль похлопала его по плечу.

— Не хочется тебя расстраивать, мой принц, но обычный ахелианин — это теперь ты. Эодриан был бы счастлив, если бы его считали таковым. — Она коснулась губами макушки Луриэна и потянула носом. — Знаешь, я не различаю цветов, зато чую запах пигмента.

— Бирюза и золото. Эти цвета были на моей голове в тот день, когда Ванглир отобрал у меня трон. Парик я оставил в темницах Бриомдара, но, когда увидел татуировки Наэля и других элгаэнитов… мне пришла в голову идея. — Луриэн всматривался в землистые круги под глазами своего отражения. — Я решил, что буду носить королевские цвета в битве, пока трон вновь не станет моим. Решил… а, неважно. Это теперь бессмысленно, да? Как ахелиане находят себе… — он прикусил губу, чтобы не скривиться, — лорда? Наверное, надо поговорить об этом с Эодрианом.

— Не надо, мой принц. — Намариэль погладила его зудящую макушку. — Я уже обратилась к известному воину Элгаэна, который заинтересован в твоем успехе и испытывает к наследнику Лагете необъяснимое уважение. Он уже готовится к рейду и с радостью примет тебя и Отраву в свою ишлаэнскую гвардию. Эодриана тоже — да хранит нас Матланн.

— Кто этот рыцарь? По описанию — ну просто дар богов.

Намариэль расплылась в улыбке.

— Нет, — выдохнул Луриэн. — Нет, только не он.

— Он ведет тридцать ахелиан на юг, к Голодному Мысу. — Она засуетилась, поправляя накинутое татуировщиком покрывало, а Луриэн смотрел, не видя, на свое отражение в перламутре. — Я слышала, там холодно, так что надень плащ Морогай. И постарайся не погибнуть.

Белый Принц Элгаэна сверкал, как драгоценный камень, упавший на снег и лед Голодного Мыса. Рифленый шлем с защищающими щеки пластинами в форме раковин моллюсков закрывал все лицо, оставляя только узкую щель для глаз — глаз цвета зеленой морской волны. Белый плащ развевался за его спиной под порывами хлещущей обледеневшие утесы бури. Яркие рыбки Элгаэна живыми браслетами окружали его запястья и талию. Их мирное сосуществование с бушующим снегом обеспечивало эфирное море, созданное заклинателем приливов Филендуилом для фаланги. От мелькания черно-белых полос на шкуре клыкоморы принца, ползущей по пляжу сквозь эфирное море, кружилась голова. И, когда Наэль дал сигнал к атаке и вскинул меч, указывая вперед, его клинок словно высек из воздуха серебро.

Ахелиане моррсаррской гвардии опустили вольтпики и беззвучно ринулись на бегущих орруков.

Зеленокожие клыкастые твари, покрытые татуировками и увешанные костями и шкурами, щетинились грубой, точно подмороженной белым инеем шерстью. Охотники-собиратели, они были вооружены костяными дубинками и примитивными копьями. Фаланга, вырвавшаяся из моря, обнаружила их блуждающими вдоль пляжа — орруки собирали крабов, выскребали из трещин во льду лишайники и шлепали по мелководью, высматривая ледяных змей и тюленьгоров, греющихся на камнях.

Отряд моррсарров налетел на них, точно прилив на скалы. На гребне пенящейся волны трещали разряды вольтпик.

Луриэн вонзил серебряные шпоры в бока Отравы, направляя клыкомору вперед, чтобы успеть поучаствовать в резне.

Ишлаэны, к которым он был прикреплен, атаковали второй волной, которая должна была обрушиться на берег, как только первая отступит, утаскивая добычу в море. Размахивая налево и направо своими адовыми саблями, рыцари разрубали бестий, слишком неповоротливых или слишком упрямых, оставшихся на месте после прохода моррсарров. Но не убивали. Душа, отданная в лапы Бессмертного Царя (или кто там еще забирает эссенцию жизни этих дикарей после смерти), — это душа, потраченная впустую. Поэтому орруков только калечили: рубили руки, ноги, вспарывали животы, оставляя противников барахтаться в эфирном море с собственными кишками в одной руке и каменным топором в другой. Раненым предстояло дожидаться раздирательницы душ Кейларр и следующих за ней намарти.

Трудно их было одолеть, этих орруков.

То, что в Элгаэне вообще задумались о нападении на охотничьи территории альфростанов, подтверждало мысль, которую Луриэн годами пытался донести до других. Ту самую мысль, которую он столь грубо изложил Галрохиру на памятном ассамбрале. Звероподобные племена огоров и их приспешников-орруков были многочисленны и сильны, и остановить их, не убивая, было практически невозможно. Хуже того, не так уж они многочисленны. За опасную добычу приходилось платить жизнями альвов, а награда неизменно оказывалась ничтожной.

А Луриэн-то надеялся преподнести Лараме щедрый дар. Увы, тут он едва ли достиг желаемого.

Если это действительно лучшая цель, разведанная прорицателями душ Элгаэна на южных оконечностях Зеленой Балки, то жертв и впрямь стало очень мало.

Луриэн прищурился.

Солнце казалось утонувшим в небе сокровищем. Луриэн коснулся пальцами онемевшего лица. Холод Бриомдара был неизмеримо суровее морозов Голодного Мыса, но от ветра и снега щеки неприятно зарумянились, налились синевой, а глаза наполнились слезами. Перламутр шлема стал ледяным. Удивительно бодрящее ощущение.

Стрелы, со свистом вылетевшие из замерзших дюн, прервали размышления Луриэна.

Отрава встала на дыбы. Стрелы с костяными наконечниками вонзились в ее вольтовое поле и рассыпались клубами синего огня и струнками озона. Луриэн в кирасе и наручах из элгаэнского желтовато-коричневого жемчуга, украшенных золотыми полосами и гравировками ушедших богов, взмахнул окровавленной лютосаблей — так эффектно, будто он был самим Тирионом. Доспехи подарила тетушка Лараме, хотя тонкостью работы они значительно уступали броне Наэля. Шлем не скрывал ни лица, ни спиральных татуировок цветов Бриомдара, а вот плащ и штаны его были льдисто-голубыми — такие носят в Турахе. Отраву, более крупную, чем звери ишлаэнов Элгаэна, укрывала серебряная кольчужная попона асглиров.

— Эодриан! — крикнул Луриэн, направляя Отраву в сторону лучников. — За мной!

Он насчитал около двух дюжин стрелков-орруков, беснующихся на гребне дюны, но из круглых ледяных глыб хижин на берегу уже выскакивали другие. С чудовищной силой они натягивали тетивы из звериных сухожилий, и их грубые снаряды летели так, словно выпущенные из баллисты. А вот целились… Можно было подумать, что они нарочно избрали своей мишенью море. Стрелы так часто вонзались в вольтовое поле Отравы, что сердце Луриэна то и дело замирало в груди.

Ишлаэны развернулись и под удары мечей о кожистые головы клыкомор и зловещие угрозы понеслись за принцем Луриэном.

Ледяной ветер хлестал в лицо, заставлял скалиться. Пляж исчез под брюхом скакуна принца. Стрелы сгорали прежде, чем Луриэн успевал их увидеть. Сердце колотилось — от скорости, опасности и ощущения того, что ты жив. Он начинал понимать, почему рейды так прочно заседают в памяти и почему такие воины, как Галрохир и Ванглир, проводят в набегах почти столько же времени, сколько в своих дворцах. Было что-то завораживающее в этой гонке за смертью. В том, что твои действия имеют последствия. Само существование обретало смысл.

Луриэн прищурился, всматриваясь в быстро приближающихся орруков и выбирая жертву.

— Ха!

Лютосабля упала на шею лучника в тот момент, когда Отрава поравнялась со стрелками. Скорость клыкоморы приумножила силу Луриэна, и он перерубил толстую и морщинистую, как слоновый хобот, шею противника одним ударом. Тело обмякло, голова отлетела в сторону. Отрава, мотнув головой, проворно оторвала руку другому орруку и мигом проглотила ее, отшвырнув покалеченного. Луриэн разглядел в глубине раны все еще бьющееся сердце дикаря. И тут же глаза принца расширились: оррук вставал, вызывающе рыча. Но от необходимости добивать его Луриэна избавил ахелианин в бронзовом плаще и островерхом шлеме, чья клыкомора налетела на зеленокожего и отбросила того хлестким ударом шеи.

В тот же миг крупный оррук в шлеме и наручах из пожелтевшей кости, взвыв, ринулся на Луриэна.

С пеной у рта он размахивал своим луком, словно дубинкой. Луриэн парировал атаки оррука с той же непринужденностью, с какой скучающий гость берет с подноса сладости, — и ухмыльнулся, довольный собой. После сорванной коронации принц понял, что не такой уж он мастер клинка, как позволяли ему думать вассалы. Наверное, очень немногих бойцов фаланги Наэля он смог бы одолеть в честном бою на мечах, но среди диких орруков-лучников он являл собой олицетворение скорости и грации, выступая образцом искусства Эльдразора. Обрушив на оррука серию рубящих ударов, он вынудил противника потерять равновесие — и позволил Отраве опрокинуть дикаря дробящим кости взмахом бронированного хвоста.

Все еще улыбаясь, он смахнул со лба паутину кристаллов морского льда и обернулся на Эодриана.

Во время первой атаки, когда ишлаэны вырвались из моря, вассал держался поблизости. Однако ни он, ни Луриэн не были достаточно умелыми наездниками, чтобы держать строй, когда началась рубка. Принцу потребовалась пара секунд, чтобы найти товарища. Эодриана окружили два гигантских оррука. Их закутанные в меха тела бугрились огромными мускулами, а яростные атаки направлялись силой бога-разрушителя. Ахелианин пнул одного противника. Шипастая шпора ишлаэнских сапог для верховой езды сорвала плоть с подбородка оррука, но тот будто и не почувствовал удара. Размахнувшись, зеленокожий опустил свой топор на шею клыкоморы Эодриана. Рана была неглубокой, но зверь пронзительно взвыл, и накопленный заряд всего его тела прошел по костяной рукояти топора прямо в руку оррука. Зеленокожий дернулся, захрипел. Над плечами его заклубился дымок, и сквозь обугливающуюся плоть высветился скелет. На миг сапфировое сияние вольтового поля окружило оррука ярким ореолом, потом раздался треск, и дикарь, отпустив наконец свой топор, рухнул на землю — мертвый настолько, насколько только может быть мертв оррук.

Клыкомора пронзительно взвыла — ее вольтовое поле исчезло. Без мерного гудения щита Эодриан вдруг показался Луриэну ужасно уязвимым — особенно когда второй оррук хлестнул его по спине своим луком. Удар вышиб ахелианина из седла. Сам факт падения и приземления, похоже, потряс ахелианина не меньше удара как такового, и от боли он вскрикнул, только пробороздив лицом об лед.

— Эодриан!

Пришпорив Отраву, Луриэн приблизился к вассалу.

Оррук боролся с лишившейся всадника клыкоморой, сдавливая толстыми пальцами щелкающие челюсти. Луриэн вонзил саблю в висок дикаря, глубоко вогнав ее в примитивный мозг. Дюйм золотого лезвия с влажным бульканьем вышел из разинутого рта твари. Луриэн, крякнув от усилия, попытался освободить клинок. Позади него прорычал вызов очередной зеленокожий. Луриэн обернулся. Однорукий оррук с сабельной раной на груди, в глубине которой пульсировало темно-зеленое сердце, бежал, вскинув топор, вверх по склону. Отрава зашипела, раздосадованная живучестью дикаря не меньше своего наездника. Принц яростно рванул клинок, засевший в черепе оррука, но тот крепко застрял. Луриэн огляделся в поисках подмоги, но остатки ишлаэн, покончив с лучниками, продолжили скакать следом за моррсаррами.

Эодриан застонал и заворочался, стараясь подняться со льда.

Выругавшись, Луриэн спрыгнул со спины Отравы, ударился о твердую землю, перекатился, подхватил меч Эодриана и, не прекращая скольжения, встретил удар оррука. Грубый костяной топор от столкновения раскололся, а тупой край ахелианского меча уперся в щеку Луриэна. Зеленокожий пнул его в грудь, заставив прокатиться еще немного по льду, и занес свое сломанное оружие для финального удара. Мускулистая грудь оррука вздымалась и опадала, как волнующееся смертоносное море. Кровь с шумом ударила в голову Луриэна, и он завопил, охваченный нестерпимым желанием жить. Уши наполнил свист, и принц лишь успел подумать, что этот звук, должно быть, сопровождает уход жизни из тела идонета. Но тут он увидел стрелу, торчащую из затылка оррука. Дикарь рухнул, как подрубленное дерево, и Луриэн поспешно раздвинул ноги, чтобы тело мертвеца не раздавило их.

Намариэль опустила шепчущий лук. Корсары Элгаэна пронеслись мимо нее, стреляя на бегу по отдаленным целям.

— Я думала, обязанность вассала — защищать своего лорда, — поддела она. — А не наоборот.

— От Эодриана есть польза, — буркнул Луриэн.

— Ну да. Ты с мечом на его фоне смотришься хорошо.

Луриэн, поморщившись, наклонился и протянул Эодриану руку. От пинка оррука пострадала в основном кираса, но на груди определенно расплывался болезненный синяк. Эодриан мгновение непонимающе разглядывал его руку, потом, видимо, осознал, что они больше не в Элгаэне, стиснул ладонь принца и поднялся. Благодарно кивнув, ахелианин снова вскарабкался в седло клыкоморы. Раненый зверь прогнулся под его весом.

Луриэн снова обратился к намарти:

— Ты вроде как должна была оставаться в тылу.

— Мы в тылу, — сообщила Намариэль. — Ты отстал.

В душе Луриэна радость от того, что он дрался и выжил, столкнулась с досадой на свою «невесту». По возвращении в Элгаэн он добьется личной встречи с Лараме и не уйдет, пока ишаранна не найдет способ избавить его от данной клятвы.

— Я в этом новичок.

— Даже Ванглир в первый раз не сделал бы все идеально, — заметил Эодриан.

— Ты должен быть лучшим, — заявила Намариэль. — Или, по крайней мере, выглядеть лучшим. — Она повернулась к Эодриану и сделала реверанс. — Так что спасибо тебе, лорд Эодриан.

Ахелианин сердито зыркнул на нее.

Когорта вооруженных ланмари рабов подоспела к ним прежде, чем Луриэн успел вмешаться. Стремительными ударами клинков намарти пригвождали все еще сопротивляющихся орруков ко льду. Раздирательница душ Кейларр в инкрустированных морскими звездами доспехах, в сапогах и перчатках из шагреневой кожи вонзила свой талункрюк в твердую землю, озирая побоище сквозь безликий шлем. Талункрюк раздирательницы душ был вырезан из очень редкого рунного дерева: темного, корявого дуба, растущего в самых глубоких расщелинах Бриомдара. Венчал его элгаэнский жемчуг, лучащийся внутренним вихрящимся светом, то разгорающимся, то затухающим в такт пульсу души. Зарево ложилось на умирающих, точно кипящий взгляд Князя Излишеств. Вот Кейларр опустила талункрюк, коснувшись жемчужиной лба оррука и корчи дикаря сразу прекратились, ибо из него вытянули дух. Однако тело продолжало дышать. Жемчуг засиял чуть ярче.

Когда Кейларр добралась до Намариэль и других корсаров, она мельком осмотрела всех. Убедилась, что нанесенные намарти раны незначительны, и кивком отпустила их. Бережливость Кейларр обрадовала Луриэна. Через руну намастир, которую носили все намарти, раздиратели душ могли исцелить раненого воина, даже вернуть его с самой границы между жизнью и смертью. Но это потребовало бы расхода того самого ресурса, за которым они пришли на берег.

— Сколько душ собрано для Элгаэна? — спросил Луриэн, поймав поводья Отравы.

— Два десятка, — проскрежетала Кейларр ледяным голосом, отдавшимся гулким эхом в ее закрытом шлеме. — Втрое больше, если считать их скот. Если не хватит для дарования жизни намарти, то пойдет на создание одушевленных предметов.

— Едва ли это стоило наших усилий, — заметил Луриэн.

Кейларр высказываться не стала, слова принца так и остались предположением.

— А что если мы захватим форт?

Прикрыв глаза ладонью от вихрящегося снега, Луриэн посмотрел наверх.

Идущий под уклон пляж был неровным, изрезанным льдом и волнами, и, наверное, каменистым под покрывающим его замерзшим настом. На выступающих зазубренных утесах обосновались колонии крикливых сквигов и прочих злобных морских птиц. У подножия теснились сложенные из ледяных кирпичей хибары и загоны из костей, в которых топтались и фыркали, исходя паром, полуодомашненные боевые кабаны и клыканы. Береговая линия была усыпана мусором, который орруки не могли ни съесть, ни использовать в военных целях.

Форт огоров альфростана стоял, вырубленный из утесного льда и рябой от брызг, принесенных волнами, прибежавшими сюда от самого моря по прорезанным подземным каналам. Грубое временное строение такой формы, которую мог бы придумать ребенок, которого попросили нарисовать замок, ужасало одними масштабами. Аура обжигающего холода окутывала укрепления, заставляя глаза Луриэна слезиться. Эфирное море Филендуила не простиралось так далеко. Оно плескалось о скользкие островки замерзших скал, окружавших его. Глыбы были отделены друг от друга солеными прудами и водяными каналами; их связывали неказистые мосты, а сверху располагались самые большие ледяные хижины орруков.

Хижины, которые прямо сейчас грабил Наэль со своими моррсаррами.

На глазах Луриэна они закончили свое дело и заскользили обратно в море, как волна отлива. Ишлаэны по-прежнему продвигались вперед без него, поддерживаемые корсарами и рабами, но, встретив отходящих моррсарров, остановятся и они. Одинокий аллопекс воинственно направился к дальнему правому краю фаланги. Его всадник гнал орруков к Кейларр и ее талункрюку выстрелами из гарпуномета. Хотел бы Луриэн посидеть на левиадоне… впрочем, хотеть он мог чего угодно — и все без толку. Элгаэн — маленький анклав, который миновали великие океанские бестии, да и не славился он, как, например, Турах, мастерством своих ловцов-укротителей.

— Заклинателю приливов Филендуилу следовало бы расширить эфирное море, чтобы ваши скакуны могли добраться туда, — заметила Кейларр, озвучив мысли Луриэна. — Только сомневаюсь, что у старого альва есть на это силы. Те, которые у него еще остались, понадобятся нам позже — когда мы попытаемся вырвать души из огоров.

Луриэн недовольно кивнул, но принял объяснение раздирательницы душ.

— В другой день, возможно, — предположил Эодриан.

— Мне надо убить тирана и вернуть корону, — сказал Луриэн. И, возможно, избавиться от обещания. — Терять время для меня — непозволительная роскошь. Где Филендуил? — спросил он раздирательницу.

— Там, куда несут его приливы. И наоборот.

— Миледи, — настойчиво, но мягко окликнул Кейларр один из рабов с ланмари и, воткнув свой тяжелый двуручный меч в ледяную толщу, указал на утесы. — Принц Наэль.

Перед отъездом с фалангой Наэля Луриэн спросил Намариэль, почему она не снабдила его вольтпикой еще в Бриомдаре, обеспечив тем самым местом в моррсаррской гвардии. Конечно, моррсарры Элгаэна были далеко не так эффектны, как элитные асглиры Тураха и даже Скользящая стража Бриомдара. Но Луриэн достаточно разбирался в делах войны, чтобы понимать, откуда берется боевая слава. Именно моррсарры первыми выходят на берег, именно они со своими вольтпиками возглавляют атаку и ломают оборону врага для следующих за ними сборщиков душ и корсаров. Намариэль спокойно объяснила: да, конечно, слава ждет и может достаться Луриэну при условии, что он доживет до дня, когда сможет забрать ее у падших рыцарей авангарда.

Посмотрев туда, куда указывал палец раба, Луриэн понял, что намарти имела в виду.

Толпы диких орруков на кабанах выбегали из загонов и, точно ледоход, неслись на моррсарров. Рядом бежали стаи свирепых морозных саблезубов, подобных львам-альбиносам бестий, жаждущих получить свою долю убийства.

Брызнули во все стороны обломки костей: сквозь один из примитивных частоколов орруков, разнеся его в щепки, пронеслось чудовище, какого Луриэн никогда прежде не видел — да он и вообразить такого не мог. На выступающих плечах мастодонта в седле, больше похожем на паланкин, восседал громадный огор в накидке из белой шкуры, вооруженный чем-то вроде пращи, мечущей ледяные глыбы. Сердце Луриэна едва не остановилось от страха, внушенного одними только размерами чудовища. Само эфирное море начало замерзать при приближении его ледяной ауры. Принц лихорадочно зашептал молитвы тем богам, которые еще внимали отчаянным мольбам идонетов. Огромная тварь врезалась в застывшее эфирное море своими жуткими бивнями, но затвердевший воздух немного замедлил монстра — настолько, чтобы тот оставался в сотне ярдов от пляжа, когда орруки налетели на моррсарров.

Началась бойня.

Боевые кабаны вспарывали гигантских угрей клыками и, по-поросячьи визжа от удовольствия, топтали скакунов захватчиков копытами. Свирепые орруки с топорами в обеих руках и хищными оскалами на лицах рубили пополам вольтпики, после чего брались за доспехи и плоть. Прыгучие саблезубы выбивали ахелианских рыцарей из седел, прижимали альвов ко льду когтистыми лапами и рвали их в клочья кошмарными клыками. Дикари-орруки и рыцари-моррсарры кружили и смешивались в смертельном водовороте, какой образуется при схождении двух великих океанов. В гуще боя сверкнул перламутровой белизной взлетевший меч Наэля.

И Луриэн вдруг понял, что вполне доволен своим местом среди ишлаэнов.

Организованный отлив разбился о зазубренные зеленокожие скалы и растекся мелкими лужами, чтобы никогда уже не добраться до моря. Наступление ишлаэнов подавили, и только корсары-намарти продолжали выпускать стрелы, прикрывая беспорядочный отход.

— Надо отступать, — забеспокоилась Намариэль.

— Так скоро?

— Именно так. Мы ведь как прилив — вперед и сразу назад.

— А Наэль?

— Лараме погорюет-погорюет, а потом поймет, что ей нужен новый наследник.

Луриэн замер, обдумывая последствия таких очевидных предположений Намариэль. Не все из них были плохи… Но он покачал головой:

— Не хочу я быть тем альвом, который вернется к королеве Лараме с вестью о гибели ее сына. Если я собираюсь быстро завоевать себе хорошую репутацию, мне нужно сделать что-то, о чем эти воины будут говорить по возвращении домой. — Сунув ногу в стремя, Луриэн вскочил на спину Отравы, развернул клыкомору в сторону сражающихся моррсарров и картинно взмахнул мечом. — Именем Теклиса сурового и Тириона гневного, за Лагете и Лараме, за Нефритовый Трон Бриомдара — глубиннорожденные, за мной! — Меч опустился, указывая острием на пляж, и Луриэн вонзил шпоры в бока Отравы. — В атаку!

Он услышал, как громко зовет его Намариэль, но был уже слишком далеко и двигался слишком быстро, чтобы обратить на нее внимание, — даже если бы и захотел. И был этому рад. Ветер свистел у него в ушах. Снег бил в лицо. Луриэн наклонился к луке седла, обнял шею Отравы, не давая стрелкам орруков как следует прицелиться. Плащ развевался за его спиной. Принц не знал, последовали намарти за ним или нет. Если да, то они, наверное, сильно отстали, но оглянуться он не решался. Клыкоморы — едва ли не самые быстрые и проворные из всех океанских зверей. Когда они плыли в эфирном море на высоте добрых шести футов над землей, им были не страшны никакие препятствия. Хотя на той безумной скорости, с которой неслась Отрава, столкновение с парящим туловищем или обломком могло оказаться смертельным.

Пролетая мимо толпящихся воинов, он мельком увидел потрясенные лица ишлаэнов. На миг сквозь вой ветра пробились звуки: возбужденное ржание клыкомор, звон упряжи. Луриэн знал те законы войны, про которые говорила Намариэль. Непонятно где она так хорошо познакомилась с ними, но он выучил их еще в азидразоре. Волна разбивается и отступает — и никогда не накатывает на один и тот же берег дважды.

Как по нему, так Ванглир мог бы кричать эти свои уроки с Тор Матланна, пока не захлебнулся.

— Разворот — и в атаку, — скомандовал Луриэн, бросив слова в зубы ветру.

Он не знал, услышал ли его хоть кто-то из ишлаэнов. Он и сам себя почти не слышал. Но неверно истолковать его намерения они не могли.

Принц попытался вскинуть меч, борясь с воющим ураганом.

Пронизывающий холод пробирал до костей. Никогда прежде Луриэн не думал, что холод может быть самостоятельным ощущением, а не просто силой, лишающей тело всех остальных чувств.

Столб стылой соленой воды взметнулся из крайнего канала с мощью волны, сокрушающей горы. Отрава пронеслась сквозь нее, и Луриэн оказался среди ледяных хижин. В груди у него все сжалось. Он чувствовал, как тяжело, с присвистом дышит Отрава. Жабры ее дрожали, всасывая ледяную воду. Животное попроще непременно запаниковало бы от страха задохнуться, но укротители Тураха старательно подавляли волю боевых скакунов. Луриэн растопил частицу оказавшегося у него во рту эфирного моря, издал боевой клич и ударил мечом.

Сидящий на кабане оррук рухнул замертво.

Как мясник, доведенный до состояния маллахи искушением кровавых излишеств, Луриэн рубил налево и направо, не обращая внимания на яркие брызги крови, покрывшие его и Отраву, таранящую визжащих кабанов. Задыхающаяся клыкомора судорожно вцепилась в заднюю ногу саблезуба, рванула — и повалила охотничью кошку набок. Луриэн прижался к седлу, оказавшись почти параллельно земле, и воткнул клинок в горло барахтающегося под Отравой зверя. Грудь обжигало холодом. В мгновение ока, быстрее, чем кто-либо из смертных сумел бы уловить перемену, Луриэн влетел в гущу схватки, в центр вихря, несущего своих жертв к смерти и тьме и, хуже того, к проклятию.

Натянув поводья, Луриэн усмирил Отраву и огляделся по сторонам. Первый шок прошел. Многие зеленокожие валялись на земле, превратившись в корм для лишившихся наездников кабанов. Ахелиане сплотились.

Рыцари в прекрасных доспехах Элгаэна пронзали берсерков-орруков вольтпиками или кололи перламутровыми кинжалами, когда дикари подходили слишком близко. Мороз посеребрил инеем их амуницию, покрыл щеки зеленым, как море, румянцем. Из пятнадцати воинов, выехавших из Мантийных Приливных Врат в отряде моррсарров Наэля, осталось лишь семеро. Горстка бойцов пыталась развернуть скакунов и прорваться к морю, но вялые, задыхающиеся звери не реагировали на понукания ахелиан.

Яростное рычание отвлекло Луриэна. Саблезуб, припав к земле, кинулся на Отраву, приготовив когтистые передние лапы. Принц резко развернулся, но понял, что не успеет. И закричал, когда заряд вольтпики моррсарра ударил саблезуба в живот и отшвырнул бестию в сторону. Свирепая кошка кувырком покатилась по льду и застыла поодаль.

Белый Принц Элгаэна опустил разряженную пику и выхватил ахелианский палаш из ножен китовой кожи, закрепленных на шее клыкоморы.

— Кто у кого в долгу, я у тебя или ты у меня? — прохрипел он.

— Полагаю, в расчете, — выпалил в ответ Луриэн.

Он развернулся, чтобы зарубить верхового оррука, но свирепый натиск кабана оттеснил Отраву назад, прижав к легкому скакуну Наэля. Их упряжи сцепились. Белый Принц вонзил меч в лицо атакующего оррука, и перламутровый наконечник клинка вышел из затылка дикаря. Луриэн задыхался.

— Ты удивился, когда я позволил тебе присоединиться к моей фаланге? — выкрикнул Наэль.

Луриэн покачал головой:

— Нищим разборчивость не к лицу.

— Я надеялся, ты погибнешь, и проблема Лараме решится сама собой.

— Думаю, Намариэль желала для тебя того же.

Наэль свирепо ухмыльнулся. Пускай неземной холод и заставлял сердце Луриэна качать тепловатую кровь по венам, но что-то в выражении лица кузена пробрало его до мозга костей.

— Ну, — бросил элгаэнит, — мы же семья.

Губы Луриэна дрогнули. Он всегда считал суету вокруг «дома» и «семьи» глупой, но на удивление живучей шуткой. Идонеты с чувством юмора с ее помощью забавлялись над теми, кто воспринимал все всерьез. Но словам Наэля принц почти что поверил.

Прибытие отряда ишлаэнов избавило Луриэна от неловких объяснений.

Стремительные рыцари врезались в уже дрогнувшие ряды орруков. Торжествующие ишлаэны погнали зеленокожих назад — так волна подхватывает бревно и выносит его на берег. Луриэн отсалютовал мечом Эодриану, призывающему ишлаэнов добить орруков и собрать их души, но вдруг атака захлебнулась.

Лед затрещал под ногами-колоннами, и один взмах чудовищных бивней смахнул с клыкомор сразу четырех ишлаэнов.

Сухопутный левиафан наконец вступил в бой.

К ужасу Луриэна, сброшенные ишлаэны не зависли в эфирном море и не упали на землю. Они застыли на месте в затвердевших вокруг эфирных водах. Огор-наездник загоготал и не умолкал до тех пор, пока не затрясся его живот. Стрелки-намарти осыпали чудовище стрелами, но толстая шкура защищала зверя от подобных мелочей. Сама Намариэль вогнала две стрелы подряд в щеку и челюсть огора, но ее оружие было для гигантского воина не опаснее, чем иголки для булавочной подушечки.

По приказу Кейларр корсары отступили, и раздирательница душ выступила вперед. Наводя на орруков жемчужину талункрюка, она вырывала души из тел дикарей, пытающихся объединиться против оцепеневших ишлаэнов и вернуться в бой. Но даже Луриэн видел, что остановить огора и его зимнего зверя, не дать им растоптать рыцарей можно лишь более мощной магией.

— Назад, к воде, — прохрипел Наэль, разворачивая своего скакуна. — К Святилищу Матланна.

— Нет, — возразил Луриэн. — Мы можем победить. Взять их всех. Забрать души для Элгаэна.

В этот миг поднявшаяся волна толкнула его. Убирая от лица складки взметнувшегося плаща, принц увидел выросшую в эфирном море искрящуюся, изумрудно-зеленую стену, несущую на гребне заклинателя приливов Филендуила. Вскинув одну руку ладонью вперед и прикрыв глаза, старый ишараннин взмахнул посохом. Мелкая рябь обернулась приливной волной, водяным молотом, разбившим замерзшее эфирное море вокруг боевого зверя. Внезапно Луриэн снова смог дышать.

Намариэль вогнала еще одну стрелу в грудь огора.

Тот, хохотнув, щелкнул по древку гигантским пальцем, и та отлетела, словно щепка.

— Назад! — взревел Наэль.

— Мы можем забрать всех! — упрямо повторил Луриэн.

— У нас не хватит сил.

Луриэн протянул руку и поймал наручник доспеха Наэля, не давая кузену вырваться. Столь бесстыдная выходка застала принца-элгаэнита врасплох.

— Тогда давай ударим по другой цели, более богатой. Мы можем вернуться к Лараме героями.

— Нет тут таких целей. Дни, когда идонеты могли мародерствовать на любых берегах по собственной прихоти, ушли вместе с боевой бурей Зигмара и Некротрясением.

— Кое-что осталось. Я знаю одно место, — убеждал Луриэн, вдруг с благодарностью вспомнив о множестве праздных приливов, проведенных им в материнских покоях. Там нечего было делать, кроме как запоминать все детали огромной карты Балки. Отпустив руку Наэля, он пришпорил Отраву, посылая ее вниз, к морю. — Ты только доверься мне, кузен.

Да, было одно такое место. Крепость. Неприступная крепость. Олицетворение тщетности всяких усилий.

Гаймориза.

Земля плодородных болот, гниющих лесов, бесконечных бугристых холмов, где слепой беззубый народец выращивает пиявок и личинок, вознося хвалы за свою удачу Повелителю Мух. Обширные территории простирались от реки Дрелл и мест, на которые претендовали грозовики на севере, до Балочнолесья сильванетов на юге. Даже в безмятежную эру Бриомдара, в славные дни героев Ионраха, ни один ахелианин не осмеливался ступить на те берега. Каривиния Великая, Владычица Балки из Гайморизы, некогда заявила права на власть над всем побережьем. На большее могли претендовать лишь такие отпрыски поругания, как Торглуг, Морбидекс, Некроза или братья Глот, и сама земля благословила ее правление на деградацию. Даже после двухвекового упадка столица бывших владений Каривинии оставалась изумительно ядовитой.

Изумрудные океаны Гирана у берегов Гайморизы превращались в грязно-коричневые, полнясь уже не зеленой водой, а густой мутной жижей, обмазывающей пляжи (объект своего влечения) черной слизью. Полуживые морские птицы — нелетающие, слепые, облезшие, с уродливыми гноящимися клювами и ногами, пораженными мутациями, — клевали камни с хриплым карканьем. Мухи скрывали небо от горизонта до горизонта — так должны выглядеть сверху свинцовые моря Хамона. Серый покров изгибался, пучился, покрывался рябью червеобразных движений, словно эту часть Гирана проглотил сам Дед — и то же самое со временем ожидает и все Владение.

Выходящего из воды Луриэна охватило щекотное возбуждение. Принц прикрыл глаза, вслушиваясь в маслянистое шуршание девственной гальки под сапогами. Ванглир никогда не осмеливался нападать на Лощинную Владычицу. Он, Луриэн, станет первым.

Вскарабкавшись на утес для лучшего обзора, он сморщил нос, вдыхая зловонный ветер.

Убогая столица Владычицы гнила в защищенной оконечности бухты. Приземистые здания за толстыми стенами кишели личинками и червями. Колокольни, беспорядочно натыканные по всему городу, вразнобой вызванивали неблагозвучный звук отчаяния, а рев хищников, писк паразитов, кашель и стоны больных, вой безумцев и чавканье грязи сливались в безбожную насмешку над звуками живого города. Нагромождения понтонных мостов, сложенных из распухших трупов жертв чумы, наполняли гавань. Донные суда, точно разжиревшие военные корабли — иконы веры и безумия, храмы Нургла, воздвигнутые судостроителями-пророками с подточенной болезнями психикой, — стонали у причалов, забрызгивая друг друга грязью. Какой бы упадок ни царил в Гайморизе, ахелиане-рейдеры шептались, что звезда Каривинии снова восходит, отвечая на призыв самого Архаона. Ходили слухи, что именно по его приказу Лощинная Владычица бросила свои корабли на поиски идонетов, чьи души в прошлом были поглощены Темным Князем. Вот и еще одна причина для идонетов страшиться слова «Гаймориза»…

— Ты необычно молчалива, Намариэль.

Нетхир легко взобралась по вымазанным черным камням утеса и встала рядом с принцем. Ветер трепал ее одежду. Лицо намарти уже блестело от какой-то жирной субстанции, о составе которой Луриэн предпочитал ничего не знать. Найдя местечко, где можно присесть, намарти быстро натянула тетиву лука, невидящими глазами осматривая залив.

— Гаймориза, — просто ответила она.

— Интересно, почему Каривинию называют «Великой»? — пробормотал Эодриан. Ахелианин из Бриомдара остался у подножия утесов, где волны лизали берег, заползая в щели между камнями. Он скреб свои латные рукавицы, пытаясь оттереть их от грязи чистой водой эфирного моря Филендуила. — После возвращения Зигмара и пробуждения Вечной Королевы ее владения сократились в сотню раз за сотню лет.

Кажется, этими словами Эодриан пытался успокоить себя.

Но у него не получалось.

— Я счастлива видеть, что ты воспринимаешь наш поход так серьезно, любимый, — сказала Намариэль. — И могу только восхищаться твоими амбициями. Но я не стану королевой мертвеца на пристани Владычицы Балки.

Уцелевшие из фаланги Наэля, выбравшись из воды, собирались на пляже позади них. Ишлаэнов осталось даже меньше, чем моррсарров. Еще заклинатель приливов Филендуил и раздирательница душ Кейларр. Один рыцарь на аллопексе, с надменной ухмылкой ахелианина-элгаэнита взирающий на своих уцелевших сородичей. И, в дополнение к воинам с истинной душой, батальон из ста намарти, среди которых мелькнули знакомые лица Ураэля и Морогай. Луриэн кивнул им, но парочке, похоже, было велено его игнорировать. Интересно, почему их не определили в батальон для рейда на Голодный Мыс? Особенно Морогай, самую эффективную из встречавшихся ему убийц. Впрочем, Намариэль бы на это ответила, что сражение на поле боя требует совершенно других навыков, чем убийство ахелиан на улицах.

Воины неуверенно сгрудились в маленьком пузыре эфирного моря. Это был не тот ошеломляющий, внезапный и молниеносный налет, который описывался в кодексах войны идонетов и к которому привыкли рыцари Элгаэна. Собравшись на пляже в нескольких милях от цели, они явно чувствовали себя неуверенно. Но даже если идея нанести удар по самой могучей силе Балки половиной и без того небольшой фаланги уже не привлекала воинов, этого никто не говорил.

— Не передумал, кузен? — спросил Наэль.

Белый Принц, как и подобало его рангу, вышел из моря в числе последних, оставив клыкомору на попечение намарти, и тоже взобрался на утесы. Он стоял посреди клоаки города Нургла, скрестив на груди руки, в заляпанных дрянью перламутрово-золотых доспехах, и бронзовый плащ принца развевался на зловонном ветру.

— Просто наслаждаюсь моментом, — откликнулся Луриэн.

Наэль кивнул:

— Я навсегда останусь в истории как первый рыцарь нашего рода, возглавивший рейд на Гайморизу.

Луриэн нахмурился. У него-то создалось впечатление, что это он — первый в Гайморизе. И план, как-никак, принадлежал ему. Естественно, принц предполагал, что и слава достанется ему же.

Затаивший дыхание Наэль выдохнул и ухмыльнулся. Щеки его вспыхнули бледно-зеленым.

— Давай совершим это безумие.

Ладонь Луриэна зажала женщине рот, приглушив вскрик, а его засапожный нож вошел ей в спину. Грудь жертвы напряглась, но продолжительная болезнь сделала женщину хрупкой, и ее тихий вздох прозвучал почти как благодарность. Луриэн опустил тело на землю. Подошла Кейларр. Эфирное море, создаваемое вокруг нее личным снаряжением, окружало раздирательницу душ мерцающим зеленым пузырем, отталкивающим мерзкий заразный воздух Гайморизы. В пузыре чистой воды можно было дышать, но не плыть. Так что Кейларр вынуждена была идти. Когда она прижимала переливающуюся жемчужину талункрюка ко лбу умирающей женщины и вытягивала душу из тела, каждое ее движение говорило об изнеможении. Затем, накинув на сияющий шар темную тряпицу из растущей коллекции швейных материалов Морогай, Кейларр кивнула Луриэну: дело сделано. Тот махнул рукой, повернувшись к затянутому ядовитой пеленой проулку, и Наэль, Эодриан и Филендуил поспешили присоединиться к нему. Намариэль появилась последней, оставив на земле одно еще дышащее тело.

Луриэн отметил молчаливое, уважительное согласие с его руководством. Наэль отошел на второй план. Даже Намариэль не воспользовалась возможностью прокомментировать, как умело он убил безоружную прокаженную. Это все атака на альфростан, решил он. После отступления с Голодного Мыса все стали относиться к нему по-другому.

И он к этому привыкал.

С исключительной осторожностью, стараясь не касаться стен, Луриэн добрался до конца проулка. Эфирное море защищало их, но даже изначальная магия океана не могла полностью оградить от скверны Нургла. О богах Хаоса говорили, что они предшествовали даже появлению исходного вещества Владений. И действительно: шесть идонетов были уже так заляпаны всякой заразной дрянью, что лучшей маскировки и не придумаешь.

— Я чувствую, как грязь шевелится у меня под ногами, — посетовал Эодриан.

— Это не грязь, — отозвался Филендуил.

Эодриан посмотрел вниз и тихо выругался.

— Ты мог остаться на берегу с Морогай и Ураэлем, — заметила Намариэль.

— Ни за что. — Эодриан с трудом оторвал взгляд от живого ковра из навозных жуков и тараканов, покрывающего землю.

— Слова истинного ахелианина, — похвалил Наэль.

Эодриан, кривляясь, беззвучно повторил слова элгаэнита, обращаясь к спине принца.

Луриэн сдержал смешок. В конце ряда лачуг, больше похожих на груды навоза, он выглянул наружу.

Забитые и подавленные горожане бродили, шаркая, в каком-то огороженном загоне, напоминающем нечто среднее между блошиным рынком и общественным сортиром. Занимались они унизительными и, насколько мог судить Луриэн, бессмысленными делами — перевозили грязь. Люди сбивались небольшими кучками, чтобы пожаловаться, пораскачиваться на месте и дальше мазать стены зданий свежим пометом. По ним ползали мухи, забирались в носы, вылезали изо ртов. В уголках глаз поблескивали кладки мушиных яиц. Тела несчастных покрывали язвы, заметные сквозь изодранные лохмотья.

— Чего они тянут? — прошептал Эодриан. — Почему бы просто не умереть?

— Они полностью утратили надежду на лучшее, — произнесла Намариэль. — Не надеются даже на смерть.

Странно смотрела намарти на этих жалких типов. Без сочувствия, но с пониманием.

— Этот народ заслужил свою участь, — высказался Эодриан.

— Возможно, год-другой рабства смягчат твое презрение.

Эодриан фыркнул, но благоразумно промолчал.

Луриэн мрачно наблюдал за разношерстной толпой бедолаг.

Он никогда не задумывался над нравственностью поступков идонетов, необходимых для выживания расы. Можно было сокрушаться о методах, которых требовало их проклятье, но продолжать налеты, добывать смертные души и испытывать при этом не больше угрызений совести, чем испытывает человек, поедающий мясо, или воюющий оррук. Большинство так и делало. Его спор с Галрохиром касался того, как много и как часто, а не того, оправданно ли вообще продлевать жизни детей-идонетов за счет жизней других. Эта мысль просто никогда не приходила принцу в голову. Да и сейчас — не вполне. Но, впервые столкнувшись лицом к лицу с этими сломленными, опустошенными существами, Луриэн задумался, можно ли считать суровую необходимость действий идонетов милосердием, делом, удачи в котором мог бы пожелать своим покинутым детям Теклис.

Однако, когда альвы вышли на площадь, возвышенные размышления о милосердии улетучились.

Луриэн воткнул нож между лопатками еще одной женщине. Такую добычу и такой образ действий он находил намного более приятными, чем истребление воинов-орруков в открытом бою. С быстротой, тягаться с которой не смог бы и опытный человеческий боец в полном расцвете сил, принц выпустил убитую и переключился на следующую жертву. С такой же стремительной смертоносностью работали по обе стороны от него Наэль с Эодрианом. Разминувшиеся с ними мужчины и женщины попадали под чары Филендуила. Открывались рты. Расширялись глаза. Но какую бы меланхолию и отчаяние ни извлекал из своей души заклинатель приливов, проецируя их на убогих вассалов Нургла, те и без того уже страдали стократ сильнее. Многие не замечали альвийской магии и брели прочь. Тащились они медленно даже по человеческим меркам и определенно не относились к тем немногим обитателям Владений Смертных, которые были способны обогнать стрелы шепчущего лука Намариэль.

Кейларр ступила на площадь, не дожидаясь, когда упадет первое тело.

Раздирательница душ выбирала жертв, как тру’хиас — пациентов. Те, кто находился на пороге смерти, первыми получали милосердие ее талункрюка, и лишь один умер до того, как она подошла к телу за душой. Но ее жемчужина уже поглотила столько душ, что одна, сбежавшая в Сад Нургла, не стоила даже нахмуренных бровей. Кейларр еще вырывала свет из глаз тех немногих, кто поддался чарам Филендуила, когда на площади появилась новая дюжина смертных. Горожане с изумлением смотрели на альвов, поскольку пришли не с оружием, а с ручными тележками и тачками — наверное, что бы увезти мертвых разлагаться в какое-нибудь священное место.

Глубиннорожденные забрали и их.

У Эодриана от пресыщения даже голова закружилась.

Луриэн помахал ножом в воздухе, чтобы постоянно обновляющееся эфирное море очистило клинок.

— Скольких нам удалось забрать, миледи?

— Три сотни, — ответила Кейларр. — Включая тех, что мы взяли на Мысу.

— Какое богатство! — воскликнул Наэль.

— Тебя превознесут, — подтвердила Кейларр.

Наэль заулыбался и поклонился раздирательнице. Луриэн кисло взирал на эту парочку.

— Не расстраивайся, кузен, — улыбнулся Наэль. — Мне все равно, какие условия поставила тебе Лараме. Ты получишь мою поддержку против Глефобойца. Мы семья. Будем биться за твой трон вместе, как некогда Лагете и Лараме.

Брови Луриэна поползли на лоб. Он не был уверен, действительно ли Наэль понимает, что именно сейчас пообещал. И все же, когда принц предлагает свой меч, победа отчего-то сразу кажется возможной.

— Кто-то идет, — прошипела Намариэль.

— Отлично. — Успех совсем опьянил Эодриана. — Чем больше душ, тем лучше!

— Тихо. — Что-то в голосе Филендуила заставило Эодриана захлопнуть рот и насторожиться. Зрачки заклинателя приливов уподобились океанам, разум его плыл по соседним улицам. — Это не поклонники навоза и не прокаженные. Нам надо укрыться.

Луриэн разрешающе кивнул, хотя все уже спрятались под провисающими карнизами или в тенях бокового проулка, повинуясь заклинателю приливов. Филендуил что-то пробормотал себе под нос, и тело Луриэна сковал холод заклинания засекречивания. Идонеты с момента своего появления скрывались от богов и смертных. Уж что-что, а прятаться они умели. К тому времени, как Луриэн услышал то, что услышала Намариэль, он уже не видел других альвов. А услышал принц шаги. Не шлепанье и чавканье увязающих в экскрементах босых ног, но лязгающую поступь доспешных воинов. И даже зная, что магия Филендуила делает предосторожности необязательными, все равно отступил к самому краю схрона.

Площадь пересекал отряд гниющих рыцарей.

Кое-где на доспехах еще сохранились родовые цвета, но теперь гербы испещряли серовато-коричневые пятна плесени и лишайников. Разъеденный ржавчиной металл вздулся, из щелей лезли извивающиеся черви и клубки внутренностей. Позвоночники рыцарей были искривлены, бедра вывернуты, дыхание с хрипом вырывалось из покореженных забрал, но даже самая рослая человеческая раса все равно назвала бы их великанами. Луриэн сражался с орруками — и наслаждался силой и грацией своего альвийского наследия. Однако, какая бы падшая мощь ни сидела в этих нечестивых уродах, что-то подсказывало ему, что, несмотря на внешнюю неуклюжесть разлагающихся рыцарей, здесь он никакого преимущества не получит и ликовать не придется.

Что-то коснулось его плеча, и принц чуть не вскрикнул. Но это была всего лишь Намариэль, почти невидимая под засекречивающим заклинанием.

Он хотел спросить, какие мысли посетили ее в Гайморизе, но даже под чарами не осмелился заговорить.

Рыцари проигнорировали мертвых. Вероятно, трупы в Гайморизе были не редкостью, и воины безразлично промаршировали мимо укрытия Луриэна, двигаясь в направлении гавани. Где-то там, за плотным облаком миазмов, звенел набат.

Луриэн прижал ладонь к нагрудной пластине доспехов и поразился бешеному стуку своего сердца, подстегиваемому паникой, возбуждением и ужасом одновременно. Он следил, как удаляются рыцари Нургла, и неприятная ухмылка растягивала его лицо. Сбор смертных душ был частью плана, предложенного им принцу Наэлю, — но далеко не единственной. И даже не самой важной. Если повезет, эти червивцы и не заподозрят, что их донный флот сейчас тонет потому, что аллопекс изгрыз днища. Не заподозрят, пока не станет слишком поздно.

Луриэну очень хотелось посмотреть на реакцию Ванглира, когда великий рейд-лорд узнает, что истинный король Бриомдара не только осмелился напасть на Гайморизу, но и потопил устрашающую флотилию Владычицы Балки.

Кейларр первой вышла из схрона, показавшись на дальнем конце площади. Луриэн следил, как один за другим появляются воины его отряда.

— Где принц Наэль?

Пять идонетов переглянулись, но площадь была пуста, если не считать разбросанных тел. Кроме гудения жуков, жужжания мух и хриплых вздохов унавоженных стен над ней не разносилось ни звука. Белого Принца нигде не было.

— Он не мог отлучиться? — спросил Эодриан.

— Один? — нахмурился Луриэн.

— Зная, что мы не можем за ним последовать? — Филендуил, поджав губы, сверлил рыцаря взглядом из-под кустистых бровей. — Когда я видел его последний раз, он стоял рядом с тобой.

— Я его не видел, — ответил Эодриан. — Не видел никого из вас. — Он указал дрожащим пальцем на мага. — Не бросайся обвинениями, заклинатель. Скорее уж это твои чары поглотили Наэля.

Филендуил вздохнул.

— Сила Матланна так не действует.

— Ты видел, куда он ушел? — спросил Луриэн.

— Сам Теклис не мог бы проследить за ним.

— Ну-ну. — Эодриан скрестил руки на груди.

— А ты дрожишь, — подметил Луриэн.

— Это все Гаймориза. Небо слишком яркое, воздух слишком теплый, всюду шум, и я не могу ни к чему прикоснуться, не почувствовав чего-то.

— Успокойся.

— Тогда прекратите меня обвинять!

— Мы не можем здесь задерживаться, — вставила Намариэль.

Глаза Луриэна сузились, он повернулся к намарти.

— Ты видела меня, — заявил он. — Несмотря на засекречивание Филендуила. Я почувствовал, как ты подошла сзади.

— Допускаю, что это возможно, — протянул заклинатель. — Намарти обладают многими чувствами, недоступными нам.

— «Сам Теклис»… — съехидничал Эодриан.

— Я была рядом с тобой, любовь моя, — проворковала Намариэль. — И не могла бы последовать за Наэлем.

— Мы не уйдем без Белого Принца. — Кейларр взмахнула талункрюком. — Или без его души, если с ним случилось худшее.

— Времени нет, — повторила Намариэль. — Тонущие корабли на время отвлекут сквернкоролей, но, когда в гавани не обнаружится очевидного виновника, они вернутся и обыщут город.

— Она права, — пробормотал Эодриан.

— Как и Кейларр, — возразил Луриэн. — Он мне нужен. Если я хочу расположить к себе Лараме и сразиться с Ванглиром, Наэль мне необходим.

Едва он произнес это, как из сырой груды чумных топок и замков, струпьями покрывающих утесы над гаванью, донесся пронзительный звук рога. Вой летел над просевшими крышами старого города, и от его скорбной монотонности сводило конечности, закладывало носы и туманило взгляд. Луриэн, покачнувшись, неуверенно отступил — показалось, будто его штанины набиты угрями. Чтобы не упасть, он вцепился в хлюпнувшую стену грязевой лачуги. Чистота перчаток была сейчас последним, что тревожило принца.

Эодриан со стоном зажал руками уши.

— Владычица Балки… — выдохнул Луриэн.

— Луриэн… — начала Кейларр.

— Луриэн? — вскинулась Намариэль.

Уши словно набили ватой, он едва слышал их.

— Идем, — прошипел он.

— А принц Наэль? — спросила Кейларр.

— Он знает, в какой стороне океан.

Холодный шлем, скрывающий лицо Кейларр, повернулся к нему:

— А если Белый Принц погиб?

Луриэн замешкался с ответом. Одно дело — сообщить Лараме Ясновидице, что ее наследник пал жертвой его, Луриэна, плана, и совсем другое — сказать, что душа Наэля стала игрушкой Нургла, орудием пытки для его вечного соперника по темному пантеону. Такого разговора он не хотел. Принц едва не повернул, но очередное завывание рога решило вопрос. Стерев струйку слизи с верхней губы, Луриэн двинулся к проулку.

— Да хранит нас Матланн, — пробормотал он и побежал.

Отряд несся по насквозь пропитанным гнилью улицам, Луриэн впереди, по своим же следам, Филендуил отстал, и Эодриану пришлось задержаться, чтобы помочь старому ишаранну двигаться. Ахелианин скорчился от отвращения, когда рука альва легла на его плечо, но даже он понимал, что без заклинателя приливов им не удастся сбежать отсюда. Зловонный лабиринт переулков был почти пустынен, поскольку Луриэн и его отряд уже проходили этим путем, однако убогие души тонким ручейком вытекали из своих домов на улицы Гайморизы, подчиняясь зову Владычицы. Они умирали быстро и тихо: валились от стрел Намариэль, мечущей в глаза, тонули в эфирном море, вцепившись в землю; а порой их глотки попадали под нож Луриэна. Хотя нож — это не быстро и не тихо, потому что в следующий раз, когда затрубил рог, Луриэн понял: звук приблизился. Должно быть, червивцы наткнулись на оставленный беглецами след из трупов или на подозрительные мертвые тела со стрелами Намариэль.

К тому времени как альвы добрались до зубчатой стены дымящихся фекалий, через которую перебирались по дороге в город, глаза их покраснели, суставы распухли, а легкие трещали под натиском заразы.

— Нет времени карабкаться, — просипел Луриэн.

— Может, пророем ход насквозь? — предложила Кейларр.

От одной лишь мысли об этом с лица Луриэна схлынула вся краска.

В этот момент к ним присоединился волочащий за собой Филендуила Эодриан.

— Что мы… все еще… тут делаем?

— Теперь отпусти меня, ахелианин, — велел Филендуил.

Эодриан с радостью подчинился, и заклинатель приливов оперся на посох. Полы мантии взвились, подхваченные призрачными волнами призываемой магии. Глаза старика подернулись рябью, как пруды во время землетрясения. Зыбь побежала по его посоху. Луриэн и Кейларр отпрянули от стены как раз в тот миг, когда заклинатель выпустил волну, которая снесла двадцатифутовую секцию грязевой стены. Дождем посыпались влажные чавкающие глыбы. Черви-мутанты с крошечными рожками и покрытыми нарывами сегментированными телами заизвивались и утонули в мутной жиже, оставшейся от стены после работы заклинателя приливов.

Старик сразу обмяк, отпустив свой посох, и Эодриан снова подхватил его.

— Филендуил!

— Я… думаю, он мертв, — пробормотал Эодриан.

— Он не мертв, — покачала головой Кейларр. Презрение к ахелианину просачивалось даже сквозь металл ее шлема. — Но он выложился до предела.

— Тогда как же мы выберемся отсюда? — спросил Луриэн.

Тяжелый латный сапог хлюпнул в грязи за их спинами, и все альвы разом обернулись. Намариэль стремительно вогнала две стрелы в чешуйчатый шлем чумного рыцаря: одну в студенистую решетку, другую в прорезь для глаз. Белая жидкость закапала с торчащих древков, но воин целеустремленно шагал вперед, не реагируя даже на выстрелы почти что в упор в голову.

— Можем попытаться бежать, — предложил Эодриан.

— Беги, — сказал Луриэн и, не успев понять, что делает, вонзил лютосаблю в грудь приблизившегося урода. Броня рассыпалась под золотистым клинком, обнажившаяся кожа отвратительно пульсировала, точно коралловый полип, извергающий грязную воду. Вонь сбивала с ног. Луриэн застыл, уставившись на гнойную язву, и тут разлагающийся чумной воин ударил его по голове. Упав, принц проехал футов десять по скользкой смеси морской воды и дерьма.

Намариэль перемахнула через него, и еще одна стрела задрожала в паху сквернкороля.

— Защищайте принца! — крикнула намарти.

Яростно, но молча Кейларр бросилась на монстра, осыпая чешуйчатую плоть и заплесневелые доспехи сокрушительными ударами талункрюка. Покоробленная душа гиганта гнулась и дрожала под натиском, но принадлежала другому и не могла быть извлечена даже самым могущественным раздирателем душ. Тряся головой, чтобы избавиться от жгучей горячки, разливающейся по черепу, Луриэн, пошатываясь, поднялся на ноги. Попытался крепче стиснуть меч, опустил взгляд на пустую руку — и только теперь сообразил, что его сабля все еще торчит из сердца сквернкороля.

Как он вообще еще двигается?

Чумной воин парировал талункрюк Кейларр древком своей секиры и пнул раздирательницу в грудь так, что та отлетела и навзничь растянулась на земле.

Оскальзываясь и спотыкаясь, Луриэн добрался до Эодриана, который тащил бесчувственного Филендуила в пролом, потянулся и вытащил меч своего вассала. Устало отсалютовав, он тяжело вздохнул, развернулся и ринулся в атаку.

Сквернкороль, булькая желтым гноем, блокировал выпад Луриэна секирой. Звенья цепи на наручах рыцаря задребезжали, рыхлая плоть заколебалась как студень. Противостоять мощи рыцаря оказалось невозможно, и Луриэн позволил своему мечу идти туда, куда его направляли. Крутанувшись на носках, он нырнул под руку сквернкороля, увидел голубой циркон навершия своей лютосабли, торчащий из груди рыцаря, и схватил его. Чумной рыцарь хохотнул, обдав руки Луриэна вырвавшимся из дыры в груди ядовитым воздухом, и ударил секирой, развернувшись всем телом. Не отпускающий своей сабли Луриэн развернулся вместе с ним, беспомощно перебирая ногами. Секира сорвала с него наплечник. Чумной рыцарь довольно забулькал, когда центробежная сила наконец вырвала из гниющей плоти клинок вместе с вцепившимся в него Луриэном и отшвырнула в вязкую грязь.

Луриэн с трудом поднялся и вскинул оба меча. А из развороченной груди сквернкороля полезли заплывшие жиром, почерневшие от чумы артерии. Они извивались на земле, точно черви и безошибочно ползли к ногам Луриэна. Он наступил на комок внутренностей, приподнял ногу: от подошвы тянулись толстые клейкие нити, напоминающие щупальца. Луриэн скривился от отвращения.

— Мой принц!

Намариэль схватила его за плечи и потащила назад.

— Помоги Кейларр, — бросил он. — Души, которые она забрала, надо доставить в Элгаэн, иначе все напрасно.

— Все напрасно без тебя!

— Я сказал, помоги Кейларр!

Раздраженно зашипев, намарти отпустила его и кинулась к раздирательнице душ. Кейларр уже стояла, но ее точно так же осаждали змеи оживших потрохов сквернкороля.

— Иди, — велел ей Луриэн. — Присоединишься к моррсаррам и ишлаэнам в заливе. Плывите в Элгаэн.

— Это займет недели!

— Все лучше, чем рисковать добытыми душами. Мы заманим их в дальний конец залива и там попытаем удачу.

— Лараме узнает о том, что ты сделал здесь.

— Иди!

Сквернкороль издал влажный смешок, провожая взглядом побежавшую к гавани Кейларр, после чего уставился на Луриэна с Намариэль:

— Моя Владычица знала, что в океанах Балки кто-то скрывается, и самые верные никогда не сомневались в этом. Гниль Нургла в мозгу Каривинии Великой дарует ей мудрость, недоступную простолюдинам.

И, фальшиво затянув погребальную песню, сквернкороль рубанул Луриэна секирой. Тот парировал двумя мечами, умело и красиво, в чем он не сомневался, но сила ахелианина не шла ни в какое сравнение с мощью чумного рыцаря.

— Пора уходить, — крикнула Намариэль, указывая на целую когорту сквернкоролей, ползущую по городу.

Их шествие не походило на сокрушительную волну ахелианской атаки. То была вялотекущая река грязи, обещающая смерть медленную, но неизбежную. Намарти выпускала в чумных рыцарей стрелы, пытаясь — увы, безуспешно — задержать их продвижение.

Луриэн попятился, но петля соединительной ткани обвилась вокруг его запястья и подтащила обратно к сквернкоролю. Металл латной перчатки альва быстро чернел.

— Хо-хо, нет-нет, — пробулькал чумной рыцарь. — Ложись и умри.

Луриэн чиркнул по хрящу мечом, но новый тут же обвился вокруг его бедра. И еще один — вокруг талии. Третий ухватил запястье. Угодивший в силки Луриэн только крякнул.

— Завидую я тебе, — просипел сквернкороль. — Честно. Тебе предстоит узнать великую истину принятия, которую сам я изведал сотни лет назад.

Липкие побеги-щупальца принялись обвивать Луриэна, словно почитатель Нургла намеревался подтащить принца идонетов к своей груди, а потом полностью вобрать в себя.

Луриэн забился, сопротивляясь.

Сквернкороль захохотал.

И тут что-то прыгнуло ему на спину.

С придушенным криком, как будто считая собственную боевую ярость чем-то извращенным, нападающий вонзил меч в затылок чумного рыцаря. Вязкая кровь и черный гной брызнули во все стороны. Сквернкороль попытался достать противника секирой, но промахнулся. Пошатнулся, упрямо выпрямился, занося топор, в то время как нападающий проломил рыцарю череп и принялся кромсать разлагающийся мозг. Наконец чумной рыцарь завалился на спину, потянув Луриэна за собой. Обмотанный хрящевыми выростами принц с хлюпаньем упал на рыхлый труп, скривился от отвращения и принялся поспешно освобождаться от пут.

Знакомое лицо глянуло на него сверху вниз.

— Морогай? Что ты здесь делаешь?

Намарти очищала нож в дрожащем пузыре эфирного моря вокруг ее пальцев.

Не ответила.

— Потом, потом! — торопила Намариэль. — Бежим!

Один взгляд на приближающийся строй сквернкоролей убедил Луриэна в ее правоте. И когда намарти стиснула его запястье и потащила за собой, принц не сопротивлялся.

Они побежали.

За пробитой стеной курчавилась маслянистая трава на вершине нависающего над пляжем утеса. Ветер тут же вцепился в плащ Луриэна, словно слепой младенец, ищущий что-то желанное, но не способный опознать предмет поисков, даже если тот будет обнаружен. Над водой колыхался смрад гниющих водорослей. Способности Нургла разрушать и разлагать превосходили даже очищающую силу океана. Эодриан и Филендуил маячили впереди, но не слишком далеко, ибо вес практически бессознательного старика весьма обременял рыцаря. Они направлялись к плацдарму высадки, скрытому среди утесов несколькими милями дальше в бухте, где ждал батальон намарти с Ураэлем и, как полагал до недавнего времени Луриэн, Морогай. Он покосился на бегущую рядом швею-убийцу. Фарфоровое дитя карабкалось по голым скалам, словно родилось среди них и потому всю жизнь передвигалось на всех четырех конечностях. Однако размышлять о ее неожиданном появлении времени не было. Им предстоял долгий путь, но, если Эодриан выдержит, а Филендуил не ослабнет еще больше, они все равно намного опередят медленных сквернкоролей.

И сумеют уйти.

Чумной рог затрубил снова, на этот раз не больше чем в двухстах футах от них. И Луриэн почувствовал, как разом обмякло все его тело. Мышцы задрожали от истощения, как после долгой болезни. Артерии затвердели. Воля отказала. Намариэль охнула. Даже Морогай вдруг обрела голос и, зажимая уши, выкрикнула какое-то незнакомое Луриэну имя. Эодриан рухнул на землю впереди них. Филендуил подкатился к самому краю утеса, но все-таки смог остановиться и не упасть. Старик затряс головой, словно только что очнулся от кошмарного сна. От нового рева рога альвы просто завыли. Луриэн плюхнулся на колени: кости его ног уподобились медузам. Земля дрогнула под титанической поступью, и Филендуил завопил, когда край утеса под ним начал крошиться. Луриэн оглянулся — и внутренности его превратились в воду.

Владычица Балки, правительница Гайморизы прижала рог к липкой коже живота и вскинула кувалду. Древко ее оружия длиной втрое превосходило рослого альва, бойком служил огромный булыжник, покрытый гравировкой из сочащихся влагой рун, проросших извивающимися щупальцами.

На глазах Луриэна она перешагнула через своих сквернкоролей.

Каривиния Великая была гаргантом.

С черной от гнили кожей, с гигантским раздутым животом, истекающим прогорклым жиром, с голыми иссохшими грудями, свисающими по обе стороны брюха, украшенными адскими образами и покрытыми коростой грибковых болезней. Воспаленные татуировки обвивали толстые руки. Доспехи, напоминающие лоскутное одеяло из кожи и металла, дерева и раковин, прикрывали Каривинию только до колен — выше большинство воинов просто не достали бы. Одна из «пластин» оказалась еще живым человеком, приколоченным к дверной раме. По коленному суставу текли жидкие фекалии. Натянутые крепежные ремни затрещали, заскрипели, застонали, и земля вновь дрогнула, когда Владычица Балки сделала еще один тяжелый шаг к потрясенным альвам.

Луриэн закричал. Намариэль нашла в себе силы натянуть тетиву — но только чтобы увидеть, как выскользнувшая из пальцев стрела летит, вращаясь, за край утеса. Морогай решительно поползла к Эодриану и Филендуилу.

— Могучий Архаон поблагодарит меня, — взвыла Каривиния. С таким звуком лопаются раздутые от газов трупы, с таким звуком ломаются кости. — А потом Дед вознаградит меня и сгноит всю альвийскую плоть.

Обвисшие складки на ее лице дрогнули, складываясь в кривую ухмылку, когда она запустила свободную руку в мешок на поясе и извлекла нечто покрытое перламутром, походившее в ее лапище на стилус в пальцах писца. Владычица швырнула это в сторону Луриэна. Не сразу он осознал, что к нему летит изуродованное чумой тело альва.

Принц Наэль.

Луриэн попытался отпрянуть, но конечности его, обернувшись магнитами, отказывались повиноваться. Труп элгаэнита ударился о землю у самых ног Луриэна — и взорвался, точно пузырь, наполненный грязью: гниль Гайморизы уже истончила кожу и размягчила плоть наследника Лараме. Вязкая коричневая жижа брызнула из стыков перламутровых доспехов, когда тело, гремя костями, покатилось к краю утеса. Луриэн с Намариэль завизжали, окаченные тухлым зловонием содержимого своего принца.

Луриэн попытался поднять меч, но тяжесть оружия придавила его к земле.

Одно присутствие Каривинии невыносимо давило. Слуга Архаона — казалось бы, всего-навсего слуга! — она была крохотным следом божественной ступни на Владениях Смертных. Никогда еще Луриэн не чувствовал себя столь беззащитным, никогда еще так четко не осознавал ничтожность своего положения в космической иерархии могущества. Так же как никогда не понимал по-настоящему значения выражения «падшая сила», как не понимал масштабов той мощи, на которую могут претендовать истинные образчики Порядка и Хаоса. Его личные амбиции — ничто в грандиозном представлении богов или титанов — чемпионов, служащих замыслам высших. Он был дураком, считая, что поддержка смертного, ограниченного воина, такого как Наэль, могла обеспечить ему хотя бы ту малость, что виделась его скудному воображению. Сейчас перед ним — кошмар, ожидающий всех королей и королев Зеленой Балки. Они могут прятаться от него, как прятались тысячелетиями, пока враги не искали их. Теперь вот ищут. И лишь вопрос времени, когда такие, как Каривиния и ее покровители, найдут идонетов.

Он понимал — каким-то ослабевшим уголком сознания, еще способным рассуждать здраво, что его отступление в объятия неизбежного — работа Владычицы, но найти в себе силы, чтобы противостоять пагубному влиянию, не мог.

Легче действительно просто лечь. И принять то, что суждено.

Раздалось сердитое шипение, и в обнаженную грудь гарганта впилась череда стрел. Каждая стрела мало чем отличалась от жестких волосков на теле Владычицы, но этого оказалось достаточно, чтобы Каривиния отвлеклась, и мучительная безысходность, скрутившая тело Луриэна, чуть ослабела.

— Радостный день! — заревела Владычица, а корсары Наэля вновь натянули тетивы. Ураэль, зарычав, метнул копье, вонзившееся в набедренник гарганта. — Еще больше невспаханных полей, куда Дед может посадить свои семена!

Земля задрожала под ногами двинувшегося вброд к корсарам гарганта. Луриэн услышал крики.

Забытый на миг, он подполз к телу Наэля, собравшись с силами, стиснул щиколотку принца и то ли подтащил к себе труп, то ли сам подтянулся к нему.

— Намариэль! — окликнул он. — Помоги!

— Брось его, — ответила намарти. — Это уже просто мертвая скорлупка.

— Эта мертвая скорлупка, за которую дадут королевский выкуп элгаэнским жемчугом!

Он яростно тянул ногу трупа, и, когда стало ясно, что без тела Луриэн не уйдет, подоспевшая Намариэль подхватила другую ногу, а Эодриан приподнял голову того, что было Наэлем. Морогай осталась поддерживать Филендуила. Луриэн повернул затекшую, ноющую шею, чтобы поглядеть на вцепившегося в землю заклинателя приливов. Того недавно вырвало — и теперь он в ужасе и изумлении рассматривал мутную жижу под своим носом.

— Вытаскивай нас отсюда, заклинатель, — велел Луриэн.

— Невозможно, — выдохнул Филендуил.

Владычица Балки, трясясь от радости, топтала корсаров.

— Я прогоню Грозорожденных, — вопила Каривиния, пока ее молот, омерзительно гудя, давил альвов одного за другим. — Моя гниль расползется по лесам Вечной Королевы. Я вырву с корнями ее боевые рощи и посею семена разложения на ее гнусных полянах!

— Заклинатель! — крикнул Луриэн.

Филендуил уставился на свои руки.

— Я потерял посох. И силы… Элгаэн слишком далеко.

— Тогда забрось нас куда-нибудь поближе. Все равно куда.

Вопли Каривинии перемежались взрывами возбужденного хохота. Луриэн зажмурился и прижал к груди труп Наэля, чувствуя, как окутывающее его эфирное море трепещет под напором порчи.

— Куда угодно!

Двай-Хор

— И так…

Эодриан подался вперед, склонившись над вощеным оранжевым листом, сложенным пополам так, чтобы служить столом. Он крепко стиснул раковину моллюска, посиневшую внутри от темного каулерпового вина. Полдюжины предшествовавших этой пустых раковин уже основательно расслабили мышцы его лица, а глаза сделали большими и водянистыми, как рыбья икра. Язык рыцаря заплетался.

— Сколько глубиннорожденных ты убила?

Морогай повернула к нему белое личико фарфоровой куклы. Потом опять отвернулась. Иглы поблескивали над разорванными штанами из рыбьей чешуи, лежащими на коленях намарти. Одежда принадлежала одному из рабов Наэля, и повредила ее стрела оррука на Голодном Мысу.

— Она тебе не ответит, Эодриан, — сказал Луриэн.

— У нее же есть голос. Я слышал на утесах.

Луриэн опустил взгляд на собственную раковину с каулерпой и вздрогнул. Глубиннорожденные избегали материальных предметов и ненавидели ощущения, но то, что притупляло нервы и замедляло разум, было даром, который стоит лелеять. К таким вещам относилась пасленовая каулерпа Двай-Хора, превосходный сорт обычного морского винограда выращенный под редкими солнечными лучами, которые дотягивались до виноградников в неглубоких морях. Сорт отличался неудержимым плодородием потому что рос на полях, граничащих с землями Лучезарной Королевы. Но Луриэн выпил еще недостаточно, чтобы заглушить воспоминания о Гайморизе. И в напоминаниях не нуждался.

— Да брось ты, — буркнул он.

Эодриан сделал еще глоток.

— Она может и на пальцах показать.

И продемонстрировал, растопырив обе пятерни. Морогай продолжала шить.

— Больше десяти? — Ахелианин чуть не поперхнулся от ужаса.

— Я сказал, хватит, — повторил Луриэн.

Нахмурившись, Эодриан откинулся на нежно-зеленую мягкую спинку своего живого кресла.

— Когда это ты стал таким серьезным, мой лорд. Если нельзя насмехаться над намарти, в чем тогда вообще смысл жить?

Иглы Морогай замерли и задрожали в крохотных ручках. Как вонзенные в кожу стрелы.

Луриэн напрягся, но после секундной заминки намарти вновь вернулась к работе. Луриэн перевел дыхание.

Они трое сидели за столиком в мрачноватой обеденной зале «Ленлуи», таберны, чье название в зависимости от контекста и интонации, могло означать либо «Живые», либо «Мертвые». Сводом служили гигантские корни живых деревьев, отбрасывающие широкие тени в сиянии зеленоватых световых камней, освещающих помещение. Луриэн все еще привыкал к идее сооружения, предназначенного исключительно для удобства посетителей. Океаны слишком обширны, чтобы свободно передвигаться по ним, а магия заклинателей приливов слишком ревностно охраняется храмами ишараннов, но гости все равно приходили в Двай-Хор. Его расположение на берегу делало его центром торговли — по меркам глубиннорожденных. Когда-то здесь бывал даже посол сцинков, которого — по словам престарелого владельца «Ленлуи» — весьма привечал Махбор. Но это осталось далеко в прошлом.

Корни таберны то и дело потрескивали, шевелясь вместе с потягивающими растущими деревьями. Вода вокруг посетителей колебалась, и не сразу опьяневшие Луриэн и Эодриан поначалу хватались за края листа-столика и тревожно озирались. Ахелианам казалось, что потолок вот-вот рухнет на них.

Двай-Хор находился в осаде. Из анклавов Зеленой Балки он был ближе всех к землям Гирана и первым услышал нарастающий боевой клич Вечной Королевы, первым ощутил расширение ее границ. Косяки диких рыб, хищных, неукрощенных, сновали в его увитых зеленью перголах, огибая изогнутые кряжи, из которых храм хорралусов Двай-Хора сооружал свои жилища. Злыдни — мелкие духи глубинных лесов, то ли из озорства, то ли из чистого злорадства частенько возглавляли такие косяки. Их направляли на вооруженные патрули или в дома идонетов, после чего духи вновь растворялись в магии глубоководья. Немногочисленные местные идонеты были упрямы, живучи и необычайно мрачны, и проявлялось это весьма своеобразно. Кожа их отливала красновато-коричневым — цветом красных водорослей и свежей древесины. Носить они предпочитали яркие несочетающиеся цвета, к тому же украшали себя ягодами, серебром и дребезжащими ракушками. Жители Двай-Хора предпринимали все возможные меры предосторожности, передвигаясь по своему анклаву только большими группами.

Сочетание тесноты, горечи поражения, постоянных посягательств Вечной Королевы Гирана и медленной деградации собственного правителя, превращающегося в маллахи, делало народ Двай-Хора проклятым и отчасти безумным.

Поглядывая на дверь, Луриэн осторожно отхлебнул еще каулерпы.

Женщина-намарти в жестком кожаном жилете, пестром и отделанном корой, подплыла к столику Луриэна с деревянным подносом в руке. Из-за полного отсутствия волос ее уши казались длиннее и острее, чем на самом деле. Намастир на лбу отливал серебром. Хадрилькар, вырезанный из толстого старого дерева, а не из металла, по обычаям Двай-Хора был изрезан малыми рунами. Символы указывали на идонета, которому намарти принадлежала, няньку, выходившую ее, на хранителя, снабдившего ее душой, и главу рейда, который ее добыл. Она была красива, несмотря на преклонные годы. Нет, не эффектна — просто все альвы обладают врожденной красотой.

Второго взгляда Луриэн ее не удостоил.

Эодриан откинулся назад, позволяя женщине проплыть над столиком и собрать пустые раковины; рыцарь сдвинул брови, глядя ей вслед, и окинул таким же оценивающим взглядом пожилого владельца «Ленлуи» за барной стойкой. Потом перевел блестящие глаза на горстку угрюмых посетителей, занимавших прочие укромные уголки и ниши зала.

— Все здесь такие… старые, — пробормотал он.

— Махбор больше не ходит в рейды, — заметил Луриэн. — Они не получали новых душ десятки лет, а нет новых душ — нет и молодых намарти. — Принц огляделся. — А жизнь у них короткая — всего лет тридцать-сорок, так что… сам понимаешь.

— Так почему же Махбор не ходит в рейды?

— Точно не знаю. Я слышал, он привык к изобилию, ведь водил свою фалангу куда глубже на сушу, чем вынуждены уходить сейчас Галрохир и Ванглир. Не знаю, почему король остановился. Но помню, как мать говорила мне что-то насчет особенно скверного поражения, которое Махбор потерпел от рук сильванетов. Лет двадцать назад. Как раз перед тем, как прекратились рейды.

Эодриан пожал плечами:

— Рейды бывают неудачными.

— Откуда тебе-то знать, — усмехнулся Луриэн. — В любом случае, это, помнится, была катастрофа. Сотни ахелиан погибли, их души были утрачены. И сам Махбор потерял какую-то ионрахскую фамильную реликвию, сойдясь в поединке с древесным лордом сильванетов.

— И спятил.

— Сейчас они все малость не в себе. — Луриэн снова покосился на дверь.

Вздохнув, Эодриан осушил свою раковину и, толкнувшись от стола, поднялся.

— И куда это ты?

— Довольно с меня каулерпы.

Луриэн фыркнул:

— Ну, все, конец времен настал.

— Можешь ждать свою ведьму-намарти сколько угодно, но я впервые в Двай-Хоре и собираюсь изучить его досконально. — Он устремил пьяный взгляд на старую служанку, возвращающуюся к бару, и лениво ухмыльнулся. — Интересно, остались ли в здесь образцы спиртного обитателей поверхности из безмятежных дней? — И рыцарь, пошатываясь, двинулся в направлении бара.

— Оставайся внутри, — крикнул ему вслед Луриэн.

И со вздохом повернулся к Морогай, которая все это время сидела тихо, занимаясь только своим шитьем.

— Итак… Сколько глубиннорожденных ты все-таки убила?

Намарти покачала головой.

Оглянувшись через плечо и убедившись, что Эодриан далеко и ничего не услышит, а поблизости не бродит никто из Двай-Хора, Луриэн подался вперед:

— Это ты убила Наэля в Гайморизе?

Нет ответа. Только щелканье игл.

— Филендуил предположил, что намарти способны видеть сквозь его чары. Но Намариэль все время была рядом со мной. А потом вдруг появилась ты.

— Я не убивала его. — Голос ее был тихим, как шепот в храме, и раздался почти так же неожиданно. — Я слышу голос своих мыслей. А потом нахожу их мертвыми.

— И что это значит?

Она безучастно пялилась на его череп.

— А если я захочу, чтобы ты нашла мертвого для меня? Мужчину? Или женщину?

Но девушка, вновь онемев, отвернулась.

Щелк-щелк.

Толкнув тяжелую дверь, вошел Ураэль. Раздался нестройный вой музыки и крики альвов, быстро заглушенные створкой, захлопнутой великаном. Можно было вздохнуть с облегчением. Намарти очень старался не выделяться: его накачанные мускулы окрасили, как и принято в Двай-Хоре. Хотя, по указанию Луриэна, краска была цветов Бриомдара — бирюзовой и золотой. Оттенки эти лучше подходили Ураэлю, чем более светлые тона, предпочитаемые темнокожими двай-хорцами, а любому стороннему наблюдателю сразу становилось ясно, что этот альв принадлежит Луриэну.

— Дела по-прежнему плохи? — спросил Луриэн.

Ураэль оторвался от двери, подплыл к ним, придвинул стул.

— Хуже.

— Но вам удалось хоть что-то подготовить?

— Я нашел заклинателя приливов, достаточно вменяемого, чтобы пообщаться. Он готов отправить доспехи в Элгаэн.

Луриэн откинулся на спинку кресла и поднял руки, в который раз любуясь глянцем перламутровых наручей, так ладно севших на его запястья после удаления из них высушенных хворью костей прежнего владельца. Этот доспех был гораздо красивее второсортной кирасы, врученной ему Лараме. Филендуил возражал, и некоторые корсары возмущались, но он объяснил им, что во всех Семи Океанах едва ли найдется другой альв, на котором Белая Королева Элгаэна предпочла бы видеть это снаряжение теперь, когда Наэля больше нет. А Луриэн отныне как-никак наследник анклава. И является истинным королем Бриомдара. Тетушка наверняка поблагодарит его за то, что он столь любезно вернул ее прежний подарок.

— Надеюсь, назначенная заклинателем цена не испортит впечатлений от этой прекрасной каулерпы.

— Он хочет тех клыкомор, что вернулись с Мыса без всадников. Обещает, что замолвит за тебя словцо перед королевой Лараме. Некоторые из рабов тоже возвратятся в Элгаэн, чтобы известить королеву о случившемся.

— И о том, что Кейларр и три сотни душ окажутся в Элгаэне примерно через месяц?

Ураэль кивнул.

— И о том, как я возглавил рейд после гибели кузена?

— Намариэль настаивает на этом. Она хочет, чтобы королева услышала ее рассказ раньше рассказа Кейларр.

— Что они собираются сказать Лараме о смерти наследника?

— Ну… представим, будто его убила Намариэль.

Луриэн кончиками пальцев погладил рукоять меча Наэля, упирающуюся ему в бедро под столиком из сложенного листа. Доспехи из Элгаэна. Клинок из Элгаэна. Скакун из Тураха. Еще не выцветшие цвета Бриомдара на коже. Он становится ходячим символом верности анклавам Зеленой Балки. Дважды вынужденный полагаться на клинок Эодриана, принц пришел к мысли о пользе владения двумя мечами.

— А что насчет остальных намарти?

— Идут с нами, полагаю.

— Что ж, это лучше, чем идти впятером.

Ураэль ухмыльнулся:

— Ты все ж таки принц.

Хмельная улыбка Луриэна стала чуть шире.

— Корсары оказались полезными в Гайморизе. Так непривычно, что кто-то другой понесет мои вещи, когда мы двинемся в путь. — Он на секунду задумался. — И так непривычно иметь вещи.

Два альва вскинули взгляды на подошедшего к их столу намарти.

Это был владелец таберны, на которого посматривал Эодриан. Он выглядел совсем древним: с кожей, сморщенной, как долго томившаяся в рассоле губка, с тонкими ногами, которые виднелись под распахивающимися полами балахона, когда намарти плыл. Вытянутая шея была сильно натерта тяжелым хадрилькаром. Луриэн закрыл рукой наполовину полную раковину с каулерпой и покачал головой. Перед Морогай, естественно, раковины не было, и Ураэлю тоже выпить не предложили. По обычаю намарти могли сидеть на публике со своими хозяевами, поскольку многие зависели от своих рабов. Однако обедать вместе было бы немыслимо. Даже в Двай-Хоре.

— Могу я передать кухне заказ, милорд?

Луриэн открыл рот, чтобы сказать «да», он так голоден, что мог бы съесть жареную клыкомору.

— Не можешь, — опередил принца Ураэль.

Престарелый намарти взглянул на Луриэна, который неохотно кивнул, и уплыл назад к бару.

Луриэн повернулся к Ураэлю.

— Я видел их кухни, — объяснил намарти. — Еда тут дряная.

— Что ты знаешь о хорошей еде?

— Я пять лет был главным поваром в Тор Матланне.

— Ты был поваром?

— Не верится?

— Я думал, ты кузнец или шахтер.

— Почему?

— Ну… — Луриэн повел рукой, очерчивая огромную известняково-белую глыбу — фигуру намарти.

— А ты когда-нибудь нарезал щупальца железного кальмара? Или тебя просили подать мурваала, пока он еще свежий?

Луриэн отрицательно покачал головой. Ураэль поерзал, устраиваясь поудобнее, и изящная спинка стула затрещала под его весом. Потом он закинул руки за голову, словно нарочно демонстрируя мышцы груди и бицепсы во всей их красе.

— Можно подумать, где-то мы поедим лучше, — сказал Луриэн.

Ураэль фыркнул, и Луриэн рассмеялся.

С досадой.

Зашуршала занавесь одной из угловых ниш, и Луриэн обернулся, ожидая увидеть ненадолго насытившегося Эодриана, лениво возвращающегося к столику. Но это оказался всего лишь Филендуил, которого вела под руку Намариэль.

— Дай ему свою каулерпу. — Намариэль усадила старого заклинателя приливов, крепко придерживая его за локоть. — Ему нужнее.

— Что ты с ним сделала?

Глаза ишараннина были огромными, вытаращенными. Бутылочно-зеленая кожа стала почти белой.

— Я польщена, — проворковала Намариэль, — но это не моих рук дело, а Каривинии. — Она похлопала Филендуила по плечам, и тот застонал и тихонько всхлипнул. — Думаю, его душа отравлена скверной Гайморизы. — Намарти жестоко улыбнулась. — Или старик настолько боится заразы, что сам убедил себя в этом — не знаю. Уникальный был бы случай: недолгое, хотя и мощное воздействие на организм альва — глубиннорожденного, защищенного эфирным морем — и такие последствия. — Она пожала плечами. — Я бы пообещала ему бушель знаменитых укрепляющих ягод из глубинных лесов, если бы он помог нам добиться благосклонности Махбора. Но пока радуйся, что мне удалось в красках расписать ему преимущества твоей затеи. Для принца-отщепенца иметь при себе прикормленного заклинателя приливов — совсем даже не плохо.

Луриэн кивнул.

Каждый храм ишараннского турсколла играл свою роль в выживании анклавов, но если идонеты хотели пересечь океан, нанести удар по суше, наладить дипломатические отношения или торговлю между отдаленными анклавами, им нужен был заклинатель приливов.

Луриэн передал свою раковину Ураэлю, который терпеливо разжал челюсти ни на что не реагирующего альва и влил ему в рот синюю пасленовую жидкость, после чего снова сжал челюсти Филендуила. Заклинатель закашлялся, сок каулерпы брызнул из уголков его рта и расплылся в воде вокруг него.

— Останься с ним, Ураэль, — попросила Намариэль. — Ты тоже, Морогай. Если кто спросит, вы — его слуги.

Двое намарти кивнули.

— А Эодриан? — поинтересовался Луриэн.

— Думаю, Эодриан сам придумает себе развлечение.

— А что мы будем делать?

Намариэль кивнула в сторону двери:

— То, зачем мы явились в Двай-Хор, мой принц. Добиваться помощи Смеющегося Короля.

Солнечный свет пятнал придонные рощи Двай-Хора, и по пятнам этим неслась дикая охота. Альвы в пестрых костюмах из морских листьев и в деревянных доспехах наскакивали на каждый появившийся посеревший клочок, размахивая оружием и боевыми знаменами, и с безумными воплями рассыпались мешаниной цветов, когда пятно исчезало. Альвы в масках, изображающих рыбьи головы, альвы в развевающихся плащах, альвы в негнущихся доспехах из коры, скачущие, точно дикие духи какого-то чужого владения. Как будто какая-то отрава была разлита в здешней воде, золотистой и струящейся: альвы кружили друг вокруг друга в яростном самозабвении, рука об руку, и темная вода шипела, наполненная злобой глубинных злыдней и случайными вскриками. Таково на вкус безумие. Вольтовый разряд, пронизывающий воду, проникающий не только под кожу. Боевая песнь Алариэль, отражающаяся от каждого дерева, звенящая в бездне, пробирающая до костей сам океан. В тусклом подводном свете представали пред Ней они, ошибки творения Теклиса. Представали, танцуя в масках и карнавальных костюмах.

Танцуя к войне.

Луриэн держался за узловатый дверной косяк «Ленлуи», изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выплыть, не присоединиться к двай-хорскому карнавалу отчаяния.

— Двай-Хор, — протянул он. — Напомни-ка еще разок, зачем мне вообще нужна их помощь.

— Они ослабли, но из их несчастья можно извлечь определенную выгоду. — Намариэль вскинула руки над головой, ее гибкое тело танцовщицы уже потянулось к подводному течению. Видимо, обучение с нетхирами, танцорами хорралуса, сделало ее более восприимчивой к безумию Махбора. Или же чувства намарти были просто созвучны ему.

Луриэн сомневался, что она вообще осознает свои действия.

— Возможно, тебе лучше подождать внутри вместе с Морогай и Ураэлем.

— И позволить тебе пообщаться с Махбором самому?

Намариэль крутанулась на месте, ее длинный плащ соблазнительно заволновался, обвивая ее тело.

Луриэн не смог оторвать глаз.

— Думаешь, я не заметила, как в Элгаэне ты стремился поговорить с Лараме наедине? Знаю, ты надеялся, что она поможет тебе избавиться от меня.

— Это так странно для альва — посидеть вдвоем с любимой тетушкой?

Намариэль рассмеялась. Она продолжала танцевать, а голос ее становился все мрачнее:

— Махбор потерял почти всех своих ахелиан, но его двор полон ишараннов, владеющих ужасными темными силами.

— Я слышал об этом.

— Уверена, один из них мог бы разорвать наши узы, если бы ты хорошенько попросил.

— Мне бы такое и в голову не пришло.

— Но Махбор никогда не появляется в своих дворцах. Его безумный балаган вечно мотается по анклаву и окрестностям в погоне за солнечным светом.

Луриэн окинул взглядом шумный карнавал вокруг.

— Тогда он где-то поблизости. Это уже неплохо.

— Идем, любовь моя, — позвала намарти. Впервые с тех пор, как они встретились в темницах Бриомдара, ее последние слова прозвучали так, будто действительно что-то значили. Луриэна даже дрожь пробрала, наполняя его безумной энергией, когда намарти крутанулась в воде и поплыла прочь. — Давай поищем его.

— Подожди. — Луриэн поймал ее руку, стиснул запястье. — Я все-таки думаю, что будет лучше, если ты подождешь меня в «Ленлуи».

— А я думаю, что будет лучше, если мы потанцуем.

Она превосходила его силой — и стащила со ступеней крыльца, увлекла, закружила со смехом, и этот смех был холоднее водорослевого затмения солнца. Луриэн мог исполнить любой придворный танец Бриомдара. Аварай. Сараил. Даже трайга. О его умении отзывались с восхищением. Поэтому танцуя в бальной зале королевского ассамбраля, он определенно чувствовал себя увереннее, чем скрещивая мечи при Дворе Слепого Короля. Но такого тактильного, такого чувственного танца, в который втянула его Намариэль, он прежде не исполнял. Она обращалась с принцем, как танцовщица эолас — с цветной лентой, и каждое движение тела Намариэль рассказывало безмолвную историю падения и позора.

Окружающие их альвы сокрушенно взвыли, когда далекие волны унесли куда-то рассеянный солнечный свет. Затрубили охотничьи рога, взметнулись знамена, и, как гигантский косяк рыб, вспугнутых тенью хищника, карнавал рассыпался, бросившись в погоню за лучами. С энергией, которой Луриэн мог только позавидовать, Намариэль прянула прочь от него.

Завороженный и ошеломленный, он и не сразу заметил, что она удаляется.

— Намариэль!

Встряхнувшись, сбрасывая оцепенение, он ринулся за ней, присоединившись к дикой охоте.

Отчаянные пловцы толкались и пихались. Мелькали конечности. Брыкались ноги. Двай-Хор занимал слишком обширную территорию леса, чтобы назвать его тесным, даже по меркам большинства идонетов, но исступленное схождение тысяч альвов и злыдней, следующих за охотой, чтобы насмехаться, мешать и докучать танцорам, создавали головокружительный водоворот из драгоценных камней, ракушек, выбросов гиранической энергии и шальных альвийских тел.

— Намариэль!

Кто-то поймал его за руку и потянул в сторону. Луриэн обернулся, ожидая увидеть танцовщицу, но наткнулся на старого мужчину-альва с красно-коричневой кожей. Одеяние его состояло из сети, утыканной морскими ягодами и листьями. Принц не мог даже сказать, истинная это душа или намарти, поскольку лицо пряталось под деревянной рогатой маской, разрисованной множеством глаз. Мужчина протанцевал с Луриэном несколько фигур и передал его в объятия другого партнера, тот передал следующему, а тот — следующему. И так круг за кругом.

— Намариэль!

Он оттолкнул руки очередного потенциального партнера и огляделся. Его взгляд привлек одинокий танцор — единственный среди буйства красок и диких костюмов облаченный в бериллового цвета кольчугу, латные рукавицы, сапоги и плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Хотя альв плясал в одиночестве, делал он это столь же свирепо, как и любой другой альв рядом с ним.

— Махбор, — прошептал Луриэн и поплыл к желанной цели.

Однако, не успел принц оттолкнуться ногой, как увлеченная танцем старуха потащила его в обратную сторону. Он с рычанием лягнул ее в лицо и едва не расхохотался, когда карга в шоке отпрянула. Луриэн повернулся туда, где только что плясал Смеющийся Король, но альв уже исчез в гуще карнавала.

— Проклятье Теклиса на всех них!

Он развернулся снова, каким-то образом продолжая вращаться даже без тянущих его чужих рук. Блеснула кольчуга. Затрепетали оборки. Быстрее. Быстрее. Белая кожа Намариэль. Плащ Махбора. Он поплыл гуда. Вода перед ним тут же полыхнула изумрудным огнем: глубоководный злыдень преградил Луриэну дорогу. Живой извивающийся сгусток магических энергий и элементарного сознания без определенной формы. Треща и лопоча что-то, он не давал Луриэну обогнуть себя, а потом, сочтя его плохим развлечением, отвесил эфирную пощечину, от которой Луриэн кубарем полетел ко дну — и в твердые руки альвийского короля.

— Я тебя знаю, — сказал Махбор.

Луриэн ошеломленно смотрел на безумца, уверенный, что одержимость маллахи, поразившая Намариэль, в конце концов добралась и до него. Смеющийся Король кружил вокруг Луриэна с удивительным проворством, проделывая первые па юлраира. Высокий, болезненно-тощий, в темно-зеленой кольчуге, в плаще с капюшоном, Смеющийся Король Двай-Хора поклонился.

— Я… тоже знаю тебя, — ответил Луриэн.

— Далеко же от Краннстока тебя занесли течения, принц Луриэн.

Принц еще не успел придумать ответ, а огромный косяк крутящихся рабов-танцоров с кривоконечными копьями-крултан окружил их с безумным королем. Луриэн смотрел, как вертятся в танце безглазые рабы — каждый сам по себе и в то же время синхронно с остальными, так что дух захватывало. Дикие, татуированные, длинноногие, с узкими сосредоточенно-жестокими лицами, они были прекрасны — но красота их сильно отличалась от простого блеска собратьев-альвов. Их грация была опасна. Несмотря на слепоту рабов, их гипнотические движения, по слухам, они способны были разоружить и заставить благоговеть даже самых свирепых убийц — прежде чем кривые клинки легкого косяка покончили бы с ними.

У Тураха были асглиры. У Бриомдара и Элгаэна — всемогущие ишаранны.

У Двай-Хора — глубоководные крюкоплеты.

Принц понимал, что лишь слово безумца отделяет его от смерти.

Неосознанно он начал повторять движения Махбора. Юлраир — придворный танец ионрахцев, в котором альвы высокого общественного положения плавают широкими кругами вокруг более узких и быстрых кругов низшей знати. И поскольку Махбор взял на себя роль лорда, Луриэну досталось место просителя. Положение непривычное, но он все же помнил движения.

— Я пришел просить твоей помощи.

— Знаю.

— Меня уже поддерживает Лараме из Элгаэна. Или скоро поддержит.

— Знаю и это.

С шорохом листьев и вздохом крохотных пузырьков Махбор оторвался от него и развернулся. Луриэн точно повторил пируэт, отплыв в противоположную сторону и вновь, после полудюжины безошибочно выполненных вращений, повернувшись в сторону скрытого капюшоном лица Смеющегося Короля.

Махбор впечатленно кивнул:

— Ты умеешь танцевать.

— Я принц — много практиковался.

— Возможно, мы все-таки сможем кое-чем помочь друг другу.

— Конечно, — поспешил Луриэн. — Что я могу…

Прежде чем Луриэн закончил, Махбор сократил дистанцию между ними.

Вода забурлила вокруг него, плащ короля захлестнул ноги Луриэна, а Махбор схватил обескураженного принца за ворот доспеха и подтащил совсем близко к себе. От резкого движения капюшон слетел с его головы. Изборожденную шрамами, болезненно сморщившуюся голову Махбора покрывали татуировки с растительным орнаментом, подобные татуировкам крюкоплетов. Но не это ошеломило Луриэна и совершенно лишило воли к сопротивлению грубости Махбора, а жгучий изумрудный взгляд короля.

Он не смеялся.

Даже не улыбался.

Казалось, вся энергия тела альва сосредоточилась сейчас только в его глазах.

— Ты можешь помочь мне отвоевать мой анклав. — Его голос прозвучал слишком близко, слишком… интимно.

— Отвоевать?

— У леса. — Свирепые глаза Махбора метнулись вверх, потом вновь остановились на Луриэне. — С тех пор как я потерял Аэслекай в битве с Куа’тором, лес пользуется моей слабостью. Он знает, что теперь я не могу ходить в рейды. Он знает. Он знает. — Махбор с презрительной усмешкой оттолкнул от себя Луриэна, как будто слишком поздно вспомнил, что прикосновения оскорбительны, и ткнул пальцем вверх, в сторону поверхности. А потом задрал голову, всматриваясь туда. — Видел, как она посылает солнце следить за мной? Там. Там. Видел? — Он бредил. Его глаза сверлили Луриэна так, что смотреть в них стало невыносимо. — Почему, думаешь, я забрал ее семечку души из питомника Куэт’эна? Она сильванетка, Глубинная Роща.

— Твоя жена?

Махбор рассмеялся. Слишком громко. И не прекращал слишком долго.

— Что такое Аэслекай? — решил выяснить Луриэн.

Махбор снова схватил его.

— Дитя Света. Ловец Душ. Хранитель Душ. Как можешь ты, принц, наследник Лагете, не знать? Первая принцесса ионрахцев, прибывшая в Зеленую Балку и объявившая себя королевой Тураха, принесла его с собой, и он тысячи лет передавался в ее семье из поколения в поколение, пока не дошел до меня. Но принцесса была не первым его владельцем. Нет. Еще со времен китаев Геалрахи Аэслекай хранит души своих хозяев, дабы они не пали, не найдя покоя в хоррелиуме. И вот теперь он достался куэт’энцам Железнокорой Рощи. Двадцать поколений моих предков. Их мудрость. Их сила. — Он прижал ладони к лицу, как будто опасаясь, что череп его вот-вот взорвется. — Верни мое копье в святую глубину, принц Луриэн, и я поддержу тебя против любого врага. Я собственноручно задушу Ванглира голыми руками. Я протанцую для тебя сквозь Потаенный Сумрак.

Оттолкнув безумного короля, Луриэн осенил себя защитным знаком Матланна.

— Как же я верну тебе реликвию, стоившую тебе целой армии?

— У меня есть кое-что, что им нужно.

Луриэн задумался.

— Глуби…

Махбор прижал палец к губам наследника.

— У меня есть план. Но позже.

— Я готов сейчас. — Луриэн сплюнул, избавляясь от отпечатка чужого пальца.

— Сейчас свет Лучезарной Королевы падает на Двай-Хор, храбрый принц. Сейчас мы противостоим ему. Сейчас мы танцуем.

Изумрудно-зеленые волны разбивались о галечный берег и с шипением отступали, обнажая поблескивающие островки склизких камней, окруженные медленно осушающимися канавками прозрачной воды. Толстый ковер водорослей вздымался и опадал вместе с неустанно колеблющимся морем, в воздухе стоял густой аромат их цветов. За береговой линией из густого леса наступала растительность, движимая тягой к завоеванию и колонизации такой же мощной, как та, что побуждает любого грозорожденного Азира. Стволы склонялись над волнами, ветви тянулись к морю, корни вырывались из земли, вспенивая отступающую воду. Казалось, что деревья, растущие дальше от берега, подталкивают тех, что стоят в авангарде, и теснят их еще ближе к фронтиру. К Двай-Хору и дальше — за его пределы. Насыщенные сверхъестественной жизненной силой кряжи наполняли воздух деревянными скрипами, вздохами качающихся ветвей, шелестом листвы, неторопливо беседующей о невообразимо древних вещах. Луриэн пытался уловить ритм их пения. Мотивы были навязчивыми, странными. Длинная последовательность декрещендо взывала к чувствам, какими ахелианин не обладал, предлагала метафоры, для которых он не находил слов.

— Ну и пропасть. — Эодриан подвел свою клыкомору к Отраве и оттянул ворот, впуская под одежду немного прохлады эфирного моря.

Двое ахелиан замерли в седлах, наблюдая, как отряды лесного народа, пошатываясь, выходят из океана и бредут по пляжу, а вода струится с их твердых тел. За тяжело ступающими сильванетами следовали корсары-намарти с уже натянутыми луками, нацеленными на стену деревьев впереди и, исподтишка, на дриад, ожидающих на мелководье.

Потом Намариэль ослабила тетиву, и остальные, будто молчаливо согласившись, сделали то же самое. Ураэль опустил топор. Филендуил лежал на повозке, снабженной плавниками и хвостом, влекомой улиткой-теглаем. Улитка вяло повернула голову в сторону леса. Ее изуродованные глазные стебельки подрагивали. Затем она отвернулась и принялась слизывать с камней липкий ил. Морогай нигде не было видно — для Луриэна веское доказательство того, что она где-то… там.

Принц осознавал, что в какой-то момент пути обрел свою армию. Маленькую, но все равно армию, насчитывающую двух рыцарей-ахелиан, одного ишаранна, пребывающего после Гайморизы не в себе, и два десятка лучников-намарти. Его армию. Глядя, как Намариэль приказывает бойцам выйти на берег, Луриэн чуть расслабился в седле, и задумчивая улыбка тронула окоченевшие мышцы его лица.

— Ну и ночка, да? — продолжал гнуть свое Эодриан.

— В Двай-Хоре все по-другому, — согласился Луриэн и тут же вскинул руку, приказывая вассалу замолчать, поскольку к ним, поскрипывая неестественно вывернутыми суставами, шла сильванетка, облаченная лишь в зеленые брызги разбивавшихся о ее лодыжки волн. Шкура ее была толстой и серой, древесина испещрена вкраплениями неблагородных металлов. А вот меч в руке сильванетки был из металла благородного, дуардинской, а может, и местной работы Железнокорых. Такой меч острее любого дерева или раковины.

— Меня зовут Меч-Папоротник, — представилась она. — Ваше прибытие в Нефритовые Королевства ожидалось.

— Вижу, — ответил Луриэн, с опаской глядя на меч дриады.

— Песни наших глубоководных сестер доносятся даже сюда. Они слышали о договоре, который ты заключил с морским королем Махбором, и возрадовались ему. И не поют более ни о чем, кроме как о возвращении леди Глубинной Рощи на землю ее родных полян.

Эодриан заскрипел ремнями снаряжения и подался к Луриэну:

— Смеющийся Король знает сильванетов, мой принц. Думаешь, он нарочно позволил нам влезть в это дело?

— Уверен, что так. — Луриэн пожал плечами. — По крайней мере у нас есть эскорт.

Он снова повернулся к дриаде. Путешествие к зеленым рощам, вторгнувшимся в северные пределы Гайморизы, возможно, и не слишком о радовало Луриэна после Двай-Хора, но было в этих лесах и их народе что-то пленяющее. Лес говорил с ним, с его душой, напевал ему мелодию — абсолютно чуждую и в то же время до надрыва сердца знакомую. Стоя на берегах Нефритовых Королевств, принц почти ощущал, как давит на грудь душа. Точно пленник, вцепилась она в прутья клетки и тянулась к лучезарному сиянию этой песни. Глубиннорожденные были падшим народом, но еще сохранили стремление к чистоте. Часть обнищавшего духа Луриэна тянулась к объединяющей песне, которую слышал каждый сильванет во Владении Жизни. И каждый хранил в своей груди вечное тепло и ласку своей богини.

Это вызывало у него одновременно и зависть, и горечь.

— Значит, ваш народ согласен на обмен? Глубинную Рощу за копье предков Махбора?

— Это будет решать совет старейшин, — сообщила сильванетка.

Что-то в голосе дриады наводило на мысль, что она надеется на обратное. Сама идея о разделении голосов, о том, что Меч-Папоротник и ее лидеры могут высказаться по-разному, интриговала. Луриэн решил, что об этом стоит подумать — позже, когда будет время. Обладая своеобразной свободой воли, сильванеты относились все же к тем созданиям, для которых преданность высшей воле коллектива имела очень глубокие корни.

— Это рощи клана Куэт’эн из Железнокорых Рощ, — сообщила Меч-Папоротник.

По долгим скучным дням в азидразоре Луриэн знал, что Железнокорые — мастера по металлу и торговцы. Будучи сильванетами и почти не имея материальных потребностей, они вели торговлю ради деловой репутации и расположения. Доставляли в земли смертных за своим великим лесом металлы собственной выплавки, искусные поделки из дерева и экзотические продукты и возвращались к благородным духам своих родных полян с укрепленными союзами и возросшим влиянием.

— Наш очаг недалеко, — продолжила дриада. — Древние древесные лорды любят вкус соли в своих корнях и морской ветер в ветвях.

Эодриан с сомнением нахмурился, раздраженно озирая угрожающее переплетение зелени на предполагаемом маршруте:

— Прямо туда?

— Хватит ныть, Эодриан, — прошипел Луриэн.

Он отправился в Двай-Хор, чтобы заключить союз, и согласился пойти в рощи Куэт’эна, чтобы упрочить его. Но только сейчас задумался о том, что условие Махбора предоставило ему возможность создать альянс и получше. Большинство ахелиан считали, что боевые рощи сильванетов Зеленой Балки находятся сейчас в самом расцвете своих сил. Живые сосуды голоса Лучезарной Королевы, они пользовались уважением: когда говорил старший дух, даже самые гордые короли глубиннорожденных альвов уделяли его словам должное внимание.

Если ему удастся убедить древних духов Железнокорой Рощи говорить за него…

— Мы сумеем пройти, — заявил Луриэн.

Но одного лишь взгляда на лежащего Филендуила, лишившегося посоха, бледного от удушливой Жары и той воображаемой гайморизской болезни, которую внушила ему измученная душа, оказалось достаточно, чтобы понять: у заклинателя приливов совсем не осталось силы.

— Или нет, — буркнул Эодриан.

— Уверен, леди Меч-Папоротник знает способ.

Щетинящаяся ветвями голова затрещала, и несколько негибких складок коры поползли вверх, чуть-чуть меняя выражение неподвижного лица. Похоже, сильванетка улыбалась.

— Просто Меч-Папоротник. Но ты прав, принц Луриэн. Как море повинуется твоему приливному магу и выносит тебя из глубинных лесов, так и лес прислушается к моей песне.

Чем глубже они заходили в лес, чем больше удалялись от прохладного морского бриза, тем жарче им становилось. Воздух сгустился, точно сироп из древесного сока, прелой листвы и влажных испарений. Вязкая сырость пропитывала одежду, утяжеляла доспехи. Никогда еще, даже на дне самого глубокого океана, Луриэн не чувствовал себя настолько промокшим. Он обмяк в седле и едва удерживал поводья. Отрава двигалась, словно одурманенная маком наяды, плыла у самой земли. Жабры ее подрагивали, как хвост зверя, брошенного умирать в пустыне. Впрочем, Луриэн понимал, что должен считать себя счастливчиком, и даже нашел в себе силы улыбнуться при мысли о Намариэль и ее корсарах, которые тащились сейчас впереди вместе с лесным народом — пешком.

— Не понимаю. — Эодриан задыхался. Удушающая влажность, отнявшая у ахелианина силы, не лишила его пока тяги жаловаться. Длинные, тщательно заплетенные в косы пряди парика липли к его шее и подбородку, точно паутина, а щеки просто пылали синевой. Постоянно оттягиваемый ворот парадной мантии безнадежно утратил форму. — Если Махбор хочет заключить сделку с Железнокорой Рощей, почему он не пришел сам?

— Он мне этого не сказал, но, думаю, он боится. Куэт’энцы разбили его, отняли символ силы и прогнали обратно в море. Сомневаюсь, что разум короля оправился после этого. Глубинная Роща — единственное, чем он может их шантажировать.

— Это объясняет, почему он выставил ее напоказ всему Краннстоку, когда его двор впервые прибыл в Бриомдар.

— Да?

Эодриан пожал плечами:

— Он не мог остаться в стороне, когда все короли и королевы присутствовали на твоем ассамбрале. Но и оставить ее Махбор не мог. Только не среди бешеных злыдней и этого проклятого лесного пения. Он наверняка испугался, что она может сбежать.

— И лишить его последнего символа силы, — согласился Луриэн. — Что ж, весьма предусмотрительно.

Эодриан коротко хохотнул, потом вспомнил, как ему жарко и какой он несчастный. Рыцарь резко умолк и опять уныло оттянул воротник.

— Интересно, почему сильванеты не двинутся на Двай-Хор и не отберут ее?

Луриэн вздохнул:

— Вот уж не знаю. Может, сильванеты — такая многочисленная раса, что они не ценят эти свои… семечки душ, как мы ценим наших детей. А может, лесной народ связан верностью так, что нам и не понять.

Эодриан, чуть выпрямившись, повернулся к нему.

— Я верен.

— Как гусеница виноградине, которой она питается. В любом случае ты слишком о себе возомнил. Я говорил о Ванглире. О Ванглире, предавшем наследие моей матери, захватившем мой трои и имевшем наглость отобрать у меня заодно и мой дом. — Несмотря на липкую жару, Луриэн дрожал от праведного негодования. — Прошли уже месяцы с тех пор, как мы покинули Бриомдар. И все это время Ванглир был женат на духе Лагете, укрепляя свою позицию, заручаясь поддержкой домов.

— Он был тираном азидразора и рейд-лордом. У него и так есть их поддержка, мой принц.

— Нет, он боялся меня. И силы дома Лагете. Вот почему он не убил меня.

Эодриан покачал головой и отвернулся, глядя, как медленно скользит мимо него лес.

— Кроме того, — продолжил Луриэн, — я не уверен, что куэт’энцы действительно ценят жизнь Глубинной Рощи так высоко, как считает Махбор. Мне она показалась скорее… сломленной. Она — ничто по сравнению с реликвией Геалрахи.

— Если ты считаешь, что сильванетов не интересует обмен, тогда что мы тут делаем?

— Вот об этом-то я и размышляю.

Вассал протяжно вздохнул.

— Уже недалеко, лорд Эодриан, — произнесла Меч-Папоротник скрипучим голосом, разнесшимся над шеренгой дриад и альвов.

— Ты говорила это час назад, — пробормотал Эодриан.

Луриэн и сам едва расслышал слова ахелианина и думал, что произнесены они слишком тихо для духа ветвей, шествующего во главе колонны. Но слух сильванетки оказался острым даже по альвийским меркам.

— Какую часть своего океана ты успел бы пересечь за это время? — поинтересовалась она.

— Не стал бы я ничего пересекать, — отмахнулся Эодриан. — Ни к чему мне.

Луриэн положил руку на плечо рыцаря, чтобы успокоить его, но рукав вассала оказался влажным и липким, кольчуга — горячей, и оба альва отпрянули, ужаснувшись контакту.

— Неплохо бы немного передохнуть, — сказал Луриэн.

— Не здесь. — Меч-Папоротник указала длинным многосуставчатым пальцем на лес справа от Луриэна. — Джунгли Гайморизы всего в нескольких днях пути отсюда.

Рука Луриэна дернулась, потянувшись к эфесу элгаэнитского меча.

— Мы в опасности?

— Всегда. — Меч-Папоротник с усилием кивнула на наполовину вытащенный из ножен меч Луриэна. — Но не так, как ты думаешь. Лес настороже. Он постоянно готов к войне.

Эодриан нервно оглянулся.

Как только Меч-Папоротник повернулась к ним спиной, Луриэн все же полностью обнажил клинок. Перламутр влажно блеснул под зеленым светом, просочившимся сквозь лесной полог. Все внимание принц сосредоточил на дороге.

Впрочем, дороги как таковой не было. Не видел он, и чтобы деревья расступались, пропуская Меч-Папоротник и ее сородичей. Тропа просто существовала там, где они шли, но отсутствовала как впереди, как и позади них. И Луриэн даже не представлял, что ему делать, если возвращаться в Двай-Хор по какой-либо причине им придется вопреки доброй воле сильванетов. Он проделал весь этот путь не для того, чтобы враждовать с Куэт’эном, но ему не нравилась идея зависеть от их благорасположения в случае, если придется бежать. Они странны и непостоянны, и, хотя Махбор утверждал, что сильванеты ценят свои жизни превыше всего земного, это не отвергало того факта, что сильванеты просто не думают так, как альвы. Кто может сказать, какое крохотное пренебрежение, какое необдуманное стремление тепловатой крови и мягкой плоти способно оскорбить их?

Вытирая со лба пот, Луриэн повернулся всем телом в седле в сторону улитки-теглая, упрямо ползущей за лучниками и клыкоморами и царапающей конической раковиной нависающие над процессией ветви. Уложенный в сетку груз глухо позвякивал. Даже слизистый след, который оставляла улитка, казалось, растворялся в лесу. Заклинатель приливов Филендуил по-прежнему молча лежал в повозке, лишь изредка кашляя и шмыгая носом. Старый альв не провалился в беспамятство только благодаря исключительной силе воли. Полагаться на него в случае срочного отступления не приходилось.

Шорох в переплетении ветвей заставил помрачневшего Луриэна поднять глаза.

Он попытался убедить себя, что это теглай.

Эодриана беспокоила только жара, потому что он был простым альвом и предпочитал простые объяснения своему недовольству. Однако принц заметил еще кое-что, встревожившее его еще больше.

Тишина.

Лес был практически пуст — лишь гигантские деревья да низкорослый подлесок. Ни хищников на охоте, ни птиц, перелетающих с ветки на ветку и тревожащих лиственный полог, ни снующих вверх и вниз по деревьям зверьков. Этим зеленым пространством владели растения, деревья-великаны и сильванеты, ухаживающие за ними. Вместе они образовывали лиственное священноначалие, преданное лишь Лучезарной Королеве. Существам, подобным глубиннорожденным идонетам, не было места здесь, и сам воздух напоминал им об этом.

И это называли Владением Жизни.

Просто жизнь была не их.

Размышляя об этом, Луриэн заметил Ураэля, плывущего от начала колонны с копьем наперевес; руку он держал на поясе, за который был заткнут мясницкий топорик намарти. Мускулистый торс мужчины блестел от пота, грудь вздымалась и опадала, точно пульсирующая сердцевина медузы.

— В чем дело? — поинтересовался Луриэн, глядя поверх плеча намарти на сильванетов. Дриады по-прежнему молча шагали вперед — с тем же характерным для них упорством, которое идонеты наблюдали с момента появления в Гиране. — Что-то случилось?

Рослый намарти пожал плечами. Копье его при этом приподнялось на весьма внушительную высоту.

— Намариэль сказала мне быть здесь. Вот я и здесь.

— Она просила тебя передать мне что-то?

— Нет.

— О.

Луриэн чувствовал себя так, будто из него выпустили воздух. Принц не знал, на что именно надеялся, но все же надеялся на что-то. После Двай-Хора он определенно чего-то ожидал. В конце концов, разве не этого она хотела с самого начала — преданного и одурманенного ахелианского короля, который посадит ее на Нефритовый Трон?

— Хочешь, чтобы я вернулся? — спросил Ураэль.

— Нет. Зачем?

— Спасибо, мой принц. — Намарти поправил лежащее на плече копье и развернулся, подстраивая шаги под вялую поступь Отравы. — Слишком жарко, чтобы плавать туда-сюда. Кажется, эфирное море должно давать прохладу, ан нет.

— Когда это ты начал называть меня «мой принц»?

— Не знаю. Наверное, после Голодного Мыса.

— Ладно, хватит. Эодриан этого не делает, и, думаю, ты тоже заслужил такую привилегию.

Где-то в чаще хрустнула ветка. Лесной народ резко остановился — так резко, что Отрава чуть не налетела на одного из сильванетов. Луриэн натянул поводья, но только рука Ураэля, поймавшая уздечку, заставила клыкомору подчиниться команде всадника. Шишковатые, корявые лица дриад со скрипом обратились в сторону Гайморизы. Луриэн, похолодев, вытянул свой меч туда же.

— Что это? — прошептал он.

— Не знаю, — выдавил Ураэль страшное из уст такого великана признание. — Деревья, наверное. Они переговариваются друг с другом и странным образом двигаются. Я не ощущаю ничего за пределами тропы.

Все еще держа меч наготове, чтобы отразить воображаемую угрозу Гайморизы, Луриэн повернулся к голове колонны.

— Меч-Папоротник! — окликнул он, но прежде, чем дух ветвей обернулась, воздух разорвал бычий рев, заплесневелое копье вылетело из густой зелени и вонзилось в одну из дриад.

Лесной дух пошатнулась, как пьяная, сделала несколько неуверенных шагов и рухнула на подстилку из прелой листвы. Слившиеся воедино крики горя и гнева, изданные ее сестрами, заставили Луриэна выбирать: держаться за меч или затыкать уши. Принц предпочел последнее. Упавший клинок Наэля воткнулся в землю, и в этот миг из-за деревьев на тропу выбежали два десятка чрезвычайно мускулистых зверолюдов.

Свирепые существа ростом с альва были, пожалуй, вдвое крупнее из-за объемных мускулов. Вооружение их состояло из ржавых топоров и гнилых копий, а одеждой служили скрепленные костями кожаные кирасы и ножные латы. Из-под доспехов выбивалась облезлая, с проплешинами шерсть. Глаза цвета скисшего молока пялились из беззубых черепов. Трухлявые рога крошились. Луриэн не понимал, как они вообще стоят, но после встречи со сквернкоролями Гайморизы даже не сомневался в их боевых способностях.

Скорбный стон лесного народа перешел в душераздирающий воинственный вопль, и Меч-Папоротник прыгнула на зверолюда с копьем, одним взмахом когтистой руки разрезала тварь от паха до горла, забрызгав лесную подстилку зловонными кишками. Не прерывая боевой песни, ее сестры тоже бросились на звериное стадо. Гибкие тела лесного народа не были созданы для насилия, но души их были тверды, а ненависть к покушающимся на их территорию — исключительна. В этот момент трудно было представить, что их кнутоподобные когти предназначены для чего-то кроме вспарывания кожаных доспехов и плоти зверолюдов. Зато зверолюды существовали как раз для насилия: тела их были крепки, кости толсты. Через несколько минут жестокой, кровавой схватки треть лесного народа оказалась повержена, а зверолюды стояли над ними, изорванные в клочья, но не прекращающие бешено и вызывающе реветь.

— Назад! — крикнула Намариэль, выводя своих корсаров из гущи боя.

Молча и дисциплинировано намарти выстроились защитным кордоном вокруг теглая и двух клыкомор и натянули тетивы луков. Намариэль же, напротив, сменила шепчущий лук на короткий меч.

— Защищайте своего короля. Не атаковать, пока они не приблизятся.

Луриэн эффектно вытащил свой второй клинок — старую бриомдарскую лютосаблю.

— Стрелять по моему приказу. А ты, Эодриан, поедешь со мной.

— Что? — удивилась Намариэль.

— Что? — эхом повторил вассал

— Без сильванетов мы заблудимся в этом лесу, так что поможем им до того, как всех перебьют.

Намариэль уставилась на него, разинув рот, ошеломленная дерзким оспариванием своего авторитета, прыснула, а через мгновение уже хохотала во весь голос. Словно обухом по голове стукнула.

— Ты надеешься расположить к себе Куэт’эн героизмом? Как в Элгаэне? Что ж, этого следовало ожидать. Но сильванетов не заботит, что творится за пределами их лесов; по крайней мере не больше, чем нас волнует происходящее за берегами наших океанов. Почему бы заодно не попросить грозорожденных или обитателей ночи одолжить нам своих солдат?

— Если бы они находились сейчас здесь и нуждались в моем мече, поверь: так бы я и сделал.

— Прибереги силы для наших собственных битв. Мы уже почти добрались до поляны-очага Куэт’эна. И их собственные воины тоже недалеко.

— Я не поставлю свою шею на «почти», — прорычал Эодриан, выхватывая свой ахелианский клинок. — Я с тобой, Луриэн. Проткнем этих псов Хаоса!

Усмехнувшись кровожадности вассала, Луриэн поднял меч, дожидаясь подходящего момента, который должно было подсказать ему подсознание, потом резко рубанул воздух и рявкнул:

— Пускай!

Тридцать девять шепчущих луков безмолвно заговорили, тридцать девять черных стрел упали на дерущихся зверолюдов. Несколько бестий свалились.

— Еще!

Стрелы легли на тетивы. Тетивы туго натянулись.

— Пускай!

Второй залп обрушился на стадо. Стрелы впивались в грубую кожу, взрывали гнойные волдыри. Зверолюды, сплошь утыканные стрелами, разом словно обернулись морскими ежами. Однако на этот раз никто не упал. К первому залпу противники не были готовы, и, хотя второй последовал через считаные секунды, этого времени тварям хватило, чтобы отвлечься от сильванетов и прикрыть уязвимые глаза и рты броней.

— Намарти, не стрелять! — крикнул Луриэн, потрясая мечом. — Эодриан, за мной! — Он пришпорил Отраву, заставляя вялую клыкомору пойти в атаку. Длинная шея бестии выгнулась к нему, челюсти глупо разевались, пережевывая воздух. — А говорят, укрощенные боевые звери Тураха — самые покорные…

— Мой принц! — воскликнул вассал, и Луриэн, вскинув глаза, увидел дюжину несущихся к нему зверолюдов. Сзади раздался громкий лязг — это тридцать девять корсаров-намарти одновременно вытащили из-за поясов длинные ножи.

— Тирион обращает ко мне свои слепые глаза, и всегда в самый черный час! — Луриэн соскочил с Отравы. — В атаку!

Опережая своих воинов, он ринулся вперед с занесенным мечом. И тут же услышал — и почувствовал всей кожей через эфирное море — приближение другого клинка. Не успевая затормозить и чувствуя, что волна сама несет его под удар, принц отклонился назад, и его собственный меч, развернувшись, вспорол живот зверолюда. Луриэн тут же выпрямился, чтобы парировать другой сильный удар, приближение которого он ощущал, но не видел. Меч его взлетел высоко над головой, и чужое оружие, обрушившееся сверху, не раскроило ему череп, а только отбросило назад, скользнув по клинку.

До неприличия сильный и болезненно-безобразный зверолюд с рычанием выдернул из земли выбитую Луриэном кувалду. Тупая головка его оружия была исписана мерзкими рунами и блестела от слизи. Черная земля осыпалась с поднятой заколдованной колотушки вместе с клочками мха и гнилыми листьями, как будто здешний очарованный лес увядал от прикосновения гнусного металла. Зверолорд фыркнул, выпустив из проколотых ноздрей клуб едкого пара. Кожаные доспехи, сдерживающие напор уродливо раздутых мускулов, лопнули по швам. На козлиной бородке забренчали колокольчики.

Луриэн испуганно отпрянул, но потом снова вскинул меч в защитном блоке.

— Возможно, я действительно лучший меч в Бриомдаре.

Зверолорд вызывающе заревел, но Ураэль перехватил его, не давая напасть. Два воина сцепились, упали на землю: один окруженный водой, другой — воздухом, и покатились, лягаясь и кусаясь. А Луриэн двинулся дальше. Краем глаза он заметил, как сверкнул клинок. Бесчисленные часы унижения в тренировочных поединках в азидразоре пронеслись в сознании принца и заставили заученным движением вскинуть меч. Клинок идонета и топор зверолюда с лязгом встретились, вспоров кольчугу Отравы. Клыкомора неохотно потащилась в бой за принцем, но удар в грудь наконец-то разбудил ее. Асглирский скакун раздраженно зашипел и широко разинул пасть. Резко наклонившись к зверолюду, Отрава заглотила его по грудь вместе с рукой, сжимающей топор. После чего, оторвав брыкающуюся жертву от земли, клыкомора принялась яростно трясти зверолюда, мотая из стороны в сторону, и случайно сбила с ног Луриэна.

— Рыбьи мозги, — выругался Луриэн, когда клыкомора наконец проглотила противника целиком.

Подобрав свой меч, он огляделся.

Повсюду, куда ни глянь, царил бедлам. Зверолюды рубили остатки лесного народа, усыпая землю корой, щепками и лентами волокнистой белой плоти. Группы намарти бились с массивными бестиями, но вся альвийская грация и все мастерство выглядели жалким в сравнении с грубой силой и свирепостью зверолюдов. Луриэн видел, как Ураэль встал, пошатываясь после поединка, размазал по лицу синеватую кровь и бросился на спину новому врагу. Два бойца упали на землю, и Луриэн заметил Меч-Папоротник, отражающую удары трех зверолюдов разом кривыми когтями и железным клинком. С древесных выростов на ее спине капала кровь.

С глухим криком он рванулся к дриаде, зацепился ногой за корень, спрятавшийся под плащом трупа, и вогнал лютосаблю не в спину зверолюда, а в голень. Клинок прошел насквозь и дюймов на шесть погрузился в почву. Зверолюд замычал от боли, попытался повернуться, но обнаружил, что пригвожден к месту. Потеряв равновесие, он с мучительным воем завалился набок, расширив падением рану на ноге. Тем временем Меч-Папоротник воспользовалась вмешательством Луриэна и разорвала когтями глотку второму зверолюду, вспорола живот третьему, расплескав вокруг полупереваренные остатки его последней трапезы. Провернув клинок, она выдернула его из тела врага.

— Ты пришел мне на помощь, — с удивлением проговорила она после того, как помогла Луриэну прикончить пришпиленного им уродца.

— Я впервые в этом конце Зеленой Балки, — задыхаясь, выдавил Луриэн, поднимаясь. — Но мне бы хотелось, чтобы мы были друзьями.

— Если бы и мой народ относился к своим обязанностям так серьезно.

— В смысле?

Но дух ветвей уже переключила внимание на своих защищающихся сестер.

— Из леса идут еще, — раздался чей-то крик, и Луриэн не сразу понял, что голос принадлежит Эодриану.

Отыскав ахелианина взглядом, принц обнаружил, что тот спешился и стоит возле своего дремлющего скакуна, точь-в-точь как драконий рыцарь с оттиска эолас в своей полированной кольчуге, безупречном плаще и трехкрылом шлеме. И в тот же момент Луриэн увидел, как стремительно гниет листва и из чащи валят новые зверолюды, вооруженные чем попало. Их появление сопровождалось гудением чумных мух и лающими молитвами, грохотом барабанов и нестройным перезвоном бубенцов.

— Как бы я хотел никогда в жизни не видеть больше поклонников Нургла, — вздохнул Луриэн.

— Слишком большая роскошь, — отозвалась Меч-Папоротник. — Владычица Балки будет сражаться за свои утраченные владения до последнего червя.

Земля под ними содрогнулась, и дух ветвей в замешательстве вскинула глаза. Потом черты ее лица отразили что-то вроде понимания.

— Стой, — сказала она.

Зверолорд из второй волны в плаще из человеческой кожи со следами оспы и шлеме из черепа какой-то рогатой твари вырвался из стены разлагающейся растительности. В одном кулаке он сжимал загаженный мухами медальон. Губы зверолюда были увешаны железными кольцами, с заостренного подбородка свисала курящаяся кадильница, дым из которой обволакивал его торс зловонными испарениями. Земля снова вздрогнула.

— Ложись! — звонко воскликнула Меч-Папоротник.

Она рывком оттащила Луриэна назад, повалила на землю, и в этот момент грудь зверолорда пробило насквозь шестифутовое копье.

Чемпион Хаоса скосил глаза на острие из белого металла и жалобно замычал, глядя на двенадцатифутового титана. Покрытый толстой корой в железных заклейках, с темными дуплами глаз, вооруженный гигантским копьем, он выступил из-под прикрытия деревьев. Рука, напоминающая лапу гарганта, точно метлой, смахнула зверолюда с дороги. Потом подняла и стиснула, ломая кости. Ударила о дерево. Затем, терпеливо и аккуратно, полностью игнорируя тварей, царапающих его изъеденные временем корни, древесный владыка сложил из своих ветвей-когтей большой и указательный пальцы и аккуратно снял все еще извивающегося зверолорда с острия копья. И сжал в кулаке.

Кровь брызнула между пальцами гиганта, медленно потекло зловонное месиво.

Луриэн застыл от ужаса, не в силах оторвать взгляда.

Он никогда не видел, чтобы кровь лилась так обильно — и проливалась практически без усилий.

Древесный владыка отшвырнул окровавленные останки и раздавил огромной ногой пытавшегося сбежать зверолюда, потрясавшего тотемным изображением Владычицы Балки. Копье великана наполняло неподвижный воздух запахом гари, запахом энергии. Острие, отлитое из жидкого лунного серебра, меняло длину и форму. Неизменными оставались только изгибающиеся строчки альвийских рун да каплевидный наконечник. Древко из золотистого дерева размером почти с самого древесного лорда было усыпано драгоценными камнями чистой воды, лунными камнями и белыми сапфирами, а выгравированные на нем слова на старом элтаррине означали «завершение» и «сохранность». Даже в руках древолорда это оружие выглядело огромным, но Луриэн подозревал, что отверстие сильно облегчало его и альв мог бы спокойно держать копье двумя руками — особенно сильный, умелый альв, окруженный выталкивающей водой. Как пику. Или как более смертоносный крултан крюкоплета. Луриэну хватило одного взгляда, чтобы узнать клинок китаев. Реликвию Геалрахи, оружие древних азуров, повторенное в кузнях Леириу под неусыпным надзором Теклиса.

Это Аэслекай. Ловец Душ. Без сомнений.

Чем дольше он смотрел на копье, тем больше желал его душой, даже когда взмах древнего копья рассек звериное стадо на две вопящие половины.

На тех, кто мог бежать, и на тех, кто уже не мог.

Луриэн сглотнул, глядя, как Меч-Папоротник откинула голову — и закричала. Ему показалось, что весь Гиран объединился в этом мстительном вое. А дух ветвей двинулась к кромке деревьев, и ее уцелевшие сестры, упав на все четыре, точно хищные обезьяны, рванули за разбитым отрядом.

Однако приближающийся древесный владыка остановил их взмахом руки и стоном сильванетской речи.

— Ты оставишь их в живых? — прохрипела Меч-Папоротник. Принц отметил, что она перешла на язык ионрахцев, чтобы все могли понять ее недовольство.

— Пока, Меч-Папоротник. Пока, — проскрипел древний. — Собирай свой род. Вернемся на поляну-очаг. Когда сок твой остынет и песнь Лучезарной Королевы ясно зазвучит в твоих мыслях, ты опять сможешь охотиться на зверье Гайморизы до самых границ их лесов, если пожелаешь.

— До их?.. — возмутилась было Меч-Папоротник, но новый рокочущий стон древолорда прервал ее:

— У нас гости, дочь зелени. — Глаза-дупла древесного лорда сузились, когда он повернулся к Луриэну. — Где Дитя Глубинной Рощи?

— Морской король послал этого альва договориться о цене ее возвращения. — Не поднимая взгляда, Меч-Папоротник указала на Луриэна.

Древесный владыка сделал еще один сотрясающий землю шаг и, устремив Аэслекай жидким острием вниз, утопил его сияние в суглинке меж расставленных ног.

— Я Куа’тор, — произнес титан. — Защитник Королевиного Леса.

Луриэн завороженно смотрел на торчащее из земли копье.

Никогда и ничего не желал он сильнее.

— Мы на месте, — сообщила Меч-Папоротник, вскинув руку и небрежно обводя окружающую их растительность.

Сперва Луриэн решил, что дух ветвей опять позволила себе небольшую неточность в измерении расстояния, поскольку никаких отличий от пути, по которому они шли, принц здесь не заметил. Так же теснились вокруг высокие деревья, и воздух под их кронами был таким же спертым и наполненным густыми запахами. Устало вздохнув, он поднял глаза в надежде хоть что-то увидеть.

Крепость-пергола Двай-Хора была угрюмой серой лубяной громадой, массивной и древней, как и множество живых существ в глубоких океанах Зеленой Балки. Гигантский ствол покрывали наросты, служившие идонетам жилищами, и поблескивали янтарными стеклами окна. Сплетенные ветви образовывали сады и террасы, а в лишенной листвы кроне сновали зловредные злыдни. Здесь Луриэн ожидал чего-то подобного. Вроде величественной старшей сестры. Как Лагете для Лараме. Но ничего не увидел.

Просто… просто деревья. Все тот же лес.

Единственный намек на то, что они действительно куда-то прибыли, Луриэн получил через несколько секунд. Из сплетения корней навстречу им выступила небольшая группа дриад. Подлесок шелестел под их ногами — не потому, что они не могли двигаться бесшумно, а потому, что они хотели быть замеченными. Сам лес приветствовал прибывших, как и сильванеты.

Меч-Папоротник и ее родня выдвинулись вперед, и две группы сильванетов сошлись. Дриады провели когтями по коре своих сестер, бормоча что-то на скрипучем сильванетском языке, куда менее чуждом Луриэну, чем его носители. Пальцы одной дриады задержались на разорванной коре на груди Меч-Папоротника. Дух ветвей вывела печальный напев, подобный шепоту ветра в листве, и дриада как будто уменьшилась в ее объятиях. Скорбная нота вплелась в Песню Жизни поляны. Принц уже не обращал на нее внимания — так проживший всю жизнь у океана не восхищается его великолепием ежечасно. Но внезапный диссонанс в ритме заставил его вновь прислушаться. В повторяющийся мотив влилась новая нота — звук скорби и горя, тоски по неубитым врагам и жизням, прервавшимся до их расцвета.

Луриэн ощутил неприятное жжение в глазах и бессознательно смахнул слезу. Потом в смятении уставился на поблескивающий палец, перевел взгляд на Эодриана — и обнаружил его таким же растроганным.

— Мои глаза, — всхлипнул ахелианин. — Кажется, они кровоточат.

Луриэн растер каплю между пальцами, потом лизнул кожу кончиком языка.

— Соленая вода.

— Они вызывают океан из наших глаз. — Эодриан оттянул ворот еще больше и вытер струящуюся по щекам жидкость. — Что это за древесное колдовство?

Луриэн оглянулся и увидел, что остальные бойцы маленькой армии страдают так же, как он и его вассал. Филендуил тихо всхлипывал в своей болезненной полудреме. Не плакали только безглазые намарти. Однако некоторые дрожали, стараясь не поддаваться непривычным эмоциям, и Намариэль оказалась среди них. Женщина оказалась восприимчивой к изменчивой магии чувств. Намарти стояла, скрестив руки на тяжело вздымающейся груди, стиснутой лесным горем.

Луриэну захотелось подойти к ней и успокоить, хотя он и не представлял как, ведь тоска затронула даже Отраву. Клыкомора отказывалась двигаться, несмотря на все понукания Луриэна.

— Не плачьте, дочери Алариэль, — пророкотал Куа’тор.

Титан неторопливо прошел мимо скорбящих дриад. Защитник Королевиного Леса шагал с обнаженным оружием не потому, что ожидал нападения здесь, в сердце Куэт’эна, а потому, что на его сучковатом искривленном стволе не было ножен, в которые можно было вложить Аэслекай. Длинное острие копья колебалось как ртуть, и альвийские руны, вживленные в текучий металл, вспыхивали и гасли в лесном сумраке. Лесные злыдни храбро играли среди смертоносных искр, весело меняя цвета и формы, кружа вокруг древнего древесного лорда и его опасного клинка.

— Я помню времена, когда это Владение было бескрайним болотом, — пророкотал древолорд. — Ничто не росло здесь. И не было ничего, кроме мух и червей Нургла, тянущихся к сердцу Лучезарной Королевы. Теперь здесь все зелено. Семена твоих сестер никогда уже не увидят мир таким, каким он был прежде.

Меч-Папоротник выпрямилась, отстранив обнимавшую ее сестру.

— Слабое утешение, страж.

— Только потому, что лучшего ты не знала.

— Им было бы спокойнее знать, что мы загнали червей Гайморизы в землю.

Луриэн посмотрел на духа ветвей, затем вновь повернулся к Куа’тору.

— А почему вы этого еще не сделали?

— Сделаем, — ответил страж. — Когда придет пора.

— Сила Гайморизы снова растет, — заметил Луриэн. — Об этом говорят даже при дворах глубиннорожденных. Значит, вести действительно ужасные, раз заинтересовали мой народ и заставили говорить об этом. Я сам ходил в рейд на земли Владычицы Балки. — Меч-Папоротник удивленно посмотрела на него. Луриэн сделал вид, что не заметил. — И видел, насколько выросла ее сила.

Куа’тор издал протяжный стон, полный силы и бесконечного терпения.

— Жизни альвов коротки. А глубиннорожденных — еще короче. Ты говоришь о том, чего не знаешь. Тебе неведомо, какой могущественной была когда-то Каривиния, когда каждое дерево Гирана содрогалось от ее поступи.

— Тем больше причин напасть на нее сейчас, — проскрежетала Меч-Папоротник. — Пока она еще слаба. Мы могли бы заключить союз с анклавами глубиннорожденных у наших границ и стереть ее с лица земли нашей госпожи.

Луриэн ждал подобного заявления, явного или неявного. Растянув губы и стараясь изобразить искреннюю улыбку, он поклонился духу ветвей:

— Как только я стану королем Бриомдара, ты сможешь рассчитывать на мою полную поддержку.

Меч-Папоротник благодарно кивнула, слишком расстроенная, чтобы ответить со всей учтивостью.

— Мы нападем, — все тем же ровным тоном повторил Куа’тор, — когда придет пора.

— А когда она придет? — спросил принц.

— Когда следует.

Не произнеся больше ни слова, древолорд двинулся дальше. От его шагов с ветвей летели желтые листья и зрелые плоды. Ураэль нагнулся, подобрал один, повертел его так и эдак и откусил темно-красную мякоть. Потом повернулся к Луриэну — с бегущим из уголков рта соком — и кивнул.

— Мы пришли сюда не за едой, — одернул Луриэн.

— Это вкусно, мой принц.

— Еще бы, — вставил Эодриан. — Я знаю ахелианских лордов, которые обменяли бы тысячу душ на один бушель плодов Куэт’эна.

— В таком случае перестань жевать и набери как можно больше. — Луриэн указал на валяющиеся на земле фрукты. — Мы продадим их на рынках Гуэтена. Если у кого и есть тысяча лишних душ, так это у Галрохира.

Он вонзил шпоры в бока Отравы. Клыкомора удивленно вздрогнула, но на сей раз согласилась двигаться и поплыла вперед в сопровождении жмущегося к ее хвосту скакуна Эодриана.

Меч-Папоротник, кажется, ждала Луриэна. Дух ветвей и ее сестры топтались на тропе, словно настигнутые каким-то мощным зовом — но не желающие, не могущие торопить скорбную песню своей сестры. Даже ради такого почтенного духа, как Куа’тор.

— Я ценю твои слова, принц Луриэн, — произнесла Меч-Папоротник, когда он подъехал ближе. — Приятно знать, что не одна я так думаю. Значит, я не сумасшедшая. — Дриада выпрямилась в полный рост и закачалась в вышине. Ее ветвистые рога и длинные когти подрагивали, выражая неуверенность. — Но не мне говорить о таких вещах. Не место и не время.

— За мной, — пропел Куа’тор.

Широкие шаги древнего духа уже унесли его довольно далеко за деревья. При звуках его рокочущего голоса дриады напряженно застыли, словно не в силах ослушаться. Судя по тому, что Луриэн знал о сильванетах, именно так оно и было. Когда колонна идонетов замедлилась, приноравливаясь к лесному народу, сзади к принцу подплыла Намариэль. Кожа, давным-давно затянувшая ее пустые глазницы, была фиолетово-синей, и такого же цвета полосы ползли по холодной, окружающей их красоте.

— Я видела, что ты пытался сделать, — сказала она.

Луриэн улыбнулся:

— Это было слишком просто.

— Сама Вечная Королева оплакивает эти поляны. А ты хочешь воспользоваться ее утратой.

— Чтобы сделать себя королем, а тебя — королевой, я с радостью скажу врагу то, что он больше всего хочет услышать. Что не так-то?

— Даже перед горем богов ты не знаешь стыда.

— Неведение блаженно.

— Сомневаюсь, что Теклис учил этому китаев.

Луриэн ухмыльнулся:

— Подозреваю, он многое приберег для себя, любовь моя.

— Неужели принц заставит свою невесту идти пешком, когда сам едет верхом?

Она протянула руку.

Луриэн поежился в седле, но все-таки коснулся кончиками пальцев ее ладони.

Это мимолетное прикосновение разожгло пламя страсти, побежавшее по его руке. В то же время принц напрягся, ожидая, что намарти стащит его с седла, на потеху корсарам и сильванетам. Но когда пальцы их сцепились и намарти грациозно взлетела в седло, усевшись спереди, он сообразил, что Намариэль не настолько глупа.

Такая мелкая месть была бы ниже ее достоинства.

— Мой принц очень любезен, — проворковала она и тут же добавила: — Ну? И чего ты ждешь?

Луриэн пришпорил Отраву и одной рукой — другая целомудренно нависала над плечом Намариэль — натянул поводья, направляя клыкомору вслед за скакуном Эодриана. Клыкомора зашипела, но жесткая дрессура укротителей Тураха не позволила ей иначе выразить раздражение, кроме как повиноваться. После секундной заминки она сдвинулась с места.

Деревья проплывали мимо, гипнотизируя своей одинаковостью и напоминая о медитациях, которым Лагете старалась обучить наследника и которыми Намариэль, пусть и ненадолго, была искренне впечатлена. Он вяло пробормотал несколько мантр, но то, что легко давалось в глубинах Бриомдара, здесь требовало больше усилий, чем он привык прикладывать. Ощущения были повсюду, все эмоции оставались на поверхности, даже не собираясь прятаться. Воздух был удушающе горячим. Сидящая впереди Намариэль причиняла неудобство и отвлекала. Размеренное пение деревьев нервировало, давило на уши, беспрестанно бередило душу. И даже сами деревья, несмотря на всю их взаимозаменяемость, обладали индивидуальными качествами, которые становились очевидными изголодавшемуся по стимуляции разуму. Обхват стволов, цвет и возраст растущих на них мхов и плющей, раскидистость ветвей…

По мере того как росла его сосредоточенность, Луриэн осознавал, что, хотя по-прежнему не видит свидетельств возделывания или обитания, знакомых идонетам, он способен услышать нечто новое в песне Жизни. К хору контральто присоединились басы. От этого коллективного пения Луриэн весь покрылся мурашками, хотя его проклятая душа и не понимала смысла песни. Почувствовав перемену, он начал ее видеть — словно пелена, созданная его собственным разумом, спала с глаз.

Дриады появлялись одна за другой. Они то выступали из густого подлеска, то присаживались на концы ветвей, чтобы пропеть свою часть приветствия и снова раствориться в лесу. Сосчитать их представлялось делом немыслимым. Луриэн удвоил усилия, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки сильванетских жилищ, но вновь ничего не обнаружил. Может, он недооценил различия между своим народом и принимающей стороной? Они ведь разумные деревья — или их духи, сок и древесина под серебристой корой. Нуждаются ли они в пристанище или отдыхе? Возможно ли, что они живут в лесу свободно, как злыдни в морях, и зависят только от времен года, как идонеты — от приливов?

Осознав, что его медитация оказалась более глубокой, чем он ожидал, Луриэн моргнул, переключаясь на более насущные вещи.

Он посмотрел на возвышающуюся над всеми фигуру Куа’тора, который вел их в глубину рощ Куэт’эна. Копье древнего древесного владыки горело как маяк, притягивая, будто мотыльков, мелких злыдней и прочих вневременных сущностей в пределах сотни лиг.

— Интересно, сколько ему лет? — пробормотал Луриэн.

— Кому? — спросила Намариэль несколько секунд спустя, намеренно затянув молчание.

— Древолорду, Куа’тору.

Намариэль бросила взгляд на древнего титана, тревожащего нависающие над тропой ветви.

— Я знаю тебя достаточно хорошо и понимаю, тебя не интересует ни Куа’тор, ни его возраст.

— Что ж, ты ошибаешься. Он меня очень интересу.

— Почему?

— Только не говори, что ты не заметила копье у него в руке.

— Аэслекай. Да. Я заметила.

— Куа’тор, кажется, присвоил его. Как думаешь, каковы шансы, что он откажется от такого оружия ради одной отверженной дриады?

Намариэль развернулась в седле, оказавшись лицом к лицу с принцем.

— Даже не думай. Забудь. Пускай Махбор безумен, но ты, похоже, ему нравишься. Ты близок к тому, чтобы заручиться поддержкой Двай-Хора. Так не отступай только потому, что дело кажется трудным.

— Я не сказал, что собираюсь сдаваться, верно?

— Следуй приказам Махбора, и посмотрим, куда они нас приведут. В прошлый раз, когда ты решил импровизировать, мы оказались в Гайморизе.

— Выгоды той экспедиции перевесили издержки.

— Элгаэн и свой заклинатель приливов в обмен на одного мертвого принца.

Луриэн поежился:

— Я бы не стал так выражаться.

— Что ж, будем надеяться, нам не придется использовать те же методы, чтобы заслужить преданность Двай-Хора. Если ты не заметил, — она толкнула Луриэна в плечо, подчеркивая свою мысль, — принц у нас остался один, последний.

— Видишь, я не импровизирую. Я думаю.

Намариэль фыркнула и отвернулась.

Впереди Куа’тор резко застыл, покачиваясь.

Лесной народ замедлил шаг, вынуждая идущих за ними альвов топтаться в эфирном море. Древесный владыка раскинул руки и издал вибрирующий звук. Стон восемнадцатифутового рога, вырезанного из живой древесины; стон могучего дуба в руках силача, способного выжать воздух из его коры.

Эхо все еще металось по лесу, когда окружавшие их деревья начали крениться. Они склоняли кроны перед тремя древесными владыками Куэт’эна, которые один за другим выступали из чащи к Куа’тору, будто случайно встретились в этом зловещем месте именно сейчас. Одним своим присутствием благородные духи превратили обычную поляну в арену для ассамбраля — или вече, как сильванеты называют встречу своих старейшин. Луриэн видел, как корсары-намарти, несмотря на шелестящие заверения Меч-Папоротника и ее сестер, нервно пятятся от надвигающихся гигантов.

Древесные владыки, как и сами деревья, на первый взгляд казались одинаковыми — и все же сильно отличались друг от друга. Один — длинный и гибкий, с узкими дуплами глаз, посаженными так высоко, что ему приходилось коситься сверху вниз и на альвов, и на сильванетов. Другой — толще в стволе, с жесткими ветвями-руками, с корой, поросшей твердыми, как ракушки, лишайниками. Третий был не высок и не низок, с древесиной, испещренной рубцами старых недугов. Одно дупло рассечено, кора с одной стороны ствола почернела, будто тронутая огнем. Скорее всего, последний владыка происходил из земель, граничащих с чумными королевствами Гайморизы. Могучие, однако не способные соперничать с величием Куа’тора. Ясно было, что у духов леса своя иерархия и что Защитник Королевиного Леса стоит на ее вершине. Куа’тор прошел между младшими древолордами, которые согнулись приблизительно в районе колен, как бы преклоняя их, поднял свое копье, перевернул его острием вниз и воткнул в пень давно упавшего дерева.

Свет хлынул из пронзенного пня, смывая с лесной поляны даже малейшие клочья тени. Из глоток идонетов, давным-давно отказавшихся от света своего создателя, он вырвал отчаянные крики. Эодриан упал с клыкоморы, словно копье попало в него, а не в пень, и покатился по земле, закрывая глаза. Даже Филендуил с воплем очнулся от своего забытья. Луриэн зарылся лицом в плащ Намариэль, цветные вспышки болезненно ударялись о его веки, как приливная волна белых океанов Леириу.

— В этом копье сила королей и королев, — прохрипел принц. — Это невероятно!

— Я не понимаю, — откликнулась Намариэль. — Я ничего не вижу.

Луриэн не ответил, но боль в глазах принесла ему тихое удовлетворение: на сей раз мертвые говорили с ним, а не с ней. Китаи приберегли величайшие откровения для своих детей с истинной душой, и все во владениях вновь показалось Луриэну правильным: он словно нашел ответ на загадку, с которой столкнулся.

Сияние растворилось в лесу, впиталось в корни и поры, и лишь роса осталась поблескивать на листьях, серой коре и сильванетах, окруживших поляну.

Куа’тор медленно зашагал назад, туда, откуда пришел. Аэслекай застыло одинокой яркой точкой в мертвой древесине пня. Яростно моргая, чтобы прогнать мелькающие перед глазами пятна, Луриэн заставил себя оторвать взгляд от копья и посмотреть на остановившегося перед ним древнего древесного владыку.

— Идите, гости из зеленого океана. — Куа’тор поманил идонетов кривыми когтями длиной с саблю Луриэна. — Идите, недруги, что со временем могут стать друзьями. Идите сюда.

Луриэн переглянулся с Эодрианом и поразительно взбодрившимся Филендуилом, глубоко вздохнул и неохотно поплыл вперед. Он не был знаком с обычаями Куэт’эна, но на всякий случай опустился на одно колено.

Древесные владыки одобрительно заворчали.

— Ты пришел за оружием для Махбора, — произнес Куа’тор.

— В обмен на вашу утраченную дочь. — Луриэн склонил голову.

— Она не наша дочь, — произнес покрытый шрамами дух голосом, подобным треску раскалываемого ореха.

— Она Дитя Глубинной Рощи, — подтвердил другой.

— Взятая из питомника семечком души, — дополнил третий.

— Но сердцевина ее — Куэт’эн, — сказал Защитник Королевиного Леса и вновь обратился к Луриэну: — Преступление Махбора не из тех, что легко прощаются. Его нельзя ни отменить, ни вознаградить возвращением великого оружия.

— Море стало только спокойнее с тех пор, как он лишился копья, — заметил один из духов.

— Вечная Королева требует завоевания Двай-Хора, — проскрежетал древолорд из Гайморизы.

Луриэн вспомнил пляж, на который вышли они с народом Меч-Папоротника, вспомнил густую зелень, угрожающую перейти береговую линию и вклиниться в море. Если Лучезарная Королева утвердится в Двай-Хоре, удовлетворится ли она лесным анклавом на мелководье или пойдет дальше, не останавливаясь, пока дно ее Владения не зазеленеет той же жизнью, что окутала континенты? Алариэль. Архаон. Нагаш. Смогут ли идонеты когда-нибудь вновь укрыться по-настоящему? Содрогнувшись, Луриэн решил, что это дела наследников далекого будущего и альвов, на головах которых уже надеты короны, и поднял взгляд навстречу дуплам-глазам Куа’тора.

— Я не Махбор. Может, начнем с этого?

Древолорды забормотали что-то, переговариваясь. Грубый скрип сильванетской речи длился несколько минут, пока взмах гигантской руки Куа’тора не всколыхнул собравшихся.

— Хорошо, — вымолвил древний. — Хорошо. Хорошо.

На поляну вышли дриады с серебристой корой, несущие бронзовые подносы с плодами, орехами и большими кувшинами. Они предлагали идонетам подкрепиться. Ураэль взял по одному из имеющихся тут в изобилии краснобоких плодов в каждую руку. Дриада, чьи сучья напоминали веретена, поросшие редкими медными листьями, передала Луриэну чашу и наполнила ее сладко пахнущим вином. Несмотря на уродливые черты «лица» и резкие движения негнущихся членов, дриада неприятно напомнила ему девушку-намарти, прислуживавшую на коронационном ассамбрале. Луриэн потупился, отчего-то смущенный собственными воспоминаниями. Чаша в его руке была вырезана из скорлупы большого ореха. Ее до половины заполняла янтарная жидкость, в которой плавали красные и желтые семена.

— Дуардины клана Угрюмейших научили нас варить наливку, — проговорил Куа’тор, — в обмен на знание путей духов к морю. Много, много сотен лет назад. До прибытия Хаоса и возвышения Гайморизы. Когда Угрюмейшие еще существовали. И когда за морем жили друзья, с которыми можно было торговать. — Древесный владыка тяжело вздохнул. — Когда мы в последний раз откупоривали бочонок наливки Угрюмейших для гостя?

— Почти девяносто лет назад, — ответил высокий и гибкий древолорд. А потом, после долгой паузы, добавил: — Для Махбора.

Остальные три древолорда, включая Куа’тора, недовольно заворчали.

Луриэн натянуто улыбнулся, больше всего не желая смены настроения владык. Он качнул чашу, всколыхнув янтарь наливки.

— Так для чего же это, благородные господа. Поднятие тоста? Возлияние богам друг друга?

— Это для питья, принц Луриэн.

— Я… польщен.

— Издавна в Куэт’эне существует обычай приветствовать так нового друга. Это первое подношение, знак доверия, почва для роста новых зеленых побегов.

Луриэн всмотрелся в густую жидкость в своей чаше.

— Надеюсь, мой дорогой друг Эодриан не откажется присоединиться ко мне?

Он махнул рукой, подзывая дриаду с кувшином.

— Мне не хотелось бы лишать тебя этой чести, мой принц, — ответил ахелианин, демонстративно скрестив на груди руки.

— Но…

— Пей это проклятое пойло, — прошипела Намариэль за его спиной.

Луриэн скис.

— Если меня стошнит на поляну старейшин Куэт’эна, это будет не слишком дипломатично, — шепнул он в ответ.

— Просто выпей.

Скривившись, Луриэн поднял чашу, выражая почтение Куа’тору и древолордам, потом поднес ее к губам, заставил губы разжаться и вылил содержимое в рот. И тут же подавился. Напиток был липким, умопомрачительно сладким, с дюжиной цветочных ароматов, атакующих все чувства разом. Он словно пытался проглотить продукт перегонки самой сути весны. И проглотил, пускай даже давясь и кашляя. А когда поднял глаза, задохнулся от удивления: Куа’тор раздвоился. Луриэн моргнул. Два древолорда расплывались, отдаляясь друг от друга.

— Чт…

Он повернулся к Намариэль — и тут же упал, потеряв равновесие. Крики Ураэля и Эодриана, точно волны далекого моря, разбились о его голову — и унесли в забытье.

Луриэн очнулся со стоном, чувствуя острую боль в ребрах. Веки задрожали и открылись, взгляд уперся в потолок из переплетенной листвы. Приторный запах сопровождал его пробуждение. Солнечные пятна озаряли интерьер какой-то напоминающей корзину конструкции, которая, судя по нерегулярному тошнотворному ощущению движения, была подвешена на некотором расстоянии от земли. Мшистые занавеси и яркие поганки украшали изогнутые стены. Луриэн лежал — вроде бы на кровати. Колючей, но вполне удобной. Голова как будто впитала в себя кучу грязи, которая потом затвердела на жаре. Альв с трудом, очень медленно перекатил эту тяжесть по подушке. На него сурово смотрел сверху вниз бледный, осунувшийся Филендуил. Глаза заклинателя приливов были налиты кровью и обрамлены темно-синими кругами. Старик вытащил что-то из-под бока Луриэна. Значит, в ребра ему вонзались ногти Филендуила…

— Надеюсь, Теклис найдет тебя и будет проклинать снова и снова, старая ты пиявка, — выдавил Луриэн и сам не узнал своего голоса, превратившегося в сухой шепот.

— Чувствуешь себя лучше?

— О Матланн, нет!

Заклинатель пожевал голубоватые губы:

— А выглядишь лучше.

— Долго я был без сознания?

— Почти час.

— Час? — Луриэн попытался подняться, но тут же отказался от этой затеи, поскольку на лоб его мгновенно навалилась вся тяжесть мировой сферы. С головокружением он шлепнулся обратно на подушку. — Неужто нельзя было оставить меня в покое еще ненадолго?

— Мы не можем ждать тебя, — раздался голос Намариэль от изножья сильванетской кровати. — Ты не единственный, кто здесь страдает.

Филендуил, стиснув зубы, подавил всхлип и откинулся на что-то, чего принц не видел, но что скрипнуло как стул. В то время как Луриэн, Эодриан и еще несколько альвов несли на себе слабые чары, постоянно освежающие их эфирное море, заклинатель приливов был единственным, кто обладал силой покрыть им всю территорию полностью, позволяя животным дышать, а армии передвигаться. И когда силы его иссякнут…

— Вам придется вести переговоры без меня.

— Они хотят тебя, — возразила Намариэль.

— Им следовало об этом подумать прежде, чем травить меня этой своей наливкой, не так ли?

Филендуил хмыкнул:

— А нам нечего им предложить.

— Он сможет плыть? — обратилась Намариэль к заклинателю приливов.

— Не вижу препятствий. С ним вроде все в порядке. — Филендуил прикрыл ладонью глаза и вздохнул. — Я сделал все, что мог, но я не тру’хиас.

— Возможно, мы найдем кого-нибудь из них в Двай-Хоре. — Луриэн приподнял свою тяжеленную голову над пучком мягких корней, возможно, надерганных из пола и превращенных в подушку, и посмотрел на Намариэль. Та была в своей неизменной шагрени, но развязала корсаж и сбросила плащ. — Да, именно так мы и сделаем. Мы же подбираем старых и заблудших в каждом анклаве, куда попадаем.

Намариэль оперлась о кровать и наклонилась.

— Если предпочитаешь остаться здесь из-за какой-то слабенькой головной боли, то пожалуйста — валяйся в постели.

— Пусть это сделает Эодриан. Он может предложить им все, что они захотят.

— Скажи, что ты шутишь.

— Он ахелианин и мой вассал. Передай Куа’тору, что с ним можно обсуждать все так же, как и со мной.

— Я скорее…

— На споры у нас нет времени, — рявкнул Луриэн. — Бери Филендуила, Эодриана, и добудьте это проклятое копье Махбора.

— Ты, кажется, забыл, кто здесь за главного.

— Нет. Думаю, я только что вспомнил. — Луриэн не знал, в чем дело — в ощущении ли, что череп его раскалывается, или в душах Геалрахи, совсем недавно обжигавших его глаза, но он словно прозрел. — Мы помолвлены, и, боги свидетели, я сдержу свою клятву. Но с того момента, как ты освободила меня из клетки, ты стала нуждаться во мне куда больше чем я в тебе.

Намариэль крепче стиснула край кровати.

— Так что теперь командую я, — прорычал Луриэн.

— Да, мой принц.

— Пусть Эодриан настоит, чтобы переговоры велись на пляже, где мы вышли. Пусть скажет, что это символично или что-нибудь в этом роде.

— Зачем?

— Просто проследи, чтобы он это сделал. И Ураэль. Он поблизости?

Намариэль кивнула, поджав губы.

— Тогда пришли его с едой и соленой водой. — Луриэн откинулся на подушку и закрыл глаза. — Если что, он сможет понести меня.

Ураэль вошел вскоре после ухода Намариэль и Филендуила. Как именно, Луриэн не понял. В переплетении ветвей не было щелей для дверей и окон, так что принц решил, что либо он все еще находится под воздействием сильванетского нектара, либо тут действует магия Жизни. А может, и то и другое. Рослый намарти подплыл к нему с крепко закупоренным кувшином из розового перламутра, раковиной и большим куском так полюбившегося Ураэлю плода.

Луриэн отмахнулся от еды, раздраженно подумав, что намарти просто помешался на этих фруктах, и жестом попросил воды. Ураэль передал ему кувшин, длинное изогнутое горлышко которого обвивали струящиеся руны элтаррина — тайного языка ишараннов. Когда принц взял кувшин, надпись засветилась, уловив эманации истинной души, и Луриэн почувствовал, как заволновалось содержимое кувшина. Воду разливали на морском дне под немыслимым давлением, и только заклятия ишараннов не давали сосуду взорваться, прежде чем он окажется в миле от поверхности. Сейчас чары ослабли, и соленая вода брызнула из горлышка.

Луриэн вытащил пробку и сделал большой глоток. Вода пузырилась и слегка отдавала затхлостью, но кувшин был запечатан у одного из минеральных источников Элгаэна, и солоноватый, перламутровый привкус освежал и прояснял сознание. Луриэн глотнул еще раз, но на сей раз бодрящий эффект оказался слабее, а затхлость стала заметнее. Тогда он опять закупорил кувшин и вернул его Ураэлю. Руны на горлышке потускнели, едва сосуд покинул его руку и вода успокоилась: условия глубокого океана вновь возобладали над содержимым.

— Скажи, Ураэль, — слабо проговорил принц, вынуждая намарти наклониться ниже, чтобы услышать. — Она ушла?

— Кто?

— Намариэль, конечно. Кто еще?

— Да. Послав корсара за Эодрианом, она направилась прямиком к старейшине рощи, чтобы разбудить Куа’тора.

Луриэн протяжно вздохнул.

— Спасибо, Ураэль. Теперь я чувствую себя намного лучше.

Слегка оттолкнувшись от кровати, он приподнялся над ней футов на шесть и медленно опустился обратно. Эфирное море истончилось, поддерживаемое теперь скорее его личными чарами, а не приливной магией Филендуила. И это не было его воображением. Борясь с приступами головокружения из-за прилива крови к голове, Луриэн принял вертикальное положение.

Ураэль наблюдал за ним, запрокинув голову, словно старался уловить движения всем своим слепым лицом.

— Намариэль сказала, что ты слишком слаб, чтобы встать с постели.

— Это чудо. — Луриэн оглядел чуть покачивающуюся комнату. Зрение адаптировалось к поворотам головы. — Я исцелен. Где мое оружие?

Ураэль указал на пару ножен, прислоненных к стене. Усыпанные драгоценными камнями эфесы торчали из простых кожаных футляров. Оружие, в отличие от живых идонетов, не ощущало магии заклинателя приливов и вынуждено было упираться, как и земные предметы, в стену. Луриэн подплыл к мечам и пристегнул их к поясу. Без сознания он провалялся меньше часа и, к счастью, все еще был в доспехах.

— Куда мы направляемся? — полюбопытствовал Ураэль.

Луриэн поморщился:

— Не так громко.

— Куда мы направляемся?

Проигнорировав вопрос, Луриэн опустил ладони на рукояти клинков и уставился на плетеную стену.

— Ты — намарти, Ураэль.

— Был, когда проверял в последний раз, — кивнул тот со слабой улыбкой.

— Твои чувства столь же остры, как и у Намариэль?

— Не знаю. Я бы сказал, достаточно остры.

— А снаружи есть лесной народ?

— Что ты затеял, мой принц?

— Просто ответь на вопрос.

— Они все пошли на берег, там будет сбор старейшин и переговоры.

— Ты уверен?

— Да.

— Куа’тор взял с собой копье?

— Не думаю.

— Хорошо. Теперь… как нам отсюда выбраться?

Ураэль скрестил на груди мощные руки:

— Чтобы отправиться — куда?

Луриэн лукаво усмехнулся:

— Украсть Аэслекай.

— Копье Куа’тора?

— Копье Геалрахи, — поправил Луриэн. — Оружие моих предков-китаев.

— Думаешь, они не заметят, что ты его взял?

— Древолорд оставил его в пне на поляне старейшин. А их внимание сейчас занято другим.

— Сейчас. Но, когда придет время Куа’тору провожать нас в Двай-Хор, все быстро обнаружится.

— Предоставь это мне.

Честно говоря, Луриэн не планировал так далеко вперед, но был уверен, что по ходу дела что-нибудь придумает. Лагете всегда приходила в ужас от его твердой убежденности в своей способности находить выход из любой неприятности, но вера в себя его пока не подводила. Лараме, мудрейшая из двух сестер — поскольку интеллект был неизменной чертой, культивируемой теми, кто обладал меньшей властью, — напротив, поощряла его, ибо большей силой, чем непоколебимая уверенность в себе, боги наградить не могут.

— А Намариэль знает, что ты хочешь сделать? — спросил Ураэль. — Потому что, если нас обнаружат, именно ей и Эодриану придется разбираться с четырьмя древесными владыками.

Этот факт не ускользнул от внимания Луриэна.

— Она сама сказала, что мне рано или поздно придется сразиться с Ванглиром. И если я собираюсь победить его, мне понадобится оружие, способное пронзить итильмаировую броню. Вроде Аэслекая.

— Это оружие Махбора.

— Предоставь это мне.

Ураэль расцепил скрещенные на груди руки.

— Кажется, я понимаю, как ты оказался… там, где оказался.

— Ну, так как же нам выйти из этой… клети?

— Просто шагни.

— Неважно, в какую сторону?

— Не думаю.

Луриэн окинул взглядом плетеную стену, отмечая слабое покачивание, шелест листьев снаружи, скрип ветвей.

— После тебя.

Ураэль развернулся, шагнул сквозь стену — и обернулся жидким изумрудным светом, просочившимся сквозь решетку и исчезнувшим. Луриэн тряхнул головой и поплыл за ним…

…вынырнув над суком, который был вдвое шире его плеч и укреплен железными прутьями. Он резко остановился и огляделся. Почти в тридцати футах от него раскачивалось огромное шарообразное птичье гнездо. Но без птиц. Луриэн хмыкнул, удивленно и облегченно. Изумрудное сияние перед глазами тускнело.

— Это было…

И даже не попытался закончить. Просто не находил слов.

— Сюда, — позвал Ураэль.

Намарти поплыл вдоль ветви, и Луриэн последовал за ним, удивленно озираясь.

Они находились высоко над землей, хотя насколько высоко, принц сказать не мог. Обзор уже через пару десятков футов заслоняли ветки и листья. Многие сучья были окованы железом, как и тот, которого они придерживались. Это походило на мощеные дороги, тянущиеся сквозь кроны деревьев, хотя никаких признаков жилищ сильванетов по-прежнему не наблюдалось. Даже птичье гнездо, в котором он «отдыхал», казалось, было единственным в своем роде, созданным магией Жизни для удовлетворения временной необходимости, и, наверное, вскоре после его ухода оно исчезнет, возвращенное лесу.

Луриэн пристальнее вгляделся в металлическую обшивку ветвей. Странная она была. Никаких следов колдовского жара или лепной магии, применяемых ишараннами при обработке металлов, ни отметин огня или инструментов, используемых людьми и дуардинами. Больше всего это было похоже на работу «железных челюстей». Этим льстивым прозвищем он ни в коем — ну, по крайней мере, в этом — случае не хотел обидеть мастеров. Металл был красив, органичен и обвивал ветви, словно лоза. Как будто сами корни сотни лет вытягивали из земли руду, а древесные соки переплавляли ее и несли чистое, блистающее, обволакивающее вещество к ветвям.

— Не смотри вниз, — предупредил Ураэль.

Луриэн рассмеялся:

— Я плыву в эфирном море. Если и упаду, то всплыву снова.

Ветвь постепенно расширялась, пока не примкнула к стволу гигантского дерева. Даже на большой высоте он был толще, чем великий шпиль Тор Матланна у его основания. Более всего же впечатляло то, что под оболочкой из коры и железа скрывалось живое существо. Истинный колосс Гирана. Громадный ствол украшали поручни, десятки окованных железом ветвей-мостков тянулись к соседним жилищам. Голос гиганта вливался в песню Жизни — голос, принадлежащий ему и только ему, звучный, неторопливый, безразличный к делам альвов. Он обращался к Луриэну так, как наследник мог бы говорить с водорослями или крилем в океане. Слова великана вовсе не предназначались идонетам. Способность слышать их была даром, частью альвийского наследия, доставшегося даже их проклятому роду глубиннорожденных.

Из длинной вертикальной трещины в стволе на ветку-мостки выступила сильванетка — одна из лесного народа Меч-Папоротника, с тонкими конечностями, в серебристо-серой коре и бронзовой листве. Однако и рост, и ширина ее определенно были слишком велики для этой щели. Луриэн с новым подозрением покосился на огромное дерево.

— Принц Луриэн, — поприветствовала его сильванетка. — Ты оправился.

Губы Луриэна дернулись, но он не стал даже пытаться отвергать очевидное:

— Я думал, все ушли к воде, понаблюдать за торгом.

Он метнул взгляд на Ураэля.

— Многие пошли. Вот бы наша потерянная сестра вернулась к нам с песнями глубинных лесов. — Осенняя листва дриады колыхнулась: сильванетка вздохнула. — Но в моей сердцевине нет надежды.

— Понимаю, — посочувствовал Луриэн.

— Никто так не жертвует ради своих детей, как глубиннорожденные, — пробормотал Ураэль.

Листва дриады затрепетала, и сильванетка сделала еще шаг к Луриэну.

— Что тревожит тебя? Ты выглядишь озабоченным.

— Ты плохо знаешь идонетов, миледи, — отозвался Луриэн. — Нас не так-то легко взволновать.

— Я не хотела обидеть тебя.

Луриэн кивнул:

— Я тоже.

— Никто не…

В этот момент Луриэн опустил ладони на деревянное плечо, внутренне передернувшись от ощущения грубой коры, и толкнул, спихивая дриаду с сука. Незавершенная банальность обернулась песней-криком, когда сильванетка полетела вниз, ломая переплетенные ветви, которые приглушили хруст деревянного тела, разбившегося о далекую землю.

Ураэль шагнул к краю, остановившись рядом с Луриэном.

Оба посмотрели вниз.

— Теперь мы преступники, — подытожил намарти.

— Похоже на то.

— Я слышал, сильванеты могут петь в мыслях друг друга. Даже на больших расстояниях.

— И мне рассказывали об этом.

Носком сапога Ураэль отколупнул от ветви блестящую железную щепку, наклонился, поднял ее, погрузил в эфирное море, а потом бросил — так сильно и далеко, как только мог. Щепка поплыла над открытым пространством. Она не падала, а только замедлялась, пока не остановилась совсем. Два альва молча наблюдали за ней.

— Не падает, — объявил наконец Ураэль.

— Мое собственное эфирное море так далеко не распространяется. Значит, Куа’тор еще не убил Филендуила. Либо дриада все-таки не успела предупредить других, либо Эодриан уже потерпел неудачу, не выторговал у Куэт’эна копье и вернулся в море, не дожидаясь нас.

Луриэн подозревал, что верно последнее, и в глубине души рассчитывал на это. Эодриан всегда был безотказно ленив и не скрывал своего желания вернуться к отчаянным удовольствиям Двай-Хора как можно скорее. Вероятно, вассал уже приглядел себе местечко при сильно сократившемся дворе Махбора, ибо во всей Зеленой Балке это было единственное место, чей бесконечный карнавал ненависти к себе вполне мог изгнать эту ненависть из него.

Луриэн надеялся, что задуманное им не лишит ахелианина этого шанса. К своему удивлению, принц обнаружил, что не хочет лишать вассала награды за преданность.

— Играешь по высоким ставкам, — заметил Ураэль.

Луриэн рассмеялся:

— Это бодрит, правда?

Ураэль молча смотрел на него.

— Где поляна старейшин? Я был без сознания, когда меня унесли оттуда.

Намарти указал вниз, на лес.

Ухмыляясь, принц оттолкнулся от ветки и нырнул.

Там, где дриада рухнула, точно труп с привязанным грузом в океанскую впадину, Луриэн спикировал как морская птица, преследующая добычу. Раздвигая назойливые ветки и листву, он бил ногами, пока не увидел землю. Внизу лежали разбросанные останки дриады. Ее твердое тело — несомненное преимущество при столкновении с пиками и клинками — не выдержало силы удара. Луриэн заметил части головы и ноги — все было измазано липким белым соком. Он почти не чувствовал угрызений совести, разве что небольшую вину за потраченную впустую душу, когда, кувыркнувшись на лету, оттолкнулся кончиками пальцев ног от чего-то деревянного и мертвого и снова пустился в свободное плавание.

Ураэль спускался медленно, вниз ногами, загребая руками и взбивая эфирную пену, так что Луриэн даже прикрыл лицо рукой:

— Ты грациозен, как однорукий оррук.

— Нам надо поторопиться, — проигнорировал оскорбление Ураэль.

— Плыви первым. Я за тобой.

— Хорошо.

Они повернули в сторону, указанную намарти, и увидели дриаду, сидящую на тонких ветвях футах в шести над землей.

Луриэн беззвучно проклял способность сильванетов незаметно появляться и исчезать. Короткую отсрочку ему давало лишь то, что дриада смотрела сейчас на свою сломанную сестру — потрясенно выпучив глаза, широко открыв уродливый рот. Однако холодная кровь дриады помогала справиться с шоком куда быстрее, чем кровь глубиннорожденных, и вот уже черный взгляд сильванетки оторвался от кучки дров и остановился на двух альвах. Рот дриады округлился прежде, чем Луриэн успел что-либо предпринять, ее легкие наполнились, и крик, являющийся одновременно и звуком, и магией, пронзил зеленый покров. Луриэн выхватил лютосаблю, но Ураэль уже вырвал из заплечного колчана свое метательное копье-острогу.

Бросок был точен: с тридцати футов копье влетело прямо в открытый рот дриады, расщепив голову духа пополам и пригвоздив то, что осталось, к дереву.

Крик оборвался.

Но было слишком поздно.

Крик продолжился.

Его подхватили сестры погибшей, и он затянулся, сопровождаемый дрожью и скрипом живых вещей. К ужасу Луриэна, нескончаемая песня Жизни становилась все мрачнее и обиженнее с каждой потерянной секундой. Принц чувствовал, как нарастает давление, как будто море накатывалось на него. Не пошевелив ни единой веткой, деревья сомкнулись. Заскреблись друг о друга листья. Свет, просачивавшийся сквозь них, померк.

— Плывем, — прошипел Луриэн. — Плывем немедля!

Они загребли что было сил. Ураэль держался впереди, но лес противостоял им на каждом повороте.

Пути, казавшиеся прямыми, оскаливались обнаженными корнями и щетинились низкими ветками, едва альвы сворачивали туда. Стоило Луриэну заметить тропу, как та скрывалась за громадными развесистыми деревьями, не двигавшимися, наверное, тысячи лет. Идонеты почти летели под песню, которая звучала все горче и пронзительнее. Свирепо загремели барабаны. Их бой сопровождал каждое торопливое движение рук идонетов, каждый вдох и выдох, каждый удар сердца.

Они плыли сквозь густые заросли, наверняка опутавшие бы любого другого смертного. Беглецы крутились, переворачивались и извивались как угри, втискиваясь в лазейки не шире альвийских плеч и еле выползая с обратной стороны. Луриэн вспомнил об Отраве и, хотя ее громоздкое туловище в нынешней обстановке было бы неуместно, не смог не пожалеть о вольтовых щитах и клыках чудовища.

На относительно открытом пространстве, где Луриэн мог плыть почти свободно, он перевернулся вверх ногами и оглянулся. Ураэль отстал. Полуобнаженный торс дюжего намарти, который был значительно шире принца в плечах, был весь в крови. Эфирное море над поверхностью сохраняло много преимуществ глубокого моря, но феноменальное давление, не позволяющее ранам кровоточить, в их число не входило.

— Филендуил сказал, я был без сознания всего час, — прохрипел Луриэн. — Мы уже должны были добраться до поляны.

— Лес меняется, — выдохнул Ураэль. — Я не знаю, где мы.

Гневные вопли неслись отовсюду, быстро настигая их. Тропы вдруг прорисовались на удивление четко и стали совершенно чисты: ни корявых корней, ни колючей ежевики. Левой рукой Луриэн вытащил палаш Наэля. Ураэль уже сжимал свой мясницкий топорик.

— Они приближаются, — сказал намарти.

— Я не умру на суше, — заявил Луриэн. — Клянусь Пси-Трезубцем Матланна.

Из мрака под деревьями выступили фигуры. Лесной народ когда-то казался Луриэну почти красивым, обладающим зловещей нечеловеческой грацией. Но если в этих духах и осталось какое-то очарование, теперь оно надежно скрылось под шипастой броней и узловатой корой и стало недоступным альвийскому глазу. Сейчас это были скрюченные, безобразные существа, по-крабьи выбирающиеся из подлеска.

Луриэн выделил из толпы одну рычащую каргу — дриаду с морщинистым лубяным лицом, искаженным ненавистью. Когда она кинулась на него, он рубанул саблей наискось, лишив дриаду руки, потом метнулся в сторону, освобождая левую руку, и вонзил элгаэнитский палаш в грудь другого духа. Поблизости — хотя уже на совершенно другом поле боя — Ураэль держал за горло третью дриаду, рубя ее череп топором.

Принц провернул свой меч и вырвал его из груди сильванетки, рассыпав вокруг мякоть и щепу. Сердце колотилось, разгоняя эйфорическую энергию по мышцам. Он убил и, видит Матланн, убьет снова! Это был первый натиск, самый яростный, но бесхитростный.

За первой волной лесных духов последовала вторая.

Менялись формы и цвета, двое сливались в одного и разделялись на четверых, без всяких ограничений и, очевидно, случайным образом. Они перемещались по поляне так стремительно, что Луриэн даже не надеялся уследить за всеми.

Изумрудный сгусток в виде крошечного левиадона с миниатюрной гарпунной платформой на спине и командой альвов ростом с палец с хлопком возник в дюйме от его носа и, не касаясь идонета, отвесил такую телекинетическую пощечину, что Луриэн пошатнулся. Он поднес руку к щеке и обнаружил, что та пронзена крохотным гарпуном злыдня. Копии альвов на спине твари визжали и перекрикивались тонюсенькими голосами, напрягая все силы, чтобы притянуть Луриэна к себе — как будто ахелианин не был в тысячу раз больше их. Принц махнул мечом и рассек злыдня. Посыпались нефритовые искры, но явного вреда клинок призраку не причинил. Дух просто принял форму лица принца, вопящего словно в агонии, и растаял, ехидно хихикая. Рой злыдней над полем боя тут же подхватил смешок.

Взгляд Луриэна все еще был устремлен вверх, когда когти дриады сзади царапнули его перламутровый доспех. Принц развернулся лицом к противнику, но ветки стоявшего сзади дерева вцепились в его ногу и руку с мечом. Пока он высвобождался, эта дриада отстала от него, привлеченная криком жертвы топора Ураэля, но приближались две другие, сгорбленные, свирепые.

Одна была почти голой. Кора ее так и кишела жучилами, даже сейчас поедающими жалкие остатки листвы. Вторая недавно лишилась руки. Они огибали Луриэна осторожно, тогда как злыдни петляли и мучили. Дриады выжидали, позволяя злым духам лишить воина бдительности. Но Луриэн не собирался им этого позволить! Он видел, что когти Меч-Папоротника сделали со зверолюдами, атаковавшими отряд на дороге духов, и позволил злыдню дважды ужалить себя.

Луриэн знал, что предпочитает.

— Я хотел расстаться друзьями, но увы — Куа’тор никогда не отдал бы копье. — Дриады зашелестели. Их обсидианово-черные глаза были пусты — нарастающая боевая песня вытеснила из них всякое понимание. — Умрите!

Луриэн оттолкнул дерево, пытавшееся поймать его в силки, и бросился на двух дриад.

Мечи принца превратились в размытые пятна: дриады разделились, чтобы напасть на него с разных сторон. Альвийский инстинкт и проворство вступили в бой со свирепостью сильванетов, но чаши весов застыли в равновесии. Деревянные когти расщеплялись о ишараннский металл с каждым парированным ударом. В какой-то момент Луриэн понял, что дриады — не лучшие из воинов сильванетов, а он едва справляется. Однако Лараме Провидица всегда учила считать те благословения, которые у него, а не те, в которых он не нуждается.

Глодаемая жуками дриада внезапно отпрянула, вырываясь из чьей-то хватки. Принц обернулся, когда когти второй противницы уже тянулись к его шее. Рубанув по руке сильванетки саблей, он вонзил ахелианский меч в живот нападавшей и дернул вверх, так что лезвие вышло между лопаток дриады. Древесный дух поникла, а деревянный труп соскользнул с клинка уже отвернувшегося Луриэна.

Старшая дриада все еще отбивалась. Маленькая белая рука на ее лбу запрокидывала голову сильванетки, подставляя незащищенное горло короткому зазубренному мечу.

Миг — и борьба прекратилась.

За упавшим трупом стояла Морогай. В крошечной руке намарти держала отрезанную ветвистую голову. Поежившись, будто по спине пробежал какой-то паразит, намарти уронила свой кошмарный трофей. Никогда и никому Луриэн раньше так не радовался.

— Я знал, что ты будешь где-то поблизости.

Морогай повернула к нему голову. Взгляд ее был рассеянным, словно пару секунд она не могла понять, кто обращается к ней. Потом намарти указала на лес.

— Аэслекай или Намариэль?

Она показала снова.

— Полагаю, сейчас подойдет и то и другое. Веди.

Девчонка опять ткнула пальцем.

— Я слышал, как ты разговариваешь, поэтому в твою немоту больше не верю.

Она задрожала, как попавшая в сети рыба. Потом показала еще раз.

— Отлично. Ураэль!

Луриэн повернулся посмотреть, как там большой намарти, — и в ужасе завопил. Пока он сражался с кучкой дриад, воображая себя внуком самого Тириона, лес распознал угрозу посерьезнее — и потянулся к ней. На каждой руке Ураэля висело по дриаде. Еще одна вцепилась ему в спину и рвала когтями плоть. Великан не выдержал веса отвращения, боли и неверия, который оказался слишком велик даже для выносливого намарти, и с криком упал.

— Ураэль! Морогай, сделай что-нибудь!

Хрупкая намарти покачала головой почти испуганно, как будто столкновение с сознательным врагом страшило ее, и опять показала на лес.

Зарычав, Луриэн сделал шаг к упавшему воину и… передумал. Намарти — раб, половинная душа, достойная жалости принца так же, как красивая, но пустая бутылка. Ему вообще повезло прожить так долго. Даже в смерти, возможно, выкованный ишараннами сплав души просто распадется в эфире, не попавшись Темному Князю. Да, он воистину счастливчик. Возможно. Не в том Ураэль был сейчас положении, чтобы лезть к нему с вопросами.

Был...

— Проклятые боги, — взвыл принц. — Ураэль!

Морогай коснулась его плеча.

Луриэн резко обернулся, охваченный яростью и горем, но намарти уже исчезла. Он сдавленно охнул.

Да уж, она ничем не лучше сильванетов.

Ахелианин нырнул в лес, очень стараясь держаться указанного Морогай направления — если он правильно его запомнил. Смирившись с принятым решением, он поплыл что есть силы, спасая свою жизнь, и визг древесных дьяволов постепенно стих в сплетении ветвей за спиной. Лес пытался задержать беглеца, но в сравнении с тем, что творилось раньше, теперешние его действия были просто жестами бессознательной злобы, все равно что пнуть рыбу, которая, когда ты спал, задела твою ногу. Внимание леса вдруг переключилось на кого-то другого. Может, на Морогай? На Эодриана? Или на Намариэль? Принц попробовал убедить себя, что они заботят его не больше, чем Ураэль, но ничего не вышло. Отчасти потому, что одна мысль о великане-намарти вызывала горячую резь в глазах. Он был теперь один, совсем один, затерянный в такой дыре, в какую не попадал со времен темниц Бриомдара. И это не походило на очищающий духовный опыт, проповедуемый ишараннами. Чувства его болезненно обострились, совсем как заточенный нож. Каждый треск или шелест, доносящийся откуда-то со стороны, наносил объятому ужасом рассудку новую кровоточащую рану.

Вскоре он выплыл на прогалину. Здесь было темнее и теснее, чем ему помнилось, и узнал он поляну только по торчащему из пня оружию. Поляна старейшин. Вскрикнув от облегчения, он рванулся к копью и почувствовал, как возвращается к нему привычная уверенность. Лихорадка побега отступила, вяло булькая где-то в груди, как стылая вода, закипающая при низком давлении. Ему следовало бы догадаться, что Морогай предпочтет копье Намариэль. Следовало. Чего еще от нее ожидать?

Над поляной зигзагами пронесся мелкий черный злыдень — и исчез в лесу, кажется, не заметив альва. Луриэн подождал, не появится ли еще кто-то, потом зарычал, прогоняя нерешительность, и двинулся прямо к Аэслекаю, засевшему в своих грубых «ножнах».

Вблизи красота копья поражала еще сильнее. Белым драгоценным камням на рукояти ювелиры придали формы морских звезд и капель, соединенных золотой паутинкой. Бриллиант-полумесяц на наконечнике размером почти не уступал клинку. Непривычно длинное древко предназначалось для двуручной хватки — оттого-то Куа’тор и мог держать копье одной огромной рукой. Тонкость оружия, однако, говорила о том, что изначально оно предназначалось отнюдь не древесному лорду. Аэслекай принадлежал альвам. Дрожь пробежала по пальцам Луриэна, легшим на древко, когда дерево потекло точно воск, охотно принимая форму его руки.

Принц потянул копье.

Оно не пошевелилось.

Луриэн ухватился другой рукой чуть пониже и дернул снова.

Ничего.

— Проклятые древолорды, — пробормотал он.

Используя копье как рычаг, Луриэн подтянул колени к груди, уперся ногами в край пня и рванул что есть мочи. Злоба добавляла ему сил, но в конце концов пришлось сдаться. В изнеможении Луриэн привалился к древку. Копье не сдвинулось ни на дюйм.

— Будь ты проклят, Ураэль. Почему ты… умер… если все еще нужен мне?

— Позволь мне.

Луриэн повернулся к дриаде, выступившей из-за деревьев на поляну. Мерцающий свет разгневанных злыдней поблескивал на ее простом выщербленном клинке и на железе, вкрапленном в ее кору.

Это была Меч-Папоротник.

— Я доверяла тебе. Я пела тебе. Я думала, ты наш союзник против таких закоренелых, как Куа’тор, и против Гайморизы, но ты предал нас. Ты убил моих сестер и оборвал их песню.

Дриада подняла меч. Еще секунда…

Луриэн снова ухватился за Ловца Душ и потянул.

Отчаяние придало его рукам силу, которую не удалось придать злости. Он тянул, пока слезы не брызнули из глаз. Тянул, пока все тело не охватили дрожь и боль. Тянул, пока почти не захотел, чтобы дриада наконец ударила. И почувствовал, как оружие шевельнулось. Морское серебро запело ему из своей деревянной тюрьмы.

Луриэн рассмеялся, невероятно гордясь болью в каждой мышце. Трясущимися, уподобившимися медузам руками принц вырвал копье из пня.

Удивительно, но в конце оно даже не слишком сопротивлялось.

Освобожденное оружие вспыхнуло, руны на клинке засияли ярче звезд, признав достойного владельца. И хотя Луриэн не мог прочесть начертанных на копье заклятий и даже не воспринимал их как язык, они проникали в него, неся слова силы. Илиссит ана эстрон аст дароир, — наслаиваясь друг на друга, шептали в его сознании голоса рун. Магия, заключенная в этих древних фразах, заставляла вытащенный клинок плавиться, сохраняя при этом форму, приданную ему создателем-китаем.

С восторженным воплем Луриэн взмахнул текучим копьем и тут же завопил совсем по-другому, когда его клинок столкнулся с опускающимся мечом Меч-Папоротника и взорвался аметистовым светом.

Луриэн отпрянул, уходя от удара, и быстро заморгал, торопя возвращение зрения, удерживая Аэслекай обеими руками перед собой, чуть наискось, чтобы дриада не напала, пока он выведен из строя. Однако, когда аметистовая пелена перед глазами рассеялась, он увидел, что и Меч-Папоротник в таком же замешательстве. Она стояла, сгорбившись, полуприсев на своих вывернутых назад коленями ногах, и прикрывала одной рукой глаза. С саморазрушительным, почти альвийским восхищением глядела сквозь когтистые пальцы на колеблющееся, все еще мерцающее перо копья, будто ища откровение, и сияние оружия усиливало контраст между гребнями и впадинами ее жесткого тела.

— Тебе никогда не сбежать из леса, — сказала она, словно обращаясь к оружию, а не к Луриэну.

— Ты, наверное, права, но рискнуть стоит.

— Почему?

— Разве это имеет теперь значение?

Он приставил острие копья к ее груди.

Дриада не дрогнула.

— Ты убил моих сестер, проскрежетала она.

— Дай мне уйти, или присоединишься к ним.

— Я родилась в Сезон Войны, — проговорила Меч-Папоротник. Все еще очарованная сиянием души Аэслекая, она опустила меч. Израненное дерево, в неумолимом свете дюжины или больше душ идонетов дриада выглядела сейчас особенно безобразной. — Куа’тор сказал, что поэтому я и слышу только песню войны. — Она шевельнула рукой с мечом, и на миг Луриэну показалось, что древесный дух бросится на него, но меч опустился. — Я должна скорбеть о моих сестрах, но я слышу только песню войны. — Голова ее, поскрипывая, качалась из стороны в сторону. — Ты вытащил копье Куа’тора. Если я позволю тебе уйти с этой поляны с ним, вернуться к морскому королю, Махбору, пообещаешь ли ты, что используешь это оружие против Владычицы Балки, правительницы Гайморизы?

— А как же твои сестры? Как же прославленная верность сильванетов?

Меч-Папоротник задумалась.

— Я верна Вечной Королеве. Слишком верна, чтобы позволить Куа’тору подвести ее. — Уронив руку с мечом, она протянула другую Луриэну. — Я провожу тебя назад, к глубинным рощам твоего рода.

Несколько секунд Луриэн смотрел на когтистую пятерню. Это было предложение, но сперва он должен был протянуть руку и принять его. Все, что ему нужно было сделать, — это пообещать войну с тем существом в Зеленой Балке, которое страшило его куда больше, чем Ванглир Глефобоец.

Заставив холодные губы сложиться в улыбку, он стиснул твердую ладонь духа ветвей, заключая сделку.

Принц хорошо умел давать обещания.

Гуэтен

Луриэн вскинул Аэслекай.

Два ахелианина, зависшие над колоссальными остистыми бастионами приливных врат, опустили глефы — то ли из уважения к копью, то ли ослепленные дьявольским блеском, принесенным в их придонное владение. Истинной причины Луриэн не знал, да и знать не хотел.

Рыцари Гуэтена были облачены в тяжелые рельефные доспехи цвета азурской крови, но свет Аэслекая разоблачал всю грубую правду, касающуюся их внешнего вида, — озаряя и водоросли, притаившиеся в желобках, и изъеденные солью острия шипов. Правда была неприятной, и поэтому, наверное, китаи и отвергли ее, бежав на дно Гаэла. Около двухсот рабов-воинов гарнизона дежурили над стенами и перед ними, смотрели сквозь Луриэна, но не понимали, что происходит, и не могли воспринять свет души. Мускулистые тела намарти охватывали шагреневые ремни, затянутые так туго, что руки, сжимающие клинки и луки, побелели от недостатка крови. Снаряжение ветеранов наземных рейдов украшали трофеи из поверхностного мира — от экзотичных до самых банальных. Татуировки сплошь покрывали их холодную кожу: виднелись драконьи рыцари калдаи и чудовища эолас. Но даже намарти последовали примеру рыцарей и чуть ослабили хватку на оружии.

— Это правда, — прошептал один из ахелиан своему товарищу, но слова его легко разнеслись в воде. — Он вернул копье Геалрахи.

Луриэн поерзал в седле, продолжая держать копье высоко, чтобы очарование клинка не угасло, и повернулся к Намариэль, плывущей рядом с Отравой.

— Я же говорил, что копье это стоит заполучить. Оно ценнее дружбы с Кланом Ветвей Куэт’эна.

Намариэль ничего не ответила. По лицу намарти нельзя было догадаться, услышала ли она его слова.

После воссоединения на границах литорали Нефритовых Королевств их отношения заметно охладели. То ли из-за того, что Луриэн взял управление в свои руки, то ли из-за гибели Ураэля, а может, из-за гноящихся в душе сомнений относительно того, насколько далеко после Бриомдара он вышел за пределы необходимости в ней, — принц не знал.

Махбор, однако, был демонстративно равнодушен к беспорядкам, учиненным Луриэном в рощах Куэт’эна. Смеющийся Король, поведение и взгляд которого стали куда спокойнее, радовался лишь возвращению копья в глубины. Даже настойчивое желание Луриэна держать Аэслекай при себе — временно, конечно, — не вывело его из установившегося душевного равновесия. Король немедленно приказал закатить пир и праздновать, а потом позвал ишратизара, который начертал на его бледной коже душевный залог верности делу Луриэна. Глубинная Роща же приветствовала возвращение Луриэна горькой песней, подхваченной и усиленной глубинными лесами.

Альвы Двай-Хора восприняли ее плач как очередное свидетельство их триумфа над Куэт’эном и негласно закрепили за Луриэном право владеть копьем.

А он праздно размышлял, не сделало ли возвращение копья его заодно и наследником Двай-Хора.

Глубинная Роща вывела несколько отрывочных тактов песни, прежде чем Луриэн заставил ее замолчать, слегка ткнув Аэслекаем. Он и сам не знал, зачем попросил Махбора отдать ему дриаду, разве что со смутной надеждой на какой-нибудь будущий жест доброй воли по отношению к Куэт’эну. Учитывая то, как принц продвигался к Нефритовому Трону, этот странный план казался вполне благоразумным. К удивлению Луриэна, Махбор спокойно отдал «жену». Отрава тащила скрюченную парию за собой на цепи, ввинченной в сердцевину Глубинной Рощи, песня которой становилась все бессвязнее, по мере того как они удалялись от Двай-Хора и его лесов. Луриэн обнаружил, что Глубинная Роща ему нравится. И ее пение принцу нравилось. Пожалуй, он понимал, почему Махбор держал дриаду при себе. Она свидетельствовала о его покорении Куэт’эна, а теперь и том, что Луриэн, да и все идонеты незнамо почему чувствуют притяжение сильванетов и их королевы. Он пристрастился мазать ее кору бирюзой и золотом.

Еще одно заявление.

Оставив Намариэль барахтаться на месте, Луриэн пришпорил Отраву, направив скакуна к приливным вратам. С ним осталась только Глубинная Роща прикованная к гигантской клыкоморе, точно буек.

Гуэтен был единственным по-настоящему защищенным анклавом Балки.

Это стало возможным благодаря вулканическому характеру местности, но город вынужденным образом находился почти полностью под землей. Грибовидные наросты из сернисто-желтого коралла облепили внутренние стены подводного кратера. Вместо крыши громоздились коралловые наросты вперемешку с токсичными пузырями и кислотными шипами, между которыми били гейзеры и стояли похожие на крепость приливные врата. Вода здесь была неприятно мягкой и отдавала гнилью. Горизонтом служил лес бурлящей минеральной пены. Ни одно живое существо не обитало в радиусе тысячи лиг от Гуэтена. Местная вода была слишком враждебной для всех, кроме магических, способных приспособиться к чему угодно организмов альвов.

Луриэн считал, что именно поэтому первые ионрахские исследователи поселились здесь. Место, где можно не опасаться нападения хищников, тогда было столь же бесценно, как и сейчас. Кроме того, принц подозревал, что по этой же причине ахелиане Гуэтена сражались исключительно пешими.

Тому существовало и другое объяснение, более обсуждаемое и даже высмеиваемое, — исключительное положение батальонов намарти в военном кодексе Гуэтена. Рабы не ездили верхом по многим причинам, от культурных до практических. В основном потому, что укрощенного зверя нужно было полностью сломить, довести до полнейшего изнеможения, чтобы он принял хозяина с половинной душой. Вот ахелиане Гуэтена и пришли к весьма необычному заключению, что коли уж самих их немного, то лучшее занятие для них — командование рабами-воинами из своих рядов.

Намарти, толпившиеся в открытой воде перед приливными вратами, расступились и пропустили Луриэна на шипящей клыкоморе, настороженно поглядывая на гостей. Воины наверху, плавающие среди укреплений и гарпунометов с оружием наготове, пристально следили за небольшим отрядом наследника Лагете, оставленным под беззаботным командованием Эодриана.

Луриэн и раньше удивлялся, как ему совершенно случайно удалось обзавестись маленькой армией — да-да, пускай еще маленькой, но теперь уже действительно армией.

Эодриан выглядел настоящим ахелианским лордом во главе вооруженных сил — в плаще, кольчуге, трехкрылом шлеме. Заклинатель приливов Филендуил тоже как никогда соответствовал статусу своего храма ишараннов — впервые с тех пор, как они покинули приливные врата Перламутрового Города. Его новый посох — подтверждение безграничной щедрости Смеющегося Короля — обвивали живые, вечно плодоносящие виноградные лозы. По словам Намариэль, их черные ягоды восстанавливали и укрепляли силу и концентрацию ишаранна. Вдобавок к этому дару Махбор снабдил принца двадцатью краснокожими рабами-воинами, вооруженными ланмари, и прорицателем душ, ишараннкой по имени Кимладриль, — на случай, если Луриэну или Махбору потребуется срочно связаться друг с другом. С отрядом отправился и тру’хиас Данай. Его появление напомнило Луриэну о шутке, адресованной Намариэль в Нефритовых Королевствах, и принц улыбнулся. С учетом тридцати трех элгаэнских корсаров, уцелевших на полянах-очагах Куэт’эна, они составили небольшое маневренное войско, пускай и без ахелианской поддержки. Но это придет. Четыре громадные вьючные улитки-теглая везли снаряжение армии и запечатанные рунами официальные послания и подношения, адресованные всем аристократам от прибрежного Двай-Хора до глубинного Тураха.

Скоро.

Скоро он сможет бросить вызов Ванглиру.

Судя по реакции стражи на Аэслекай, вести о подвигах Луриэна в Гиране уже приплыли сюда с мелководья. Должно быть, работа Махбора или кого-то из ишараннов его совета. Пускай Смеющийся Король сотни раз подтверждал свою репутацию безумца, но Луриэн не мог недооценивать его политическую прозорливость, умение управлять государством и военный опыт. Как бы он лично ни был доволен своей символической фалангой, недопонимание между ними и гарнизоном крепости приливных врат Гуэтена не продлилось бы долго — и не привело бы ни к чему хорошему.

Немногие воинские ордены Владений Смертных были более склонны ко всевозможным недопониманиям смертельного характера, чем Кобальтовые Рыцари Гуэтена.

Даже их намарти считались каннибалами душ, готовыми охотиться на сородичей-идонетов, которым не повезло попасться им под руку. Ишаранны анклава с радостью раздирали подобные души. Ходили слухи, будто рабов было так много, что Галрохир назначал их советниками, а сами намарти могли получить равный статус со своими хозяевами за самоотверженность и доблесть в бою.

Луриэн натянул поводья и остановил Отраву с прикованной дриадой на расстоянии полета стрелы, пущенной с укреплений из шепчущего лука.

Ближе подплывать необходимости не было. Вода донесла бы его голос до двух рыцарей-ахелиан даже из-за пределов досягаемости гарпуна при условии, что все бы вокруг молчали. С учетом обстоятельств личный подход казался наиболее дипломатичным. Принц запрокинул голову, осматривая укрепления. Лучники-намарти целились в него.

Вот что получается, когда намарти наводят на мысли им не по статусу.

— Я желаю видеть короля Галрохира, — произнес он.

— Конечно. — Два стражника склонили головы, и один из них добавил: — Он ожидает тебя, король Луриэн.

Наследник Лагете никогда не был в Гуэтене, а с Галрохиром встречался только однажды. И все равно чувствовал, что мог бы описать Эодриану тронный зал ахелианского короля, даже стоя снаружи, в вестибюле, и не упустить ни одной детали.

Стены — сомнительная смесь ядовито-желтых и пронзительно-розовых цветов, кирпичи из шлака и пемзы, измазанные и закопченные, спирали неожиданно проявляющегося узора, обращающегося в полную бессмыслицу под пристальным взглядом. Помещение узкое и строгое, как и обитающие здесь альвы, поскольку характер жерла ограничивает развитие вертикалью. Одна пористая стена открывала размытый вид на клубящийся едкий дым, сернистый, черный, нескончаемо тянущийся из своей обители под корой мировой сферы.

Принц ожидал увидеть оружие, много оружия.

И он его увидел.

Очень много оружия.

Его держали в руках стражи-намарти — множество привилегированных воинов. Руны на их хадрилькарах указывали, что рабы стали обладателями ценных альвийских душ. Намарти обычно не носили доспехов, но эти воины были облачены в бронзовые кирасы, а шагрень прикрывала лишь половину тела. При виде стражей ни у кого не оставалось сомнении в сплавленной природе их душ. Шлемов не носил никто, поскольку они скрыли бы намастир, хадрилькар и безглазые лица намарти. Даже альвы Гуэтена не посмели бы нарушить столь древней обычай.

Здесь находилось оружие всех видов и размеров. Оно крепилось на вбитых в вулканические стены скобах и было покрыто экстрактами душ тех, кто владел им, и тех, кто последним из-за него умер. И куда чаще, чем Луриэн себе мог представить, были одни и те же альвы, поэтому принц невольно все крепче стискивал Аэслекай. Эодриан, Филендуил и Намариэль сдали оружие при входе в анклав, но Луриэн не расставался с копьем даже во сне. К его удивлению, Галрохир вслед за Махбором позволил гостю держать Аэслекай при себе.

Второе, что удивило принца, — и, пожалуй, единственное, чего он не ожидал увидеть при дворе Галрохира, — это библиотека.

Все пространство стены, не занятое оружием, вплоть до очень высокого потолка было испещрено углублениями, и в каждом из них лежала плетенка-свиток. Квитаи — «говорящие узелки» из грубого шелка, расположение которых хранило и передавало мудрость глубиннорожденных, были красивы сами по себе. Требующие при расшифровке и зрения, и осязания, они сразу исключали из списка своих читателей намарти и тех идонетов, кто не овладел полностью тактильными ощущениями. Луриэн вот был из таких. А Галрохир, по-видимому, нет.

Никогда Луриэн не считал короля Гуэтена чтецом.

Как и мыслителем.

Галрохир сидел на троне, составляющем единое целое с каменным полом. Глыбу обтесали, придав неровной спинке форму крыльев. А может — рогов, в память о драконьих рыцарях, которые, как известно каждому ребенку, некогда правили островами азуров. Глаза короля были золотисто-желтыми, лицо — угловатым и бледным, раздутым желтушными венами. Доспехи — нагромождение гребней и шипов — вполне соответствовали королевскому статусу. Их выковали специально для его исполинской фигуры величайшие мастера-ишаранны Бриомдара. Рядом на троне сидела королева-ахелианка, сурово и хмуро взирая на гостей из-под диадемы кровавых камней, в столь же брутальных доспехах, как и у ее мужа. Звали ее Сильтаэр. Придворные и воины — а в Гуэтене каждый мог быть (а мог и не быть) и тем и другим — кружили вокруг тронов-близнецов, как рыбы вокруг погружающегося на дно лакомого кусочка. Слуги не остановились, даже когда Галрохир приветственно вскинул кулак.

— Луриэн, — прорычал король, растянув губы в мрачной ухмылке, как будто вспомнил что-то забавное только для них двоих и ни для кого больше.

— Просто «Луриэн»? — Жестом велев свите оставаться на месте, Луриэн вплыл на помост для просителей у подножия королевского трона. Опустившись на пол, он намеренно не поклонился. — Твои воины у приливных врат называли меня королем.

Галрохир и Сильтаэр переглянулись. В их глазах вспыхнули веселые искры.

— Они поспешили, — пояснил Галрохир, вновь повернувшись к Луриэну. — Но разве не ты напомнил мне когда-то, что между равными нет титулов?

— А ты сказал, что мы не равны.

— Да.

— Что мое право на трон зависит от решения ахелианского совета.

— Гуэтен не отчитывается перед Бриомдаром, но слушает его. — Король пожал плечами. — Иногда.

— Значит, их мнение обо мне изменилось?

— Полагаю, что да. Не знаю, к добру ли для тебя или к худу, но едва ли они теперь смогут отмахнуться от тебя, будто от капризного дитяти, как делали при жизни Лагете. Ты поднял волну, Луриэн. — Галрохир подался вперед, не отрывая взгляда от усыпанного бриллиантами древка, торчащего из-за правого плеча Луриэна, и облизнул губы. — Освободил Аэслекай. Приобрел это. — Он махнул на Глубинную Рощу, которую Эодриан вел на короткой цепи. — Совершил рейд на Гайморизу.

Восхищенное бормотание водоворотом окружило королевский трон. Значит, придворные Гуэтена не такие заядлые сплетники, как их бриомдарские «коллеги», — многие ничего из перечисленного раньше не слышали.

Луриэн повернулся в поисках Намариэль, но лицо намарти, изображающее уважение, было обращено к королю Галрохиру. Принц не сомневался: девушка прекрасно понимает, что он ищет ее одобрения. Зато Эодриан перехватил его взгляд и заговорщически ухмыльнулся, как будто они играли равные роли в планировании и организации рейда на Гайморизу, а теперь вместе пожинают плоды славы перед двором Гуэтена. Решив, что большого вреда не будет, если вассал и дальше станет придерживаться такого мнения, Луриэн кивнул Эодриану и обратился к Галрохиру.

— Все это правда, — подтвердил принц.

Король наклонился, совещаясь с Сильтаэр. Та отвечала коротко, шепотом. Галрохир кивнул, явно соглашаясь с супругой.

— Нападение на Владычицу Балки было безрассудно храбрым.

— Знаю, — ответил Луриэн. — Я встретился с ней.

— Лично?

Даже врожденные надменность и равнодушие идонетов не смогли скрыть недоумения Галрохира. Шепот придворных стал почти благоговейным, настороженные взгляды оценивающе заскользили по Луриэну. Облаченный в дорогие перламутровые доспехи, шедевр ишараннов Элгаэна, в ореоле слепящего сияния Аэслекая, Луриэн сомневался, что хоть кто-то остался разочарованным.

— Это правда, — просипел Филендуил.

Заклинатель приливов скрестил на груди руки и уставился в никуда, не сразу сообразив, что Галрохир желает услышать подробности. Тогда старик поведал, как Луриэн убедил принца Наэля совершить рейд на Гайморизу, как взял командование на себя, когда тот погиб. Закончил ишаранн рассказом о том, как Луриэн выманил Каривинию Великую из ее города, чтобы раздирательница душ Кейларр вместе с тремя сотнями захваченных душ смогла вернуться в Элгаэн. Этот последний эпизод пробудил в заклинателе приливов что-то вроде эмоций.

Впечатляющая цифра вызвала новую волну удивления среди придворных, в том числе и намарти, вопреки всем приличиям и здравому смыслу плававшим среди знати.

— Теперь она примется искать нас с удвоенным пылом, — заметил Галрохир.

— Она и так ищет нас. И в процессе уже пожертвовала половину своих владений сильванетам и грозорожденным, — возразил Луриэн. — Но океан велик, а я потопил ее корабли.

Сильтаэр что-то шепнула на ухо мужу.

— Да, — ответил он. — Это мы уже слышали от Лараме Ясновидицы.

— Значит, она подтверждает мои слова.

— Раньше я ни за что не стал бы встревать между Лараме и Лагете. Почему же ты ждешь, что я изменю ради тебя свои принципы?

— Не понимаю, — вздохнул Луриэн. — Если ты собираешься сдать меня Глефобойцу, зачем мы вообще сейчас разговариваем?

Великан-альв хмыкнул:

— Я еще был в Бриомдаре, когда Ванглиру сообщили о твоем побеге. Он пришел в ярость, не мог выдавить ни слова, хотя и пытался скрыть свою злость. Я посоветовал ему не беспокоиться. Думал, ты ускользнешь через Латвей и будешь жить в горьком изгнании при дворе Приома или Атлеуса. Или погибнешь в какой-нибудь жалкой дыре на дне Балки, не оплакиваемый никем, кроме своей старой тетушки. Но Ванглир был прав. Он был прав, а я ошибался. Перламутровый Город присягнул тебе, хотя это и не стало для меня сюрпризом. Поддержкой Двай-Хора ты тоже заручился. Если Махбор и безумен — а он безумен, — из всех лордов идонетов я предпочел бы видеть рядом с собой в битве именно его. — Король растянул губы, продемонстрировав желтоватые полупрозрачные зубы. — Я никогда не видел его в бою, но у меня хорошее воображение. — Придворные поддержали своего короля ледяным смехом. Отнюдь не чтобы польстить. Они все были бойцами. И тоже обладали воображением.

— Махбор больше не безумен, — сказал Луриэн.

— Неужели? — Галрохир и Сильтаэр переглянулись. — В таком случае ты нашел в Зеленой Балке союзника, который заставит Глефобойца остановиться и призадуматься.

— А ты бы встретился с рейд-лордами Бриомдара? — подняв глаза, задал вопрос Эодриан. Луриэн с трудом сдержал раздражение: только желваки заходили на скулах. — Его слава столь велика. Увидеть ее воображение не поможет, — закончил ахелианин.

Галрохир пожал плечами:

— Урок Пробужденных: то, что легко увидеть не всегда легко принять, лорд…

Сделанная королем пауза явно была вопросом.

— Эодриан, — поклонился рыцарь.

— Он мой вассал, — объяснил Луриэн. — Он доказал свою… — язык запнулся, встретившись с непривычным словом, — преданность.

Галрохир пристально поглядел на ахелианина. Так воин смотрит на безнадежно расколотый щит, уверенный что еще найдет ему применение.

— Полагаю, что так.

— Мы уже как-то встречались, король Галрохир, — не унимался Эодриан.

— Ты можешь втереться в свиту короля и после того, как я закончу, — прошипел Луриэн.

— Что ж, Эодриан, — воскликнул Галрохир с растущим нетерпением и угрозой в голосе. — Рейд-лорд добыл славу в разграблении человеческих деревень, чем подтвердил присвоенный статус. Но он не сражался на войне. Он никогда не защищал свой анклав, как защищал я пятьдесят лет назад во время нападения уркракена. Как защищал свой анклав Махбор, поскольку не только сильванеты, но и разведчики-скавены, и крабопауки атакуют Двай-Хор с каждым приливом. — Он склонился, лязгнув доспехами и нахмурившись, как будто необходимость повторять и разжевывать уже сказанное была оскорбительна. — Никто не может жить так близко к суше, не имея в душе отваги. Без короны и без армии, Эодриан, твой лорд совершил два великих подвига: продемонстрировал свое презрение Железнокорым Куэт’эна и заручился поддержкой двух совершенно различных, просто несопоставимых анклавов. Раз уж принц сумел снискать их расположение, возможно, угодит и мне.

— Кажется, я понимаю. — Луриэн говорил медленно, думая над каждым слетающим с губ словом. — Ты вовсе не хочешь видеть Ванглира на Нефритовом Троне.

— Ты кое-чего достиг, Луриэн, но лишь потому, что боги всегда восхищаются геройствами молодых глупцов. Старые глупцы такой милости не удостаиваются. Они просто умирают. За сто лет Ванглир не проиграл ни одного боя. Ты, Луриэн, никогда не будешь ни столь осторожен, ни столь хорош. Не доживешь до объединения фаланг Балки под знаменем одного рейд-лорда — или не сделаешься верховным королем, пускай даже не признанным богами.

— И все же ты поддержал его. Вместе с Анаэр.

— Потому что Глефобоец все равно бы стал королем, не считаясь ни с чем. — Галрохир небрежно махнул рукой, указывая на ниши в стенах, вмещающие его библиотеку свитков-квитаев. — Даже боги старого пантеона частенько вцеплялись друг другу в глотки. Лучше быть другом ублюдка, чем его врагом.

— А теперь ты передумал, ведь что я оказался сильнее, чем ожидалось. Хотя и не слишком.

— Это обижает тебя?

— Да, — буркнул Луриэн. — Немного.

Галрохир гулко рассмеялся:

— Немного? Это хорошо. Немного опасности обостряет ум. Слишком много — убивает. Немного лишений оттачивает душу. Слишком много — калечит тело. Посмотри на Анаэр. — Выгнувшись, Галрохир оттолкнулся от рогатой, крылатой, позвонковой спинки своего трона и подплыл к Луриэну. Даже когда их ноги оказались на одном уровне, король Гуэтена на голову возвышался над своим бриомдарским коллегой-в-изгнании. Он был больше, а его доспехи — массивнее. Принц не ощущал этой разницы так остро с тех пор, как преклонил колени перед троном королевы Лараме Ясновидицы. — Даже объединившись, Элгаэн и Двай-Хор не дадут тебе силы, способной бросить вызов Бриомдару. Но если к ним присоединится мощь Гуэтена… — он сжал в кулак латную рукавицу, — мы их раздавим.

— И тогда мы станем делателями короля, — вкрадчиво заметила Сильтаэр.

За массивностью и театральными жестами Галрохира Луриэн не заметил королевы, упустил из виду ее роль. Принц попытался вспомнить все, что когда-то знал о Сильтаэр, но оказалось, что знал он крайне мало. Когда Анаэр явилась на проводы Лагете без сопровождения, это никого не удивило. Но жена Галрохира и сама была уважаемым воином, поэтому ее отсутствие заметили. Луриэн с Эодрианом развлеклись, представляя, как стара и отвратна королева Гуэтена, раз Галрохир не взял ее с собой. Этот идиотизм болезненно осознавался принцем лишь сейчас. На самом же деле, пока ее муж занимался в Бриомдаре делами мира, Сильтаэр в Гуэтене занималась делами войны. Королева обладала красотой, свойственной всем идонетам, но лицо ее было скорее лицом воина, чем ликом отрешенной девы. Его бороздили такие же шрамы, какие украшали ее супруга и придворных.

— Не обязательно, — медленно и осторожно произнес Луриэн. — Я мог бы отправиться в Турах. У Анаэр больше ахелиан, чем у Гуэтена, Двай-Хора и Элгаэна вместе взятых. Не говоря уже о несравненном зверином аквариуме.

— Анаэр тебя ненавидит, — отрезал Галрохир. Сильтаэр, слабо улыбнувшись, вернулась к своей прежней роли безмолвного наблюдателя. — Она ненавидела и твою мать. Если Ванглир преподавал историю так же правдиво, как преподают ее в азидразоре Гуэтена, ты должен знать, что Бриомдар и Турах воюют постоянно, все время своего существования. Из-за расхождения во мнениях насчет влажности воды. Я поставил свое знамя рядом со знаменем Ванглира, потому что это было удобно, и убрал его — потому что могу. Тебя считали дураком, Луриэн. Что ж, только дурак поверит в то, что Анаэр способна мыслить столь же здраво, как я.

Сильтаэр подалась вперед, обнажив зубы в усмешке:

— И только дурак мог думать, что ему позволят уплыть из нашей крепости с этим оружием.

Рука Луриэна крепче стиснула древко копья. За спиной предостерегающе зашипели Эодриан и Намариэль. Охранники-намарти по всему залу схватились за оружие.

— Если бы ты действительно хотел заполучить Аэслекай, то уже бы забрал, — огрызнулся Луриэн.

— Я бы мог. — Старый и бывалый воин, Галрохир не позволил напряженности разлиться вокруг. — И все еще могу. Но выслушай сперва, что я прошу у тебя взамен.

Луриэн оглянулся на своих спутников — Эодриана, Намариэль, Филендуила — и кивнул им, приказывая отступить.

— Нам нужно так мало, — сказала Сильтаэр. — Куда меньше, чем потребовали от тебя Лараме и Махбор.

— И что же? — Взгляд Луриэна застыл между Галрохиром и Сильтаэр, поскольку он не знал, к кому следует обращаться. Супруги же взирали на него с ледяным превосходством. — Говорите.

— Ты обручишься с нашей дочерью, — заявил Галрохир.

Холодные щеки Луриэна дернулись, потревоженные улыбкой.

— Да, это не так опасно, как рейд на Гайморизу, — признал он.

— У нас много детей. — Галрохир кивнул на свою королеву. — И не только общих. Большинство служит во дворце слугами или хускарлами. — Принц окинул взглядом полуобнаженных намарти, подплывших к своему королю. Их руки застыли на эфесах клинков, и Луриэн наконец сообразил, чем заслужен такой почет. — Они получают наилучшие души, а в обмен дают мне свою верность.

Глядя на пустые лица намарти, Луриэн понял, это правда. В обмен на душу альва, кхинерай или мелусай, серафона или сильванета, ради десятка жизни сверх срока, что отмерен их менее удачливым родичам, они ради своего короля убьют и грудного младенца. Когда-то Намариэль объяснила ему: большинство намарти благодарны за свои жизни — такие, какие есть. А эти полюбили золотые цепи.

— Ты просишь меня жениться на намарти?

Галрохир рассмеялся, скрестив руки над шипами кирасы.

— Если бы у меня была дочь с истинной душой, думаешь, я выдал бы ее за тебя?

— Ты говоришь о королеве-намарти. — Луриэн покосился на Намариэль, однако прочесть что-либо на ее каменном лице не представлялось возможным. — Это же… отвратительно.

— Думаешь, ты будешь первым? Намарти тоже бывают красивы, отважны, способны в делах войны. Несмотря на все наши притязания на божественность, немногие смертные расы столь ущербны, как наша. Подумай об этом, Луриэн. После смерти Наэля ты — наследник Элгаэна. С этим копьем и заключенными в нем королевскими душами Махбор, считай, передал тебе трон Двай-Хора. С моей поддержкой ты получишь свой Бриомдар. Что будет, когда я умру? Благодаря заключенному браку ты станешь и королем Гуэтена.

— Я думал, ты решил пойти наперекор Ванглиру потому, что он хотел именно этого?

— Воистину. Потому что этого хотел он. Но почему я не могу хотеть того же для собственной дочери? — Он улыбнулся — точно кто-то мазнул по черепу кровью — и протянул Луриэну руку в жесткой латной рукавице. — Или для своего сына.

— Я…

Луриэн замешкался. Принц не мог и не собирался отрицать, что предложение заманчивое. Другой альв, рангом пониже, довольствовался бы смертью кузена и наследованием трона Элгаэна. Здравомыслящий пришел бы в восторг от короны Бриомдара, призрак которой уже маячил над головой Луриэна. Но ему предлагали больше — гораздо больше, — и все, что ему нужно было сделать, это сказать «да». Принять невесту, которую Галрохир извлечет из стойла королевских отпрысков, и примириться с неприятностями, непременно последующими за таким союзом. Что ж, в конце концов, Лагете никогда не притворялась верной своим мужьям — долг правителя перед расой превыше поддержания кровной линии.

— Боюсь, что мой принц уже дал слово другой, — нарушила молчание Намариэль.

— Это правда? — спросила Сильтаэр.

Луриэн опустил голову, с трудом кивнул:

— Да.

— Ту помолвку нужно аннулировать, — заявил Галрохир, небрежно махнув рукой. — Я посоветуюсь с моими ишараннами и позабочусь, чтобы ее расторгли немедленно.

У жениха отвисла челюсть.

Так просто?

Он жил с ножом у горла и рисковал быть навечно проклятым, если лезвие соскользнет. И вдруг Галрохир вот так запросто предлагает убрать и то и другое.

— Тогда мне придется согласиться, — выдавил принц.

— Не смей даже думать о том, чтобы бросить меня, — прошипела Намариэль, не осмеливаясь повысить голос в присутствии короля.

— Кажется, я тебя перерос, любовь моя, — шепнул ей Луриэн и повернулся к Галрохиру прежде, чем намарти успела ответить. Повернулся и поклонился, как послушный сын отцу.

— Подготовку начнем без промедления. — Сильтаэр поднялась и хлопнула в ладоши, призывая слуг к вниманию. — Приглашения были разосланы, как только наши искатели душ получили весть от Махбора. — Она улыбнулась. — Мы предвидели твое согласие. Гости уже в пути.

Гуэтен был переполнен. Узкие мосты, опаленные кислотой, точно стеклянные иглы, которые подержали над пламенем, пересекали жерло вулкана, не превышавшее мили в диаметре. Замки ахелианских лордов лепились к камню повсюду, где только могли, больше напоминая минеральные наросты, чем нечто, созданное магией хорралусов. Луриэн шел по залам, в которых единственным источником света был он сам. Его элгаэнитское снаряжение из золотистого итильмаира и перламутра было смазано и начищено до блеска лунного камня, а опалы и кровавые сапфиры отбрасывали радужное сияние, растворяющееся в необъятном пространстве. Масштабы анклава были головокружительными. Свет рассеивался, проходя путь от красного к черному, и совсем мерк, прежде чем ему удавалось коснуться потолка или пола. В Бриомдаре или Элгаэне идонет мог бы проплыть через все это пространство и не встретить ни души, но здесь был Гуэтен, и, будто по какому-то негласному договору с ионрахскими основателями анклава, каждый кубический фут тут занимали намарти.

Они заполоняли даже самые узкие проходы. Анклав втрое больше Гуэтена едва бы вместил такое количество рабов.

Это изобилие обеспечивали Гуэтену талункрюки раздирателей душ, ведь кровавое наследие выигранных битв растет и будет расти, требуя все больше трофеев: так обреченные дети не умирали, а давали жизнь собственным пустым чадам.

Идонеты были жизнеспособной расой скорее благодаря, чем вопреки своему проклятию, и всегда старались произвести на свет как можно больше потомков. Из сотни детей только один рождался с истинной душой. Но каждый из остальных девяноста девяти, каждый, кто умер бы, не получив души, тоже был чьим-то ребенком. Матери и отцы этих намарти обладали инстинктом растить и оберегать, не запятнанным падением с высот божественного. Некоторые утверждали, что подвиги, на которые глубиннорожденные готовы пойти ради своих детей, доказывают, что падение их не абсолютно.

Другие настаивали на обратном.

Луриэн и сам задавался вопросом, что произойдет, если ишаранны и ахелиане избавят намарти от проклятия и начнут все заново. Загвоздка была лишь в том, что рожденный от двух ахелиан ребенок появлялся на свет с половинной душой с той же вероятностью, что и ребенок двух рабов-намарти. Если у идонетов и был способ избавиться от проклятья, с геноцидом он определенно связан не был.

По крайней мере, не с геноцидом своего рода.

Принц знал, что утянуло его расу в такие глубины. Он понял это только недавно, благодаря времени, проведенному с намарти после потери короны. Намариэль. Ураэль. Даже Морогай. А теперь Луриэн собирался жениться на одной из них. С того прилива, как Намариэль освободила его из плена и заполучила клятву, угрожая отлучением от защиты Матланна и когтями Князя Излишеств, он знал, что этот день наступит. Но не был готов к тому, что так скоро.

И что именно так.

Эодриан ждал его в конце длинного перехода, украшенного гирляндами из темно-красных и желтовато-коричневых камней.

Вассал завис в овальном проеме, словно в раме из зеленовато-желтых дверных косяков и собственного развевающегося плаща. Полупрозрачный материал, разрезанный на сотни колеблющихся полосок, был обработан лучшими портными ишараннов так, чтобы каждый лоскут походил на отливающего металлом угря. Напоминающий рыбий хвост длинный белый парик был перевязан лентой и скреплен драгоценными заколками и серебряным обручем с одиноким неограненным топазом. Праздничная кираса в красных и золотых ромбах сидела поверх бирюзовой рубахи с пуговицами из платины и китовой кости, инкрустированными еще более ценными металлами и камнями. Эодриан всегда умело подбирал себе одежду. Его ахелианский меч покоился на бедре в ножнах из шагреневой кожи; унизанная кольцами рука небрежно лежала на эфесе, ноги в сапогах с плавниками лениво притаптывали воду.

— Я тут подумал, как мне не хватает Вагоса, — посетовал Луриэн, приблизившись. — Он бы напомнил, что обязанность дингорая в день свадьбы — не привлекать внимания и помалкивать.

Безжизненная ухмылка Эодриана стала ещё шире:

— Я просто счастлив за тебя. За нас обоих.

— Ну, поскольку ты здесь, полагаю, в храме все готово?

Эодриан отвесил поклон с безупречной учтивостью:

— Сам Матланн ожидает твоей радости.

— А Галрохир?

— Он олицетворение отцовской гордости.

— Гости?

— Предвкушают.

— Кто пришел?

Тонкая улыбка:

— Погоди — увидишь.

— А моя невеста?

Эодриан усмехнулся без особой теплоты и оторвал руку от меча, чтобы погрозить пальцем:

— Ты же знаешь, Атаэрта сулит несчастье мужчине, который потревожит кортеж невесты в день свадьбы.

Поднятый палец вяло согнулся.

— Атаэрта — забытая богиня почившей расы, по образу и подобию которой нас обманным путем воссоздали. Рассказывай.

— Я видел ее, но… — Эодриан с заговорщицким видом придвинулся ближе. — Хочешь узнать, как ее зовут?

Луриэн смотрел равнодушно.

— Не особо.

— Гвиндир.

Покатав имя на языке, принц повторил его, проверяя, как оно будет звучать из его уст.

— А Намариэль там, с другими гостями?

— Не знаю. Мне-то что?

Луриэн и сам не знал, зачем об этом спросил — правда, произнося имя невесты, он видел перед глазами лицо Намариэль.

— Если ты передумал, только скажи, — хмыкнул Эодриан. — Мы можем и подождать. Если бы Галрохир действительно хотел сплавить куда-нибудь дочь, он бы уже давно это сделал.

— Нет. Чем скорее начнем, тем скорее закончим.

— Вот это другое дело.

Вассал согнулся в еще одном изысканном поклоне, весьма красноречиво говорящем о плохо сдерживаемом предвкушении, после чего развернулся и поплыл вперед.

Гвиндир.

Луриэн вновь повторил имя, беззвучно шевеля губами, разбивая его на слоги. Оно все еще плохо ложилось на язык.

Встряхнувшись и отбросив постыдный страх, принц поплыл за Эодрианом.

Рыцари в лазурных ливреях и развернутых веером плащах с поклоном расплывались, уступая им дорогу. Воин-намарти с огромной ромфайей плыл перед ними, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, обдавая двух аристократов Бриомдара искрящейся пеной — конфетти из пузырьков. У Луриэна создалось впечатление, что представление затеяно специально для него.

Ахелиане.

Намарти.

Шеренга стражников, указывающая новому наследнику путь к Святилищу Матланна.

А находилось святилище в самом жерле, где вода так ядовита и черна, что сам Темный Князь не заметил бы там блеска альвийской души. Впрочем, Луриэн сомневался, что храм этот видел много королевских свадеб.

— Полагаю, титул при дворе Галрохира тебя больше не интересует? — полюбопытствовал Луриэн.

Эодриан скорчил гримасу, медленно перетекшую в его привычную вялую улыбку.

— Меня интересует Двай-Хор.

— Даже теперь, когда карнавал окончен?

— Там есть возможности, мой принц. Торговля и путешествия скоро вернутся туда, я чувствую.

Насколько Луриэн знал, расстояния между анклавами Балки никогда точно не измерялись, но принца бы вполне устроило, чтобы и Двай-Хор, и Турах находились от его нового двора в Бриомдаре как можно дальше. Он даже было подумал о предложении устроить через Латвей или Кайллегаэту посольскую резиденцию в Приоме. Так ущерб, который вассал может причинить репутации Луриэна в глазах Верховного Короля Вольтурноса, будет уменьшен наличием одних или двух Врат Владений между Луриэном и его вассалом.

Пожалуй, океан тоже подойдет.

Не без удивления Луриэн понял, что будет скучать по Эодриану.

— Значит, Двай-Хор.

Луриэн покосился на товарища, оценивая патологическую неискренность улыбки вассала, а потом оба альва рассмеялись. Звук был отвратителен — как глухое бульканье, вырывающееся из отверстий в здешних закопченных стенах, но они все еще смеялись, когда миновали шеренгу рабов и вплыли в просторные покои.

Правда, в Двай-Хоре или Бриомдаре замкнутое пространство таких размеров могло бы служить только гардеробной или загоном для мелких укрощенных зверей, но за время пребывания в Гуэтене Луриэн избавился от предубеждений. Настолько, что великолепие архитектуры и захватывающее дух расстояние от правой стены до левой оборвали его смех.

Помещение казалось овальным, но темнота тут была слишком густой, чтобы определить точно. Будто какое-то чудовище отложило яйцо в кратер, и оно росло, сминаясь и деформируясь из-за постоянных выбросов газа. Они сейчас приблизились к эпицентру вулканической активности. Горький минералогический жар наполнял залу. Шипящие гейзеры, плюющиеся желто-черным дымом, в дюжине мест пробивали мозаичный, с золотыми прожилками пол. Идонеты способны существовать практически в любых условиях, но здесь было по меньшей мере на сотню градусов жарче, чем предпочел бы Луриэн.

Над головой колыхались привязанные к плавучим мешкам знамена. Естественный поток тепла напоминал настоящий ветер. Знамена ограждали постепенно расширяющийся в сумрак святилища коридор, который начинался от прохода, откуда только что выплыл Луриэн. Стяги возвещали о прибывших домах Гуэтена, которых было очень мало, и батальонах намарти, которых было слишком много. Кое-какие полотна украшали цвета и гербы (в основном изображения кошмарных монстров) других анклавов, но эти знамена располагались на почетных, по предположению Луриэна, местах перед воротами святилища и плохо различались за завесой дыма.

Над волнующимися флагами и вокруг них плавали альвы в длинных кольчугах и плащах герольдов. При виде Луриэна они вскинули рога, трубы, флейты, звуковые камни, колокольчики — множество глубоководных инструментов, предназначенных для извещения Луриэна о присутствии их самих и их хозяев — и наоборот. Рев заметался меж стен, и даже те герольды, которые не видели своего принца, своего короля, подхватили сигнал. Рыбки-геральдиры с йодной чешуей Гуэтена прыснули из потайных местечек в пористых скалах и закружились стремительными хороводами обманчивой радости. Взрыв звука встревожил даже притупленные нервы укрощенных зверей, находящихся здесь же, в загоне. Клыкоморы, аллопексы, теглаи и даже норовистая на вид глубинная кобылица включились в хор, добавив к шуму инфразвуковое ржание, свист, хрипы и треск вольтовых разрядов.

Луриэна, ставшего одновременно центром и причиной такой суматохи, пробрала нервная дрожь.

На многих чудовищах были замысловатые седла, попоны, сбруи, блистающие несметными океанскими богатствами — металлами и каменьями. Некоторые скучали, запряженные в экипажи и колесницы, привезшие важных гостей. Луриэн мог бы ожидать, что и его доставят на собственную свадьбу в экипаже. Теперь принц размышлял, не является ли то, что его заставили плыть, знаком пренебрежения со стороны Галрохира. Хотя, возможно, король что-то насчет этого говорил. Луриэн не помнил. Галрохир и Сильтаэр все устроили сами. Дни, которые жених провел взаперти в их ишараннских храмах, безропотно слушая молитвы жрецов, пролетели очень быстро.

Внезапно встревоженный аллопекс с треском оторвался от своего экипажа — только щелкнули корытообразные челюсти да дернулось мускулистое тело. Укротителя-намарти, не успевшего убраться с дорога монстра, громадная туша раздавила в лепешку. Остальные бросились врассыпную. Луриэн и Эодриан обнажили мечи, как и все оказавшиеся поблизости альвы. Рыцари и намарти образовали вокруг двух ахелиан защитную сферу; клинки их отливали кроваво-красным в свете вмещающих души камней на доспехах Луриэна.

Отряд рабов, вооруженных дубинками и крючковатыми копьями, поплыл за вырвавшимся аллопексом, прикрывая пару последовавших за ними укротителей. У обоих были суровые лица с высокими лбами, характерными для уроженцев Тураха, а на их одежде из шагреневой кожи поблескивали серебристо-голубым значки Города Шипов. Несомненным лидером в паре была взрослая женщина. Изящная в воде, как охотящийся паук, и с темными жестокими глазами, отнюдь не соответствующими ее роду занятий. Вторым был молодой мужчина — живое отражение опасностей, присущих искусству укротителя. Рубцы сплошь покрывали его лицо. Одна нога отсутствовала, замененная деревянным веслом. Руки тоже недоставало: вместо нее был костяной посох, расписанный друхирринскими рунами боли и увенчанный железным крюком-трезубцем.

— Запомни, Маланейр, — отчитывала его женщина, — ты должен быть уверен, что звери усыплены и привязаны.

— Да, госпожа Ириме. — Молодой укротитель усиленно работал ногой-веслом, чтобы не отстать.

Один из намарти уже вонзил свой крюк в грудь аллопекса. Давление воды не давало ране открыться, но судорожные рывки зверя и жестокая конструкция гарпуна укротителя сделали свое дело. В воду брызнула кровь. Маланейр настиг монстра в тот момент, когда другие намарти бросились на аллопекса с дубинками. Бестия сражалась безмолвно и яростно, пока мощный удар рунного посоха укротителя не вырвал из его пасти мучительный рев. Гигантское тело оцепенело, словно каждый нерв его надрывался сейчас от боли. Один из намарти, воспользовавшись параличом чудовища, набросил ему на спину сеть, и зверя потащили обратно в загон. А Ириме все продолжала ругать своего юного ученика.

— Это экипаж Анаэр, — выдохнул Луриэн.

— Я же тебе говорил, — отозвался Эодриан. — Подожди, и увидишь.

Принц вздохнул и вложил меч в ножны.

— Это очень кстати.

Он уже много лет не входил в Святилище Матланна.

Повелитель Глубин приютил предков идонетов в своих бездонных владениях, когда Мир-Что-Был еще только стремился к собственной гибели. Но когда врата Мирая были взломаны, а загробные миры разграблены, Темный Князь поглотил весь альвийский род. Моря умирающего мира иссохли, и дети Матланна оказались бессильны перед своим губителем. Слаанеш проглотил их всех, начав с самого Матланна. Потом уже Теклис заключил сделку со своим братом-близнецом Тирионом и их темным собратом Малерионом, чтобы извлечь из чрева Слаанеш сущности тех древних существ. Последние пожранные стали первыми освобожденными, и именно их души Теклис использовал для создания китаев. На старом элтаррине — языке богов — это слово означало «Пробужденные». И именно Тирион, Слепой Король, остановил руку своего брата, столкнувшегося с паноптикумом созданных им ужасов.

По крайней мере, так говорилось в мифах о сотворении идонетов.

Сердце Луриэна съежилось и замерло, когда он вошел в дом своего потерпевшего крах спасителя. Сотни холодных глаз обратились навстречу ряби, рожденной его появлением; море незнакомых лиц, пустых и безразличных, встретило Луриэна.

В первом ряду собравшихся он заметил Лараме, и при виде ее застывший ком в груди принца чуть-чуть ожил. На ней была корона из замороженного звездного огня и белый плащ с эмблемой Элгаэна, вышитой устричными раковинами и сияющими жемчужинами. На кирасу из зачарованного серебра нельзя было смотреть без боли, но даже она не могла скрыть физическое увядание своей владелицы. Однако сила горела в глазах Лараме, едва не прожигая усохшее, точно бумажное лицо.

Королева Элгаэна нерешительно поприветствовала Луриэна еле заметной улыбкой. Принц тоже улыбнулся, но внимание его уже переключилось.

По другую сторону прохода стоял Махбор. Смеющийся Король был одет не в доспехи, а в буро-зеленый, как водоросли, камзол со штанинами и рукавами, расшитыми лентами в виде перистых плавников, с пышными оборками по вороту. Лицо его было тщательно расписано и напоминало густое сплетение лесных зарослей. Из «чащи» сверкали два изумрудных глаза, ярких, сверхпроницательных, хотя и охлажденных отступлением безумия.

В глубине, ближе к входу, через который вплыли Луриэн и Эодриан, стояла женщина с лицом столь изможденным, что казалось, будто от него остались лишь зубы да лоб. Ее голову венчала льдисто-голубая корона под цвет глаз. С узких плеч спадала длинная тяжелая кольчуга, дополненная металлическими наручами, шипастыми наплечниками и высоким латным воротником, доходящим до острого подбородка. На плаще с прорезью посередине красовалась рассеченная пополам щетинистая латная рукавица — эмблема Города Шипов.

Королева Анаэр прижала руку к груди и склонила голову. Впрочем, этот королевский жест ни о чем не говорил — так можно и поприветствовать альва в день его свадьбы, и попрощаться с ним же, идущим на казнь.

Здесь были все.

Ради всех богов, они пришли за ним.

Луриэн с трудом сглотнул, глядя на перевернутую апсиду в центре святилища.

Над затонувшим куполом возвышалась статуя Матланна, воссозданная по духовной памяти и легендам, передававшимся из уст в уста. Потерянные дети изваяли своего бога из малахита, змеевика и нефрита, придав ему облик героического альва в ниспадающей кольчуге, каждая чешуйка которой была тщательно вырезана из отдельного нефритового квадратика. В руках он держал трезубец фуатар. Нижняя половина тела и длинный плащ сливались, образуя огромную волну, которая одновременно скрывала и защищала алтарь в виде сферы Гирана у ног бога. В отличие от зеленого камня статуи, фуатар был настоящим оружием из свинца и серебра. Зубцы его оставались острыми, словно дожидались, когда их вновь пустят в дело. Луриэн не мог отрицать: образ внушал почтение. Не верилось, что такую фигуру мог полностью поглотить хотя бы и сам Темный Князь. Что ж, возможно, бог и не был поглощен. Возможно, он все еще защищал своих детей и через Тириона сберег идонетов во второй раз.

Глубиннорожденные считали себя проклятыми. О том, что они осознают это, говорило само их название на элтаррине. С определенной точки зрения, их существование выглядело чудом. Какая еще из ныне живущих рас могла похвастаться тем, что пережила уничтожение Мира-Что-Был и гнев бога-создателя?

Перед сокрушительными волнами Матланна парили три фигуры.

Слева возвышался Галрохир в лазурных доспехах с шипастым воротом, в наглухо закрытом шлеме. Даже маячащее за спиной грандиозное изваяние не делало короля Гуэтена менее внушительным. Руки он скрестил на груди — не столько от надменного нетерпения, сколько от неуверенности. Король не знал, что делать с руками в латных рукавицах, когда привычное успокаивающее оружие не висело у бедра.

Ни возраст, ни пол альва справа определить не выходило из-за ниспадающей, колышущейся черной рясы и золоченой маски. Поверх нее был надет стихарь — длинный, темно-красный, трепещущий в потоках воды, украшенный памятными изображениями драконов, орлов и фениксов. Верховный прорицатель душ, самый могущественный и одаренный во всем храме верховный жрец — или жрица — Гуэтена. Луриэн не знал, как эти служители называются. По крайней мере, не думал, что знает. Он вообще не мог сосредоточиться. Не мог дышать.

Принц хлопнул ладонью по перламутровой нагрудной пластине над замершим сердцем, как будто хотел запустить его.

А между ними…

Между ними…

Она была под вуалью и в плаще, в черном шифоне и атласе, присыпанных поблескивающим толченым рубином. О затененном лице создавалось лишь самое смутное впечатление. Раб, одевавший Луриэна для церемонии, заверил его, что невеста прекрасна. Судя по очертаниям фигуры девушки, именно так и было. Статная, величавая — воистину дочь своего отца, если судить по росту. Ее женственные формы не скрывали даже многослойные оборки. Триллионы галлонов изумрудной воды давили на голову Луриэна, однако во рту у него пересохло, а язык превратился в мел. Сердце остановилось. Он вслушивался, казалось, несколько минут, но биений не уловил.

Принц потупился, уставившись на нагрудник своей кирасы.

Лицо его скривилось в улыбке.

Боги коварны. Что если клятва, данная Намариэль, вовсе не снята? И Князь Наслаждений просто притаился рядом, дожидаясь самого мелодраматичного момента, чтобы проглотить Луриэна на глазах беспомощного Матланна. Он еще раз посмотрел на собравшихся. Альвы застыли во времени. Взгляд скользил по ним, пока не остановился на Намариэль. Принц не разговаривал с ней после аудиенции у Галрохира и Сильтаэр и не ожидал, что она появится. Но нет. Намарти покачивалась в переднем ряду, рядом с Лараме, нашептывала что-то на ухо Белой Королеве — и тетушка слушала, поджав губы и глядя на него.

Луриэн моргнул, и время возобновило свой ход. Похоже, он погрузился в медитативный транс, а вовсе не окаменел под голодным взглядом злобного божества.

Эодриан подтолкнул его под коленки, и Луриэн заставил себя сделать глубокий вдох и двинуться вперед. Галрохир снял шлем, сунул его под мышку. Морщины и шрамы окружали его проницательные горящие глаза, а улыбка надвое раскалывала грубую физиономию.

Пока Луриэн медленно приближался к апсиде, верховный искатель душ снял маску, открыв лицо. Женское. Застывшее, с высоко посаженными, загнутыми назад ушами и старческими глазами — несмотря на отсутствие явных признаков возраста. Наверное, за всю свою долгую жизнь она ни разу не улыбнулась, не нахмурилась. Галрохир произнес какие-то слова, которых Луриэн не услышал. Принц преклонил колено, опустил голову. Сердце по-прежнему молчало. Глаза он рискнул поднять, когда Галрохир и верховная жрица выступили вперед, чтобы откинуть вуаль с лица королевской дочери. Легкая ткань упала. И у Луриэна отвисла челюсть. Общий вздох пронесся по святилищу.

Намариэль была красива. Эодриан — красив. Лагете — красива.

Все альвы красивы.

Гвиндир была божественна.

Высокие скулы, удлиненные уши, изящно сужающийся подбородок. Кожа, скрывающая пустые глазницы, шелковистая; намастир на лбу говорил о причастности к божественному искусству. Хадрилькар скромный, легкий, посеребренный. Даже желтоватый оттенок кожи и выступающие вены лишь добавляли ей блеска. Казалось, девушка отлита из золота.

— Выглядит лучше, чем Каривиния, — пробормотал Эодриан.

Луриэн не находил слов. Ошарашенный, он не смог даже кивнуть. Сама Атаэрта — исчезнувшая богиня чувственности и желания — предстала перед ним.

Пустые глаза ее остановились на принце.

Жрица заговорила.

Луриэн не услышал ни слова.

Обратный путь в покои прошел как в тумане.

Намарти-носильщики посадили мужа и жену со связанными жрицей запястьями в экипаж, поджидавший у ворот святилища. Галрохир произнес напутственные слова, пролетевшие мимо ушей. Махбор тоже выдал некую брачную мудрость вроде того, что и ему хотелось бы оказаться на месте принца, а потом намарти щелкнул кнутом, и они поехали. Само путешествие запомнилось еще меньше. Только теплая ноющая боль в месте, где терлись друг о друга их запястья — его и его молодой жены, только публичная пытка чужим касанием. Прибытие принесло облегчение — в виде слишком знакомой ухмылки Эодриана, стоящего на страже у брачных покоев. Традиция дингорая — стража, охраняющего новобрачных, восходила к древним временам идонетов, когда первые ушедшие в море альвы жили в постоянном страхе перед нападением хищников. Луриэн полагал, что его вассал с радостью увильнет от этой обязанности. Нет, Луриэн не задумался, не ошибся ли он в старом товарище — слишком давно они были знакомы. Но удивился. И немного обрадовался.

Эодриан распахнул дверь. Кивнул. А потом Гвиндир поплыла к постели, к их постели, спиной вперед, легкими движениями ног вспенивая воду, расстегивая на ходу сложные золотые пряжки своей короны.

Луриэн закрыл глаза, обратил лицо к потолку и забормотал молитвы слепому богу.

Потом повернулся к двери.

— Я все равно вижу тебя. — Голос Гвиндир был таким же пьянящим, как горькая сладость песни Жизни Двай-Хора.

— Видишь?

— Ты можешь повернуться ко мне спиной и зажмуриться, но тебе не скрыть от меня своего лица. — Он почувствовал, что девушка усмехается. — Ты боишься меня, герой Гайморизы.

Луриэн повернулся, готовый протестовать, но гневные слова застыли на языке. Гвиндир полулежала, зависнув в футе над кроватью. Наполненные пузырьками медленного дыхания укрощенного зверя, служащего постелью, складки одеяния колыхались вокруг нее, словно обрели вдруг собственную жутковатую жизнь.

— Я не боюсь тебя, — солгал ахелианин.

— Тогда, может, отложишь наконец копье?

Луриэн оглянулся через плечо. Украшенное бриллиантами древко Аэслекая сверкало в сиянии освещавших покои душевных сфер. Намарти нахмурилась, но ответить ей Луриэн не успел — снаружи в дверь что-то стукнуло. Луриэн сердито покосился на створку:

— Не беспокой меня, Эодриан.

Ответа не последовало.

— Эодриан?

Дверь слетела с петель. Вассал оказался в спальне вместе с обломками. То, что сделал он это не по своей воле, Луриэн осознал, только когда приливная сила, толкнувшая Эодриана в покои, вышибла и большую часть дверной рамы. Следующим на пути волны оказался принц. Вода подхватила его как перышко и швырнула назад. Луриэн налетел на стену и почувствовал, как сминаются его дорогие доспехи. Потом в него врезался Эодриан. Принц заскрежетал зубами от боли — щепки и острые осколки желтоватого камня летели ему в лицо, барабанили по кирасе Эодриана. Он опустил взгляд и увидел лицо своего вассала. И тут его опять осенило.

Эодриан был уже мертв.

Волна ударила в изножье постели, сорвала деревянный каркас и вгрызлась в мягкие ткани заключенного внутри зверя. Гвиндир едва успела отпрянуть, когда постель вздыбилась на прочных белковых нитях биссуса, которыми крепилась к полу. Кровь и пузыри брызнули из жабр. Принцесса меж тем лихорадочно искала что-то в углу.

Задохнувшись от чувств, которых, пожалуй, никогда прежде не испытывал, Луриэн отпихнул от себя труп Эодриана. Потом оттолкнулся от стены, отплыв достаточно далеко, чтобы можно было достать оружие, и вытащил из длинных ножен Аэслекай. Синий свет болезненно ударил из обнаженного клинка, будто копье только что пронзило звезду, и трое ахелианских рыцарей, ввалившихся в комнату, закричали. Их выверенные смертоносные движения превратились в беспорядочное размахивание оружием. Быть может, принц и возгордился бы таким эффектным ответом на попытку покушения, но свет Аэслекая оказался палкой о двух концах. Его собственные глаза словно превратились в расплавленные слитки.

Он упал навзничь, ударился о стену и часто заморгал, глядя на приближающийся к нему силуэт. На женщину-рыцаря в кирасе из огромной цельной жемчужины с вытравленными кислотой узорами, в кольчуге из посеребренного свинца, в белом плаще, в перламутровом гладком шлеме с узкой прорезью для глаз, надменных и холодных.

Элгаэн.

Его пытались убить рыцари Элгаэна.

Женщина ударила длинной глефой. С обеих сторон выбеленного древка сидело по кривому клинку, и один из них вонзился в скалу в дюйме от остроконечного левого уха Луриэна. Выругавшись, рыцарь вырвала клинок из стены, моргая точно так же, как моргал принц, и с устрашающей грацией крутанула оружие над головой. Не будь она ослеплена в самом начале, Луриэн наверняка был бы уже мертв.

Оттолкнувшись от стены, он издал шипящий боевой клич и направил Аэслекай женщине в грудь. Та парировала удар в последний момент. Вращающаяся глефа отбила копье, а элгаэнитка инстинктивно нанесла ответный удар. Ее оружие скользнуло вдоль древка Аэслекая, и, хотя копье было огромным, глефа оказалась длиннее. Луриэн, пожалуй, мог бы уклониться, если бы заметил чужой клинок прежде, чем тот ткнулся в его — такой же перламутровый, как и у противника, — наплечник.

Глефа со скрежетом соскользнула, но гулкий удар притянул ослепленную нападающую так же, как манящий свет талункрюка притягивал смертную душу. Луриэн отступал, пятясь от мелькающего перед ним клинка, пока снова не наткнулся на стену. Элгаэнитке он откровенно уступал и в скорости, и в силе.

Ловец Душ стал не более чем барьером, за которым можно укрыться — но лишь до тех пор, пока рыцарь не оправится настолько, чтобы убить его. Луриэн почти жалел, что прихватил с собой копье — слишком длинное и громоздкое даже под водой. Двуручное оружие требовало совершенно других навыков, чем меч, которым можно фехтовать и одной рукой. Это совсем иной метод боя, требующий силы и расчета времени, а не грубой скорости; необходим склад ума, направленный на убийство, а не на то, что ахелианский рыцарь считает сражением. Если бой продолжился после первого обмена ударами, он все равно что проигран. И неважно, что это оружие древних, — владение им требует сноровки и полной отдачи, а Луриэн, конечно, и не думал так утруждать себя. Отчего-то вспомнилась Морогай, стремительно орудующая своим ножом…

Честно говоря, Ураэль пригодился бы сейчас Луриэну куда больше, чем Ловец Душ.

— Умри, убийца, — прошипела рыцарь, нацелив удар ему между ног.

Оттолкнувшись от земли, Луриэн взмыл вверх, скользя вдоль стены. Глефа врезалась в скалу между его лодыжек в тот момент, когда он коснулся потолка.

Почувствовав подходящий момент, принц ткнул копьем вниз — в щель между шлемом и наплечником рыцаря. Даже с учетом его сомнительного мастерства одного веса копья должно было хватить, чтобы раскроить женщину пополам по диагонали. Но элгаэнитка подставила древко глефы, блокируя удар. Твердое беленое дерево затрещало и выгнулось, но не сломалось. А женщина выдернула свой клинок из стены и крутанула его так, что едва не выбила копье из рук Луриэна. Не вырвала, но стащила принца с потолка: Аэслекай словно затянуло в водоворот. Кувыркаясь в воде, он в панике зарычал.

Вообще-то Луриэн думал, что Ловец Душ — оружие и последнее пристанище поколений ахелианских правителей — мог бы обладать и несколько более полезными свойствами, чем неконтролируемые и взаимно изнуряющие вспышки душевного света. Он замечал, как копье то тускнеет, то становится ярче, порой без видимых причин меняет длину на несколько дюймов. При этом оружие не делало ничего такого, чем Луриэн мог бы управлять или использовать в своих интересах, когда от этого зависела его жизнь.

Сбоку раздался крик — так близко, что Луриэн почувствовал: стоит рискнуть и оглянуться.

Одни из двух оставшихся ахелианских воинов медленно разваливался — ноги его тонули поодиночке, а отрубленные руки, наоборот, всплывали к потолку. Чуть выше парила Гвиндир в свадебном облачении, совсем как королева-воин с истинной душой, и кровавые пузыри льнули к ее одежде и коже. Взмахнув элгаэнитским палашом, который Луриэн припрятал в углу спальни вместе с остальными скудными пожитками, она отделила от тела противника последнее, что оставалось, — голову. Члены четвертованного покачивались в воде, соединенные лишь остаточной памятью да предельно растянутыми тонкими волокнами тканей. Сама Гвиндир застыла на месте, наблюдая за рассыпающимся рыцарем: хладнокровная, невозмутимая, безупречная. Девушка держала клинок горизонтально, словно ожидала оценки мастера за отлично выполненное упражнение.

Но второй рыцарь ринулся на нее с занесенной глефой, и неподвижность тут же сменилась движением.

Гвиндир завертелась штопором и ушла к полу, сверкнул перламутровый клинок — и нападающий лишился ноги ниже колена. Ахелианин упал на изувеченного постельного зверя, поток кровавых пузырей подкинул его вверх и пригвоздил к потолку.

А намарти повернулась к последнему рыцарю — женщине, которая все еще стояла напротив Луриэна.

Принц не знал, почему его удивило умение Гвиндир сражаться. Она была дочерью Галрохира из Гуэтена, а здесь все бойцы. Сейчас гораздо важнее то что она — намарти, нечувствительная к свету.

И все равно видит.

— Ты тут ни при чем, — произнесла рыцарь, вертя головой из стороны в сторону и пытаясь на слух определить местоположение противников. — Позволь мне прикончить этого убийцу, и ты не пострадаешь.

Только рыцарь Элгаэна может быть так надменен.

— Никто не убьет моего мужа в день свадьбы, — ответила Гвиндир.

Луриэн был немного смущен тем, сколько затруднений доставила ему элгаэнитка. Против элегантного, стремительного и прозорливого клинка Гвиндир она не продержалась и минуты. Тогда он повернулся к рыцарю, пришпиленному к потолку, и, чувствуя себя почти неполноценным, ткнул его копьем в затылок.

— Необязательно было его убивать, — заметила Гвиндир.

— Ты расправилась с двумя. Мне не хотелось, чтобы ты думала, будто я не внес совсем уж никакого вклада.

— Он был побежден. Нельзя просто взять и убить идонета с истинной душой. Ты… — Она вскинула лицо и изумленно разинула рот. — Что это?

Омерзительная голубоватая дымка сочилась из пронзенного ахелианина почти как кровь, но видно было, что она напоена странной энергией, сохранившейся даже после смерти. Муть сочилась из всех пор трупа, окатывая двух альвов внизу болезненным, противным светом. Луриэн поморщился и выдернул Аэслекай из протекающего тела, но ручейки света потянулись за клинком, как заряженные чернила тянутся к магниту. Больше всего ужасало, что аметистовые ленты тускнели, касаясь копья, а руны азуров вспыхивали, поглощая эссенцию души ахелианина.

Гвиндир в ужасе посмотрела на него:

— Что ты сделал?

— Я… не знаю.

Но принц догадывался. Не зря же Махбор называл Аэслекай Ловцом Душ.

— Надо отнести твое копье к хорралусам, пока еще не слишком поздно.

— Не слишком поздно для чего?

— Для того, чтобы спасти душу рыцаря.

Луриэн подумал о другом имени, данном Махбором копью, об альтернативной модуляции слов и звуков элтаррина. Хранитель Душ.

— Думаю, его душа там в безопасности.

— Но…

— Подожди, — остановил ее Луриэн и повернулся к развороченному дверному проему. — Там еще один.

Намарти стиснула его запястье прежде, чем он отправился на разведку.

— Нам лучше подождать, когда за нами придут отцовские воины. Дверь — работа заклинателя приливов.

— Держись за мной.

— Думаешь, я нуждаюсь в защите?

— Думаю, тебе не помешали бы доспехи.

Она взглянула на свое платье:

— Ну ладно.

Подтянув ближе зловеще сияющий Аэслекай, Луриэн поплыл к двери. Он двигался быстро, как будто плыть к смерти было все равно что срывать наложенную тру’хиасом повязку, словно уверенность могла уменьшить неизбежную боль. За выбитой дверью была гостиная. Сбоку стоял низкий столик, украшенный морскими звездами, живыми, но прооперированными — чтобы оставались неподвижными. В трещинах пола хранились свитки китаев, которые Луриэн не удосужился изучить. Это была не его комната, и свитки ему не принадлежали. Маленькие рыбки ели из висячих корзин, наполненных травами и ягодами.

Принц опустил клинок.

Заклинатель приливов не приближалась к их покоям. Она призвала волну, выбившую дверь и погубившую Эодриана, потом перебросила сюда наемников, чтобы те завершили работу. Луриэн знал только одну ишаранну, кроме своей покойной матери, способную так управлять покорными ей морями.

Поэтому-то он мысленно и называл заклинателя «она».

— Как ты сюда попала?

Вопрос адресовался намарти, зависшей в воде у дальней стены гостиной.

— Я услышала шум, — ответила Намариэль. — Когда случайно проплывала мимо.

— Твоих рук дело? — Луриэн ткнул пальцем в сторону разбитой двери. — Потому что я изменил нашему договору?

— Моих рук? Нет. Ты мне льстишь, принц. Это суд богов.

— Как ты посмела?!

Намариэль вскинула руку, останавливая его.

— Как я посмела? Могу лишь предположить что кто-то, направляемый силами могущественнее твоих или моих, шепнул пару слов королеве Лараме, поведав ей про обман, которым ты добился ее поддержки.

— Про какой обман?

— Про убийство принца Наэля, очевидно. Ты прикончил его в Гайморизе и прибрал к рукам славу его рейда.

— Ложь! Морогай…

— Во всем созналась, — фыркнула Намариэль. — Лараме уже забрала ее в Элгаэн. Белая Королева руководила всем этим из собственных покоев. Твоя тетушка — ишаранна великой силы, если ее основательно вывести из себя. Ты был прав, изначально добиваясь союза с ней.

Луриэн заскрипел зубами, будто пытался разжевать воду.

— Морогай…

— Глефобоец, несомненно, захочет подвергнуть ее пыткам, прежде чем сжалится и казнит. Но она — орудие богов и неплохо послужила им.

— Ты сошла с ума. Эодриан. Морогай.

— Ураэль? — Намариэль улыбнулась.

Луриэн замолчал.

— Кто эта намарти? — В дверном проеме появилась Гвиндир с ахелианским палашом на изготовку.

Намариэль склонила голову:

— Союзница твоего мужа, госпожа. — Она коснулась висящего на поясе клинка. — Уверена, что и с тобой мы тоже познакомимся очень близко.

— Довольно, Намариэль, — прошипел Луриэн.

— Что ты делаешь в этих покоях? — не отступала Гвиндир.

Намариэль повернулась к принцу, словно забыв о принцессе:

— Лараме собрала фаланги Элгаэна и присягнула на верность Ванглиру. Они идут сюда, мой принц. Сейчас. Глефобоец двинулся на Гуэтен.

Луриэн почувствовал, как рушится весь его тяжкий труд, как рассыпаются и оседают все планы и замыслы вместе с не желающим больше стоять телом. Он опустился на пол. Пальцы Гвиндир встревоженно зависли над его плечом.

— Корона была уже у меня в руках, — прошептал он. — Почему? Почему ты выхватила ее у меня в последний момент? Просто назло? Но ты и сама в убытке.

— Ты плюнул в глаза богам, вознесшим тебя высоко, — проговорила Намариэль. — Это их предупреждение. — Она подалась вперед, оказавшись с ним лицом к лицу: слепые глаза — к зрячим. — Чтобы ты никогда больше не смел недооценивать, как сильно нуждаешься во мне.

Турах

Королева Анаэр восседала на Троне Шипов. Лицо ее было спокойно, тяжелые веки полуопущены, скелетоподобные черты расслаблены. Покои пустовали, лишенные даже того скудного убранства, которое отличало отведенное Луриэну помещение от обычной пещеры. Все здесь пропахло энервасом. На доспехах окружающих трон асглиров, вооруженных мечами и копьями, белели поникшие маки — знак королевской благосклонности. Стебель такого же мака был вплетен в корону самой Анаэр. Считалось, что запах семян вызывает трансцендентное состояние безмятежности, когда альва не заботят ни внешние атрибуты, ни скорби смертного мира. Что ж, это могло объяснить выражение лица Анаэр… но не трон. Принц очень удивился, когда королева привезла его в Гуэтен на свадьбу, но ведь и у тиранов-пуритан есть право на гордыню. Луриэн и сам подвержен ей. Он ведь идонет. А спесь — главный недостаток их расы.

Равноценным грехом было бы обвинять Анаэр в двойственности — когда сам он совсем не был уверен в том, что его волнует их неминуемое поражение.

То ли так действовал разлитый в воде энервас, то ли недавние перемены, но Луриэн чувствовал себя отгороженным от мира барьером. Вязкой ворванью оцепенения. Намариэль была права, и признать это оказалось так же больно, как получить удар копьем в живот. Луриэн действительно думал, что все это игра; он верил, что Нефритовая Корона сама опустится ему на голову, а от него не потребуется ни малейших усилий. Теперь альвы мертвы. Эодриан получил утешение в лимбической вечности хоррелиума Гуэтена вместе с предками Галрохира, а это куда больше, чем могли ожидать Ураэль или Морогай. Что же до Наэля…

Он прикусил щеку изнутри и взглянул на трон.

Луриэн старался не думать о Наэле.

— Ты вообще слушаешь? — пробормотал принц.

— Слушаю. — Анаэр шевельнулась, обратив затуманенный хмурый взгляд на Галрохира и Махбора. Гвиндир и Намариэль, хотя обе настаивали, не были допущены стражей в покои Анаэр. Единственное облегчение для Луриэна. — Слушаю всех вас.

Махбор, все еще в свадебном наряде, с синими от обилия каулерпы и танцев щеками, признательно поклонился. Галрохир только хмыкнул, соблюдая этикет.

— И тебе нечего сказать? — допытывался принц. — Будь я на твоем месте, меня бы позабавило собственное бедственное положение. Я бы даже позлорадствовал: сказал, что все предвидел и предупреждал мою ведьму-мать о наступлении этого дня еще тогда, когда она усыновила меня и объявила наследником.

Безмятежный взгляд Анаэр остановился на Луриэне:

— Ты убил принца Наэля?

— Нет. — Он выплюнул ответ так, словно лучшее, что он мог сделать сейчас, это откреститься от действий Намариэль.

— Или подговорил убийцу-намарти, захваченную Лараме, сделать это за тебя?

— Нет.

— С чего мне верить тебе?

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, у тебя не было бы необходимости задавать его!

Анаэр вновь откинулась на спинку своего жесткого трона.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я считаю, ты говоришь правду. Думаю, если бы ты проделал все это и был разоблачен, то сейчас так не терзался. Ты безрассуден и заносчив, но тот, кто пресмыкается сейчас передо мной, — не убийца. Он — тот, кому не хватает самообладания, чья душа истерзана, тот, кто испытывает облегчение от того, что его грехи раскрыты.

Губы Луриэна дернулись, но он склонил голову перед троном:

— Благодарю, королева Анаэр.

— Не благодари. Догадки Лараме Ясновидицы о смерти ее наследника для меня не имеют значения.

— Но это что-то да говорит обо мне, разве нет?

— Говорит, что ты не авантюрист-братоубийца. Такое преступление — последнее, чего можно ожидать от короля. Ты сумел убедить Наэля отправиться в рейд на Гайморизу, это тоже кое о чем говорит, и я не уверена, что о хорошем. Я королева Тураха, и заботит меня Турах. Меня не волнует, кто правит в Бриомдаре.

— И все же ты сговорилась с Ванглиром.

За мутной завесой энерваса сверкнули глаза Анаэр.

— Сговорилась? Едва ли. Тогда я из принципа сохранила нейтралитет. Сохраняю и сейчас.

Луриэн не нашел убедительных аргументов для продолжения спора и вздохнул. Махбор задумчиво отхлебнул каулерпу из бокала, прихваченного с празднования после церемонии в святилище, но ничего не сказал.

Галрохир хмуро взирал на всех троих.

— Ванглир Глефобоец и Лараме Ясновидица идут на нас, — произнес он, понизив голос до грудного рыка, способного резать лед. — Идут сюда.

— Течения против них, — заметил Махбор.

— Если только они не выбрали окольный путь, — тихо сказал Луриэн. — Как сделал я.

— Они ударят прямо из Жемчужного Города, — заявил Галрохир. — Мои заклинатели приливов постараются отбросить их, но они не ровня Лараме. Даже необученные аколиты храма прорицателей душ уже чувствуют ее волну.

— Сколько? — спросил Луриэн.

— Армия Бриомдара — самая большая в Зеленой Балке, — ответил Галрохир. — Ванглир может выставить двадцать тысяч воинов, а Лараме — еще тысячу. Будь я на месте Глефобойца, мне бы захотелось продемонстрировать свою силу. — Король Гуэтена посмотрел на Анаэр. — Кроме того, я бы сомневался, как поведет себя могучий Турах, а потому созвал все подвластные мне мечи. — Он отвел взгляд и зарычал. — Мои ишаранны согласны.

— Но Гуэтен славен своей воинской доблестью, — заметил Луриэн. — Твой анклав — крепость, и ты сам говорил, что Ванглир неопытен в настоящей войне. Смогут ли Гуэтен и Двай-Хор победить его здесь?

— Войско Глефобойца все равно втрое больше нашего, но настоящая мощь Бриомдара и Элгаэна не в числе мечей, а в их ишараннах. У меня не так много умелых практиков, чтобы одолеть их. Повторяю: мои заклинатели приливов уже сопротивляются их приближению и испытывают напряжение. Да что там! Одна Лараме могла бы проломить крышу этого анклава и похоронить нас всех внутри. — Луриэн согласно кивнул. В могуществе своей тетушки он не сомневался. — А она для этого достаточно сердита.

Оба альва повернулись к Махбору.

Тот улыбнулся — точно взошла зловещая луна.

— Ишаранны Двай-Хора могущественны, — процедил Галрохир. — Проверены в боях. Под силу им противостоять Лараме?

Смеющийся Король потеребил свой острый подбородок:

— Время покажет.

Галрохир вскинул руку над головой:

— Нам нужен Турах.

— Вижу, — ответила Анаэр. — Это видят даже геральдиры, которых мы разогнали на свадьбе юного принца. Но это та помощь, в которой я не заинтересована и которую не обязана предоставлять. Паника на этом совещании не склоняет меня на вашу сторону.

— Думаешь, я позволю тебе так просто покинуть эти покои, не заручившись твоей поддержкой? — рявкнул Галрохир.

Два рыцаря-асглира, стоящие по обе стороны трона Анаэр, чуть напружинили ноги, готовые одним толчком, если потребуется, переместиться и встать между тремя королями и своей королевой. Анаэр даже не шелохнулась.

— И как же ты мне помешаешь? Убьешь меня, Галрохир?

Огромный ахелианин съежился под ее пустым взглядом. Голова короля Гуэтена поникла.

— Нет.

— Нет, — повторила Анаэр. — Мы идонеты. Наши жизни слишком ценны, чтобы обрывать их из прихоти. — Говоря это, она смотрела на Луриэна, и тот не знал, подразумевает Анаэр смерть принца Наэля или убийство ахелиан в его спальне. Кроме того, королева могла напоминать Луриэну и о решении Ванглира сохранить ему жизнь в самом начале.

— Я могу задержать тебя как заложника, — выдавил Галрохир.

— До прибытия Ванглира и Лараме, — кивнула Анаэр. — Но, заперев меня под охраной в этих покоях, ты едва ли увеличишь свои шансы на победу в грядущей битве.

— Что ж, Луриэн. Двай-Хор останется с тобой до конца, сколь бы горьким этот конец ни был, — сообщил Махбор. Отставив бокал с каулерпой, Смеющийся Король закатал рукав буро-зеленой ливреи, обнажив худое коричневое предплечье с руной клятвы, вытатуированной ишратизаром. — Я присягнул тебе в верности перед Матланном и всеми богами рангом пониже, почтил их каулерпой и клятвы не нарушу — разве что кровь смоет ее. Ты вернул души моих предков во владение ахелианского короля, и теперь моя жизнь принадлежит тебе. — Он опустил рукав, пряча руну. — Если присутствующие здесь решат, что Гуэтену не выстоять, ты должен вернуться со мной в Двай-Хор. Да. Мы будем биться там, с погребальной песней на наших клинках и солнечным светом на наших спинах. Посмотрим, как справятся наши враги с дикими зверями и злыднями глубинных лесов.

— Он никуда не пойдет. — Галрохир сердито махнул рукой. — И ты тоже. Он женился на моей дочери, Луриэн теперь часть моего дома. Мне казалось, Лараме на нашей стороне. — Король тряхнул головой, точно чудовище в клетке. — Я зашел слишком далеко и уже не могу рассчитывать уладить дело с Ванглиром мирно.

— Тогда идем с нами. — Махбор протянул руку, на которую Галрохир посмотрел так, словно подозревал, что пальцы Махбора ядовиты. — Ты, Сильтаэр, твоя дочь, твои воины. — Смеющийся Король обнажил темно-зеленые зубы в ухмылке, и в ней блеснуло безумие. Безумие и боль. — В Двай-Хоре всем хватит места.

— Да, ты был бы рад увидеть меня настолько униженным, — ответил Галрохир. — И правда: разум твой восстановился, коварный фуэтан.

Смеющийся Король одарил его разрисованной усмешкой.

— Если это все, — произнес Галрохир, глядя между принцем и Махбором, — если это все, до чего мы можем договориться, то у меня нет выбора. — Он повернулся спиной к Смеющемуся Королю, выпрямился в полный рост, и лицо его словно окаменело. — Я задержу Луриэна и Гвиндир до прибытия Глефобойца, а потом сдам ему вас обоих и буду молиться, чтобы он был милостлив.

— Отдашь собственную дочь? — поразился Махбор.

— У меня их много.

Луриэн обнаружил, что оцепенел настолько, что уже не в состоянии волноваться. Эодриан. Ураэль. Наэль. Все мертвы из-за него. Когда же конец? Намариэль бросила Морогай, союзницу и наперсницу, обрекла ее на участь гораздо более худшую по менее серьезной причине. Она позерствовала, хотела что-то кому-то доказать. А Галрохир всего лишь защищает свой анклав. И, раз уж на то пошло, разве не правда, что на каком-то скрытом уровне он действительно сыграл определенную роль в том, что кузен сделался вечной игрушкой Богов Хаоса? Принц определенно извлек пользу из предательства Намариэль и продолжил играть назначенную ему роль даже после того, как догадался о правде. Бессердечие одного альва и холодный расчет другого. Очень, очень тонкая грань отделяет одно от другого, и гневаться так же бесполезно, как сражаться с приливом стеблем водоросли.

Он вздохнул, пожав плечами.

Сидящая Анаэр подалась вперед.

— Ты, кажется, удивительно… оптимистично смотришь на свою судьбу, Луриэн. Вот уж не думала, что на душе у тебя так спокойно.

Тот покачал головой:

— Это энервас.

Королева взглянула на воина слева от нее, на белый мак, продетый в звенья его кольчуги. Потом неторопливо погладила поникший цветок в своей короне, словно только что вспомнила о его существовании.

— Нет. Я так не думаю. Просто время, проведенное в изгнании, в конце концов тебя образумило. Возможно, боги еще не совсем покинули тебя.

— Что ж, тогда они показывают это своим обычным, весьма любопытным способом.

— Они вообще этого не показывают, — пробормотал Галрохир. — Они все-таки наши боги.

Анаэр подперла острый подбородок ладонью, изучая Луриэна стеклянным взглядом, словно балансируя на грани какой-то мысли.

— Меня не волнует, кто правит Бриомдаром, но я знаю, что Галрохир прав — Глефобоец не остановится на одном анклаве.

— Так ты будешь сражаться с нами?

Анаэр откинулась на спинку Трона Шипов, погладила изгибы подлокотников и улыбнулась. Скверная была у нее улыбка.

— Если принц Луриэн сможет сделать для меня кое-что.

Перчатка была кольчужной до локтя и шагреневой до плеча. Свинцовые пластины утяжелялись костяшками, шипы покрывали тыльную сторону ладони, напоминая половинку булавы. Луриэн стряхнул кольчугу на пальцы, сжал кулак и стукнул Отраву по морде. Удар сорвал с челюсти дремлющего зверя серую плоть, но не разбудил клыкомору.

— Просыпайся, ты, головастик-переросток! — Он ударил снова. — Если мы не покинем Гуэтен прямо сейчас, то можем остаться и подождать Ванглира!

Укрощенные звери спят крепко и часто. Когда укротители заканчивают работать с ними, от мозгов бестий остается так мало, что происходящее перед их израненными глазами практически не интересует зверей. Особенно если их надолго оставляют без присмотра. Лучшие из лучших будут неподвижно лежать, пока не умрут от голода, не получив команды поесть. Отраву укрощали в Турахе. А значит, она относилась к лучшим из лучших.

— Вставай!

Принц хлопнул скакуна по уху.

На этот раз клыкомора шевельнулась, приподняла похожую на кувалду голову и высунула язык, пробуя воду. У Луриэна заложило уши, а по коже побежали колкие мурашки — вольтовые мешки бестии начали аккумулировать заряд. Он стиснул челюсть зверя рукой в латной перчатке — рукой размером примерно с один из зубов клыкоморы — и развернул голову Отравы к себе, позволяя трепещущему языку почувствовать вкус хозяина.

— Вот, правильно. Это Луриэн. Принц Бездонного Ничто, посмешище богов. Мы уже встречались прежде.

Из-за сетки соседнего загона донеслось рычание — там Филендуил пытался разбудить клыкомору Эодриана. Элгаэнитский зверь, укрощенный хуже, просыпался легче, но ишаранн не был его хозяином. Клыкомора еще не откусила руку мага только потому, что чуть-чуть знала вкус заклинателя приливов. Но старый альв уже пыхтел и с трудом поднимал перчатку, отяжелевшую от дюжины ничем не вознагражденных ударов.

— Стукни еще раз, — посоветовал Луриэн, вешая свою рукавицу на свисающий с сетчатого потолка крюк.

— Я могу бить ее до тех пор, пока Теклис не отринет высокомерие и не примет своих потерянных детей обратно в Леириу. А толку никакого.

Луриэн накинул серебристо-голубую попону на спину Отравы, потом пристроил седло и вручную затянул подпругу, закрепляя его на маслянистой шкуре клыкоморы.

— Моя перчатка сдастся раньше этой твари, — пожаловался Филендуил.

— Наверное, заклинателю приливов лучше остаться с теглаем, — предложила Намариэль.

Она подплыла вплотную к внешней стене шарообразного загона. Намарти снова переоделась в одежду, подходящую для суровых условий открытой воды: длинное льняное платье на пуговицах, утяжеленное по подолу, плотный плащ, сапоги с плавниками; тугой шагреневый корсаж перекрещивали всевозможные ремешки с подвешенными к ним мешочками, за плечом виднелся набитый до отказа рюкзак. С короткого шепчущего лука она сняла тетиву и держала его сейчас в руках, будто посох странника.

Ну вот.

Остальная часть фаланги Луриэна стала «гостями» Гуэтена. Или «заложниками» Галрохира, если переводить с языка придворной политики на нормальный, переданный идонетам Пробужденными.

— Отойди от сетей, — попросил Луриэн Намариэль. — Клыкоморы нервничают, учуяв душу намарти.

Намариэль отвесила ему преувеличенно-покорный поклон и отплыла, звеня цепью, оставив изгнанника тупо смотреть сквозь ромбовидный узор сети.

— На улитку у нас все равно нет времени, — продолжил Луриэн. — Теглаи хороши для перевозки тяжелых грузов на большие расстояния, но мы торопимся.

Филендуил, крякнув, ударил еще раз. На этот раз перчатка врезалась в глазницу клыкоморы. Зверь зарычал, но не пошевелился.

— Мне сказали, Ванглир совершает марш-бросок против течений и вопреки всем усилиям храма заклинателей приливов Гуэтена. — Он злобно пнул упрямую бестию, но инерция толчка только отнесла назад его самого, бросив на провисшую сеть. Заклинатель, хрипло дыша, стянул рукавицу. — Даже со всей мощью Бриомдара и ишараннов Элгаэна Глефобойцу потребуются недели, чтобы добраться до Гуэтена.

Удивительно, как легко старый альв говорил о заклинателях Элгаэна — словно не был одним из них. Луриэн не мог и представить, чем запугала его Намариэль, раз Филендуил остался на их стороне, когда мог сбежать, как королева Лараме. Маг, несомненно, чувствовал расположение к Махбору из-за его целебных ягод, но Луриэн подозревал, что дело в их совместном походе на Гайморизу. Было время — не так уж давно, — когда принц решил бы, что заклинатель остался, потому что глубоко предан ему как лидеру. Сейчас сын и наследник Лагете мог только посмеяться над такой самонадеянностью. Верность идонетов — концепция изменчивая, текучая. Глубиннорожденные постоянны по отношению к себе и к своему виду в целом, но каждый промежуточный иерархический слой должен меняться вместе с приливами. С потерей Ураэля и Морогай, с предательством королевы Лараме Луриэн ожидал, что лишится и остатков своих скудных войск. То, что заклинатель приливов и намарти-элгаэниты, бывшие с ними со времен рейда на альфростан, решили остаться рядом, дарило одинокий проблеск надежды в эти черные времена.

Принц больше не задавал вопросов. Он просто был благодарен.

— Эти недели мы проведем, пересекая неизведанный океан к западу от Тураха, — напомнил Луриэн заклинателю. — Выйдем за пределы течений Латвея и Кайллегаэты. За границы самой Зеленой Балки. Отправимся в Бездонное Ничто, чтобы найти зверя, никогда не виданного укротителями Тураха, и вернуться с ним к королеве Анаэр. Так что прости, заклинатель. — Он еще туже затянул сбрую Отравы. Клыкомора дернулась от боли, которую чувствовало тело, но не осознавал подчиненный мозг, и разинула рот, точно ожидая, что в него кинут еду. Луриэн шлепнул бестию голой рукой и повернулся к Филендуилу. — Мы действительно спешим.

Оставив Отраву разбираться в сигналах поврежденной нервной системы, он подплыл к входу в загон Филендуила. Нырнул внутрь, отобрал у заклинателя приливов латную рукавицу и сунул в нее руку.

— Давай покажу, как надо. Может, тогда мне не придется делать это за тебя каждый раз, пока мы не затеряемся в Бездонном Ничто или пока нас не проглотит какой-нибудь древний ужас.

— Не все укрощенные звери реагируют на боль.

Луриэн обернулся. К зависшей у сетей Намариэль присоединилась женщина-укротитель, которую он видел у Святилища Матланна перед своей свадьбой.

Издали альвийка выглядела элегантной, даже аристократичной, как и все обитатели Тураха. Их дом — Город Шипов — назывался так не только из-за древнего левиафана, в чьих костях ионрахцы построили первый в Зеленой Балке анклав. Вблизи женщина оказалась настоящим кошмаром: с жесткими мертвыми глазами, вся в друхирринских клеймах наказания, в потертой шагрени и саргассовом фартуке, источающая едкий звериный запах. Не лицо, а маска ужаса поверх живой кости, предсмертный крик в глазах смотрящего. Жуткая смесь изодранной кожи и шрамов выражала надменность, и это пугало еще больше. На альвийке было ожерелье из бусин, напоминающих глазные яблоки. На плече ее болталась свернутая кольцами толстая веревка. У бедра укротительницы плавала на ремне длинная и уродливая костяная дубинка с железным набалдашником.

— Не все укрощенные звери реагируют на боль, — повторила она.

Ириме, вспомнил Луриэн. Ее зовут Ириме.

— Их ломают болью, — продолжила женщина. — Но потом… их разум раскалывается и перестраивается, чередование поощрений и наказаний стирает все следы неповиновения. Сломленный зверь будет ассоциировать боль с покорностью, голод с покорностью, угрозу с покорностью. Это жестокий процесс, полностью зависящий от силы воли укротителя, который должен довести работу до конца. — Она улыбнулась, словно вспоминая какой-то старый урок. Луриэн при виде этого зрелища содрогнулся. Но взгляд укротительницы уже устремился сквозь ячейки сети. — Расщепленная челюсть. Блеклая расцветка. Длина около тридцати футов. Двойной ряд шипов, чуть скошенных и асимметричных — видите, с левой стороны длиннее? Характерно для мараглиров. — Черный бесстрастный взгляд женщины вновь остановился на Луриэне. — Эта клыкомора родом с устричных рифов Элгаэна. Вероятно, сломлена укротителями тамошнего анклава. — Ириме покачала головой, и Луриэн дернулся, словно ожидал удара дубинкой, в наказание за разочарование женщины. — Недостатки их мастерства объяснимы и даже простительны. Воды там, почти как в Гуэтене, практически лишены жизни. Не пробовали позитивное подкрепление?

— Прежде она всегда отлично реагировала на палку.

— Тогда, возможно, ей требуется рука потверже.

Ириме вплыла в загон.

Элгаэнитская клыкомора была помельче боевых зверей красных рыцарей Гуэтена, но при появлении в загоне третьего альва соседство с тридцатифутовым хищником вдруг показалось Луриэну неприятно близким.

Когда Ириме подняла костяную дубинку, клыкомора угрожающе распахнула пасть. Оружие на первый взгляд казалось корявым и непрочным. Однако со второго взгляда становилось ясно, что собрана дубинка из позвонков гигантских бестий и каждый элемент помечен черными рунами, напоминающими колесованные тела. При виде этих значков Луриэна передернуло. То был друхиррин. Черный сородич элтаррина, запретный язык минувших дней, известный лишь укротителям и тем немногим, кто внушал ужас и существовал с единственной целью — причинять боль другим.

Укротительница вскинула посох, задирая клыкоморе голову и захлопывая ей челюсти. То ли действия женщины, то ли ее звериная магия заставили монстра мгновенно покориться. Ириме издала какое-то отрывистое шипение и вонзила свой посох в шею клыкоморы.

Красный свет вырвался из пасти чудовища, брызнул между мигательными перепонками глаз. Тело застыло в агонии, а потом мощный хвост ударил по сети загона. Луриэн и Филендуил мгновенно пригнулись и прикрыли руками головы, но зверь даже не попытался ударить снова. Он подчинялся рефлексам, реагировал на боль совершенно бессознательно, ибо собственной воли бестия давно лишилась. Сетка еще колыхалась, но спазмы, скрутившие клыкомору, утихли.

— Теперь твой скакун проснулся, заклинатель, — сообщила Ириме.

Луриэн наклонил голову:

— Прими мою благодарность, укротительница.

— А твой зверь отличной породы, — продолжила Ириме, кивнув на Отраву. В это время бывшая клыкомора Эодриана, обнюхав ее руку, лизнула покрытую неровными шрамами кисть женщины.

— Да, — согласился Луриэн.

— Однажды ты мне расскажешь, как тебе удалось добыть асглирского скакуна.

— Однажды?

— Мне сказали, вы направляетесь в Бездонное Ничто, на запад от Тураха.

— А я думал, Гуэтену сплетни неведомы. Но, похоже, им тут нечему учиться у Бриомдара.

— Если ты намерен одолеть зверя, тебе потребуется укротитель. Я.

— Мне не нужно ломать зверя, просто поймать и доставить.

Ириме скривилась в усмешке:

— Три пары рук, считая твои. Чтобы привести зверя, который предположительно больше левиадона.

— Ты его видела?

— Своими глазами? Нет. Его никто не видел. Но некоторые укротители, заглядывавшие в те края, ощущали тень его души. Кое-кто даже искал его, но никто не вернулся, поэтому Анаэр запретила альвам Тураха с истинной душой пытаться поймать зверя. — Теперь Луриэн понял, почему королева решила послать его. Либо он приведет чудовище, заполучить которое анклав стремился столько лет, либо Анаэр избавится от принца. Что ж, логика железная. — Два моих ученика, Фловэйн и Валанир, последними отправились на поиски логова монстра.

— Так ты хочешь отомстить?

Тонкие губы Ириме растянулись, почти сложившись в улыбку, из узких щелей в уголках рта вырвались пузырьки. У Луриэна сложилось неприятное впечатление, будто она смеется.

— Едва ли. Фловэйн был одарен, но мягкосердечен. Валанир тоже. Мой интерес к ним угас, когда они решили меня оставить.

— Так почему же ты хочешь помочь мне? — поинтересовался Луриэн.

— А почему тебя это волнует?

— «Волнует» — сказано слишком сильно. Я нынче стал подозрителен.

— Мои причины известны лишь мне. Но удовлетворение от подчинения неведомого чудища — для большинства укротителей достаточно веская причина, чтобы рискнуть и прогневить королеву. Добьемся успеха — прославимся. Жажда славы всегда двигала Убрайхом, моим учителем, и Гилеаном — его учителем. Конечно, мои подвиги давно уже затмили деяния их обоих. Они тоже были слабы, каждый по-своему. Знаешь ли ты, что именно я укротила ту глубинную кобылицу, на которой скачет в бой сама Анаэр? Но всегда есть к чему еще стремиться, чего еще достигать — прежде чем мое имя запомнится наравне с Мору и первыми укротителями. — Ее улыбка, если это была улыбка, угасла. — Кроме того, я нужна тебе. Ломка зверя — последний способ использовать таланты укротителя. Зверя надо выследить. Поймать. Связать. Укротитель владеет всеми этими навыками. — Она повернулась к Филендуилу. — Глефобоец в считаных неделях отсюда. Или я неверно расслышала, заклинатель?

Старый элгаэнит оглянулся на Луриэна, словно спрашивая разрешения, потом устало кивнул укротительнице.

— Я нужна вам, — заключила Ириме.

Луриэн нахмурился. Он не привык к бескорыстным предложениям помощи.

— И ты ничего не хочешь взамен?

— Только возможности оказаться там.

Луриэн переглянулся с Филендуилом и Намариэль, потом пожал плечами:

— Отлично. Неси свое снаряжение, бери своего скакуна, если он у тебя есть, и отправляемся через час. Если что, ждать тебя никто не будет.

По мере погружения в глубины Зеленой Балки с водой происходили странные вещи. Сперва она еще походила на воду: была жидкой. Приложив небольшое усилие, Филендуил сумел смешать ее, чтобы создать эфирное море. Луриэн мог в ней плавать. Мог дышать, хотя она горчила и обжигала горло, проникая в легкие. Однако вода не должна сверкать так, словно каждая капля заключена в изумруде. И петь не должна. Ее голос звучал хором миллиона сирен, робких, но голодных, невидимых глазу, появляющихся лишь в призрачной гармонии и неестественной ласке потоков, оглаживающих кожу альвов. Вода не должна ничего такого делать. Смех — или что-то зловеще напоминающее его — лился из ниоткуда, метался между безумными нагромождениями кораллов и скал, невозможных ни на какой глубине. А они уже погрузились куда глубже, чем когда-либо заплывал Луриэн. Глубже, чем кто-либо, кроме, быть может, самого одинокого глубиннорожденного, осмеливался отправляться.

Немыслимой была не только география. Многими милями ниже мест обитания светящихся рыб и иных существ, ниже слоев, куда проникают рассеянные лучи солнца Гирана, тьма должна царить абсолютная.

А вода не должна сиять.

Но свет и вода имеют куда больше общего друг с другом, чем с той субстанцией, сквозь которую плыли сейчас Луриэн и его спутники.

Магия.

Магия, а не вода заполняла самые темные дали Бездонного Ничто за пределами всех вообразимых границ Зеленой Балки. Изначальная энергия творения, оставшаяся от основания мировой сферы, пребывала здесь, застоявшаяся и тяжелая. Говорили, что у границ реальности еще можно найти примитивную силу, бьющий поток магии Жизни, который Владение когда-нибудь усмирит и приручит, включив в природные циклы Гирана. Но магия океанов была совсем иной. Стихийной? Да. Разрушительной? Да. Но еще и вялой, как одряхлевший дракон, свернувшийся калачиком в ущелье подальше от глаз смертных и богов, проспавший целые эпохи, оцепеневший, растекшийся под титаническим давлением настоящего океана.

И даже это наделяло Бездонное Ничто лишь аналогом физических свойств, которых эти глубины просто не имели — да и иметь не могли.

Альвы погружались все глубже и глубже, пока Луриэн не почувствовал, как нос его наполняется кровью, которой феноменальное внешнее давление не дает политься из ноздрей. Глаза дергались. Сердце болело. Эта среда не годилась для идонетов.

Совершенно не годилась.

Но Ириме вела их все глубже.

— Дальше, — сказала укротительница, когда они остановились передохнуть, дожидаясь, когда Филендуил достаточно оправится для следующего броска. — Если Глефобоец ищет тебя, то вполне может отложить атаку на Гуэтен и пойти за тобой.

Луриэн только покачал головой, слишком вымотанный, чтобы говорить. Даже величайшим прорицателям душ Бриомдара пришлось бы сильно постараться, чтобы вытащить одинокую потерянную душу из просторов Бездонного Ничто.

Это ведь все равно, что искать определенную песчинку на песчаном пляже.

Так что они ждали.

Чуть позже в тот же прилив Луриэн встретил своего первого демона.

Сначала его увидела Намариэль.

Лук ее взлетел прежде, чем Луриэн ощутил в не-воде деформирующий эффект появления демона. Намарти выстрелила, но стрела рассыпалась раньше, чем слетела с тетивы, взорвавшись под высоким давлением.

А демон бросился в атаку.

В его природе было что-то катастрофически нестабильное. Руки превратились в щупальца, потом в ласты, затем в студенистые псевдоподии, а после снова в руки — метаморфозы задерживали существо, и оно запиналось там, где легко могло бы плыть. Заклекотав как чайник, поставленный на жар-камень, Глубинная Роща, растопырив когти, ринулась на бесформенную тварь. Из ран демона хлынула энергия, отогнав обезумевшую парию, а в прорехах плоти заворочалось нечто циклопическое, жабоподобное. Луриэн пришпорил Отраву и поспешил на помощь дриаде как раз в тот момент, когда из-под вспоротой кожи на плече демона показалась длинная алебастрово-белая рука с клешней на конце. Демон повернул голову. Хрустнул хребет. Изо рта, наполовину прекрасного, наполовину отвратительного, высунулся и принялся разворачиваться скрученный спиралью язык. Принц вскрикнул от ужаса. Отрава встала на дыбы. Ее наездник в панике выхватил из ножен Аэслекай, но даже его свет здесь померк, не причинив ни воину, ни демону ни малейшей боли.

Ириме обогнула вывернутую шею демона и вонзила свой посох боли в гнилое брюхо твари. Лоскутное туловище заколебалось — точно рябь прошлась по отражению, но едва ли тут сработала магия друхиррина, заключенная в посохе, — скорее уж дело было в стойкой и тренированной душе той, что владела посохом.

Вновь утративший форму демон отшвырнул укротительницу в сторону, закружился волчком, наматывая на себя возникающие из ниоткуда золотистые ленты доспехов, — и повернулся к Луриэну уже в виде прекрасного гермафродита. Облизнув острые как шипы зубы, демонетка послала принцу воздушный поцелуй.

Луриэн уронил Аэслекай в не-воду и вскрикнул.

— Возвращайся в глубины, — пробормотал Филендуил, направляя на демона обвитый лозой посох и мелко-мелко тряся свободной рукой. Демона обвил вихрь. Заклинатель приливов привык управлять природной магией океанов, но на сей раз он имел дело с бездонным резервуаром сырой энергии творения. Призванный им вихрь разорвал демонетку на эфирные лоскуты и швырнул их в океан, создавший ее. Ударная волна опрокинула всех присутствовавших.

— Что это было? — прохрипел Луриэн, поднимаясь.

— Демон, — ответила Ириме. — Магия здесь — чистое творение. Она не сглаживается никакой силой. Этого достаточно, чтобы поддержать существование демонов, но они зависят от душ смертных, дающих им форму и направленность.

Луриэн нахмурился, но ничего не сказал. Поднял Глубинную Рощу и убедился, что она крепко привязана к сбруе Отравы.

Ему не хотелось дольше необходимого размышлять о форме, которую придала демону его душа.

— Она ведет нас в никуда, — прошипела Намариэль, глядя вдоль древка своей стрелы, как умеют только намарти — отвернув лицо, чувствуя, что находится за наконечником.

Луриэн не мог и представить, что же способно скрываться в этом кошмарном месте.

Его собственные, куда более ограниченные чувства и воображение позволяли различить Ириме, окутанную изумрудным магическим сиянием, присевшую на корточки с прижатой к каменному дну ладонью. Время от времени она поднимала взгляд и о чем-то советовалась с Филендуилом. Заклинатель приливов спешился, его клыкомора беспокойно дремала неподалеку. Приливы уходили и приходили, а дискуссии становились все длиннее и ожесточеннее.

— Заклинатель, кажется, согласен с тобой, — проговорил Луриэн.

— Потому что мы оба правы.

Луриэн стиснул виски, фыркнул, втягивая носом очередной кровавый сгусток, и натужно откашлялся. Эфирное море лишь слегка смягчало давление и чем глубже они забирались, тем тяжелее становилось. Он вытер руку о доспехи.

— Надо ли напоминать, что именно из-за тебя мы здесь?

— Неужели, мой принц, неужели? Что-то я не припомню, чтобы нарушала клятву. — Слепой взгляд Намариэль уперся в Луриэна, хотя нацеленная куда-то стрела даже не дрогнула. — Ты всегда тянулся к самому яркому. В твоем детстве это была Лагете. В Элгаэне — Наэль. Какое-то время самой яркой была я, пока ты не потерял голову из-за вот этого. — Она повела бровью, указывая на Аэслекай, висящий в ножнах за спиной Луриэна. — Теперь это Гвиндир. Что ж, бери ее, собери хоть целую когорту раболепных намарти, если тебе этого хочется. Возможно, боги никогда не увидят нас исполнившими клятву. Но я буду твоей королевой — во всем, кроме имени.

— Я никогда не спрашивал, почему ты убила Наэля, — пробормотал Луриэн.

— Ты не спрашивал, потому что и так знаешь. Он стоял на твоем пути. А значит, и на моем.

— А Гвиндир? Она не на твоем пути?

— Она тебе скоро наскучит. — Намарти ухмыльнулась внутреннему протесту Луриэна. — Уверена, сейчас Гвиндир кажется тебе прекрасной, но в ней нет того, что удовлетворило бы тебя. Так что наслаждайся ей, пока можешь.

Впереди поднялась Ириме. Филендуил пинком разбудил клыкомору, вскарабкался в седло, поднял посох.

— Опять, — вздохнул Луриэн.

Время утратило определенность. Не было ни смены дня и ночи, ни приливов и отливов. Даже ощущение времени обрело странную эластичность. Иногда Луриэну казалось, что они покинули Гуэтен всего несколько часов назад, а иногда — что с тех пор прошли сотни лет. Ждут ли еще Галрохир с Махбором? Что если он опоздал? Что если Лараме в гневе сокрушила анклав? Что если Гуэтен сдался? Что если все умерли века назад? Что если дети Лучезарной Королевы правят теперь Зеленой Балкой из замков-пергол Двай-Хора, борясь с ядовитыми приливами Гайморизы, пока безымянный, всеми забытый наследник погружается все глубже и глубже в ничто? Однажды он испытал дежавю: принц уже видел эту медно-красную кряжистую скалу, а возле скалы себя самого, удаляющегося в противоположном направлении. Луриэн проговорился об этом Намариэль, которая заявила, что магия морочит его и что он дурак, если думает, что видел все своими глазами.

Он не поверил ей ни на секунду.

Принц перестал полагаться даже на подсчет снов. Теперь все происходило как во сне. Единственное, что осталось ему в этом безвременье, — подсчитывать заклинания Филендуила, чем Луриэн и занимался с религиозным рвением.

После каждого броска силами старого мага они отрывались от путей приливов, переносясь на неисчислимое расстояние от прежнего места, и останавливались ровно на столько, чтобы Филендуил мог передохнуть и восстановиться. Взглядом укротителя Ириме обшаривала океан, разыскивая следы дичи; Намариэль с ее чувствами намарти караулила на случай нападения демонов, пока двое ишараннов были заняты. Луриэн, не имеющий ничего, чтобы внести свой вклад, одержимо занимался подсчетами и постоянно тревожился, правильно ли запомнил цифры, — и, чтобы не так волноваться, принялся делать зарубки на боку Отравы. Та не возражала. И даже ничего не заметила.

А потом, когда силы Филендуила возвращались, они с Ириме начинали спорить.

Луриэн поставил девятнадцатую зарубку на шкуре клыкоморы.

К двадцать четвертой отметке принц заполнил плечо Отравы и перешел на плавник. После тридцать второй она что-то почуяла и попыталась цапнуть руку с ножом. Он приструнил ее, хорошенько стукнув по носу, и старательно выцарапал тридцать третью черточку.

После пятьдесят второй зарубки Ириме объявила, что они уже близко.

— Там что-то живое, — оповестила она. Но в голосе укротительницы прозвучало так мало энтузиазма, что Луриэн — после пятидесяти трех бесплодных бросков — не поверил в ее искренность.

— Ты уверена? — спросил он.

— А ты уверен, что здесь есть течение, которое давит тебе на уши? Уверен, что сердце бьется в твоей груди? Это говорят тебе твои чувства. — Она отвернулась. — Так что да, я уверена.

Ландшафт, открывающийся перед ними, был изрезан ущельями и усеян рядами шпилей-шипов, словно океанское дно извергло из-под себя расплавленный камень, чтобы облачиться в броню. Величественные структуры торчали под всевозможнейшими — а порой и под вовсе, казалось бы, невозможными — углами, сверкающие и зловещие. Среди зубцов виднелись более грубые нагромождения скал и спекшейся магии — короны и полумесяцы, ротонды и штабеля. Казалось, что из земли их извлекли те же сокровенные процессы, что сотворили шпили, но из-за скрытого дефекта процесс роста нарушился, приведя к возникновению иной, геометрически несовершенной формы.

Образование, лежащее на линии взгляда Ириме, было правосторонней спиралью отвердевшей магии воистину чудовищных масштабов. Сотни футов у основания, тысячи в высоту. Привалившаяся к шпилю втрое выше его спираль очень напоминала раковину какой-нибудь колоссальной улитки, и Луриэн вот-вот ожидал увидеть, как сочится из отверстия у подножия мягкое тело, шевеля рожками размером с левиадона в поисках добычи — альвов.

Он не осмеливался даже дышать.

— Не может же быть, чтобы Анаэр отправила нас именно за этим, — прошептал Луриэн. — Не может же?

Ириме хмыкнула.

— То, что в Бездонном Ничто обитают существа таких размеров, — вполне может быть. Наверняка. Но будь спокоен, принц. То, что ты видишь сейчас, — творение природы и времени. Монстр, на которого мы охотимся, просто живет внутри.

— Откуда ты знаешь?

— Опять этот вопрос? Просто знаю.

— Чувствуешь еще что-нибудь?

Укротитель прикрыла глаза и надолго застыла, потом покачала головой:

— Зверь огромен, но не так велик, как ты опасаешься. Он стар. И очень силен. — Глаза женщины открылись. — Это все, что он позволил мне увидеть.

— Позволил?

— Он еще не знает о нас, если это тебя волнует, но он магическое существо и подсознательно… подсознательно чует меня точно так же, как я его.

— Мы пойдем в это логово и захватим монстра? — Оставив вымотанного Филендуила и двух покорных клыкомор, к Луриэну и Ириме подплыла Намариэль. — Или выманим его наружу, чтобы сразиться в открытой воде?

И она, и принц повернулись к укротительнице. Та пожала плечами:

— Чем мы можем выманить существо, не двигавшееся со времен сотворения сферы мира?

Луриэн оттолкнулся ногой и поднялся выше, чтобы лучше видеть, подплыл на несколько дюжин футов ближе к жерлу пещеры. Предвкушение и страх сдавливали его грудь, жгли сердце. Он все еще мог развернуться и отправиться домой, где бы этот дом ни находился, если Ванглир покончил с Гуэтеном. Но Намариэль была права насчет него: что-то в этом бескрайнем безвременье обнажило душу ахелианина перед богами и перед ним самим. Луриэн хотел заполучить этого зверя, хотел просто потому, что зверь находился здесь, а он сказал, что одолеет его. Принц был потомком китаев, а те — азуров. Что же он за король без своего дракона? Мало-помалу желание вытеснило из тела страх, не оставив от него ничего, кроме редкого покалывания в пальцах рук и ног. Луриэн не желал возвращаться с пустыми руками к унижению и поражению. А может, и к смерти. Правда, принц был уверен, что бежал бы прежде, чем до этого дошло. Если бы дошло. Но куда бежать? К чему? В Двай-Хор? В водоворот? Он стиснул челюсти и вдруг обнаружил, что решение уже принято.

— Мы идем внутрь. Ириме?

— Крюк-копья и сети, — распорядилась укротительница. Ее негромкий голос перешел в рык, адресованный всем. — Они в седельных сумках ваших клыкомор, я сама их навьючила. — Ее улыбка достойно дополнила друхирринские татуировки, покрывающие лицо. — Сегодня вы все станете намарти-укротителями. Гоните на меня монстра, а потом отвлекайте, пока я буду сокрушать его разум.

— Сдается мне, ты взяла задачу попроще, — заметил Луриэн.

Укротительница глянула на него через плечо.

— Скажи это моему учителю. И его учителю. Рука Убрайха давно переварена желудком глубинной кобылицы Анаэр. Как и нога. Я уже говорила, что зверь этот — существо магическое. Так что уверяю: защищен он не только тем, что можно увидеть глазами.

Луриэн приподнял наброшенную на бока Отравы попону. Под ней оказалась вторая дорожная упряжь. Брюхо клыкоморы перетягивали кожаные ремни, снабженные петлями, заклепками, застежками и прочими креплениями для снаряжения. Большинство герметичных мешков с водой и едой уже опустели. Луриэн старался об этом не думать. О пище он будет беспокоиться завтра, если выживет. Длинное копье, или, скорее, пика, предназначенное, чтобы держать какого-нибудь злополучного намарти как можно дальше от зубов добычи, поддерживали два свисающих крюка. Пика в половину длины Отравы тянулась от плеча до хвоста клыкоморы. Древко было толще, чем у обычного боевого копья, а отметины от зубов и когтей на нем говорили о том, что оружием часто пользовались. Клинков было два. Один — длинный и прямой с обращенными назад зубцами. Второй — загибающийся к рукояти и зазубренный с внутренней стороны. Оружие явно предназначалось для того, чтобы лезвия оставались внутри того, во что вонзились, и причиняли как можно больше ущерба, если добыче все же удалось бы вырваться.

Филендуил разглядывал такое же копье, закрепленное на его клыкоморе, хотя ясно было, что старику будет не так легко сыграть роль намарти-укротителя, как его принцу. Заклинатель дергал попону своего скакуна, сипло жалуясь на больные суставы и унижение. В идеальной реальности силам ишаранна непременно нашлось бы применение в грядущей битве, но если эта реальность и скрывалась где-то неподалеку, Луриэн ее еще не нашел. Филендуил обессилел. Даже его виноградный посох облысел, отдав последние ягоды обильного урожая, чтобы они перенеслись так далеко в Бездонное Ничто. И когда Намариэль, проплывая назад, чтобы забрать собственное копье, взяла на себя заботу о задремавшей клыкоморе, заклинатель не стал возражать.

Луриэн освободил свое крюк-копье одновременно с Намариэль и взмахнул им, держа в вытянутой руке, восхищаясь идеально изготовленной смертоносностью.

Скалистое основание дрогнуло. Пульсация побежала по не-воде, докатилась до альвов. Спиральная структура перед ними заскрежетала о шпиль, к которому приваливалась, и из жерла ее хлынуло что-то черное, маслянистое, магическое и материальное одновременно — проявление злобы и силы древнего существа. Луриэн опустил крюк-копье, приготовившись к бою. Намариэль сделала то же самое, инстинктивно потянувшись к луку — раковина вновь издала недовольное ворчание.

— Не трогай, — велела Ириме.

Намарти разжала пальцы и выпустила шепчущий лук, потом медленно отвела руку. Дрожь пошла на убыль и прекратилась вовсе.

— Немыслимо, — выдохнула Ириме. — Зверь, должно быть, демонический. Или настолько пропитался сутью Бездонного Ничто, что обрел некоторые его свойства. Он улавливает ваши злые намерения. — Укротительница обернулась. Жестокое восхищение исказило ее и без того непривлекательное лицо. — Я ошиблась, принц Луриэн. Очень сильно ошиблась. Зверь знает, что мы здесь. И знал еще до того, как мы догадались о его присутствии.

Пальцы Намариэль снова потянулись к луку, хотя тот и был здесь бесполезен.

— Тогда не думаю, что нам стоит рисковать и лезть внутрь, если он ждет в засаде.

Луриэн вгляделся в темноту пещеры. Пойманный на крюк, подцепленный копьем укротителя точно добыча, он не мог освободиться, не вырвав с болью кусок собственной плоти.

— Согласен, — сказал принц, улыбнувшись. Ему кое-что пришло в голову. — Пойти должен только один из нас.

Время утратило смысл. Луриэн остановил его. Мысли застыли, как щепки, стиснутые льдинами, дрейфующими среди холода и безмолвия. Душа принца неслась в этой пустоте, без корней, по воле течений, наблюдая за ним, как он наблюдал за ней. За границами разума улыбнулось тело. Пальцы сомкнулись на древке копья, потащили. Движение растянулось на целый ледниковый период. Луриэн ничего не чувствовал. И эхо злобы не вторило шелесту покинувшего ножны клинка.

— Пом…

Рот Ириме приоткрылся, ее слова нелепо замедлились.

— Цель…

Медитативные упражнения, которым мать учила маленького Луриэна, успокоили его душу, отделили от мыслей, отсекли от тела. Демоны — создания страха и эмоций, знакомые формы, которые они принимают, — всего лишь обрывки смертного подсознания. Демон или даже магическая бестия Бездонного Ничто не почерпнут ничего из того, чего не чувствует даже Луриэн. Он — пустой колодец, остывшая звезда, черная дыра. Он — свет, утонувший в морской глубине. В транс принц погрузился с одной-единственной целью — скрыться. Луриэн ненавидел это состояние, презирал испытываемые им ощущения и гнушался мыслей, открывающихся оцепеневшему разуму. Зато монстр ни за что не почует его приближения. А ему нужно лишь ранить зверя, заманить в ловушку, чтобы Ириме и остальные могли последовать за ним внутрь.

— О…

Укротительница все еще что-то говорила, когда тело Луриэна взяло у нее сеть, перекинуло ее через плечо и поплыло к входу в пещеру.

Путь занял вечность, но он не торопился.

Тело вплыло внутрь и огляделось, пока разум парил между мыслями и смутными образами будущего, где очерчивались и зверь, и клинок. Внутри было темнее, чем снаружи: морщинистые стены защищали пещеру от бесконечных потоков магии творения. Луриэн-тело выставило вперед Аэслекай. Аметистовый свет душ расползся, как водоросли, по стенам раковины, не принеся великого откровения. Проход вел вверх и вглубь, к далекому центру раковины. Местами стены были зловеще запятнаны эссенциями душ; тут и там зияли впадины, оставленные зверем в ткани эфира. Для чувств смертного отметины оставались невидимыми, но Луриэну с его измененным восприятием они казались тлеющими рунами, начертанными на металле только что выкованного клинка. Принц понял, как Ириме удалось выследить зверя в безбрежных океанских просторах. Существо не провалялось в спячке в своем логове все холодные эпохи после творения. Оно выходило. Охотилось. Кормилось. И возвращалось.

Чудовище было здесь.

И знало о Луриэне.

Тело ответило на понимание чем-то называемым страхом. Холод проник в его кости, заморозил внутренности. Но принц был отгорожен — от страха, от холода, от монстра. Зверь не чувствовал, что здесь он. Держа светящееся копье, служащее одновременно факелом и талисманом, Луриэн-тело поплыло глубже.

Проход сужался: оставаясь просторным, он постоянно изгибался, изгибался, пока Луриэн не перестал различать верх и низ. Осталось только вперед и назад. Свет копья охватывал все меньшую поверхность сближающихся стен. Во рту жгло. Мышцы ныли от напряжения. Принц не знал, сколько это продолжалось, ибо время ничего не значило для абсолютно свободного разума. Холодный расчет говорил, что каждый оставшийся позади фут делает монстра на фут меньше, чем он мог бы быть, но отделение тела от души и сознания не было односторонним. Страх оставался неведом, пока он наблюдал издалека. Хотя в любом случае это было слабым утешением. Там, где плыло тело Луриэна, места оставалось достаточно для левиафана. А впереди еще мили туннеля. Принц забыл о рациональности и хотел встретиться с монстром прямо сейчас.

Он плыл дальше.

Разум его меж тем приспособился к пространствам между моментами. Промежуток между прошлым и настоящим уже не тянулся так долго, как прежде.

Свет Аэслекая озарил еще одно пятно сущности на стене. Луриэн-тело замерло. Это была первая отметина после той, которую он заметил на стене у входа. Случайность? Или зверь близко? Может, так монстр пометил территорию? Или это метка-предупреждение?

Утробное рычание вырвалось из туннеля впереди — низкое, вибрирующее, басовитое.

Плоть преобразила звук в мысленный образ. А вместе с образом пришел ужас, от которого не ограждала никакая степень отделенности души — ну кроме разве что неминуемой смерти. Зверь знал о нем. Но как? Он же полностью контролирует себя. Лагете и та поразилась бы. Возможно, даже нашла бы в своей душе силы похвалить его впервые за свою долгую жестокую жизнь. Принц заметил искру эссенции души где-то в водовороте сырого эфира за стенами пещеры. Где-то позади. Души альва. Души Филендуила, поспешно скрывшейся. Только недостаточно быстро. Впереди раздался новый рык. Ответы медлили формироваться, и он вернул мысли обратно в холодную оболочку тела. С тем же успехом принц мог бы себя поджечь, но это уже не имело значения. Он и так привлек внимание зверя. Нужно было действовать.

Луриэн направил копье вглубь пещеры.

И зверь появился, но лишь на мгновение.

Фиолетово-синее сияние копья скользнуло по лоснящейся коже в серо-зеленых пятнах, высветив пульсирующие под полупрозрачной плотью, налитые кровью вены. Оно отразилось в гигантском глазе, выпученном, черном. Любой иной свет этот глаз поглотил бы без следа и без отблеска. Глыба носа. Промельк зубов.

Мгновения оказалось более чем достаточно.

Движение туши вызвало в замкнутом пространстве туннеля компрессионную волну. Еще до того, как гигант приблизился. Луриэн подлетел вверх, как обломок кораблекрушения во время шторма. Свет души заскользил по неровным стенам, словно пытался за что-нибудь зацепиться. Отчаянно сжимая копье, Луриэн принялся шарить другой рукой у себя за спиной. Пальцы что-то задели. Липкое, но жесткое. Плавник. Однако ухватиться принц не успел — налетевшая волна закружила и отбросила альва. С криком разочарования он потянулся снова, уже подумывая, не бросить ли Аэслекай, чтобы освободить обе руки, но в конце концов скрюченные пальцы зацепились за выступ шириной с ноготь на боку монстра.

И если раньше он просто бестолково кувыркался, то теперь его весьма агрессивно понесло вперед.

Вода била по голове, вдавливая ее в плечи, расплющивала тело о панцирь чудовища, орала прямо в уши: Отпусти! Пальцы соскальзывали. Луриэн согнул руку, перенося жгучую боль с фаланг на кисть, скрыл лицо от пощечин встречного потока и завопил, когда монстр вылетел из пещеры, точно гарпун-острога. Здесь принц сорвался. Головная волна отшвырнула его далеко в сторону от мчащегося вперед чудовища.

За пределами тьмы пещеры Луриэн наконец разглядел зверя.

Кошмар. Порождение первозданной тины, раздутый до масштабов смертельного ужаса, чтобы править океаном. По виду это был аллопекс, но впятеро больше любого чернарха, заключенный в блестящую изумрудную броню древнейшей магии, под которой виднелась серая студенистая плоть, набитая внутренними органами. Сердце бешено колотилось в клетке из призрачно-белых костей. Жабры шевелились, как раздуваемые ветром паруса. Четко различались каждая вена, каждый сосуд, тянущиеся к гигантской пасти с полупрозрачными деснами и многочисленными рядами огромных хрящевых зубов. Другого такого монстра не было во Владениях Смертных. Уникальная мерзость, разбухшая и мутировавшая в новую, жутчайшую форму под влиянием забытых магий Бездонного Ничто, не имела названия. Ни одно имя, известное в храмах укротителей, не могло отдать ему должного, но подсознание Луриэна уже подобрало твари подходящий титул.

Дхаратхай.

Что на элтаррине Пробужденных означало — черный дракон.

Вот чем монстр был для Луриэна. Вот чем он будет.

Он хотел его.

Зазвенел пронзительный боевой клич, и Луриэн, забив руками и ногами, перевернулся, приняв в воде нормальное положение. Потом он посмотрел туда, откуда несся крик, и увидел Намариэль, натягивающую тетиву. Впереди нее неслась клыкомора Филендуила — ужас пробился так глубоко в ее искалеченный мозг, что пересилил и инстинкт выживания, и покорность укротителю. Зверь присоединился к атаке, но если его действия и были осознанными, Луриэн этого не заметил. Это было безумие гнета. Сам Луриэн ни разу не испытывал его воздействия, но наслушался мрачных историй от воинов вроде Галрохира, пытавшихся привести в свои анклавы живых пленных. Говорили, что океанские кланы орруков рыскающие на мелководьях, постоянно страдают от него, чем и объясняется их свирепость и мания к разрушению. Клыкомора из Элгаэна была слабее и не так хорошо выдрессирована, как Отрава, поэтому даже грубые проклятия Ириме не смогли задержать ее.

Дхаратхай перекусил скакуна пополам. Голубоватая кровь брызнула с его клыков. Задняя часть гигантского угря извивалась в челюстях монстра, истекая кровью.

— Матланн! — охнул Луриэн. — Храни нас!

Намариэль выстрелила.

После первой встречи с демоном Бездонного Ничто Филендуил заколдовал ее колчан, чтобы стрелы выдерживали давление, но лучше бы чародей поберег силы — снаряд сломался, ударившись о броню дхаратхая.

Филендуил в ужасе вскрикнул и ткнул крюк-копьем укротителя в незащищенную морду чудовища.

Щелкнули челюсти, дробя твердое древко. Клинки монстр просто проглотил. Луриэн видел, как они опускаются по пищеводу. Хорошо еще, что рывок отбросил заклинателя приливов от пасти твари, дав Намариэль время поймать старика за щиколотку и оттащить подальше. Дхаратхай мгновенно покончил с копьем укротителя и развернулся, преследуя двух альвов. Намариэль выпустила еще одну стрелу. На этот раз она целилась в глаз — от ее выстрела он лопнул, как виноградина каулерпы под сапогом ахелианина. Рык, рвущийся из глотки дхаратхая, сделался еще громче. Может, от боли? Но Луриэн не видел никаких свидетельств того, что чудовище способно ее испытывать. Возможно, звук порождала скорость. Мощные мускулы двигали хвостовой плавник из стороны в сторону — зверь набирал ход.

Пара альвов разделилась. Бестия пронеслась между ними и, разочарованно щелкнув челюстями, погналась за Намариэль.

Луриэн понял, что чудовище не обращает на него внимания. Возможно, остаточный эффект транса все еще отгораживал его душу от чувств, хотя вероятнее — примитивное рыбье сознание просто не могло удерживать в голове две цели разом. Так или иначе, принц не собирался упускать преимущество.

Дхаратхай стремительно сокращал расстояние до Намариэль, и намарти, даже не оглядываясь, прекрасно это осознавала. Повернувшись, она сделала выпад крюк-копьем. Лезвие скрежетнуло по челюсти монстра, расщепив магическую броню, и воткнулось в плоть, так что Намариэль, сжимающая древко, оказалась вне досягаемости страшных челюстей. Шея чудовища, толщина которой, пожалуй, превосходила длину шеи обычного аллопекса, выгнулась к ней, пасть щелкнула в нескольких дюймах от ноги намарти.

Луриэн нахмурился, почти разочарованный, когда вихрь пузырей подхватил Намариэль и унес ее от опасности. Какая-то его часть испытывала искушение переждать пару ударов сердца и полюбоваться, как намарти выпотрошат, как и несчастную клыкомору. Но алчность пересилила мелкую жажду мести.

Дхаратхай должен принадлежать ему. Принц знал, что обещал монстра Анаэр, но с этой проблемой можно разобраться позже. Разобрался же он с Махбором и его драгоценным копьем. Он хотел подчинить этого зверя.

Это его дракон.

Что-то неуправляемое, дикое в душе принца завопило и толкнуло его к дхаратхаю. Аэслекай вонзился в брюхо чудовища. Крупнозернистые пластины магической брони треснули под ударом колдовского копья, из поврежденного сегмента вытекла студенистая серая кашица. Монстр дернулся и встал на дыбы, отбросив покатившегося кувырком Луриэна. Когда он остановился и выпрямился, чудовище уже неслось прямо на него, скрежеща зубами и разгребая грудными плавниками жидкую магию.

— Луриэн!

Стрела Намариэль воткнулась в стык толстых пластин на голове дхаратхая. Выхватывая стрелы и спуская тетиву так стремительно, что сама превратилась в размытое пятно в воде, намарти усеивала башку чудища белесыми древками. Дюжина стрел сломалась о закаленную магией плоть. Зверь выгнул спину, защищая бронированной тушей более уязвимую голову. Однако очередной меткий выстрел выколол монстру второй глаз, расплескав по шкуре черную слизь. Дхаратхай яростно завертелся, защелкал зубами, вспенивая вокруг воду, и едва не вцепился в бедро Луриэна. Но взвихрившийся под брюхом монстра водоворот подтолкнул чудовище вверх и пронес над головой ахелианина. Челюсти схватили пустоту, а принц крутанулся и снизу ударил копьем в живот бестии. Только вот острие не нашло там уязвимой точки, как находило у левиадона, и дхаратхай просто пролетел сверху — разъяренный и ослепший, но во всем остальном невредимый.

Луриэн прижал руку к собственному животу, словно желая убедиться, что ноги удерживает на месте не только давление воды. Он посмотрел вниз и увидел скрытого рябью заклинателя приливов.

— Весьма обязан, — прохрипел он.

Филендуил не ответил. Он уже тащился назад к безмятежно дрейфующей возле снаряжения идонетов Отраве. Зверь со сломленным разумом равнодушно пробовал трепещущим языком волны, докатывающиеся до него со стороны дхаратхая.

Намариэль бросила на тетиву очередную стрелу.

Луриэн поднял копье.

— Не убейте его! — крикнула Ириме.

Мастер-укротитель держалась до сих пор в стороне от схватки, защитив свою душу дисциплиной, как Луриэн ритуалом, но теперь она вступила в сражение — с криком, бывшим и смертельным проклятием на друхиррине, и магическим импульсом укротителей. Заклятье ударило прямо в мозг дхаратхая, раскололо противоестественный панцирь на его голове. Из трещин засочилось серое вещество. Вода вокруг чудовищного аллопекса забурлила, вспенилась, замутилась кровью и вытекшим мозгом. Зверь бился в агонии. Луриэн не мог больше на это смотреть. Он поплыл прочь, стараясь держаться как можно дальше.

С ревом раненый дхаратхай разинул пасть и вырвался из мутной воды — прямо на Луриэна. Вскрикнув, принц инстинктивно поднял Аэслекай. Клинок копья вонзился в мягкое нёбо гиганта. Монстр захлопнул пасть. Лязгнули зубы. В лицо Луриэну ударила вонь застоявшейся магии, донесся скрежет искореженного металла. Задохнувшись от отвращения, он оттолкнул от себя копье, призрачный свет которого лился сейчас по венам чудовища, по челюстям и зубам. А дхаратхай снова разинул пасть и взвыл.

—Убей его! — заорал Луриэн. — Убей сейчас!

— Он мой! — Глухой экстаз Ириме колоколом зазвенел в ложной тьме. — Я взяла его.

Монстр толкнул Луриэна вперед, челюсти вновь с лязгом сомкнулись. Ириме метнула еще одно болевое проклятие. Дхаратхай содрогнулся. Луриэн чувствовал, что зверь ослаб. Он потянул древко копья, и кровь брызнула изо рта гигантского аллопекса, но это, кажется, еще больше взбудоражило хищника. Вернулся Филендуил, волоча тяжелую сеть, и набросил ее на голову дхаратхая. Луриэн выругался: вес сетки подтащил его ближе к пасти чудовища. Рычание, доносящееся из пещеры-глотки, напоминало ему звуки смерти: хлопанье черных плавников нетхиров, переправляющих души проклятых от врат Мирая в древнюю преисподнюю альвов. Все, что принц мог сделать, это крепче стиснуть древко копья и оттолкнуться от сети. Намариэль подплыла сверху и ткнула в пасть дхаратхая крюк-копьем, осыпав Луриэна деревянными и железными щепками.

— Прекрати! — рявкнула Ириме, вгоняя свой посох боли прямо в макушку чудовища. Затрещали ломающиеся кости. Мучительный спазм встряхнул гиганта, отбросив принца от челюстей, но тяжесть сети вновь подтянула его к углу рта. Проклиная все на свете, он вцепился в веревки. Дхаратхай встал на дыбы. — Нет! — прорычала Ириме — крохотная фигурка под разинутыми челюстями. — Ты будешь повиноваться!

Зловонный выдох всколыхнул одежду укротительницы. Силы покидали черного дракона. Рычание оборвалось, жабры застыли. Враждебность исчезла, укрылась под окутанной магией кожей.

Луриэн ухмыльнулся, хотя сеть Филендуила подтащила его еще ближе к вяло отвисшей челюсти.

Все было кончено.

— Луриэн? — Намариэль затрясла сеть. — Мой принц?

А он начал смеяться, безрадостно празднуя безумие.

— Замотайте ему рот покрепче, — донесся откуда-то, словно издалека, голос Ириме. — Потом свяжите плавники и готовьтесь к возвращению в Турах.

«А оттуда в Гуэтен, — подумал Луриэн, — с настоящей — моей — армией».

По подсчетам Луриэна, это было всего лишь третье заранее невыполнимое задание, которое он исполнил после бегства из Бриомдара.

Так что для него еще одно?

Теперь осталось только убить Ванглира Глефобойца.

Двор Слепого Короля

Битва бушевала несколько часов, то стихая, то разгораясь. Время от времени она распадалась на отдельные рукопашные схватки по сотне бойцов, неизменно затопляемые свежими волнами сражающихся, которые вновь и вновь сталкивались друг с другом, наполняя поле боя пеной и грохотом. Лязгали клинки, скрежетали раковины и сталь. Можно было закрыть глаза и представить, что это волны бьются о каменистый берег. Криков почти не было. Даже стрелы, выпущенные из шепчущих луков корсаров, летели бесшумно. Кроме того, бой проходил бы во тьме, если бы не косяки люминесцентных рыбок, выпущенные обеими сторонами, чтобы определить численность противника и воспрепятствовать любым уловкам. Светящаяся чешуя рыб освещала умирающих цветами воюющих королей.

То был не один из рейдов на низшие расы поверхностного мира. То была война глубиннорожденных. Поэтому в бой одна за другой катились волны намарти до тех пор, пока у одной из сторон не оставалось рабов. Тогда в атаку приходилось бросить бесценные души ахелиан. Численное превосходство и любопытная склонность Галрохира вооружать своих привилегированных рабов давали защитникам Гуэтена явное преимущество. На этом этапе они непременно победят.

Это было настолько очевидно, что Луриэн даже задался вопросом, почему Ванглир допустил такой исход. Будь Луриэн на месте своего отчима, он бросил бы на намарти Гуэтена всю гвардию моррсарров — и молился бы о том, чтобы получилось уравнять шансы прежде, чем ударные войска Тураха и Двай-Хора ответят соответствующим образом. Но, возможно, в произнесенных когда-то словах Галрохира действительно был смысл — Ванглир, величайший рейдер своего века, не умел воевать. Он ходил в набеги на те же земли, на которые ходили другие тираны азидразора до него. Сражался так, как его учили, в то время как Луриэн обманывал, хитрил, исподтишка напал на прокаженную Гайморизу — и, проделывая все это, объединял вокруг себя величайшее воинство из всех, что когда-либо видела Зеленая Балка.

Принц оглядел сомкнутые ряды ахелиан Бриомдара в поисках своего врага. Заметить Ванглира было довольно сложно — в отличие от Луриэна, который должен был сразу бросаться противникам в глаза: в доспехах, созданных лучшими мастерами по перламутру Элгаэна, на плавучей колеснице, запряженной мифическим титаном, под развевающимися разноцветными стягами с эмблемами половины анклавов Балки. Погодите-ка. Там. Рейд-лорда почти скрывала энергетическая пелена пятисот рыцарей-ишлаэнов Бриомдара, но он был там. На глубинной кобылице (чудовищной сестре рыцарских клыкомор), в тяжелых бирюзовых доспехах, украшенных узором из раковин и морских звезд.

Только вчера Глефобоец вышел к приливным вратам Гуэтена — через три прилива после возвращения Луриэна из Бездонного Ничто и спустя всего один после прибытия обещанных сил Махбора и Анаэр.

Они обменялись обычными требованиями сдаться — так заканчивалось большинство конфликтов глубиннорожденных: за демонстрацией силы следовала капитуляция более слабой стороны. Идонетов было мало, а их жизни — слишком коротки. Поэтому они создали много уникальных обычаев, не позволяющих им убивать друг друга без разбору, как им, может быть, хотелось. По всем традициям Ванглир должен был открыто признать свое поражение и бескровно сдаться альянсу, выступившему против него. Но нет. Об этом тоже предупреждал когда-то Галрохир. В них, идонетах, ведь столько же от Тириона, сколько и от Теклиса. Слепота и гордость. Решить дело предстояло Лацелотраю, Мечу Тириона, поэтому вот так неожиданно, хотя и неохотно, защитники Гуэтена выступили навстречу явившейся армии — чтобы Луриэн мог встретиться со своим врагом при Дворе Слепого Короля.

Рыцари Гуэтена держали центр, выстроившись вертикальным ромбом тяжелой пехоты — четырнадцать бойцов вглубь, четырнадцать ввысь — прямо перед приливными вратами города. Расстояние между отдельными воинами было велико, ибо таковы практические особенности оборонительных позиций в глубоком океане. Их огромных шипастых щитов и длинных копий-трезубцев хватало, чтобы прикрыть воинов сверху, снизу или с любой стороны откуда могли прорваться бриомдарцы. На правом фланге расположилась армия Двай-Хора — разношерстные дружины Махбора. Рыцари-ахелиане в бериллово-зеленых кирасах, украшенных лозами и боевой росписью. Аллопексы в цветастой броне, несущие на своих спинах разукрашенных всадников с гарпунами-острогами и ретиариев с метательными сетями. Впереди этих мрачных шеренг выступал жестокий карнавал крюкоплетов-намарти, принесших к утесам Гуэтена скверные вести о глубинных лесах Матланна. Темнокожие, полуобнаженные, покрытые татуировками, с беспрестанно движущимися, точно мечущиеся косяки рыб, клинками, намарти представляли собой грозное зрелище. На левом фланге дисциплинированно ждала кавалерия — клыкоморы выстроились мандалой источника вокруг сверкающего клина асглир-ахелиан под предводительством самой Анаэр. На застывшей соляным столбом королеве были угловатые серебряные доспехи, каждая пластина которых была украшена шипами. Конический серебряный шлем защищал ее голову. Меч Анаэр оставался в ножнах, копье — в колчане на плече глубинной кобылицы, льдисто-голубой плащ хлопал в потоках боя: само воплощение боевой отрешенности. Хотелось бы Луриэну выглядеть столь же спокойным…

Напротив них, укрывшись за ширмой из своих намарти, ждали приказа атаковать пять тысяч рыцарей в королевских бирюзе и золоте Бриомдара. Примерно двадцатая часть из этого числа носила перламутр Элгаэна, но Луриэн, лично видевший доблесть элгаэнитов, знал, что сила эта отнюдь не символическая и сбрасывать ее со счетов нельзя.

Среди вражеских рядов маячила пара гигантских левиадонов. Чудовищные панцирные монстры напоминали живые крепости, их уязвимые головы и шеи защищали металлические пластины, украшенные золотыми насечками. Плавники им подрезали. Изящные башенки из литого черепашьего панциря и эмалированных металлов щетинились гарпунными установками. Там же сидели и безжалостные ахелианские ма’харры, возничие. На декоративном тыловом парапете каждого левиадона стояло по намарти, красному от врезанных в кожу рун рабства. Они били в золоченые барабаны, извлекая из них звучную погребальную мелодию. При каждом ударе по воде катилась волна искажений и отражений. Мерцающее поле гнуло стрелы и отклоняло свет. Там, где поля, расползающиеся от двух левиадонов, встречались, деформации множились, и фаланги Ванглира, пока не затихали вибрации, зрительно удваивались, а то и утраивались.

Убить левиадона было практически невозможно, их использовали либо как таран, либо как передвижную крепость, вокруг которой могли собраться рассеявшиеся бойцы, прежде чем нанести новый удар на гребне атаки. Турах, однако, славился своими глубинами и обитающими в них монстрами. Воины Анаэр привели троих таких, и их звери были самыми крупными на поле боя. Двай-Хор выставил одного, чей панцирь был расписан таинственными символами и опутан зелеными лозами.

Однако предварительное сражение затягивалось, и чем дольше намарти Гуэтена избивали намарти в бирюзе и золоте, тем сильнее сомневался Луриэн в своей первоначальной уверенности. Прежние страхи вернулись. Глефобоец наверняка знает, что делает. Не побежденный ни разу за восемьдесят лет битв ахелианин заслуживал большего уважения. Принц нервно потер древко Аэслекая, одновременно стиснув в кулаке поводья дхаратхая.

Гвиндир была где-то там, внизу, сражалась среди других рабов Гуэтена. Время от времени Луриэн замечал блеск золота или перламутра и представлял, что это один из двух клинков, которые он подарил ей накануне своего отправления в Бездонное Ничто. Союз они заключили не по любви, и принц не мог отрицать, что ее смерть в бою решит больше проблем, чем создаст. Особенно сейчас, когда Галрохир предоставил ему свои войска. Но Гвиндир оказалась очень полезной, так что странно было бы желать ей зла. Луриэн сдвинул брови. Не имея возможности ничего предпринять, он стал нервным. Глаза болели от напряженного всматривания в толпу белого и золотого. Он радовался, что тут нет Намариэль и она не следит за ним. Принц лично договорился со Смеющимся Королем о том, чтобы намарти прикомандировали к корсарам Махбора, где она могла бы внести наибольший вклад в общее дело, находясь при этом как можно дальше от Луриэна.

Оторвав взгляд от боя, он повернулся к Кимладриль, прорицательнице душ из Двай-Хора, которая удобно устроилась в бронированной боевой колеснице рядом с ним. На женщине была мантия с капюшоном, оливково-зеленая с угольно-черным, и кираса — скорее декоративная, чем по-настоящему защищающая тело: выдолбленная раковина, в которой сновали косяки рыбок-искателей, тревожащие тяжелые складки облачения.

— Есть что-нибудь от Махбора? — поинтересовался Луриэн.

Женщина покачала головой.

— От Анаэр?

Она посмотрела на него с жалостью.

— От Галро…

— Уверяю, принц Луриэн, я не стала бы скрывать от тебя известия.

Третьей на борту колесницы с запряженным в нее дхаратхаем была укротительница Ириме. Будучи умелыми бойцами, укротители обычно не сопровождали в битве своих питомцев. Если работа проделана должным образом, их присутствие не требуется. Но дрессировать дхаратхая для боя не было времени (если подобная выучка вообще применима к такому титану глубин), так что для выполнения любых приказов, которые отдавал Луриэн, требовался посох боли и сила разума укротителя.

Принц с тревогой наблюдал, как намарти в лазурных одеждах потекли тонкими струйками прочь от разрозненных схваток, уступая место свежей волне, ведомой избранными пешими ахелианами.

Все, что он пережил. Все, чего он уже достиг. Всего одна победа отделяла его от короны.

Он уже не понимал, что ворочается у него в животе: беспокойство или нетерпение.

— Мы могли бы покончить со всем сейчас, — пробормотал Луриэн.

— Могли бы. — Ириме помрачнела. — Так или иначе, вскоре мы это сделаем.

— Когда битва в следующий раз прервется, мы можем придержать волну, встретив их контратакой ахелиан и зверей. Четыре левиадона и дхаратхай. — Он так стиснул поводья гиганта, что из трещин в кожаном ремне вырвались крохотные пузырьки. — Мы переломим им хребет одним ударом.

— Тебе так не терпится скрестить мечи с Глефобойцем? — удивилась Кимладриль.

— Отчасти — да.

Столько перекрещенных судеб, столько нарушенных клятв вели его к этому неизбежному поединку. Уроки с Морогай. Похищение Аэслекая из Куэт’эна. Отказ передать копье Махбору. Даже придерживая дхаратхая «до победы в бою», он думал о Глефобойце. Именно так это и делается, именно этому способу и учил своих детей Теклис во времена эолас. Правильность происходящего Луриэн чувствовал всеми фибрами души. Король выезжает на битву во главе воинства своих гордых рыцарей, весь в серебре и славе, чтобы победить своего соперника горящим мечом и золотым копьем. Его подбородок дернулся. Образ гордой атакующей кавалерии так глубоко засел в сознании, что трудно было отделить его от собственных мыслей. На этих мыслях принц и сосредоточился. На размышлениях о том, что мастерство Глефобойца он испытал на себе в декомраке, а не получил информацию из вторых рук, через озаряющий Свет творца. На мыслях о том, что он был бы куда как рад увидеть, как Галрохир или Анаэр встречаются с Ванглиром при Дворе Слепого Короля — если уж шепчущей стреле или метко брошенному гарпуну не удастся выполнить работу издалека.

— А отчасти… нет.

— Сколь бы противоречивыми ни были твои желания, одно из них вскоре исполнится. — Ириме показала на прогибающуюся линию фронта.

Луриэн и сам уже заметил. Он подался вперед, словно то, что он видел, создало в воде пустое пространство, которое нужно заполнить. Воины-рабы Ванглира сдали центр. Они отступали, беспорядочно и стремительно плыли к шеренгам своих ахелиан. Их победоносные собратья из Гуэтена сновали в воде, добивая слишком подавленных или слишком медлительных, хотя и их движение притормозила ярость ближнего боя. За ними катилась вторая волна: рабы с ланмари неслись вперед, взбивая пену, преследуя бегущих бриомдарцев. Что ж, они наверняка их настигнут. Ахелиане были слишком далеко. Луриэн оскалился.

— Кимладриль, свяжись с Анаэр. Скажи ей…

Закончить он не успел — прорицатель душ, взвизгнув, скрючилась, согнулась пополам и навалилась на борт. Ее вырвало. Луриэн отпрянул, поморщившись. Прижав ладони к живому дереву колесницы, женщина вскинула налившиеся темной синевой глаза и сипло процедила сквозь стиснутые зубы.

— Лараме!

Луриэн почувствовал, как нарастает давление в ушах, будто дно и поверхность стали двумя медленно сжимающимися ладонями. Рот его сам собой открылся, словно хотел облегчить нагрузку на череп. Он упал на колени, и только рука, сжимающая поводья, не дала воде унести его прочь от колесницы. Принц выдохнул: Держитесь за что-нибудь, но себя не услышал. Уши заложило. Что-то сломалось.

Беззвучие сражающихся идонетов сжалось в точку истинной тишины и взорвалось, расплескивая компрессионные волны, расплющивая до этого мига гнавшихся за противником намарти. Воины, оказавшиеся ближе всего к взрыву, превратились в индиговые облака в форме альвов, в следующее мгновение уничтоженные второй волной, так что свидетель случившегося мог принять их за призраков, рожденных его ужасом. Альвов, которым повезло находиться достаточно далеко от эпицентра, отбросило в сторону, ломая и тех, кто был в доспехах, и тех, кто без, по прихоти работающего заклинателя приливов, отрывая, как прутики, конечности и бросая ошметки на милость волн.

Дхаратхая, по настоянию Анаэр, отделяли от передовой пол-лиги и подразделение тяжелой пехоты Гуэтена, но докатившаяся даже сюда ударная волна швырнула Луриэна назад. Поводья натянулись, обвив запястье так туго, что он испугался, как бы рука не оторвалась. Ириме что было сил вцепилась в борт, Кимладриль пронесло мимо нее, словно подхваченную штормом.

Когда ударная волна прошла над ними, Луриэн вернулся на место — опять-таки лишь благодаря поводьям.

— Сердце Матланна, — выругался он.

Взрыв разбросал останки намарти полукругом. Несущая их волна вяло разбилась о строй воинов Гуэтена, которые слушали, как ударяются о щиты куски тел их сородичей под презрительные усмешки ахелианских рыцарей. Луриэн вглядывался в омерзительную индиговую пену, молясь, чтобы не увидеть Гвиндир, ведь немыслимая красота — отнюдь не та черта, которую живые приписывают мертвым. Один ком изувеченной, растерзанной плоти в точности походил на другой такой же. И инкрустированный перламутром меч неотличим от грубого клинка из посеребренной стали, когда оба они погнуты, сломаны и измазаны темной кровью идонетов. Откуда-то из-за стены поднятых перед кошмарным прибоем щитов послышался голос Галрохира.

— Держитесь. Держитесь. Держитесь, — повторял он. Король смотрел на что-то, что Луриэну лишь предстояло увидеть.

Яростно бурлящий шар магически вскипяченной воды с шипением понесся, будто метеорит, будто сжатый кулак глубины и драчливого океана, к шеренгам бойцов Гуэтена.

— Держитесь!

Заклятая волна ударила бесшумно, сминая щиты, срывая пластины доспехов. Температуры, требующейся для кипячения воды на этих глубинах, было более чем достаточно, чтобы сварить даже сверхъестественно выносливых идонетов заживо. Взрыв проделал дыру в строе Гуэтена. Оказавшиеся в эпицентре погибли мгновенно. Стоявшие на периферии вопили, пытаясь сорвать с себя раскалившиеся до пузырей доспехи. Галрохир орал на бойцов, приказывая перестроиться и поднять щиты. А к войску уже катился второй шипящий шар. И еще два. Нет, три. Серия взрывов смяла центр армии Гуэтена. Дюжины солдат сварились в считаные секунды, сотни заметались в агонии — им было не до перестроения.

А над бойней гремел голос Галрохира, призывающего своих ишараннов.

Луриэн ощутил, как изменились вкус и давление воды, когда чародеи запоздало вступили в битву. Но их было слишком мало, и тягаться мощью с магами Элгаэна и Бриомдара они не могли. Далеко справа рассерженные злыдни неслись вверх по крутой спирали: в дело включились ишаранны Махбора. Но и их было недостаточно. Сама вода, окружавшая Гуэтен, брыкалась, будто аллопекс с всадником-намарти, лишая Галрохира возможности хоть как-то сплотить бойцов.

Скользнув взглядом по следам белой вспененной воды, Луриэн увидел Белую Королеву Элгаэна, окутанную силой. Сила ее ослепительно полыхала, горела, шипя и бурля, будто и не погруженная в воду, и пламя это, казалось, способно было потухнуть, лишь поглощенное собственной яростью. Группа заклинателей приливов в белых мантиях окружала королеву, следуя на безопасном расстоянии от трещащего ореола. Именно магия их посохов уничтожила войска Галрохира. Сама Лараме, однако, смотрела сквозь учиненную ими пузырящуюся бойню. Один из ишараннов рискнул вступить в пределы испепеляющей ауры, чтобы шепнуть что-то на ухо королеве, направляя ее перламутровый взгляд когтистым пальцем.

Глаза Лараме встретились с глазами Луриэна.

Нет такого места во Владениях Смертных, где можно укрыться от прорицателей душ Бриомдара или коллег из Элгаэна. Луриэн знал, что Лараме способна раздавить его, когда пожелает. А она пожелает.

Как только причинит столько боли, сколько способен вынести живой альв.

Принц не испытывал удовлетворения от осознания того, что его паранойя правильно оценила ситуацию. Предыдущий этап он действительно выиграл. Но настоящая битва только начинается.

Ряд за рядом бриомдарская кавалерия из сотен рыцарей двинулась вперед.

— Бриомдар атакует, — произнесла Ириме.

Луриэн обнажил Аэслекай. Острие великого копья, извлеченное из ножен, задрожало и вытянулось, гордые сцены эолас отразились в тусклых глазах принца, взявшего оружие двумя руками. Отпущенные поводья заколыхались на волнах. В любом случае толку от них никакого, кроме как удерживать его ноги у пола колесницы. Зверя контролирует укротитель.

— Мы тоже, — процедил он.

В азидразоре учат множеству способов, которыми пешая когорта может противостоять атаке тяжелой кавалерии. Уплотнить строй, стоять твердо, выставить навстречу противнику стену из острых наконечников длинных копий, для чего прекрасно подходят столь любимые в Гуэтене трезубцы. Но ничего из этого не было сделано. Заклинатели приливов Элгаэна позаботились о том, чтобы к моменту удара наэлектризованной волны из пятисот бриомдарских моррсарров разбросанные и потрепанные Кобальтовые Рыцари утратили всякое представление о порядке и боевом духе.

Это была настоящая бойня. Вольтпики раскалывали шлемы, пробивали кирасы, электрические разряды швыряли воинов обратно в воду. Зигзаги молний ползали по их доспехам, а рикошетами было убито не меньше бойцов, чем копьями. Элгаэнитские клыкоморы рвались вперед, неся рыцарей вглубь рассеянного войска и кусая тех, кто еще пытался сопротивляться. Сама вода вибрировала, наполненная многочисленными синхронными вольтовыми разрядами.

Галрохир взревел, пытаясь навести порядок хотя бы на своем участке шеренги, и рубанул кривым лезвием секиры по шее атакующего моррсарра. Брызнула из прорехи в броне пузырящаяся кровь, и король Гуэтена выдернул альва из седла. Целую секунду торжествовал он победу — пока вторая клыкомора не протаранила его. Больше ничего Луриэн не видел. Остатки строя распадались под яростным напором бриомдарцев — как кирпич, по которому ударили молотом.

Лишь принц на дхаратхае продолжал двигаться вперед. Безмозглая громадина была скалой, которую поток обтекает, не в силах повалить. Клыкоморы шарахались от эдакой туши. Вольтпики разряжались, паля в бесчувственную шкуру. Рыцари распадались на куски с каждым щелчком гигантских челюстей.

Один моррсарр, пришпорив своего скакуна, налетел на Луриэна сбоку, пронесся над магически защищенной спиной дхаратхая и ударил копьем сверху вниз.

Принц дернулся в сторону. Острие копья скользнуло с его наплечника, щупальца разряда поползли по перламутру доспехов, но Луриэн нанес ответный удар. Клыкомора уже умчала своего всадника за пределы досягаемости, однако голодный Аэслекай вытянулся сам, стремясь поглотить душу альва. Копье удлинилось достаточно, чтобы вспороть брюхо вражеского скакуна — следующее движение клыкоморы выпихнуло из пореза кишки в ледяную воду. Всадник сильно оттолкнулся от седла, спеша убраться от быстро погружающегося, бьющегося в предсмертных судорогах зверя, — и подплыл прямо к разинутым челюстям дхаратхая. Последовал кровавый взрыв — и монстр сглотнул с таким звуком, словно осколки стекла и булыжники швырнули в глубокий колодец.

— Заставь его идти вперед, Ириме, — велел Луриэн. — Быстрее. Пока они совсем нас не одолели.

Посохом боли укротительница ударила дхаратхая по хвосту. Черный дракон взревел, отрыгнув покореженные куски доспеха моррсарра.

— Малет ильяр, — скомандовала укротительница на искаженном друхиррине. — Вперед!

И титан рванулся, раздавив полдюжины всадников и несколькими укусами покончив с еще двумя. Одна из лишившихся всадника клыкомор, извиваясь, попыталась убраться с дороги гиганта, но мощные челюсти чудовища схватили ее. Клыкомора корчилась и билась, ее толстое мускулистое тело продержалось несколько мучительных ударов сердца, прежде чем с хрустом хрящей и хлюпаньем сукровицы распасться на две неравные половины.

Луриэн рубил налево и направо, вверх и вниз, клинок Аэслекая горел все ярче, все истовее с каждой отделенной от тела проклятой душой, подрагивая в руках принца, словно стремясь вырваться на свободу и начать убивать самостоятельно. Потом копье стало вращаться. Описывать петли. Рисовать восьмерки. Убивало с таким изяществом, которого у самого принца не было времени достигнуть. Если он и питал еще сомнения насчет того, что клинок этот служил вместилищем воинственных душ десяти поколений альвов Ионраха и предшествовавших им, то теперь они полностью испарились. Копье владело им. Нашептывало ему. Сияние распространялось, окутывая Луриэна, а яркость была такой, что ему приходилось сражаться практически вслепую — одинокий остров в море горького света.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. Никогда не ощущал так остро оторванные от него жизни, не чувствовал их так, будто они были частью его самого.

Ураэль, Морогай, Наэль.

Эодриан.

Принц не скучал по своему вассалу и не собирался скорбеть, но отсутствие Эодриана вдруг резануло Луриэна так больно, что он задохнулся.

Ахелианин вспомнил, как сильно колотилось его сердце, когда он ринулся спасать товарища от топора свирепого оррука на Голодном Мысе, как трепетали их души, когда они вместе шли в атаку на звериные стада Владычицы Балки. Принц вспомнил, как грелся в лучах непринужденной харизмы Наэля, как верил, что Ураэль на его стороне или что Морогай наблюдает за ним из темноты. На извилистом пути горечи и жалости к себе он даже набрел на тоску по Отраве, оставленную им на попечение укротителей Гуэтена, когда он променял верную клыкомору на более мощное и величественное чудовище, и на котором ехал сейчас. Но Эодриан… Эодриан. Его давний друг. Да, он был именно другом, хотя объяснить почему Луриэн не мог даже себе и тем более выразить это словами. Свет предков открыл ему все. Интересно, а не идут ли сейчас в атаку другие его друзья из азидразора? Их у него было не так уж много. Вагос? Возможно. Калохар, уже отличившийся в битве у рудников огненных истребителей? Наверняка. Ванглир должен был собрать всех воинов, чтобы изничтожить угрозу своему правлению в лице Луриэна. Возможно, принц уже убил их обоих. Что если их души горят теперь в зыбкой стали Аэслекая? Или они плывут с Галрохиром и Гвиндир, дожидаясь, когда прорицатели душ после боя воссоединят их с Эодрианом в хоррелиуме Гуэтена?

Элгаэнитка в белом, на скакуне в сверкающих перламутровых доспехах, имела несчастье попасть в этот момент в поле зрения Луриэна.

Завопив, он ударил ее копьем.

Появление ахелианина из Элгаэна означало, что дхаратхай занес принца далеко против течения бриомдарцев, поскольку Глефобоец был невысокого мнения о доблестях элгаэнитов, какового придерживались они сами. Впрочем, к этому выводу Луриэн пришел не сразу, поскольку душевный свет, омывающий его, мало заботился о том, чтобы подчеркивать такие несущественные внешние истины. Когда Луриэн все-таки сообразил, что происходит, он почувствовал, что вода вокруг него вибрирует и уплотняется. Где-то зарокотал… гром?

— Сила ишараннов! — Ириме попыталась перекричать надвигающийся шторм.

Укротительница припала ко дну колесницы, укрываясь от вольтпик моррсарров и стрел корсаров, вцепившись обеими руками в свой посох боли словно лодочник — в румпель.

— Мы рядом с Лараме и ее чародеями? — прокричал Луриэн.

— Нет, это не прилив магии. Вкус другой.

Морское дно примерно в миле справа от Луриэна содрогнулось и вздыбилось, прежде чем он успел спросить укротительницу, что она имеет в виду. Из кольца скал и выбеленных кислотой кораллов повалили клубы желтых газов, а потом показался панцирь огромного, на глазах растущего кораллового существа. Его побеги сметали рыцарей с пути, ловили и разрывали альвов, которые тщетно рубили стремительно утолщающуюся завесу псевдолиствы, пока сучья утаскивали их все дальше от открытой воды. Раскидистые щупальца, нечувствительные к зарядам, выбивали из седел всадников. Вытесняемая разбухающим скелетом вода отбрасывала копья и обращала в бегство растерявшихся клыкомор. К тому времени, как из дымящегося дна начали вырываться гигантские известняковые корни, коралловый полип ростом выше приливных врат Гуэтена раскинул свои кислотно-желтые ветви над разбитыми моррсаррами Бриомдара. Потревоженные разъяренные духи сновали между качающимися хищными щупальцами гиганта, освещая его жуткое великолепие. Спускаясь ко дну, они безжалостно набрасывались на уцелевших бриомдарцев.

Махбор.

Вся сила ишараннов исходила изнутри и была лишь внешним проявлением внутренней злобы. От демонстрации столь неприкрытого отвращения со стороны двора Смеющегося Короля захватило дух. Из водоворота битвы до Луриэна донеслись хриплые приказы ахелианского правителя. В этих криках ахелианина, видящего перед собой чудовищное воплощение своего гнева, звучали его горькая ненависть к себе и своему двору, обвинение всем затаенным желаниям, отрицаемым его падшей натурой.

С такими же надрывными воплями на сокрушенных бриомдарцев набросились королевские крюкоплеты. В образовавшейся сумятице они наводили своего рода порядок: настигая беглецов, они обрывали их танец. Свирепые воины-намарти проносились от врага к врагу с грацией, на которую способны лишь тела альвов — да только таких, которые посвятили тренировкам всю свою жизнь. Их крултаны мелькали со скоростью, недостижимой даже для самых искусных бриомдарцев, татуированные тела методично уклонялись от любых ударов. В мигающем свете глубинных злыдней намарти убивали безжалостно. Казалось, что у них больше общего с этими капризными духами, смертоносными эфирными тварями, не питающими к существам из плоти и крови ничего, кроме злобы, чем с альвами, которых те уничтожали десятками.

За крюкоплетами с гиканьем двигались татуированные рыцари на аллопексах и клыкоморах в окрашенных хной доспехах. Они шли, чтобы нанести смертельный удар, но сломленный Бриомдар уже обратился в бегство.

Идонетам вообще не свойственно вести честный бой или просто выжидать. Инстинкт и выучка велят им отступать, столкнувшись с сопротивлением, разбиваясь, как волна о скалы, и накатывая снова. Поэтому большинство выживших моррсарров при появлении крюкоплетов уже плыли назад, к своему заякоренному левиадону. Армии идонетов почти невозможно прикончить одним ударом, и битвы между двумя такими воинствами оборачиваются разочаровывающей бессистемной чередой атак, ложных маневров и отступлений.

Только на левом фланге, куда не дотянулась волна бойцов Махбора, атака Бриомдара на Гуэтен продолжалась беспрепятственно. Двай-Хор на правом фланге пятился, уходя от надвигающегося вала асглир-ахелиан.

Крюкоплеты глубинных лесов обладали убийственной жизнестойкостью, но свидетели штурма асглиров неизбежно возносились телом и душой. Высокие шлемы, струящиеся серебряные кольчужные плащи, покрытые попонами скакуны, блистающие наконечники изготовленных к удару копий… Смотреть на это — все равно что наблюдать повторяющуюся сцену из эоласа, когда Серебряные Шлемы идут в атаку по Финувалу или Иврессу.

Элита Тураха, словно отточенный наконечник копья, пронзила фланг более легкой кавалерии соседнего анклава. Плывущие позади всадники стали древком и вогнали пику атаки глубже. На самом острие Луриэн заметил Анаэр в белых с серебром доспехах — точно блик на клинке.

Когда яростный шквал огня, льющийся с обоих левиадонов, и оставшиеся рыцари Тураха рассеяли и сломили бриомдарских корсаров, на этом фланге не осталось ни одного воина в бирюзе и золоте.

Луриэн краем глаза заметил летящий в него гарпун-острогу. Блеснуло отражение на люминесцентной чешуе рыб, косяками снующих над головой, и принц инстинктивно пригнулся. Дхаратхай качнулся, колесница накренилась, а наездник вцепился в борт. Раздался хруст. Когда гигантский аллопекс выпрямился, он высунулся посмотреть, что случилось. Из трещины в экзоскелете монстра торчал восьмифутовый гарпун.

— Очень вовремя, укротительница, — выдохнул принц.

— Это не я, — негромко сказала Ириме. — Наверное, рефлекс. Мы ведь видели, как он точно так же защищался от стрел Намариэль.

Тоска Луриэна по Отраве сразу показалась далеким воспоминанием, миражом богов. Попытки биовольтового поля отклонить гарпун-острогу были бы, наверное, зрелищными, но в целом абсолютно безрезультатными.

— Постарайся не уничтожить этот рефлекс, когда доломаешь его.

— Ничего не могу обещать.

Пока Луриэн размышлял о своей удаче, бриомдарцы на левом фланге пошли в ожидаемую контратаку, тесня кавалерию Двай-Хора и крюкоплетов вокруг их гигантского коралла к прежним позициям. Пешие рыцари Гуэтена и рабы отступали под защитный покров заклинателем приливов. Слева от него рыцари Анаэр перестраивались, группируясь вокруг трех своих левиадонов. Двое из этих монстров-крепостей подплыли к их бриомдарскому двойнику достаточно близко, чтобы завязалась вялая перестрелка с дальней дистанции. Линия фронта, насколько мог видеть Луриэн, стала уже не линией, но волной, холмистым побережьем, следом прилива на песке. Принц вновь оказался в самом авангарде, далеко опередив свои силы. Он стал концом косы, которому предстоит в одиночку противостоять ударам волн, пока не наступит время отлива.

— Анаэр хочет, чтобы дхаратхай вернулся к ней целым и невредимым. — Ириме пригнулась, прячась за бортиком от стрел корсаров, стучащих о спинную броню зверя.

— Наши с ней желания совпадают.

— Тогда отступай. Пускай поработают Анаэр с Махбором.

— Нет.

— Я могу командовать этим монстром и без твоего согласия.

— Нет. Мы закрепимся здесь, пока до нас не доберется фаланга Галрохира.

— Если доберется. Так вас учили в азидразоре?

Стрела впилась в борт колесницы в дюйме от руки Луриэна. Довольно. Почти инстинктивно он направил копье в сторону далекого скопления лучников. Казалось бы, пустой безнадежный жест, но аметистовый свет, достигнув апогея, сорвался с конца копья и полетел на стрелков, будто топор палача. Души, поглощенные им в битве, с пронзительным криком срывались с клинка, как дым, что валит из кратера вулкана. Последним освободился элгаэнит, заколотый принцем в спальне Гвиндир, и полетел за другими изорванными душами к корсарам-намарти. Слепые альвы их даже не заметили.

Град стрел прекратился.

Луриэн в ужасе взглянул на свое копье. Души убитых альвов уже отцеплялись от тел намарти и с жуткими воплями растворялись в воде.

Принц с трудом сглотнул.

— Вперед.

— Я не собиралась сражаться с Глефобойцем.

Ириме указала на всадника на спине чудовищной бестии, который, подозвав новых лучников, пришпорил глубинную кобылицу и рванулся вперед. Позади остались звери помельче, слишком уставшие, чтобы сопровождать его. Воин был в бирюзово-золотых доспехах из итильмаира. При соприкосновении с металлом вода закипала, так что за всадником тянулся пузырящийся след. Воин как будто облачился в тлеющее сердце погасшей звезды. Свое огромное оружие он держал как копье.

Это был Ванглир.

Глефобоец.

Наступил решающий момент — в равной степени судьбоносный для двух великих героев. Уроки эолас учили, что так и должно быть.

— Вперед, — скомандовал Луриэн.

— Нет, — отрезала Ириме.

— Я сказал — вперед. Если мы позволим Ванглиру атаковать нас первым, то оба погибнем. Этому нас тоже учили в азидразоре.

Ириме зарычала, затряслась, и посох боли засветился. Дхаратхай с ревом рванулся вперед, прямо на скакуна Ванглира, но глубинная кобылица была проворной и отлично выдрессированной. Укротители Бриомдара ничего оставили от ее собственного разума, и сознание зверя было приведено в полное соответствие с мыслями хозяина. Развернувшись, она атаковала дхаратхая с правого бока, точно плетью яростно размахивая тройным хвостом. Когда же аллопекс сделал неуклюжий выпад, подпрыгнула и проплыла над ним — Ванглир ударил глефой сверху.

Лезвие прошло в дюйме от ноги Ириме, и удар сбросил укротительницу с платформы. Глефа врезалась в колесницу и сразу привела ее в негодность, а Луриэн соскользнул в воду, заметив извивающуюся глубинную кобылицу, проносящуюся мимо.

Он сразу кувыркнулся, чтобы не болтаться вниз головой. Руки были заняты копьем, и иного выбора, кроме как бросить дхаратхая, не было. Теперь надломленное сознание монстра направляло его в сторону Бриомдара. Если зверь сохранит нынешнюю скорость, то наверняка пробьет внешнее кольцо шпилей анклава лет через двести. Ванглир тем временем развернулся на второй заход.

Луриэн взмахнул Аэслекаем, встречая противника, и на этот раз копье скрестилось с опускающейся глефой. За вспышкой грязного света последовал миг сумрака. Сбитое с курса оружие Глефобойца проплыло над головой Луриэна. Но за взлетом неизбежно следует падение: бронированная туша глубинной кобылицы весом в полтонны придавила принца.

Луриэн отлетел от чешуйчатой груди бестии и застонал от боли, схватившись за ребра. Казалось, только доспех Наэля и давление воды не дают ему рассыпаться на части. Инстинктивно дернув левой ногой, он выпрямился, поморщившись от пронзившей грудь боли. Ванглир кружил над ним, лениво вращая глефу. Высоко, не дотянуться даже Аэслекаем.

Луриэн помрачнел, вспомнив, что у него нет больше душ, которые можно метнуть в противника.

— Принц! — Голос Ванглира оказался куда ниже, чем помнилось Луриэну. — Я слышал так много историй, что даже начал сомневаться. Я-то ожидал увидеть воплощение самого бога мечей Аддаиоса, а не того Луриэна, который оплакивал свою мертвую мать, когда я пришпилил его к спинке Нефритового Трона. Скажи мне… — Глубинная кобылица оказалась за спиной Луриэна, и он был вынужден пересилить боль и повернуться. — Ну, Махбор, это я еще могу понять. Но как ты убедил таких здравомыслящих глубиннорожденных, как Галрохир и Анаэр, в том, что действительно совершил все, о чем рассказывал?

— Я все это сделал. — Луриэн оскалился, притворившись, что это не причиняет ему страданий. — Напал на Гайморизу с шестью десятками воинов, потопил корабли Каривинии и вернулся с тремя сотнями ее душ. Я отправился в Бездонное Ничто и привел оттуда гигантского зверя. Я отобрал Аэслекай у детей Алариэль.

Вытянутое лицо Ванглира исказила усмешка:

— И сколько же идонетов погибло, чтобы ты мог сказать так?

— И это Теклис называет Тириона слепым. Почему ты настоял на сражении? Почему не сдался, когда этого потребовал Галрохир?

— С чего вдруг?

— С того, что мое войско больше. Таков обычай. Этому ты учил меня. — Принц стиснул зубы, стараясь контролировать голос, и махнул рукой в сторону бурлящей вокруг них битвы. — Все, кто пал здесь. Их души на твоей совести.

— Что-то я не вижу Галрохира. — Ванглир огляделся, потом вновь посмотрел на Луриэна. — И кто ты такой, чтобы указывать мне, кто сильнее?

— Ты не можешь вечно прятаться за спиной Лараме.

Глефобоец широко раскинул руки — так, что заскрипели итильмаировые пластины его доспеха. Глубинная кобылица с готовностью ринулась вперед, натянув поводья. Глефобоец с ледяным смешком придержал ее.

— Вот он я, прячусь, принц Луриэн. Хватит ли у тебя смелости встретиться со мной, когда я перестану прятаться? Может, продолжим этот спор как воины? Пусть боги направят меч того, кто прав.

Сердце принца предательски дрогнуло. Оно оценило шансы хозяина куда быстрее и честнее, чем был готов он сам.

— Мой скакун бросил меня, приняв за мертвого, — произнес Луриэн с напускной уверенностью. — Оставь свою глубинную кобылицу и плыви ко мне. Сойдемся на равных, если ты и впрямь не боишься суда богов.

Он и не ожидал, что Ванглир согласится. Будь Луриэн на его месте, он бы заявил — вполне справедливо, — что обладание чудовищным скакуном — такой же знак милости богов, как и точный удар в шею.

Но Ванглир, хмыкнув, спешился. Принц надеялся, что, приняв предложение, Глефобоец вылезет из седла, перекинув ногу через спину кобылицы, а спустившись вниз, хоть на миг повернется к нему спиной. Но Ванглир был слишком опытным воином. Тиран просто позволил ногам выскользнуть из стремян — почти полностью, до кончиков пальцев, — а потом легонько оттолкнулся и выплыл из седла вверх. Луриэн зарычал. Значит, другой возможности у него не будет.

— За Лагете! — взревел он и ринулся в атаку.

Ванглир обладал преимуществом более высокой позиции и терпением, чтобы им воспользоваться, поэтому дождался подходящего момента и отбил выпад Луриэна. Глефа ударила по Аэслекаю сверху, толкнув копье вниз, а враждующие энергии развели клинки прежде, чем соперники успели подстроиться к положению. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что оружие бойцов является таким же равноправным участником поединка, как и владеющие им воины. Другой, обладающий более оптимистичным взглядом на мир, вообразил бы, что клинки сговорились разнять дерущихся детей. Так или иначе и глефа, и копье определенно были оружием идонетов — ничто не отталкивало их сильнее, чем прикосновение себе подобных.

Глефа Ванглира описала петлю и вернулась. Луриэн отбил ее древком. Боль взорвалась в груди, но ограничилась нагрудной пластиной. Загнав ее в глубины сознания, принц развернулся, воспользовавшись инерцией выпада Ванглира, и ответил ударом наотмашь снизу вверх. Тиран уклонился. Пузырьки, вырывающиеся из стыков доспехов, помогли ему поднырнуть под копье. Затем длинное древко глефы скользнуло вдоль копья Луриэна. Клинки затрещали, когда изогнутое полумесяцем острие глефы тирана скрежетнуло по жидкому металлу Аэслекая и зацепило его. А потом Ванглир рванул глефу на себя — вместе с захваченным копьем. Пару недель назад такой прием, пожалуй, разоружил бы Луриэна. Но на этот раз он не выпустил копья, а позволил тирану подтянуть себя ближе и в кувырке ударил пяткой тому в переносицу. Глефа и копье с лязгом разделились. Луриэн забил ногами и отплыл назад, распрямился. Нос тирана стал ярко-синим, но давление воды не давало крови пролиться. Дышал Ванглир через рот. Оружие воинов сверкало и шипело.

— Значит, это правда, — прорычал Ванглир. — Это то самое копье, что вернуло Махбору разум. Неудивительно, что он так скверно себя чувствовал, когда сильванеты отобрали его.

— Первая кровь, — проигнорировав слова противника, провозгласил Луриэн. — Мне говорили, этого достаточно, чтобы удовлетворить богов.

— В декомраке. А это война. — Кажется, Ванглир даже испытывал какие-то эмоции. Он скосил глаза и попытался разглядеть сломанный нос. — Видишь ли, неважно, чья армия больше. Все сводится к другому. К тому, какой альв действительно силен.

— Очередной урок. У меня для тебя тоже кое-что есть, Ванглир. Нужно было позволить мне умереть после того ассамбраля.

— Это не метод идонетов. Ты бы это знал, если б хоть немного прислушивался к тому, чему я тебя учил.

— И все же ты собираешься убить меня сейчас?

И Луриэн с воплем бросился на тирана, надеясь, что юность и злоба восполнят недостаток мастерства. Аэслекай — оружие, которому сложно быть изящным в быстром бою, но на мгновение копье превратилось в руках принца в размытое пятно образов и переплетенных нитей света. В эти несколько секунд Луриэн воспользовался против Ванглира всеми приемами и уловками, которым научился у Морогай, Ураэля и Наэля, но тиран Бриомдара был слишком хорош. Каждую комбинацию, которую Луриэн сумел вспомнить или изобрести в порыве отчаяния, он отражал без усилий.

Когда энергии двух клинков вновь вынудили их отдалиться, принц отпрянул, волоча за собой Аэслекай одной рукой, другую прижимая к груди. Лицо посинело от напряжения. Легкие горели. Он не чувствовал пальцев.

— Я надеялся, что ты научишься на своем опыте, каково это — когда прилив поворачивается против тебя, — произнес Ванглир, не потрудившись использовать преимущество и завершить бой.

— Вечный учитель.

— Вечный. Я также надеялся, что несколько лет в клетке закалят тебя. Тогда ты мог бы стать моим преемником, когда я отправился бы вслед за Лагете в хоррелиум. Вот почему я женился на призраке твоей матери, Луриэн. Не думал об этом? Ты мог стать моим сыном и наследником.

Луриэн рассмеялся и хохотал долго, не в силах остановиться.

— Почему ты смеешься?

— Не знаю. Может, потому что об этом не думал ты.

Тиран с мрачным видом вытянул шею, чтобы взглянуть на готовую захлестнуть их битву. Один из левиадонов Тураха врезался в своего сородича из Бриомдара. Более массивный турахский монстр медленно прижимал своего противника к земле. Сумрак прорезали клыкоморы дюжины разных цветов. Словно в танце, преследовали друг друга альвы, выхваченные из тени колоссального коралла Махбора сердитыми вспышками светящихся рыб и аспидов.

Ванглир взял клинок на изготовку.

Луриэн посерьезнел.

— Но теперь уже поздно, — прорычал Ванглир. — Ты стал слишком могущественным. И слишком много крови идонетов пролилось в твоих походах.

— Я…

Вспышка света скользнула по лицу Луриэна, не дав закончить реплику. Серебристая, слишком маленькая и слишком сфокусированная, чтобы быть отброшенной одним из заплутавших духов Двай-Хора. Плащ Луриэна, заволновавшись, потянулся вслед за пятнышком. Принц почувствовал восходящий поток: словно мощный океанский вихрь собирался коснуться своей воронкой дна. Искра описала восьмерку и взмыла вверх, будто подхваченная зарождающимися течениями растущего водоворота. Луриэн задрал голову — и ахнул. Тысячи таких же серебряных точек кружились в эфирных потоках, рассеивая свет рыб и отгоняя случайных злыдней крохотными магическими разрядами. Разрозненные потоки энергии вертелись и скручивались, стекаясь к одной точке, как рыбешки к приманке. Они образовывали какую-то призрачную луну, заливающую затененное поле боя собственным горьким светом. Не одного Луриэна это зрелище отвлекло от сражения. Над позициями повисла зловещая тишина.

Сфера волновалась, раздувалась, растягивалась, словно что-то распирало ее изнутри. Словно какое-то замурованное там существо налегало на стенки, раздвигая их, придавая клубку форму, смутно напоминающую фигуру альва. Затрещали разряды энергии, срываясь с удлиняющихся конечностей. Эфирные волны хлестали все сильнее и быстрее, и Луриэн закричал, охваченный первобытным ужасом, когда вздымающееся видение отвердело.

Океан разорвался на куски.

— Да хранит нас Матланн! — взвыл Луриэн.

— Лараме! — выкрикнул в ответ Ванглир. — Я недооценил ее силу!

— А я недооценил ее безумие!

На глазах Луриэна вызов обретал форму. Серебряные пучки света обрастали золотистой броней и бледной плотью, темный плащ заколыхался за спиной сгущающейся фигуры штормовым морем. Перед ними стоял альв с крултаном и фуатаром, с темно-зелеными волосами, выбивающимися из-под открытого шлема, с лицом бесконечно печальным, сверхъестественным в своем презрении к жизни и обладанию. Это была женщина. На миг Луриэну показалось, что он видит гигантскую проекцию самой Лараме, отражение ее ненависти и горя, поскольку дикая злоба, обращающая в бегство смертных альвов, растекалась по хорошо знакомому принцу лицу.

Но это была не Лараме.

Это лицо Луриэн знал и ненавидел еще больше.

— Лагете, — выдохнул Ванглир.

— Мать, — уронил Луриэн.

Бывшая повелительница приливов Бриомдара скончалась сравнительно недавно. А сила ее была так велика, что, наверное, какая-то часть духа Лагете все еще цеплялась за жизнь через магию ее кровного близнеца. Луриэн не знал. Он мог только представлять. А думать не мог. Существо… Лагете издала душераздирающий крик, который взорвал воду, точно глубинная бомба дуардинов. Дно треснуло. Из щелей потянулись спирали водоворотов, как зеленые побеги тянутся из следов Вечной Королевы, и принялись рвать в клочья идонетов — всех подряд, не различая воюющих сторон.

Морю безразлично.

Голос ее был волной, обрушивающей утесы. Оказавшиеся поблизости идонеты обезумели и принялись рубить друг друга всем, что было у них в руках. Они уже не замечали, в цвета какого анклава одет их противник. Взглянув на колышущийся коралл Махбора, на его шевелящуюся крону щупалец и ствол, дерзко вросший в скалу, титан вытянула водянистую руку.

Он не король здесь. Он никогда не будет здесь королем. Море берет все.

Огромная воронка, спустившись с поверхности океана, ввинтилась в ту точку, на которую указывала Лагете, разбивая грандиозный «дуб». Смесь листвы и щепок наполнила воду.

— Лараме сошла с ума! — выкрикнул Ванглир. — Ее сестра! Наэль! Вот почему идонеты всегда должны прятаться от самих себя. — Он повернулся к Луриэну. — Теперь дело касается не только нас с тобой. В своем горе Лараме уничтожит всех. Помоги мне. Помоги остановить ее.

— Ты всегда был таким верным, — съязвил принц. — Я так и сказал Эодриану. А он мне не поверил.

— Луриэн. — Руки тиран не протянул. Это был не их метод. Сделай он так, Луриэн развернулся бы и убежал не оглядываясь. Но в тусклых глазах Ванглира мелькнуло что-то такое… — Мы можем объявить, что прекращаем вражду, так что и Лагете, и боги будут удовлетворены. Разделим наши силы и закончим все вместе: я — как король Бриомдара, ты — как наследник четырех тронов.

Восстановить регентство, заполучив такого отца, как Ванглир, — не совсем то, на что рассчитывал Луриэн за свои достижения. Но в нынешних обстоятельствах лучше было получить что-то, чем совсем ничего. Он поморщился и кивнул.

— Где Лараме?

Ванглир поднял глефу:

— Следуй за мной.

И тиран Бриомдара наконец-то повернулся к Луриэну спиной.

Ванглир лишь тихо охнул, когда аметистовое сияние озарило его подбородок. Опустил глаза. Из груди его торчал фут жидкого лезвия Аэслекая. Копье пробило итильмаировую броню с легкостью, на которую и надеялся Луриэн, и так же просто рассекло холодное черное сердце тирана.

— Не… благодарный.

— Даже мертвые боги должны были бы уже запомнить — я всегда ненавидел мать. Спасибо, что напомнил мне, за что именно.

Луриэн повернул копье, облегчая поглощение души, и на оскале его улыбки заплясал отсвет объятой ужасом души врага, поглощаемой Аэслекаем. Потом он выдернул клинок. Лишившийся души труп обмяк и медленно затонул. Принц же повернулся лицом к гигантскому воплощению королевы Лагете.

Он предпочел бы не иметь ничего, чем довольствоваться чем-то. Это осознание принесла ему мудрость копья.

Луриэн хотел всего.

Океан — последнее из великих непокоренных пространств Владений Смертных за пределами великого Азира. Сильнее любой армии, обширнее амбиций любого бога. Древнейший из древних, он останется, когда остальные погибнут. И когда угаснет сам Нагаш, кладущий конец всем концам, океан будет плескаться, облизывая его кости. Он сокрушает континенты, ему молятся и его боятся все народы вне зависимости от расы, невзирая на то, кому отданы в залог их души. И частицу именно этого океана вызвала сейчас Лараме. Призванный ее силой дух стал водоворотом, кружащим покалеченные трупы альвов и чудовищ, осколки полипа-титана. Луриэн сопротивлялся. Плащ его раздулся, как парус корабля, борющегося с ветром. Цветастые лохмотья хлестали со всех сторон. В него летели стрелы шепчущих луков, но сбивались с курса и ломались под напором неистового духа Лагете.

Даже сейчас она пыталась защитить его.

— Думаешь, мне нужна твоя помощь, чтобы стать королем? — выкрикнул Луриэн шторму. Он насквозь пропитался ненавистью, утонул в ней, как те идонеты, чьи клинки уже порубили друг друга, а тела вертелись сейчас вокруг их бывшей королевы. Принц знал это, но чем ближе его подтаскивало к аватару, тем сильнее становился гнев. И тем меньше ему хотелось сопротивляться. — Тебе следовало подумать об этом, когда ты была жива! — Луриэн взмахнул Аэслекаем и завопил в бессмысленной ярости, когда поток оттолкнул его на несколько футов назад. Она была такой огромной, такой далекой. Ахелианин не мог даже подступиться к ней. — Жаль, что я не поделился этим до твоей смерти!

Я — конец.

Голос стихий зарокотал в глубине, когда дух Лагете, припав на одно колено, пронзил левиадона Тураха. Ее фуатар расколол твердый, как железо, панцирь монстра и пригвоздил зверя к морскому дну. Покатились ударные волны, сметая панцирные башни со спины чудища, а заодно и скрывавшихся в них альвов. Добравшиеся до Луриэна волны сохранили достаточно энергии, чтобы отшвырнуть его назад, одним всплеском уничтожив все плоды его усердного продвижения.

Чья-то рука стиснула запястье принца и вытащила из потока.

Луриэн хотел отсечь ее или хотя бы сбросить, но в последний момент передумал. Остатки здравого смысла или увеличившееся расстояние между ним и фантомом немного восстановили его рассудительность. Лицо обладателя руки было знакомым, если не дружеским, пускай даже искаженным нахлынувшей ненавистью. Намастир на лбу и шипастый ошейник сверкали в серебристых лучах души-титана. Каждый мускул этого лица сопротивлялся влиянию и был напряжен. Тем не менее руку Луриэна намарти трясла с куда большей яростью, чем требовалось для привлечения и так принадлежащего ей внимания.

Намариэль.

Так много альвов погибло. Некоторых он убил сам. Большинство, однако, и в подметки этой девушке не годились. Облегчение от того, что она не оказалась одной из убитых, удивило Луриэна. Хотя после столкновения с сотворенным Лараме кошмаром немудрено, что и лицо Намариэль показалось приветливым.

— Чтобы уничтожить эту штуку, нужна целая армия, — крикнула Намариэль. — А армии у нас уже нет. Но даже если ты соберешь всех оставшихся тут альвов, тебе никогда не подобраться к ней так близко, чтобы добиться успеха.

— Так что же ты предлагаешь? Бежать? Стать королем Бриомдара только потому, что в живых не осталось вообще никого, кто мог бы претендовать на трон? Если я не остановлю Лараме сейчас, то отсрочу битву, которую потом едва ли сумею выиграть. Не хочу оставлять такого могущественного врага, как Лараме, который стремится меня уничтожить.

— Именно это я и предлагаю, мой принц. Это Лараме ты должен остановить.

Луриэн не стал спрашивать, откуда намарти так хорошо осведомлена о глубочайших тайнах ишараннского хорралуса. Она ведь нетхир. Ее жизнь была посвящена душам хоррелиума и богам, которых ждали идонеты. Правда, до того как она решила сбросить оковы и поиграть в делателя королей. Намарти знала, о чем говорит.

— Тогда где же она? Я ее не вижу.

Намариэль коснулась своих слепых глаз.

— Тебе и не нужно. Следуй за мной.

С этими словами она развернулась, вытянула ноги рыбьим хвостом и нырнула в волну.

Бросив последний ненавидящий взгляд на титанический дух своей матери, Луриэн бросился за намарти — будто прыгнул в реку и сразу окунулся с головой.

Они были далеко от водоворота, окружившего дух Лагете, но тот уже начинал затягивать соседние потоки. Принц представил, как вскоре все пляжи и дельты Зеленой Балки ощутят тягу воронки и со временем весь океан рухнет в грохочущий вихрь, центр которого — Гуэтен. Если позволить Лагете это сделать. Сила у нее есть. Все, что ей нужно, — время. Время и их бездействие.

Луриэн греб как тонущий пес. Течения были слишком быстры. Его вертело, раздутый плащ вздымался и опадал за спиной. Желудок переворачивался, выбирая, в какую сторону сделать сальто в зависимости от направления потока, с которым принц боролся в данный момент. Среди месива из обломков и умирающих монстров мелькало что-то розовое и серебряное, а Луриэна все тащило вокруг души-титана.

Гневная аура аватара толкала Луриэна плыть прямо, подстрекала атаковать течения в лоб, но путь мудрости заключался в том, чтобы не сопротивляться. Тогда потоки сами подхватывали его, с каждым оборотом поднося ближе и ближе к цели, со скоростью и силой, каких не развить и самым могучим породам клыкомор Тураха.

По мере приближения к эпицентру разрушения в воде становилось все больше и больше обломков. Стрелы и металлические частицы застучали по доспехам Луриэна.

— Луриэн! — тонко вскрикнула Намариэль. — Останься со мной!

Придерживая одной рукой плащ, Луриэн погреб к ней. Из бедра намарти толчками выплескивалась кровь: железный осколок, пойманный водоворотом, пробил ей ногу. Намарти кричала и барахталась, пытаясь плыть, работая только одной ногой. Принц намотал на кулак полу ее плаща — и их завертело вместе. Завопили оба. В паре сцепившиеся альвы сделались тяжелее, так что их вытесняло к краю воронки. Плащ начал рваться.

— Возьми меня за руку, — потребовала Намариэль.

— Нет, — отрезал Луриэн. По его коже бежали мурашки от одного только прикосновения к ее одежде.

— Луриэн!

Она взмахнула рукой и потянулась к нему.

Проигнорировав отчаянный жест, он перехватил ее плащ повыше.

— Где мы? — заорал он прямо ей в лицо, но все равно почти себя не услышал.

— Близко! Я ее чувствую.

Они летели кубарем, Намариэль вертела головой, пустые глаза блуждали. Луриэн не знал, что она ищет. Он не воспринимал и половины того, что ощущала она. Когда же рассеянный свет на миг прорезал серебристое безумие бликов и теней, отбрасываемых душой-титаном, Луриэн увидел. А Намариэль, кажется, нет. Принц повернул голову.

— Что? — Намариэль уловила его движение. — Что ты видишь?

Он глядел на Лараме — точку света, яркую, твердую, по-прежнему далекую от него, быстро движущуюся. Ахелианин чувствовал ее бессознательно, как кожа ощущает разницу между холодным излучением светового камня и настоящим солнечным светом. Она — его семья. Сколько бы от той семьи ни осталось. Ее душа для него не потемки.

— Это Лараме!

— Одна?

— Не знаю!

— Покажи мне.

Превозмогая отвращение, Луриэн стиснул руку намарти, впившись ногтями в запястье.

Ее слепое лицо обратилось к их сцепленным рукам, и на нем отразилось потрясение.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь встретиться с ней в одиночку, а? — рявкнул Луриэн и рванулся к краю вихря, волоча за собой Намариэль. Намарти извивалась, помогая неуклюжими гребками. Плыли они судорожными рывками, слаженно, как двухголовый кальмар, и так же изящно. Но принц видел, что чем дальше от центра, тем слабее становится ярость водоворота. Он оглянулся. Почти выбрались.

— Как ты собираешься не дать Лараме убить тебя сразу? — крикнула Намариэль.

Луриэн усмехнулся. Щеки его горели — и не только от ударов обломков. Мания овладела им.

— Она любит меня. И захочет сперва помучить.

Последний гребок, и они вырвались из объятий вихря.

В свободном плавании они пребывали довольно долго. Не шевелились, распластавшись, как трупы, и только хриплое дыхание вырывалось из легких да отчаянно стиснутые руки не расцеплялись. В конце концов дрейф их замедлился без усилий со стороны пары. Прохладная вода за пределами водоворота замедляла движение, и в итоге они остановились совсем. Луриэн в изнеможении приподнял голову, чтобы оглянуться на обломки своих мирских амбиций, кружащиеся в воронке вихря. Альвы боролись с потоком и умирали, изломанные, разорванные на куски. Крики их полностью заглушал рев водоворота, но и он не был больше звуком — скорее, бесконечно твердым сплавом ощущений. В него влились свет. Шум. Смерть. Однако смотреть на происходящее было все равно что наблюдать падающие звезды. Вроде осознаешь, что перед тобой космическая трагедия, но не в силах увидеть в ней ничего, кроме красоты.

Он пошевелил пальцами ног, стиснул запястье Намариэль, и намарти ответила принцу тем же. Когда конечности немного ожили, заставил себя отвернуться.

Лараме плыла одна в спокойной воде. Ее свита либо бежала, либо была уничтожена силой, которую они сами помогли призвать. Глаза королевы опустели, щеки казались бесплотными, словно тень тысяч сварившихся душ легла на ее кости. Лицо избороздили морщины. Рукой в латной перчатке она держала светящийся розовый осколок, пристально разглядывала его пористую поверхность, напевая что-то. Камень на ее ладони медленно превратился в пыль, и от него осталось только сияние.

— Ради Нетху, хранителя мертвых… она же сошла с ума, — выдохнула Намариэль.

— И чьих рук это дело? — спросил Луриэн.

— Этому преступлению нет оправдания. В ее руке — коралл души. Она разграбила хоррелиум Элгаэна и завладела его силой. Таким образом она и поддерживает аватара.

— Тетушка Лараме! — позвал Луриэн.

— Не называй меня «тетушкой», племянник.

Племянник… — громыхнул далекий титан.

Королева повернулась к нему так, будто эта встреча обременяла ее больше, чем наблюдение за разрушением Гуэтена.

— На сей раз язык тебе не поможет. Ни тебе, ни твоей наложнице-намарти. Я скорее прикажу океану уничтожить нас всех, чем стану выслушивать твои оправдания убийства моего сына.

Моего сына…

— Я все еще твой племянник!

— Взгляни на себя: сломленный, жалкий. Ты не дитя Лагете.

Дитя Лагете…

— Слава Матланну, — возразил Луриэн. — Она была подлой мелочной ведьмой.

Лараме усмехнулась, и этот лишенный веселья звук повторило рокочущим громом сердце вихря, а Лараме извлекла из складок плаща еще один осколок древнего коралла. Исходящая от обломка аура силы была даже ярче ее собственной. Зарево струилось меж ее пальцами: одна звезда начала поглощать другую.

— Ты убил моего сына…

Моего сына…

— …а потом принудил анклавы воевать друг с другом из прихоти. По ходу дела прибрал к рукам Гуэтен, Двай-Хор и даже Элгаэн. Поверь, племянник, в тебе от нее больше, чем тебе хочется думать.

Думать…

— Убей ее, — прошипела Намариэль. — Пока она слишком раздражена, чтобы убить тебя.

— Тогда прекрати это, Лараме! — крикнул Луриэн.

Белая Королева рассмеялась, выплюнула слово на древнем элтаррине, и коралл взорвался в ее руке, забрызгав доспех сверкающей магией. Намариэль в ужасе взвизгнула. Воплощение Лагете вдалеке взревело.

— Нет.

Нет…

— Я восхищался Наэлем, — прокричал Луриэн. — И не желал ему смерти.

— Вот, начинается, — вздохнула Лараме. — Оправдания.

Оправдания…

— Я не убивал Наэля.

— Тогда кто это сделал? Бог Смерти?

Смерти…

Луриэн вытолкнул Намариэль вперед:

— Она.

Лараме в замешательстве перевела взгляд с одного на другую, потом хрипло рассмеялась:

— Вздумал обвинить первую попавшуюся намарти? Ты и твои бахвалы-приятели могли дурачить такими шутками Ванглира в азидразоре, но со мной тебе придется быть более убедительным.

Убедительным…

— Скажи ей, — велел Луриэн.

— И не подумаю, — выдавила Намариэль.

Лараме вздохнула:

— Пожалуй, я убью вас обоих сейчас же.

Сейчас же…

— Скажи ей!

— Иссохни в Свете Теклиса, эгоистичная тварь с истинной душой!

— Скажи ей!

Намариэль в шоке отпрянула от него. Даже Лараме выпучила глаза, ошеломленная новым звуком и тембром голоса Луриэна. Окружающий ее белый ореол заколебался. Принцу потребовалась секунда, чтобы осознать, что ни одна из женщин на самом деле не смотрит на него. Он повернул голову, поскольку взгляды их были направлены за его правое плечо, — и чуть не уронил копье.

— Скажи ей, — повторил голос Ванглира, и дух рейд-лорда вновь скрылся в рунах элтаррина, льнущих к клинку Аэслекая, как пена к веслу.

Луриэн по-прежнему не знал всех возможностей копья и не понимал, как ими пользоваться. Он подозревал, что Махбор многое позабыл рассказать ему о силах оружия. Но чувствовал, что гордые души в Аэслекае рассмотрели, взвесили и оценили дух Ванглира Глефобойца — и сочли его достойным занять место среди них. Провести вечность, управляя судьбами преемников, — перспектива получше, чем прозябать в хоррелиуме.

И куда лучше иного варианта.

— Мой племянник убил Глефобойца? — опешила Лараме.

Тишина, поглотившая ее слова, оглушала.

Намариэль в ужасе отпрянула.

— Ты предаешь не только меня, но и мертвых? — Слепые глазницы не отрывались от полурасплавленного копья. — Их души принадлежат забвению. Они уходят к богам.

— Скажи ей, — повторил Луриэн.

— Луриэн, ты такой же сумасшедший, как и она.

— Ты как-то сказала мне, что твоя душа зачахнет до того, как до нее доберется Темный Князь. — Луриэн взял копье на изготовку. — Не знаю, есть ли в тебе то, что заставит Аэслекай удержать тебя, но обещаю: если ты немедленно не расскажешь о своей роли во всем этом, к тому времени, как Лараме соберется с силами, чтобы убить меня, сомнений ни у одного из нас не останется.

— Мы могли бы убить ее вместе, — произнесла Намариэль. — Могли бы править всем вместе. Не осталось бы никого, кто бы мог бросить нам вызов. — Она обратила слепой ненавидящий взгляд в сторону Лараме. — Я велела Морогай убить принца Наэля. Но только потому, что Луриэн был слишком очарован им и не видел в этом необходимости. Любой другой ахелианин сделал бы это сам, и мои руки были бы сейчас чисты. Он сделал бы это аккуратно и тихо, и эссенция души Наэля была бы погребена в хоррелиуме, который ты столь опрометчиво украла ради силы. Так чья же душа чернее, Лараме? Я всего лишь убила альва. А ты уничтожила сотни бессмертных душ.

Когда она закончила, голос ее охрип. Лараме обратилась в камень, и зловеще пульсирующий Аэслекай завис между ними как судья, присланный из преисподней Мирая, чтобы вынести приговор за их преступления.

Лараме повернулась к Луриэну:

— Это правда?

— Да.

— И все же ты ей позволил. — Слеза жемчужиной скатилась по щеке Белой Королевы. — Ты присвоил трофеи рейда Наэля, заполучил преданность Элгаэна. И ничего не сказал.

Луриэн обнаружил, что ухмыляется: губы растянулись сами собой.

— Да.

Лараме фыркнула.

— Воистину сын Лагете.

— Тебе по-прежнему нужен наследник.

— Мне нужна месть.

Она повернулась к Намариэль.

— Нет, — оскалилась намарти. — Нет, я не позволю взвалить всю вину на меня. Не позволю тебе ускользнуть от ответственности, как ты поступал всегда. — И Намариэль, выхватив из набедренных ножен клинок, сделала выпад. Призрачный свет, окружающий Аэслекай, замерцал и раздвинулся, и Луриэн вскинул алмазный наконечник, встречая неожиданную атаку. Толчок подбросил его руку, развернул, а Намариэль, воспользовавшись моментом, выхватила из рукава кинжал и направила удар Луриэну в живот — стремительная, как трепещущий язык клыкоморы. Куда там его копью. Принц стиснул зубы, готовясь к боли.

Но ее не последовало.

Нож намарти застыл на расстоянии ладони от его живота, словно застряв в ледяной глыбе. Намариэль дернула. Клинок не пошевелился. Намарти закричала. Но звука Луриэн не услышал. Вода отступила от нее, оставив в пузыре мертвой пустоты, лишенной даже воздуха. В пространстве шесть на шесть футов намарти безуспешно размахивала своим коротким мечом. Но только красивая разноцветная рябь бежала по стенкам. Удары становились слабее. Потом Намариэль уронила меч. Вцепилась ногтями в горло, расцарапывая кожу. И беззвучно, как увядающий цветок, опустилась на дно пузыря.

Она выдохнула какое-то слово, которого Луриэн не разобрал.

Как бы горячо ему этого ни хотелось, он не мог заставить себя отвести взгляд.

Лараме тоже смотрела, пристально и сурово, как будто одна лишь сила ее сосредоточенного взгляда поддерживала пустоту, в которой задыхалась Намариэль.

— Насколько я поняла, Наэль страдал, — произнесла она, протянув руку и коснувшись поверхности пузыря.

Ледяные иглы зашевелились между ее пальцами — это Лараме вытягивала из воды последнее, что позволяло той оставаться жидкой, сменяя ее состояние на твердое. Лед, рождающийся под ее рукой, принялся расползаться по внешним стенкам пузыря.

Намариэль забилась, пытаясь удержать лицо над растекающейся изморозью.

Лараме сжала кулак.

— Прежде чем умер, — закончила она.

Заледеневшие губы Намариэль выдавили последнее слово.

Слово, которое Луриэн понял, хотя и не услышал.

— Нет.

Лараме ударила кулаком по застывшей сфере, и пузырь вместе с содержимым разлетелся на миллионы сверкающих осколков, которые сразу начали таять, растворяясь в океане.

Искать труп было бессмысленно. Похоже, Лараме редко их оставляла.

Луриэн повернулся к Белой Королеве и учтиво протянул руку:

— Может, теперь вернемся в наши королевства, тетушка Лараме?

Она нерешительно взяла его под руку — и похлопала по запястью.

— Да, племянник. Вернемся.

Принц Луриэн опустился на Нефритовый Трон Бриомдара. Сооружение из китовой кости и аквамарина было пронизано тонкими нитями нефрита, вплетенными в структуру шаманской приливной магией ишараннов хорралуса. Сидеть на троне было не слишком удобно — из-за новизны, а еще из-за расплывчатого, не истаявшего покуда свечения материнской смерти. Луриэн улыбнулся и поерзал, меняя положение. И это тоже — не настоящее. Примерно за век до рождения Луриэна Лагете установила в своих покоях уменьшенную и чуть более удобную копию оригинала. Теперь все это принадлежит ему. И трон, и покои. Настоящий Нефритовый Трон стоял в большом зале, по ту сторону дверей, дальше по коридору, дожидаясь празднования свадьбы Луриэна и Гвиндир. Принц улыбнулся. Облегчение, которое он испытал, узнав, что жена выжила, было вполне искренним. Хотя ему и не хотелось этого признавать, он был совершенно очарован ею и мог лишь благодарить Матланна за то, что Гвиндир уцелела. Галрохир, к сожалению, оказался не таким везучим, и теперь еще один анклав нуждался в короле.

В такие темные времена, как эти, важно было уметь улыбаться.

Принц лениво прислушался, пытаясь уловить отзвуки далеких пирушек.

Ничего. Тишина.

Война за престол оставила в Бриомдаре слишком мало глубиннорожденных, чтобы позволить себе даже иллюзорную радость. По анклавам разнесли весть о том, что при новом дворе Луриэна Душелова есть возможность получить почетное место и титул, и многие честолюбивые ахелиане уже прибыли. Ему требовались новый рейд-лорд, тиран азидразора, префект Гуэтена. И это не говоря о рыцарях, достаточно отважных, чтобы отражать набеги Тураха, воинственность которого неуклонно нарастала, и сдержать данное Куэт’эну обещание относительно Владычицы Балки. Но чтобы на зов откликнулись по-настоящему амбициозные альвы, потребуется время.

А пока ему придется заново знакомиться с тишиной.

Принц улыбнулся в пространство.

Прозвище Душелов предложила Гвиндир. Она же посоветовала оповестить анклавы.

Ему это нравилось.

Стук в дверь отвлек Луриэна от размышлений.

Он рассеянно уставился на открывающуюся створку. В покои вплыла Морогай.

Когда Луриэн впервые увидел ее, то подумал о фарфоровой кукле. Что ж, ее детская красота почти сохранилась, хотя сейчас намарти больше напоминала игрушку, основательно потрепанную домашним зверьком и брошенную потом слишком близко к жар-камням. Угрюмое лицо ее напоминало сейчас расчерченную порезами и синяками доску. На месте оторванного уха бугрился шрам, зашитый кривыми стежками. Во рту недоставало нескольких зубов: выбили их недавно, поэтому десны были еще сине-зелеными и распухшими. Казалось, с фарфора соскребли глазурь, обнажив нечто острозубое и хищное, таившееся ранее под слоем глянца.

Обнаружив по возвращению в Бриомдар, что она жива и ожидает казни, Луриэн походатайствовал за намарти перед Лараме и упросил, чтобы пытки и смерть ей заменили на рабство. Оказалось, что уровней рабства существует много. Однако на хадрилькаре Морогай уже красовалась эмблема Дома Лагете, и принц радовался, что намарти снова в его распоряжении, полностью обязанная ему, а не Намариэль. Подтверждение тому — служба, которую она несла сейчас. По традиции на посту у супружеской спальни правителя должен стоять ближайший из его товарищей-ахелиан, но после первой брачной ночи в Гуэтене Луриэн предпочитал, чтобы по ту сторону двери находилась именно Морогай.

Кроме того, у него осталось не так уж много друзей.

Изувеченная намарти хлопнула в ладоши и зависла перед открытой дверью. Как всегда, ничего не сказала.

Луриэн вздохнул.

— Если со мной ты не разговариваешь, то к кому обращаешься?

Она мотнула головой.

Луриэн приподнялся на троне и попытался заглянуть ей за спину.

— Там кто-то есть?

Кивок.

— Что ж, Морогай. Пригласи их.

Намарти жестом подозвала кого-то, потом вплыла в покои и вильнула в сторону. За ней появилась Гвиндир. На ней было темно-лиловое свадебное платье с глубоким вырезом, обшитое парчой и драгоценными камнями, с оборчатыми рукавами и многослойным подолом, который колыхался при каждом движении, точно стайка узорчатых угрей. Одеяние, соответствующее ишараннской принцессе. Или очень любимой рабыне.

Перед копией трона Гвиндир остановилась, поклонилась.

— Мне пора возвращаться в Гуэтен, — сказала она.

— Боюсь, я не могу этого позволить.

— Долг надо исполнить, любимый мой. В Гуэтене нужно навести порядок, если мы хотим править спокойно.

— Мне нужна моя возлюбленная королева. Она должна быть рядом со мной.

Намарти подняла лицо и сдвинула брови над слепыми глазами, ощутив неискренность.

— Это лишь до тех пор, пока не найдется ахелианка с убедительными притязаниями на титул.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь.

— Но ты обещал…

— Собираешься ругать меня за очередное случайно оброненное обещание?

— Анаэр все еще ждет своего дхаратхая. Гуэтен кипит. Махбор вновь пробует свои силы. Куэт’эн возмущен и готов к войне. Гаймориза торжествует, узнав наконец о нашем присутствии. И не забывай о верховном короле. Уверена, последний из Пробужденных захочет сам испытать амбициозного молодого короля, вернувшего Аэслекай глубиннорожденным.

Луриэн вгляделся в колеблющуюся поверхность клинка, прислоненного к подлокотнику трона.

— Знаешь, они многому научили меня. Души моих предков.

— Предков Махбора.

Луриэн холодно рассмеялся.

— Они теперь такие же мои предки, как и Махбора. — Он крутанул древко, пристально наблюдая, как рябит металл вокруг изгибающихся рун элтарри. — Души рассказывают мне, что значит править. И я начинаю понимать их. Ни Лагете, ни Ванглир, ни даже Намариэль никогда бы с таким не справились.

— И что это значит?

Луриэн взирал на свою молодую королеву глазами, полными хладнокровных амбиций, — глазами глубинного хищника.

— Есть и другие океаны за пределами Латвея и Кайллегаэты, другие королевства и другие короны, потяжелее этой. — Лишенные волос надбровные дуги приподнялись, почти коснувшись лежащего на бледном челе обруча и турмалина, увитого золотистыми водорослями. Что ты думаешь насчет титула верховной королевы, моя любимая?

Ухмыляясь, он вновь уставился на холодный металл Аэслекая.

Ибо когда это кто-либо из глубиннорожденных идонетов был доволен тем, что дала ему судьба?

Об авторе

В числе работ Дэвида Гаймера для «Эры Зигмара» романы «Гамилькар: Чемпион Богов» (Hamilcar: Champion of the Gods), «Двор Слепого Короля», аудиопостановки «Зверье Карфы» (The Beasts of Cartha), «Кулак Морка» (Fist of Mork), «Кулак Горка» (Fist of Gork), «Великий Красный» (Great Red) и «Только правоверные» (Only the Faithful). Он также является автором романов в серии о Готреке и Феликсе «Истребитель» (Slayer), «Истребитель сородичей» (Kinslayer), «Город проклятых» (City of the Damned) и аудиопостановок «Истребитель Владений» (Realmslayer) и «Истребитель Владений: Кровь Старого Мира» (Realmslayer: Blood of the Old World). Для «Ереси Хоруса» Дэвид Гаймер написал повесть «Крыло Ужаса», для «Примархов» — роман «Феррус Манус: Горгон Медузы», для Warhammer 40,000 — «Око Медузы», «Голос Марса» и два романа цикла «Пришествие Зверя»: «Эхо долгой войны» и «Последний сын Дорна». Он писатель-фрилансер и время от времени научный работник, обосновавшийся в Ист-Райдинге. В 2014 году получил премию Дэвида Геммела за свой роман «Головорез».