ЗАЛОЖНИКИ
Небо над Драгой в обрамлении игольчатых городских шпилей выглядело как темно-багровая скорлупа, как старая рана с рваными краями, которая упорно отказывалась заживать. В другом мире такое сочли бы плохим предзнаменованием. На Алекто это был просто еще один день.
Я сидел на переднем сиденье своего патрульного наземного автомобиля, у открытой столовой на проспекте Героев, изо всех сил стараясь насладиться вкусом остывшего рекафа тройной крепости — чтобы не уснуть, — когда вокс в моем шлеме издал сигнал тревоги.
Это место я знал. Царангхаст Коммерсия представляла собой скопище замызганных продуктовых ларьков, цирюлен, аптек и таберн самого разного рода, расположившихся под общей крышей торгового пространства размером с собор. Находилась она в западной части района.
Я выбросил стаканчик с рекафом и запустил двигатель.
— Пять-девять-омега-девять — Бастиону: получено. На связи санкционер Кириан Маленко. Расчетное время прибытия — восемь минут.
Я успел за семь, редкие утренние машины разлетались в стороны, как испуганные птицы, при виде наземного автомобиля «Преграда» и эмблемы на нем.
Оказавшись на месте, указанном в сообщении, я припарковался у главного входа и вытащил свою пушку — полуавтоматический пулевик «Зев Армс» пятьдесят пятого калибра, модель «Исповедник». Портативная ручная пушка служила доказательством распространенной в Варангантюа пословицы: «В Днище волына лишней не бывает».
С пистолетом наголо я вошел в коммерсию.
Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы обнаружить причину сигнала тревоги. Тело мужчины лежало на полдороге к линии витрин магазинов, жизнь вытекала из него вместе с кровью на кафельный пол внутреннего двора. Кровавый след вел обратно к дверному проему ближайшего продуктового.
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. В Царангхасте обнаружено одно тело. Предположительно — убийство. Преступник скрылся.
— Ответ отрицательный. Я разберусь с этим. Отправьте машину «скорой» забрать тело. Я дам знать, если в нее надо будет забросить и преступника.
Бесшумно двигаться в доспехе — это целое искусство. Большинство санкционеров им так и не овладевают. Доспех — это не просто громоздкая стандартная униформа со шлемом, где забрало полностью закрывает лицо; с огромными сапогами и слоями бронепластин, разработанных специально для того, чтобы внушать страх одним своим видом. Будучи подразделением блюстителей Алекто, мы должны зримо воплощать собой закон — на улицах или в ночных кошмарах преступников. По большей части служба заключается в выбивании дверей и в арестах, что не оставляет времени на скрытность и прочие изыски.
Но я работаю патрульным. Здесь все по-другому. Не поймите меня неправильно, я превосходно умею выбивать двери. Но в патруле иногда требуется чуть больше инструментов, чем можно найти в стандартном наборе санкционера. Не каждую проблему решишь молотком. Нет, если только у тебя нет гвоздя, который ждет, чтоб его заколотили.
В данном случае, когда тело лежало на земле, а люди вокруг не разбегались во все стороны, стал уместным вопрос: имею я дело с обычным убийством или с захватом заложников?
Я стороной подобрался к продуктовому, стараясь не попасться на глаза никому, кто мог наблюдать за происходящим через витрины, занимавшие все передние стены. Когда я миновал соседний аудиомагазин, я увидел работника коммерсии с синими татуировками на лице — он взволнованно смотрел на меня поверх коробок с катушками записей.
Я жестом велел ему оставаться на полу. Сняв пулевик с предохранителя, я подобрался к краю продуктового, чтобы бегло осмотреть его через витрину.
Как я и думал, я имел дело с захватом заложников. Приблизившись, я услышал, как некоторые из них плачут. Мне хватило быстрого взгляда, чтобы заметить преступника — гнусного тощего парня. Он стоял посреди одного из проходов и угрожающе размахивал автопистолетом. В качестве щита он использовал молодую женщину, крепко обхватив ее горло сгибом руки и угрожая остальным заложникам автоматом. Он кричал так громко, что слова можно было разобрать даже через витрину.
— Это не моя вина! — Судя по голосу, он был сильно раздражен. — Вы это видели — все вы! Если бы он просто открыл сейф, как я ему сказал, он бы не пострадал!
Я насчитал внутри шесть заложников, включая женщину, которую он держал за шею. Один из них, лысеющий мужчина средних лет в фартуке с логотипом сети продуктовых, стоял впереди остальных, подняв руки, и пытался успокоить парня с оружием:
— У него не было кода. Пожалуйста! Только хозяйка может открыть сейф, а ее здесь нет!
— Ты лжешь! — закричал мерзавец, наставив автомат на него. — Я вам уже сказал! Продолжите мне врать — сами будете виноваты в том, что случится!
Даже издалека я видел, что это нарик: он весь раскраснелся, пот тек с него градом, и — самый неоспоримый признак — он нерегулярно дергался рывками, как будто где-то под одеждой в него был воткнут провод под напряжением, по которому время от времени проходил разряд.
Большую часть стимуляторов, с проверенным составом, можно было приобрести вполне легально, но процветала и подпольная торговля сверхконцентрированными, весьма токсичными мегастимуляторами, с названиями вроде «Хрустальный Император» или «Айзенградская печаль». Я не мог, конечно, знать наверняка, но предположил: парень сидит на чем-то таком. Скорее всего, он решил ограбить продуктовый, чтобы разжиться деньгами на новую дозу.
Я испытывал большое искушение пристрелить его прямо оттуда, где стоял. Завалить его, прежде чем он успеет навредить еще кому-нибудь. Главным препятствием к этому стало стекло витрины.
Заглядывая внутрь, я заметил, что изображение слегка расплывается. Стекло было чуть изогнуто, чтобы создать эффект увеличения и выставленные на продажу товары казались больше по размеру и привлекательнее для проходящих мимо. Я мог бы попытаться заложить поправку на это при выстреле, но мельчайшая ошибка — и я попаду в заложницу. И то, что нарик все время трясся, как будто его било током, тоже не облегчало задачу.
Придется пробраться внутрь.
Двигаясь короткими перебежками, когда нарик отвлекался, я добрался до двери и открыл ее. Нарик не обратил на это никакого внимания — он был слишком занят спором с заложниками, чтобы заметить присутствие санкционера, даже когда я вошел в помещение. Я прицелился, карауля момент, когда его трясущаяся голова во время очередного рывка отодвинется достаточно далеко от заложницы, чтобы пристрелить его точно и аккуратно.
Если я чему-то и научился в Варангантюа, то вот чему: смело бейся об заклад, что имперские граждане отмочат самую большую глупость, какую только можно вообразить, притом выберут для этого наихудший момент.
— Санкционер! — с облегчением воскликнул лысеющий мужчина, заметив меня. — Спасибо святому Трону!
Едва услышав это предупреждение, нарик дернулся, развернувшись лицом ко мне, и выставил свой живой щит между нами.
Подкрадываешься, как дурак, подкрадываешься…
— Брось оружие! — приказал я. — Именем Императора, ты арестован!
Это срабатывает чаще, чем можно подумать. Большинство людей так сильно боятся санкционеров, что сделают все, что им прикажут, главное — говорить достаточно убедительно и/или держать их на мушке. Нарик, однако, оказался слеплен из говна погуще. Или, что более вероятно, настолько зациклился на дозе, что уже ничего не боялся.
— Нет, ты лжешь! — Он прищурился, словно моя фигура расплывалась в его глазах. — Император не посылал тебя. Если бы Он тебя послал, Он бы сказал мне. Я — Его посланник. Я — Избранный, пришедший очистить город от грехов его.
«Добавить богохульство под воздействием запрещенного вещества к другим обвинениям, которые будут ему предъявлены», — сделал я себе мысленную пометку.
Женщина все еще была у него, и я не мог прицелиться точно. Я знаю, некоторые санкционеры все равно открыли бы огонь, пристрелив заодно заложника, если бы это понадобилось. С их точки зрения, потерять одного мирного жителя, когда на кону жизни еще пяти, — это все еще неплохое соотношение. С моей? Мне хочется думать, что я не до такой степени говнюк.
— Что это за послание? — спросил я.
Вопрос застал его врасплох.
— Что?
— Послание. Ты сказал, что ты — посланник. Значит, должно быть и послание.
— Да. — Он убежденно кивнул. — Да. Император рассказал мне, где мы сошли с пути праведного. Варангантюа жесток. Уродлив. Но так быть не должно. Мы не должны быть такими. Мы должны быть красивыми. Золотыми. Вместо этого мы позволили нашим душам оказаться в ловушке этих мерзких тел. Вот в чем причина морального разложения!
— Разложение, точно. — Я старался, чтобы мой голос звучал так, словно ему удалось убедить меня. — И ты решил начать со своим посланием здесь? В продуктовом?
— Что? Нет! — Он нахмурился, как будто я адски тупил. — Император разговаривает со мной только тогда, когда я принимаю таблетки, эти голубые чудеса. Вот почему я здесь. Мне нужны бабки, чтобы купить еще.
— Точно. Ты хочешь открыть сейф. Но эти люди не знают кода…
— Это они так говорят! — Лицо его исказилось от ярости, яд циркулировал в мозгу, провоцируя резкие смены настроения. — Но они лгут! Этот город полон лжецов. Вот почему Император говорит, что я должен его вычистить! Сделать его снова красивым!
С внезапным жаром он притянул женщину ближе и прижал оружие к ее виску.
— Хочешь увидеть красоту? Я могу открыть этот сосуд — показать тебе ее душу!
— Подожди! — Я поднял дуло пулевика, развернув его в руке рукоятью к нему. — Подожди! Ты меня убедил.
Я немного продвинулся вперед, чтобы сократить расстояние между нами, и направился к стеллажу на ближайшей к нему стороне прохода.
— Я вижу, ты говоришь правду. Я хочу к тебе присоединиться. Стать твоим первым учеником. Вот, позволь отдать тебе мое оружие, чтобы ты видел, что я на твоей стороне.
Он отодвинул автомат от головы женщины и наставил его на меня.
— Это какая-то разводка.
— Никаких разводок. Смотри, я кладу пистолет.
Я сделал к нему еще один шаг. Видимо, выкладка товара была в разгаре, когда вооруженный маньяк ворвался в продуктовый. Металлические полки с одной стороны прохода были пусты, а рядом на полу аккуратными рядами стояли коробки с товарами, которыми собирались заполнить зияющую пустоту.
Тщательно выверяя каждое движение, я положил пистолет на ближайшую ко мне полку.
— Я толкну его к тебе, — сказал я. — Таким образом ты станешь единственным вооруженным человеком здесь. Ты станешь главным. И тогда ты поймешь, что я не лгу.
Отдавая оружие террористу, я нарушал не менее пяти пунктов устава. Если что-то пойдет не так, могу оказаться за решеткой. С другой стороны, если что-нибудь пойдет не так, наказание за нарушение устава будет последним, о чем мне придется печалиться. Скорее всего, я просто погибну.
В любом случае я знал, что веду себя глупо. И это все вина женщины-заложницы. У нее были длинные светлые волосы, выбритые с одной стороны, и глаза, синие, как осколки сияющей кобальтовой руды.
Предположим, она напомнила мне кого-то. Это была единственная причина, по которой я выбрал такой способ.
Я оттолкнул пулевик от себя, он заскользил по полке к обдолбанному нарику. Тот потянулся за ним, но понял, что обе руки у него уже заняты. После минутного колебания он переложил автомат в другую руку, неуклюже пытаясь продолжать удерживать меня на мушке и крепко сжимая горло заложницы.
Глаза его расширились, он протянул свободную руку за оружием на полке. Без сомнения, он не мог поверить в то, как все сегодня обернулось для него. Санкционер отдает свое оружие и предлагает стать его учеником? Император действительно на его стороне.
Пальцы нарика сомкнулись на корпусе пулевика. К бою!
Предлагая ему пулевик, толкая его к нарику, второй рукой я проделывал непрерывную работу у себя за спиной. Я вытащил шоковую булаву из петли на поясе, держа большой палец над активатором, который приводил оружие в действие. И теперь коснулся булавой полки у себя за спиной, надавил на кнопку и отправил нарику один Император знает сколько вольт через металл.
Его рука соприкоснулась с пистолетом и полкой, и нарик опять весь заплясал — на этот раз по другой причине. Губы вздернулись в кривой ухмылке, обнажив отсутствие зубов, он затрясся, забился в конвульсиях, автомат выскользнул из бесчувственных пальцев и с грохотом упал.
— На пол! — рявкнул я на женщину.
Но понял, что и она поймала часть разряда: нарик прижимал ее к себе. Электричество потекло сквозь нее, и она присоединилась к торчку в его судорожном, нервном танце.
Я уже направлялся к ним. Сократил дистанцию, оттолкнул ее в сторону. Изоляция в перчатках защитила меня от потока электричества. Я оторвал булаву от полки и по красивой дуге ударил ею прямо в голову нарика снизу вверх.
Он рухнул, как мешок с остывшим дерьмом. В данный момент не играло никакой роли, какими стимуляторами он накачался; мало кому под силу остаться в сознании после удара шоковой булавой прямо по башке.
На случай, если это ненадолго, я действовал быстро. Пинком отшвырнул его автомат за пределы досягаемости, перевернул нарика на спину и надел наручники.
Разобравшись с наручниками, я поднял свой пулевик. Остальные заложники сгрудились вокруг блондинки, проверяя, в порядке ли она.
Оказание помощи мирным жителям, получившим электрический разряд, не входило в мои обязанности, особенно при наличии преступника, в отношении которого еще не выполнены все надлежащие процедуры. Я забрал его автомат и засунул сзади в свой пояс со снаряжением.
В Бастионе есть пункт сбора конфискованного оружия. Прежде чем утилизировать, стволы проверяют, не проходят ли они по какому-нибудь нераскрытому делу. Годные передают в Корпус обороны, чтобы они послужили славе Императора. Всякий хлам — а из трущоб привозят в основном именно хлам, эти стволы с равной вероятностью разнесут и стрелка, и мишень — отправляют на переплавку. После чего изготавливают новое оружие, и некоторые из этих стволов продают из-под полы, и они снова оказываются на руках у всякого отребья; цикл замыкается.
После того как преступник усмирен и арестован, общественный порядок считается восстановленным. Моя работа здесь окончена.
Через несколько часов, по идее, прибудет пробатор, возьмет показания у сотрудников продуктового. Бастион мог даже прислать вериспика, собрать данные для криминалистов, но это было маловероятно. Местный юстиций, скорее всего, этот отчет даже читать бы не стал.
Элементарное, в общем, дело. Единственный вопрос, который еще оставался, — мера наказания. Юстиций решит, отправить ли преступника в штрафной легион либо в тюремную колонию на Сакк-5, или позволит Экклезиархии забрать дело из-за имеющейся в нем статьи о богохульстве. Последнее было бы самым жестоким вариантом: у Экклезиархии свои способы наказания отступников.
Иногда в местных газетах печатали приговоры со всеми подробностями, но я в основном не следил за развитием начатых мною дел. Больше нет. Мне было все равно, что произойдет после того, как моя часть работы выполнена.
Я уже вытаскивал бесчувственного и потому очень тяжелого нарика из продуктового, когда вокс в моем шлеме опять ожил:
— Бастион, это омега-девять. Дело закрыто. Преступник арестован и ожидает транспортировки.
Я глянул на арестованного. Он все еще не пришел в себя и однозначно никуда не делся бы. Я пристегнул его наручниками к одному из осветительных столбов снаружи, совершенно готового к транспортировке.
— Бастион, подтверждаю прием вызова. Сбросьте мне все данные по нему.
НЕОБЫЧНОЕ ОРУЖИЕ
К тому времени, когда я добрался до места нового вызова, никого похожего на укрывающегося от правосудия преступника там, конечно, уже не было. Да к тому же еще и дождь пошел.
Дождь на Драге — это всегда ливень. Вода обрушивалась с неба огромными перекатывающимися неумолимыми потоками, сокращая обзор до нескольких футов. Если преступник и оставил после себя кровавый след или какие-либо другие подсказки о направлении своего движения, они исчезли, смытые ливнем. Дождь прогнал даже зевак, которые обычно собирались возле любого места преступления. Они могли бы, по крайней мере, указать, в какую сторону двинулся подозреваемый.
Но, даже если дичь скрылась, место преступления еще не остыло. Обычная процедура — проверить местность, расширяя территорию поиска серией концентрических кругов, начиная с последней точки, где видели преступника.
Если просто внимательно наблюдать за людьми, не ведет ли себя кто-то подозрительно или выглядит неуместно, иногда может повезти. На одежде преступника остается кровь, или он так и тащит свое оружие, не скрываясь. Хотя сейчас убийца мог быть в двух шагах от меня, размахивая флагом, на котором крупными буквами написано признание, — дождь был настолько сильным, что я и тогда ничего не разглядеть бы.
Я решил начать с места преступления, надеясь найти улики, которые помогут мне выследить убийцу.
Эта часть следственных действий обычно отдается на откуп пробаторам. Но выбор у меня был невелик — слегка выйти за пределы собственных полномочий либо бесцельно бродить под ливнем, надеясь, что сбежавший преступник выскочит прямо на меня.
Кроме того, простой осмотр места преступления на удивление часто дает очень хорошие результаты. Большинство преступников Варангантюа далеко не гении. Иногда они оставляют вещи, которые приводят прямо к ним. Я не говорю про криминалистические лабораторные исследования. Я говорю о брелоках — удостоверениях личности, именных банковских картах, даже об одежде с именами и адресами, написанными на бирках внутри.
Я направился к дверям офисного здания. Типичное для такого рода заведений, оно представляло собой многоэтажную пристройку к ближайшему жилому шпилю, прильнувшую к нему, как илистая пиявка — к своей жертве. Внутри расположились офисные помещения, которые арендовали различные небольшие местные предприятия.
Когда я оказался внутри, выяснилось, что маршрут, которым преступник покинул здание, сложно не заметить. Я проследовал за цепочкой кровавых отпечатков ботинок на полу фойе, покрытом синтетической ватой, далее по коридорам вплоть до ее начала — до места преступления.
В сообщении из Бастиона преступник был обозначен как мужчина. Судя по следам на полу, которые я увидел, так оно и было. Узор на подошвах принадлежал весьма популярному виду мужской обуви, а размеры отпечатков и длина шага убийцы наводили на мысль, что роста он нечеловеческого. Я сравнил длину его шагов с длиной моих собственных. Если исходить из этой пропорции, он был никак не ниже шести футов восьми дюймов. Скорее всего — выше.
Следы привели меня к кабинету, на полуоткрытой двери которого висела блестящая забрызганная кровью латунная табличка с надписью «Эрек Цорн, фискальный табулятор». Я достал пистолет, толкнул дверь и вошел.
Обстановка выглядела так, словно здесь находился банк крови и в нем произошел взрыв. Кровь ручьями стекала со стен, омывая каждый предмет в комнате, и собиралась в глубокие лужи на роскошной плитке, которой был выложен пол.
На таких местах преступлений даже санкционеры блюют. Но я слеплен из говна погуще. Да и до того, как вступить в ряды блюстителей, я видал многое и похуже.
Жертв было две. Первая — молодая женщина, лежавшая лицом вниз с перерезанным горлом в прихожей прямо за дверью. Второго, пожилого мужчину, я нашел во внутреннем помещении офиса.
Не нужно быть пробатором, чтобы понять, за кем именно из них явился убийца. Тело мужчины было изрублено практически на куски. На него обрушился просто ураган ударов, некоторые — судя по положению ран — уже после того, как он упал. Огромная разница со второй жертвой — ее явно прикончили уже задним числом, убийца просто вспорол ей горло одним махом и бросил истекающую кровью женщину умирать на полу.
Но этот единственный удар чуть не сорвал ее голову с плеч. Брызги крови на стенах имели достаточно знакомые очертания, чтобы я сообразил: нападавший был вооружен каким-то цепным оружием. Цепным мечом, скорее всего.
Необычный выбор, по крайней мере для Драги. Не говоря уже о том, что цепные мечи дороги и их трудно достать, большинство людей предпочитают оружие, которое можно носить скрытно без особых затруднений. И, конечно, не такое, после которого остается столько бардака.
Быстрая проверка на предмет удостоверения личности — в кармане мужчины обнаружились водительские права, в которых он был обозначен как тот самый Эрек Цорн, чье имя значилось на двери. Женщина, согласно ее удостоверению личности, оказалась личным писцом табулятора, и звали ее Рула Катенова.
Рядом с кабинетом Цорна находилось еще одно помещение. Я бегло осмотрел его в поисках других жертв. Оно оказалось полупустым, заваленным коробками с мебелью и личными вещами, как будто отсюда собирались съезжать.
Я не нашел ничего, что могло бы помочь отследить преступника. Я уже хотел связаться с Бастионом, запросить обновления данных по делу, как вдруг сообразил кое-что.
Цепной меч — длинное оружие. Я не видел ни одного короче трех футов. Наверное, можно создать модель меньшего размера, но подобные вариации будут еще более редкими и дорогими — настолько дорогими, что ни один обитатель Драги не сумеет позволить себе ничего подобного.
Потолок в кабинете Цорна был довольно низким. Я не мог понять, как мужчина ростом выше шести футов — и ведь руки у него, сообразно росту, тоже должны быть длинными — умудрился использовать здесь цепной меч и не зацепить в замахе потолок.
Когда я проверил это, оказалось, что на потолке нет ни единого пятнышка крови. Это выглядело странно, учитывая, с каким остервенением убийца набросился на Цорна. Только одно могло объяснить это несоответствие.
Оружие было аугментическим.
Вот это предположение ровнехонько укладывалось в факты. Длина человеческой руки не сильно меняется в том случае, если ее частично превращают в боевой имплант. Но это приводило к другому вопросу: кому могут поставить цепной меч вместо руки?
Ответ я нашел почти сразу, как только задался этим вопросом. И от этого ответа холодок пробежал у меня по спине.
С резким шипением статических помех ожил вокс у меня в шлеме:
Я убрал пулевик в кобуру и помчался к выходу. В городе размером с Варангантюа и не такие совпадения случаются, но двое убийц с цепными мечами, устроившие кровавую баню в паре миль друг от друга, — это уж совсем из ряда вон.
— Пять-девять-омега-девять — Бастиону! Маленко вызов принял, отметьте!
Я двинулся к своей машине, твердо убежденный, что преследую того же самого убийцу, который орудовал и здесь.
В БОРДЕЛЕ
Проспект Змея находился в двух милях к северу. Широкое открытое пространство, в конце которого возвышался фонтан сложной формы в виде змеи; именно это место принесло Драге дурную славу. Учитывая, что Драга изначально была сплошными трущобами, вы можете сами предположить, насколько дурную.
Здесь находился центр местного черного рынка. Большинство торговцев, уличных или отделенных от толкучки стеклом витрин, ничего хорошего ни в коем случае не замышляли.
Говорят, на Змее можно купить все, что угодно, если знать, где это найти. С учетом репутации этого места никто здесь не удивляется рейдам блюстителей. Им никто не придает особого значения. Не успеют отщелкать застегиваемые наручники на арестованных, которых санкционеры уводят с собой, как на проспекте снова кипит торговля.
Хотя было довольно рано, я ожидал увидеть на Змее привычную толчею. Однако, когда я прибыл, проспект оказался пуст. Подъехав, я обнаружил перевернутые лотки и валяющиеся на мостовой брошенные товары. Только нечто из ряда вон выходящее может обратить в бегство торговцев, которые работают на Змее. А уж чтобы они бросили свои товары… Что бы тут ни произошло, это вызвало настоящую панику.
Керенские бани находились за фонтаном. Я припарковал «Преграду» перед ними, тщательно проверил, снят ли мой пистолет с предохранителя, и вышел из машины.
Двойные двери в здание были разбиты и болтались на петлях. Кровь и битое стекло покрывали мостовую, там и сям валялись обрывки купальных халатов или одинокая сандалия.
Выглядело так, словно люди разом ринулись прочь из бань, выломав двери и топча друг друга, в отчаянной попытке спастись от того, что их так напугало.
Я вошел и подождал, пока глаза привыкнут к тусклому внутреннему освещению.
Керенские бани — не то место, где люди желали бы видеть окружающее четко и ясно. Заведение называется «банями» исключительно как дань приличиям. Я не говорю, что тут нельзя помыться, но владельцы его зарабатывают отнюдь не на этом. На самом деле Керенские бани — бордель.
Стены украшали фрески с изображением мужчин и женщин разной степени обнаженности; бронзовые мускулистые тела совсем не походили на среднестатистического посетителя бань.
Опасаясь засады, я продвигался вглубь здания, скрываясь за грубо сделанными статуями, стоявшими вдоль всего коридора. То, что люди в панике покинули место, не означало, что и убийца отсюда уже убрался.
Как и в Плексусе, направление движения мне было несложно определить. Даже если не учитывать произведенные бегущими посетителями разрушения и оброненную на бегу разнообразную одежду в качестве указателей, кровавые пятна на полу и стенах говорили сами за себя.
Убийца потрудился на славу. У подножия лестницы, ведущей в специальную VIP-секцию на третьем этаже, я нашел первое тело. Жертвой был блондин с пухлым лицом, с символом крылатого сердца на тунике. Лицо его показалось мне смутно знакомым, я видел его во время последнего рейда сюда — это был один из работников бань.
На следующей площадке лежало еще одно тело. Этого человека я не знал, но внешность его сообщила мне все, что я хотел знать о роде его занятий. Крепкого телосложения, накачанный, с такой толстой шеей, что верхняя застежка воротника его туники с трудом сходилась на ней. Гангстерские татуировки на мочках ушей и под левой щекой — достаточно старые и выцветшие, чтобы предположить, что он больше не является членом этого клуба. А вот на правой щеке — свежая татуировка, эмблема одной из охранных компаний, которые поставляли телохранителей для нижнего сегмента рынка.
В руке он сжимал пистолет. К сожалению, кисть кто-то отделил от запястья, которому она принадлежала так долго, и теперь она валялась на полу в нескольких футах от прежнего владельца.
Я двинулся дальше, вглубь VIP-секции. Кровавые отпечатки ботинок на полу выглядели очень похожими на такие же у Цорна. Они привели меня в коридор с множеством дверей по обе стороны, большинство из которых были открыты, за ними виднелись пустые комнаты.
Цепной меч — не тихое оружие. Посетители VIP-номеров, вероятно, сбежали тут же, едва услышали, что происходит.
Кровавый след вел в парную в конце коридора. Облака полупрозрачного пара выплывали наружу через открытый дверной проем. Сквозь пар я видеть не мог и потому снял шлем и положил его на пол, опасаясь, что окуляры запотеют во влажном воздухе и я окажусь ослеплен.
Я вошел в парную, но даже без шлема ничего невозможно было разглядеть уже в паре дюймов от себя. Я прижался к стене и двинулся в поисках терморегулятора, ожидая, что тихое шипение пара в трубах вот-вот перекроет рев цепного оружия.
В доспехе было удушающе жарко. Пот затекал по открытой шее под бронежилет и пропитывал рубашку под ней.
В конце концов я нашел терморегулятор. Нажал клапан, выключил подачу пара, затем второй, активировав скрытые в потолке вытяжные вентиляторы, чтобы очистить помещение.
Когда туман рассеялся, я наконец смог толком осмотреть место преступления. Оно словно явилось прямиком из ночного кошмара. Крови здесь было даже больше, чем в офисе у Цорна: благодаря влажности в парной кровь, покрывавшая все вокруг, не свернулась и не засохла.
Я насчитал пять тел. Двое мужчин и три женщины, хотя, по правде говоря, трудно было сказать точно. Не все из них шли полным комплектом. Много головной боли ожидает вериспиков, которым придется распределить вот это вот все по кучкам.
Жертвы были обнажены, и почему-то именно это делало ситуацию еще хуже. Я предположил, что двое мужчин были клиентами, а женщины — улыбейшами, оказавшимися не в том месте не в то время. Как и в случае с Цорном, легко было определить, за кем именно пришел убийца, — это тело было измочалено в хлам. Остальных он тоже не обошел своим вниманием, но над одним особенно постарался.
Хотя от него мало что осталось, я узнал мертвеца по глазным имплантам. Они до странности не сочетались друг с другом. Один глаз был нелепо большим и напоминал лупу, а другой, наоборот, очень маленьким, как будто его делали для ребенка или животного, но в итоге отдали совсем другому заказчику.
Лишь один человек с таким набором имплантов, известный мне, проживал на этом участке — букмекер по прозвищу Аргус «Глаза» Хадензак.
Хадензак был известен жестокостью, с которой он взыскивал со своих должников. Я подумал, что известие о его гибели вызовет бурную радость среди местных игроков. Многие придут на похороны — и большая часть гостей явится именно лично убедиться: ублюдок действительно мертв.
Второе тело принадлежало толстяку, который, как я предположил, был другом Хадензака. Либо Аргус оплатил ему визит в дом утех в качестве взятки. Он лежал в парилке, лицом на скамейке, остальными частями — на полу.
Я подошел ближе, чтобы осмотреть тело, и заметил внезапное движение. По телу пробежала дрожь. Не до конца вышедший пар ухудшал видимость, и сначала я подумал, что толстяк жив, несмотря на раны. Тело двигалось, как будто пытаясь подняться. Я уже собирался помочь ему, когда понял, что двигался вовсе не толстяк. Кто-то прятался под ним и теперь пытался спихнуть его с себя.
Не зная, чего ожидать, руку с пистолетом я наставил на труп, а другой помог откатить его в сторону.
Под ним обнаружилась женщина. Улыбейша была вся в крови толстяка. Испуг в ее глазах сменился облегчением, когда она разглядела, что я санкционер, а не псих с цепным мечом.
— Трон, я думала, он… — Она осмотрела парную, словно ожидая, что убийца вот-вот с криком выскочит из теней. — Он ушел?
На ней ничего не было, кроме порванного кружевного белья. Я достал полотенце из ближайшей корзины и подал ей. Полотенце выглядело не особо чистым, но оно было единственным предметом в парной, не заляпанным кровью.
— Ушел, — сказал я, а она закуталась в полотенце.
Я помог ей подняться на ноги.
— Что здесь произошло?
— Мы ублажали Аргуса и его гостя. — Слова лились беспорядочным потоком, их едва можно было разобрать, пока женщина, как загнанный зверь, нервно оглядывала парную. — Он сказал, что отмечает крупную сделку. Вот почему он хотел четырех девушек. Он заказал Оксану, а она порекомендовала нас, остальных, — меня, Таисину и Элину. Аргус рассказывал, что четыре — его счастливое число. Таисина сказала, что ее счастливое число — четыреста один, так как она родилась в четыреста первый день года. Элина сказала, что она глупая: не может быть такого счастливого числа, как четыреста один, в какой бы день года ты ни родилась. Это просто слишком большое число. Они заспорили, и я сказала…
Она была в шоке и несла всякую чушь. Может быть, и немного под кайфом, на топазе или чем-то еще. Я поднял руку, призывая ее замолчать.
— Как тебя зовут?
— Меня? — Она моргнула, словно удивленная вопросом. — Людмила.
Я ткнул большим пальцем в сигил на нагруднике. Сигил изображал череп с пятиконечной короной на фоне змеи, кусающей себя за хвост, — символ блюстителей Варангантюа.
— Ты знаешь, что это значит?
— Смерть? — неуверенно произнесла она.
— Это значит, что я несу порядок во имя Императора. Ты же поклоняешься Императору, так ведь, Людмила?
Ее глаза расширились:
— Императору?.. Да…
— Ты веришь, что Он милосерд и всемогущ, что Он охраняет Империум и его граждан, защищая их от зла?
— Да. — Она кивнула, на этот раз более энергично. — О да.
— Тогда ты знаешь, что теперь ты в безопасности. Сюда ворвался человек, не так ли?
— Да… — Страх вернулся к ней.
При воспоминании о произошедшем она попятилась и вся съежилась, став ощутимо меньше.
— Здоровенный мужик с цепным оружием. Он убил Хадензака и твоих подруг. Но тебе удалось скрыться, так? Ты спряталась под толстяком и притворялась мертвой, пока убийца не ушел. Верно?
— Да.
— Но все закончилось. Я здесь. Слуга Императора. Я позабочусь о твоей безопасности. Во имя Его. Ты веришь мне?
— Да. — Она снова кивнула, все еще испуганная, но уже более решительно настроенная. — Я тебе верю.
— Мне нужно, чтобы ты описала человека, которого видела. Убийцу. Расскажи мне все, что можешь вспомнить о нем.
— Описать? Но я могу сказать вам, как его зовут.
— Можешь?
— Его все знают. Он — знаменитость.
И снова холодок пополз у меня по позвоночнику, ледяные пальцы карабкались все выше, как зимний мороз, взбирающийся на шпиль.
— Это старый боец из ям. С цепным мечом вместо руки который. Ревник Потрошитель. Его все знают.
Ревник.
Конечно, она была права. Его все знали.
В том числе и я.
КАСТЕТ
Когда я возвращаюсь мыслями в то время, проведенное в ямах, — годы тренировок, трудностей, борьбы, жестокости, — первыми в памяти всплывают самые удачные мои бои.
Я вспоминаю, как сидел в зоне ожидания и раз за разом проверял свое снаряжение, пока распорядитель доводил собравшуюся вокруг арены толпу до умоисступления. Я вспоминаю, как зрители все громче и громче скандировали, словно сливаясь в единого вопящего, жаждущего крови зверя:
— Войдут двое, выйдет — один! Войдут двое, выйдет — один!
К тому времени, когда накал страстей достигал пика, я был готов. Я направлялся к воротам, ведущим на арену, вместе с бойцами, с которыми мне предстояло сражаться в ту ночь. Иногда это был кто-то, кого я не знал. Или, еще лучше, кто-то, кого я ненавидел. Это были хорошие ночи, легкие ночи.
В тяжелые ночи мне приходилось сражаться с кем-нибудь, кого я знал и любил. К счастью для меня, мастера старались избегать таких сочетаний. В этих случаях слишком велика была вероятность, что бойцы устроят плохое шоу из убийства друг друга или вообще откажутся сражаться. Так что мастера делали все возможное, чтобы держать друзей порознь.
Иногда они заходили еще дальше. Нашим прецепторам было сказано присматриваться, кто из бойцов не ладит друг с другом. И они работали над этой неприязнью, раз за разом выставляя этих бойцов друг против друга на тренировках, делая все возможное, чтобы враждебность между ними росла, превращали исходное недоверие в откровенную ненависть. В итоге, когда такая пара встречалась на арене, вся эта ненависть выплескивалась наружу. А зрители любили, чтобы драка велась с неподдельным чувством.
Я вспоминаю, как сразился с Иво Ивановым. Его еще называли Иво Свежевателем.
Иванов был сильным мужчиной. Телосложением он походил на бронированный дот, и даже у его мышц были собственные мышцы. Обычные бойцы сражались в ямах только за свою жизнь, но не Иво. Всякий раз, когда он сходился с противником, в глазах его появлялся садистский блеск. Иво нравилось убивать.
Возможно, удовольствие, которое ему доставляло убийство, и подтолкнуло его к тому, чтобы в качестве оружия выбрать электроплеть. Орудуя плетью, Иванов мог содрать кожу с противника на расстоянии до пятнадцати футов.
Многим бойцам нравилось подначивать друг друга, пока оба ждали выхода у ворот на арену. Они старались подавить противника презрением и насмешками, подорвать его уверенность в себе. Если убедить человека, что он вот-вот будет бит, бой можно считать выигранным до его начала. В теории, по крайней мере. Лично я предпочитал выступать — во всех смыслах — на арене.
— Каково это, Маленко? — Мы ждали у ворот, Иванов весь подался ко мне. — Каково это — знать, что вот-вот умрешь?
— Не знаю.
— Нет?
Он поднял оружие, показывая пока еще свернутую плеть:
— У меня есть эта штука. Она пятнадцать футов длиной. Пятнадцать футов боли, которая сорвет плоть с твоих костей, прежде чем ты успеешь подойти ко мне. А что есть у тебя?
Поверх перчаток у меня были надеты стальные кастеты с шипами, а руки под ними защищали несколько слоев кожи и пласфибра особого плетения. По сравнению с электроплетью они, конечно, смотрелись скромно.
— Кастеты? У тебя есть кастеты? Ты, наверное, надоел своему хозяину. Вероятно, он решил понизить издержки и анонимно уже поставил на то, как быстро ты падешь. Умереть — вот зачем он отправил тебя сюда.
По традиции каждый боец выступал в ямах со своим особенным оружием. У Иванова была его плеть. Тавович Долото использовал переделанный отбойный молоток. Герод Савич Варвар выступал с глефой. Адиль Топор — ну, можно догадаться.
Все это было частью шоу. Каждому бойцу присваивалась индивидуальная боевая личность, которую придумывал его хозяин, чтобы тот выделялся среди своих собратьев. Не только особенное оружие, но и особые доспехи и одежда, иногда даже специальной расцветки.
И, в довершение всего, — кличка. Прозвище бойца. Иванов был Свежевателем. Я — Кирианом «Убийцей» Маленко.
Однако кое-что в моем образе кардинально отличало меня от остальных. У меня не было одного особенного оружия. Каждый раз, когда меня отправляли в яму, я использовал разное, выбирая то, что, по моему мнению, даст мне преимущество над соперником.
Такое отступление от традиций привлекало дополнительное внимание толпы, а также заставляло зрителей уважать моего хозяина. В общем, это было такой же частью шоу, как и все остальное. Отсутствие особенного оружия и было моей особенностью.
В тот вечер я долго и упорно размышлял, прежде чем выбрать кастеты. Я рассчитывал, что они дадут мне преимущество перед Ивановым.
Однако я не собирался объяснять ему, почему.
— В чем дело, мертвое мясо? — Иванов наклонился еще, норовя потеснить меня. — От страха язык отнялся?
— Просто не вижу смысла разговаривать с мертвецом.
Ворота загудели, задребезжали и открылись. Под вой толпы, становившийся оглушительным, мы двинулись к яме и заняли свои места на ринге в ее центре. Распорядитель, маленький человечек в подобии военной формы с блестящими металлическими погонами и покрытый сверкающими блестками, объявил наши имена, заставив толпу взреветь еще пуще. И после этого поспешно ретировался.
Может быть, где-то в Варангантюа схватки начинали по-другому, но людям Драги нравилось вести обратный отсчет. Между двумя бойцами в центре ямы, в единственном месте на всей арене, свободном от песка и опилок, находилась колонна в виде змеи. Сегменты ее тела — общим числом десять — были разных цветов. Они загорались один за другим, и толпа вместе с ними вела оглушительный счет:
— Четыре! Три! Два! Один!!!
Едва отсчет закончился, Иванов первым двинулся вперед. Резким движением запястья он бросил разворачивающуюся плеть в мою сторону. Ее кончик прожужжал в воздухе, как рой разъяренных насекомых.
Я отскочил назад, танцуя вне зоны досягаемости.
Толпа хохотала.
Бой начался.
Я сделал вид, что хочу обойти Свежевателя слева, он замахнулся для очередного удара, я уклонился. Опять ложная попытка сближения с моей стороны и отступление, чтобы уйти от плети. Я знал предельную дальность этого оружия. И держался на самой границе досягаемости, танцуя взад и вперед между безопасностью и смертельным электрическим касанием.
Свежеватель начал терять терпение. Он закрутил плеть над головой, послал еще один удар. Каждый раз, когда плеть меняла направление, она издавала хруст, похожий на щелчок ломаемой шеи. Не сумев ударить, он двинулся ко мне, стараясь оттеснить меня к стенам ямы, чтобы сократить мне пространство для маневра.
Это не сработало. Иванов вращал вокруг себя плеть по широкой дуге, я пригибался, отпрыгивал и танцевал.
— Остановись и сражайся, будь ты проклят! — завопил Свежеватель и разразился потоком проклятий.
Беспокойство толпы, разочарованной отсутствием крови, все нарастало. Некоторые бойцы поддавались давлению, опасаясь разозлить зрителей. Но я продолжал гнуть свою линию, выжидая моего часа и оставаясь вне досягаемости плетки. О толпе я не беспокоился: очень скоро крови будет более чем достаточно, чтобы удовлетворить их всех.
Однако Иванов не был таким терпеливым, как я. Стремясь увеличить зону досягаемости, с каждым ударом он вытягивал руку все сильнее и, соответственно, все больше переносил вес на переднюю ногу.
И вот настал момент, которого я так ждал. Свежеватель неправильно оценил силу удара и, когда кончик плети ударился о пол арены, на долю секунды потерял равновесие, и плеть провисла. Я бросился вперед и, поставив ногу на растянувшуюся по песку плеть, прижал ее. И активировал электрошокер в кастетах.
Когда мы ждали своего выхода у ворот, Иванов слишком увлекся попытками запугать меня и упустил возможность рассмотреть мое оружие поближе. Если бы он это сделал, то понял бы, что на мне электрокастеты, которые с каждым ударом выдают мощный разряд — точно так же, как его плеть.
Правой рукой я ухватил плеть, а кастет на левой активировал. В обычных условиях электрический разряд плети поджарил бы меня. Но слой изолирующего материала в перчатках и ботинках защитил меня даже в тот момент, когда разряд электроплети встретился с разрядом моего кастета.
Свежеватель, в отличие от меня, был заземлен. Его оружие закоротило, рукоять взорвалась в его руке, и он закричал. Взрывом ему оторвало пару пальцев, что спасло его от удара током. Неважно, я все равно собирался прикончить его в ближнем бою.
Теперь, когда Иванов лишился основного своего оружия, я двинулся к нему, чтобы убить. Широко раскрыв глаза от внезапного испуга, Свежеватель потянулся за кинжалом, который носил на поясе.
Слишком поздно. Я набросился на него раньше, чем он успел хотя бы наполовину вытащить клинок. Я с легкостью обезоружил его, пробил серию — в живот, в горло и в лицо. Я решил пока что не прибегать к электрошокеру в кастетах. Я не хотел кончать его слишком быстро. Всегда лучше поиграть на публику. Дать им шоу, ради которого они пришли. Таким образом, они могут вспомнить это и решить пощадить меня в будущем, в тот день, когда я наконец проиграю бой.
Еще один удар, Иванов упал. Я еще не закончил. Он умолял о пощаде, а я один за другим обрушивал на его голову удары под аплодисменты толпы. Как только он замолчал и стало ясно, что он нокаутирован и побежден, я остановился и сделал шаг назад.
Я поднял руки, показывая толпе окровавленные кастеты. Но церемониал битвы еще не был завершен. Когда шум толпы стих, я повернулся и уставился на богато украшенную наблюдательную кабину над ямой — хозяева бойцов и их гости любили смотреть оттуда, как мужчины и женщины сражаются и умирают за них.
Тишина воцарилась над ямой. Через усиленное арми-стеклом смотровое окно кабины я видел тучную фигуру моего хозяина, Сайруса Волантича. Он поднялся, широко раскинул руки, а затем приложил ладонь к уху — это был знак для толпы. В ответ зрители опять начали скандировать — на этот раз они выносили приговор.
выкрикивали они снова и снова. —
Волантич повернул кисть большим пальцем вниз. Я шагнул вперед, опустился на колени рядом с Ивановым и в последний раз ударил его в лицо электрокастетом.
— Ты хорошо справился, Ленко, — сказал мне Орво Ревник после боя. — Очень хорошо. Мне понравился этот твой трюк с электрокастетом, которым ты закоротил его плеть. Очень умно поступил.
Я пожал плечами:
— Умнее Иванова, во всяком случае.
Мы сидели с ним после боя в казарме для бойцов. Двое старых друзей устроились бок о бок на скамейке и распивают бутылку слатова в честь моей победы.
Мы создали эту традицию — отмечать победу в бою — еще в самые первые наши дни в бойцовых ямах. Мы передавали бутылку друг другу, каждый по очереди делал глубокий глоток.
— Да, он был тупым, — согласился Ревник. —Обкончанная подтирка. Не скажу, что мне будет его сильно не хватать.
По сравнению с другими бойцами из ям Ревник одевался очень скромно, можно даже сказать, аскетично. Он презирал изысканные костюмы и прически. Голова у него была обрита наголо, одежду он носил темную — ни следа стараний, которые многие прилагали к своей внешности, чтобы выделиться среди остальных.
С другой стороны, ему и не надо было. Почти семь футов ростом, основную часть его массы при этом составляли могучие мышцы. Густые брови, квадратная челюсть, все лицо исполосовано шрамами от боев в ямах. Если бы этого не хватило, чтобы гарантированно привлекать к нему внимание, едва он выходил на арену, — вместо правой руки у него был имплант, съемный цепной меч.
Мы знали друг друга с младенчества. Общая судьба вела нас через годы. Мы встретились в приюте для подкидышей, в котором и прошло наше детство. Затем, когда мы стали достаточно взрослыми, чтобы работать «скользкими крысами», нас отправили в шахты.
Экскаваторы, конвейеры, дробилки и другая техника в шахтах часто выходили из строя. В основном поломки не стоили времени и усилий техноадептов. Внутрь механизмов отправляли детей — нанести благословленное масло, подтянуть ослабшие пружины, очистить механизмы от мусора и тому подобное. Поскольку мы были меньше, нам удавалось пробраться в тесные закоулки машинных внутренностей, и это позволяло работать в местах, до которых взрослые могли добраться, только выведя машину из шахты и отправив на полноценный ремонт.
Работа грязная и опасная. В разгар попыток заставить механизм вернуться к жизни он мог внезапно с ревом сделать это сам. Окажешься не в том месте или слишком медленным, и тебя затянет в машину. Я видел многих людей, которые погибли именно так.
— Очень умную штуку ты придумал с кастетом, да, — сказал Ревник, передавая мне бутылку. — Но все решили твои рефлексы. Если бы не они, Иво содрал бы с тебя кожу, как с каждого бойца, с которым он когда-либо сталкивался.
— Может быть.
Я сделал глоток из бутылки. Спиртное обжигало, как огонь, опускаясь по пищеводу. Это был хороший слатов.
— Конечно. Твои рефлексы всегда были твоим самым сильным активом. Именно они позволили тебе выиграть так много боев. Однако не стоит слишком полагаться на них. Ты быстрый, Ленко. Но однажды ты можешь встретиться с кем-то пошустрее.
— Ты кого-то конкретного имеешь в виду? — Я приподнял бровь.
— Себя, например.
— Правда? — Я вернул ему бутылку.
— Правда. — Он от души приложился к ней, причмокнул от удовольствия. — Люди смотрят на меня и думают, что такой большой парень не может быть быстрым. Это заставляет их недооценивать меня. По-твоему, как я выиграл столько боев?
— Цепной меч здорово помогает в таких случаях.
— Я не говорю, что это не так. Но сам по себе он мало значит. Нужно уметь им пользоваться. И хорошо уметь. Я — умею.
С этим было не поспорить. Ревник управлялся с цепным мечом как художник. Если, конечно, допустить, что крошить людей в мелкие клочки можно художественно.
— Да, — сказал я. — И еще ты скромный.
Лицо его расплылось в улыбке.
— Просто честен со старым другом. Моим самым старым другом, если уж на то пошло. Не думай, что я забыл — именно ты еще в приюте научил меня, как украсть еды сверх пайка.
— Мне стало тебя жалко. День за днем ты подходил к надзирателям после каждой кормежки с вылизанной начисто миской и просил у них еще еды. Говорил им, что все равно голоден. И что тебе это дало, кроме побоев? Я понял, что, если я не покажу тебе, как взломать замок в провизион-кладовую, они просто забьют тебя до смерти в конце концов.
— И они забили бы. — Он нахмурился. — В этом городе много плохих людей. Но я считаю, что надзиратели из приюта для подкидышей — самые плохие из всех. Знаешь, о чем я жалею?
— Уверен, ты расскажешь мне.
— Какая жалость, что нам так и не удалось встретиться с кем-нибудь из надзирателей здесь, в ямах. Вот я отвел бы душу! Я уже стольких убил на арене, пора бы уже встретить там кого-нибудь из тех, кого я мечтаю прикончить с детства.
— Это не так работает, Орво. В ямах не мстят. Просто убивают и убивают.
— А как насчет тебя? — Он подал бутылку мне. — Кого бы ты хотел увидеть здесь, внизу? Кого угодно. Любого, кого ты хочешь убить.
— Никого.
— Да перестань. Должен быть кто-то.
— Никого. Ты сказал, что Иванов — обкончанная подтирка, и ты прав. Но мертв он не поэтому. Я убил его не потому, что он мне не нравился, и не потому, что считал, будто он этого заслуживает. Я сделал это потому, что, если бы я этого не сделал, он бы убил меня. То же самое — и во всех остальных боях, в которых я участвовал в жизни. Всех, кого я убил, я убил по одной и той же причине. Я хочу жить. Все остальное — честь, слава, одобрение толпы, месть… Это куча дерьма. Все это.
Я запрокинул бутылку и сделал еще один глоток. После драки мне нравилось расслабиться и напиться. Это был мой способ забыть, что я скоро вернусь туда, откуда начал. Через несколько дней состоится еще один бой. Потом еще один и еще. Пока не придет день, когда в яме умру уже я.
Настала очередь Ревника приложиться к бутылке. На этот раз, однако, когда я передал ему посуду, он не торопился. Покачал головой:
— Ленко, ты обманываешь себя. Никто не может быть настолько хорош в чем-то, если у него к этому нет наклонностей. Ты хорошо умеешь убивать. Ты можешь говорить, что просто дерешься за свою жизнь, но меня тебе обмануть не удастся. Нравится тебе это или нет, но внутри тебя есть нечто… что позволяет тебе убивать так талантливо. Как по мне, когда прецепторы назвали тебя Кирианом Убийцей, они подошли к истине намного ближе, чем им самим казалось.
Я смотрел, как он делает следующий глоток, но на самом деле я его не видел. Я думал о сегодняшнем бое. О тихих влажных звуках, которые раздавались, когда я снова и снова бил Иванова по лицу. Я продолжал бить его даже тогда, когда уже понял, что он мертв, убеждая себя, что я просто играю на публику. Я ощущал радость, но говорил себе, что это всего лишь облегчение. В драке все было просто — либо он, либо я, и я не собирался позволить событиям обернуться так, чтобы это оказался я.
— Ты ошибаешься, — сказал я Ревнику. — Моя жизнь — вот все, за что я дерусь. С наших с тобой самых первых дней в приюте и до сих пор.
— Ага, ага. — Ревник скривился: говори-рассказывай. — Не пойми меня неправильно. Я не критикую. Я просто говорю, что ты родился крутым. Для меня это тоже хорошо. Если бы ты не был так крут от рождения, меня бы сегодня здесь не было.
Однажды в шахтах — нам тогда было двенадцать или вроде того — мы с Ревником работали на заглохшем экскаваторе; тот внезапно включился и затащил его правую руку в шестерни. Услышав вопль Орво, я метнулся и вонзил сломанную лопату глубоко в потроха машины, чтобы остановить ее, прежде чем она разгрызет его на куски.
Руку спасти было уже нельзя. Мне пришлось отрезать ее чуть ниже локтя, чтобы высвободить Орво, иначе он умер бы от потери крови задолго до прибытия медике. Я до сих пор помню его крики — он умолял меня убить его, но в конце концов судьба смилостивилась над ним и он потерял сознание.
После этого нас обоих признали негодными к работе «скользкими крысами». Ревник остался только с одной рукой, а я повредил машину. Непростительный грех — ведь это привело к простою, да еще и владельцу шахты пришлось платить за ремонт.
Обычно в таком случае работодатель мог бы попытаться отбить часть убытков, перепродав контракты на нас с аукциона — механикусам или какому-нибудь торговому синдикату. Но у него уже была побочная деятельность, приносившая ему неплохую прибыль: он перепродавал контракты на некоторых своих рабочих в бойцовые ямы. Он рассудил, что любой, кто достаточно силен, чтобы отрезать руку другу, имеет неплохие задатки бойца в ямах, как и тот самый злополучный друг, который выжил после того, как ему отрезали руку.
Наши контракты продали разным людям. Я в итоге достался Сайрусу Волантичу, а Ревника забрал Адрик Кузнецкий. Это Кузнецкий оплатил установку импланта вместо оторванной руки Ревника, дал ему цепной меч и боевое прозвище Потрошитель.
Нас не разлучили, хотя мы теперь принадлежали разным людям. И Волантич, и Кузнецкий обучали своих бойцов у одного и того же прецептора. Мы вместе поднимались по карьерной лестнице в ямах, уже выиграв десятки боев.
Тем не менее ямы сами по себе разрушали дружбу. Хотя мастера и старались не выставлять приятелей друг против друга, чем дольше любые два бойца оставались в живых, тем сильнее возрастала вероятность, что они встретятся на арене.
Со мной и Ревником этого еще не произошло. Но это было неизбежно. Мы оба это знали.
— Ты думаешь иногда о тех денечках? — спросил он. — В шахтах, я имею в виду.
— Иногда. Я стараюсь на прошлом сильно не зацикливаться.
— А что насчет будущего? Ты же знаешь, что однажды нам придется сразиться, верно? Если мы так и продолжим выигрывать бои, это обязательно произойдет. В конце концов не останется никого, с кем бы мы могли сойтись на арене. Никого такого уровня, я имею в виду.
— На этом я тоже стараюсь не зацикливаться.
— Ты задумывался когда-нибудь, кто выйдет победителем из этой схватки? — спросил Ревник.
— Нет, — ответил я. — Будем надеяться, что до этого просто никогда не дойдет.
— Просто знай: когда этот день придет, после того как я убью тебя, я помяну тебя бутылкой хорошего слатова. Если смогу такой добыть.
— Просто знай: обещаю тебе то же самое. Бутылкой хорошего слатова, если я смогу такой добыть.
Ревник сделал еще один глоток и передал бутылку мне.
ПОДКРЕПЛЕНИЕ
— Уверена? — спросил я у Людмилы. — Это был Потрошитель Ревник? Боец из ям?
Она вздрогнула и отстранилась. Сам того не заметив, я схватил ее за руку и стиснул достаточно крепко, чтобы причинить ей боль. Слегка смутившись, я отпустил ее.
Она кивнула, все еще не оправившись от пережитого:
— Конечно, я уверена. Его не то чтобы трудно узнать, с его цепным мечом вместо руки и вообще. Аргус даже выкрикнул его имя, прежде чем Ревник убил его. Тогда… О Император… Я видела, что он творил…
Она заплакала. Я замер в нерешительности, но тут шум шагов в коридоре сообщил о возможной новой опасности.
Я развернулся, направил пистолет на дверной проем, жестом показал Людмиле, чтобы она убралась с линии огня и ушла вглубь помещения. Двигаясь аккуратно, чтобы не наступить на трупы, я пошел навстречу новым гостям.
Это оказались двое санкционеров, мужчина и женщина. Они пробирались по коридору, прижимаясь к стенам, готовые выстрелить в любой момент. При виде меня они испытали заметное облегчение.
— Хо! Так это ты, Маленко?! — воскликнула женщина. — Из штаба сообщили, что вызов принял ты. Но, когда мы увидели шлем санкционера на полу, решили, что тебя кто-то убил.
Ее звали Мика Ворозова. Даже если бы я не узнал ее по голосу, личный номер, выбитый на нагрудном жетоне, не дал бы мне ошибиться. Доводилось пару раз ходить в патруль вместе. Ее напарника я не знал. Доспехи на нем были облегченного, более простого варианта — передо мной стоял санкционер-новус.
— Со мной все в порядке. А вот о посетителях заведения этого не скажешь. Здесь семь трупов, в том числе два — на лестнице. И одна выжившая.
— Да защитит нас Его рука. — Ворозова подошла к дверному проему, заглянула в парилку и с шумом выдохнула. — Выглядит так, как будто здесь кто-то свихнулся… и ему попался под руку топор.
— Цепной меч, — поправил я. — Подозреваемый — Орво Ревник по прозвищу Потрошитель.
Ворозова убрала оружие в кобуру и сняла шлем. Обнаружились короткие темные волосы и лицо с правильными чертами, которые лишь немного портил давно сломанный, но не выправленный нос.
— Боец из ям?
— Он самый.
— Но он же отошел от дел? Несколько лет назад. У них там было какое-то крупное мероприятие?
— «Царь горы», — ответил я. — Так они это назвали. Группа мастеров объединила свои возможности для празднования Дня Императора. На арену отправили сражаться не двух бойцов, а сразу двадцать. Каждый бился сам за себя, призом была свобода для того единственного бойца, которому удастся остаться в живых.
— И Ревник выиграл? Полагаю, тогда нечего удивляться, что он так опасен.
Мика повернулась ко мне, шутливо улыбаясь, но глаза ее уже сузились, она окинула меня оценивающим взглядом.
— Я и не подозревала, что ты такой любитель боев в ямах, Маленко. Ты же понимаешь, что они незаконны?
— В этом городе много чего незаконного, Ворозова. Это не значит, что санкционер не должен интересоваться подобными вещами. Так мы никогда не будем в курсе, что новенького затевают преступники.
— Полагаю, в этом есть смысл. — Ее взгляд упал на Людмилу в углу помещения. — А это что у нас здесь за сладкая булочка?
— Свидетельница. Она видела, как Ревник убил остальных.
— Ее нужно доставить в Бастион, чтобы она дала показания под присягой.
Не сводя глаз с улыбейши, Ворозова щелчком пальцев подозвала новуса, который стоял чуть позади нее:
— Так, новобранец. Сопроводи девушку в патрульную машину, приведи ее к предварительной присяге. И постарайся найти для нее какую-нибудь одежду по дороге. Нечего на нее пялиться пацанам в Бастионе.
Если новобранцу и не нравилось, что его подзывают щелчком пальцев, то виду он не подал. Он поспешно увел Людмилу, изо всех сил стараясь не смотреть на места, которые полотенце практически не прикрывало.
— Девчонка нестабильна, — сказал я. — С ней надо бы поаккуратнее.
— Это уж как теперь решат дознаватели в Бастионе. — Ворозова равнодушно пожала плечами. — Насколько я помню, этот Ревник — здоровый такой мужик. Лицо все в шрамах, башка бритая, цепной меч вместо руки, не говоря уже о том, что он местная знаменитость. Выследить его не должно составить большого труда, по идее.
— По идее — да. А на практике это уже второе место, где он сегодня порезвился.
— А первое какое было? — приподняла бровь Мика.
— Офис фискального табулятора Эрека Цорна. Прежде чем заявиться сюда, Ревник убил там двоих. Как-то совсем уж лихо он разгулялся.
— Недолго ему осталось гулять. С учетом количества жертв Бастион обязательно отправит подкрепление, возможно, даже опергруппу подключат. Очень, очень много глаз будут высматривать его. Мы его поймаем.
Я ее уверенности не разделял. Варангантюа — большой город. Разыскивать беглого преступника, даже такого, который настолько выделяется из толпы, как Ревник, — все равно что искать иголку в отвале с пустой породой.
— Было бы полезно составить некоторое представление о том, что им движет. — Я дошел до места, где оставил шлем, и поднял его. — Это не бессмысленное буйство. Что-то должно за этим стоять.
— Что ты имеешь в виду?
— Ревник уже пять лет как не сражается в ямах, ни разу ни за что не привлекался. Ты сама говоришь — он местная знаменитость. Все в Драге знают его в лицо. Если уж на то пошло, большинство людей в Варангантюа, вероятно, слышали о нем — по крайней мере, все, кто следит за боями в ямах. Если бы он как-то нарушал закон — ввязывался в драки, или нанялся в какой-то преступный синдикат вышибалой, или заимел собственную бойцовую яму, — все что угодно, — мы бы знали об этом.
— Конечно. Слишком известен, чтобы ему удалось долго скрывать свои делишки. Это я сообразила. Но к чему ты ведешь, что-то никак не пойму.
— Пять лет Ревник ведет жизнь порядочного гражданина. Затем, сегодня, он начинает резать всех налево и направо. Гуляет по всему бульвару. Он уже убил девять человек. Если мы не найдем его, он убьет еще больше. Заставляет задуматься: что же такое подтолкнуло его к этому?
— Как по мне, тут не о чем думать. Это работа пробатора, Маленко. Предполагается, что ты и я просто будем все такое прекращать. В любом случае, мне кажется, ты слишком загоняешься.
— В смысле?
Ворозова с гримасой на лице обвела рукой устроенную в парилке бойню:
— Ты спрашиваешь: почему же человек с именем Потрошитель начал убивать людей? Ответ очевиден. Подумай, скольких он убил в боевых ямах. С этими типами всегда одно и то же. Через некоторое время это входит в привычку. Убийство пропитывает их кровь и плоть. Знаешь, как говорят… — Она подняла свой шлем, собираясь снова его надеть. — «Единожды убив — убийца навсегда».
ПРИСЯГА
Я был бойцом в ямах. И «скользкой крысой». И подкидышем. Но теперь я не был никем таким. Больше нет.
За десять лет до резни в Керенских банях я, скованный по запястьям и лодыжкам, сидел за столом в маленькой серой, тускло освещенной комнате.
Сюда меня поместили те, кто схватил меня. Цепь, соединявшая мои запястья, проходила через металлическое кольцо, вбитое в стол. Сам стол был сделан из пластали и прикручен болтами к полу.
Выбраться я не мог. Не мог бежать. И сбежать, соответственно, тоже. Меня оставили тут в одиночестве на несколько часов. Наверное, хотели меня сломать.
Я знал, зачем меня сюда привезли. Знал, что есть только один вариант развития событий.
Меня привезли сюда, чтобы убить.
Целую вечность спустя дверь открылась. После столь длительного пребывания в полумраке поток света почти ослепил меня. Я различил в дверном проеме силуэт — широкоплечую фигуру в доспехе.
Санкционер. В одной руке у него была чашка с рекафом, в другой — папка с документами. Свободным пальцем он дважды ткнул активатор на стене, сделав уровень освещения более комфортным.
Он сел, папку и рекаф пристроил на столе по сторонам от себя.
На нем не было шлема. Я никогда раньше не видел санкционера без шлема. Не знаю, чего я ждал. Может быть, фанатика с жестоким бескровным лицом, непоколебимо преданного Закону Алекто? Вместо этого я увидел совершенно обычного человека: волосы — коротко остриженные, темные, но на висках уже седеющие, выбрит — чисто, глаза — глубоко посаженные, стальные, но не злые. Усталое лицо многое повидавшего человека. Я понятия не имел, могут ли санкционеры прибегать к услугам омолодителей, но на вид ему было около сорока.
— Так. — Он глубоко вздохнул и открыл папку. — Можешь называть меня Сладеком. Ага. Чуть не забыл.
Он порылся в одной из сумочек со снаряжением на поясе и вытащил ключ. Подался ко мне через стол, взял меня за правое запястье, помолчал.
— Прежде чем я сниму с тебя наручники, пойми вот что. Если ты нападешь на меня, или просто попытаешься, или даже хотя бы плюнешь в меня, я сломаю кости твоей правой руки одну за другой. Все двадцать семь, начиная с кончика мизинца и так далее. Ничего личного, сам понимаешь. Ты из Днища и можешь не знать. У нас здесь есть простое правило. И оно важнее всех кодексов и разделов закона вместе взятых. Никто не может проявить неуважение к санкционеру и не понести за это наказания. Понял?
Я уставился на него, ничего не говоря.
— Ага. Думаю, да. На меня пялились мастера своего дела, сынок. Ты должен знать, что ты не так грозен, как тебе кажется.
Он вставил ключ в замок, отпустил мою руку, надел браслет наручника на вбитое в стол кольцо и защелкнул. Удовлетворенный, он откинулся на спинку кресла и пододвинул ко мне чашку с рекафом.
— Угощайся. Сам я уже выпил.
Это было сильным искушением. С тех пор как я ел и пил в последний раз, прошло уже много часов. Но я смог взять себя в руки.
— Ты думаешь, я тебе туда наркотик какой-нибудь подсыпал? Или яд? — Сладек улыбнулся. — Ты слишком дорого себя ценишь, думая, что мы будем тратить на тебя допросные психотропные. Вот.
Он потянулся к чашке и, сделав глоток, довольно вздохнул.
— Единственное, что на этом этаже Бастиона есть хорошего, — они тут варят приличный рекаф. Не то что это пойло в оружейной.
Он поставил чашку на стол в пределах моей досягаемости.
— Сам решай, будешь пить или нет. Но имей в виду: если после нашей беседы тебя отправят в камеру, нет никакой гарантии, что тебе там дадут хоть что-нибудь пожрать. А рекаф вкуснее, пока горячий.
Какой-то частью я ненавидел себя за то, что сдался, но я поднял чашку и немного отпил. Насколько мне было известно, этот рекаф мог быть последним, что я выпью в своей жизни.
Он был прав. Рекаф хороший. Насыщенный и горьковатый, такой, как мне нравится.
— Андрей Кириан Маленко, — прочел санкционер по листку из папки. — По неизвестным причинам предпочитаешь не использовать первое имя, обычно используешь Кириан или Маленко. Оба родителя считаются погибшими. Первое упоминание о тебе в нашей системе — зарегистрирован в приюте для подкидышей «Свет Терры». В возрасте восьми лет тебя перевели в шахты, где ты работал «скользкой крысой». Каким-то образом ты стал бойцом в ямах, где выходил на арену под именем Кириан Убийца. Схвачен во время облавы в ямах двенадцать часов назад.
Схватка была в разгаре, когда вломились блюстители, заявив о себе шквалом светошумовых гранат и удушающего газа. Газ ослепил меня; я не видел ни толпы зрителей, ни соперника. Я упал на арену и пополз в надежде, что смогу улизнуть незамеченным.
Не получилось. Крики паникующей толпы звенели у меня в ушах, и я уткнулся лицом прямо в сапоги ворвавшегося на арену санкционера. Последнее, что я помнил, — боль и судороги, когда шоковая булава обрушилась на меня. После — только тьма.
— Перед тем как прийти сюда, я просмотрел записи некоторых твоих старых боев, — продолжал Сладек. — Впечатляюще.
Он достал из папки несколько листов и разложил на столе передо мной. Я увидел зернистые пикт-кар-точки своих боев. Вот я сижу на корточках рядом с Иво Ивановым, забиваю его насмерть. А вот дерусь с Андреасом Гроксом, разбиваю его голову булавой. Динамичный кадр, где я протыкаю живот Джоновича Каменная Клешня мечом, — вскоре после этого я милосердно прикончил его. Похоже, настаивать на своей невиновности или утверждать, что они ошиблись и схватили не того человека, было совершенно бессмысленно. Все было здесь, на этих черно-белых картинках.
Однако они не объясняли, почему я сидел в этой комнате вместе со Сладеком.
Моя вина была очевидна. Санкционеры славились своей стремительностью в расправах над преступниками. Я был уверен, что в какой-то момент меня отведут в другую серую комнатку по соседству, где все и закончится. Возможно, в этой комнатке есть сток в полу, чтобы легче было смыть кровь, когда мне всадят пулю в мозг.
Они должны были казнить меня сразу после ареста, без церемоний и суеты. Но почему-то я был все еще жив, хотя и не понимал почему. Может быть, они играли со мной.
— Конечно, бои не санкционированы, — сказал Сладек. — Что делает каждый из них убийством. Очень мило со стороны организаторов записывать их. Когда такие доказательства можно сразу предоставить юстицию, это сильно сокращает бумажную волокиту. Я знаю, что они руководствовались совсем другими соображениями, когда записывали бои, но записи эти оказались очень кстати. Для меня, по крайней мере. Не для тебя.
— Почему ты просто не покончишь со всем этим? — спросил я.
— Покончу с чем? — нахмурился он.
— Со мной. Почему бы вам не отвести меня туда, где вы обычно это делаете, и не прикончить?
— Прикончить?.. — На мгновение он уставился на меня в искреннем замешательстве. — А, понятно. Ты думаешь, мы доставили тебя сюда, чтобы разобраться с тобой по-быстрому? Тихий угол, пуля в затылок, что-то такое? Я не говорю, что такого не бывает. Но на этот раз совсем другой случай. Тебе повезло.
Он принялся убирать на столе, собирая пикты и складывая их обратно в папку.
— Юстиций вынес предварительное решение по твоему делу. Он приговорил тебя к каторге. Еще, однако, предстоит определиться, где ты будешь отбывать срок — в колонии на Сакк-Пять или в штрафном легионе. В любом случае ожидаемая продолжительность твоей жизни невелика. Но есть и третий вариант.
Он вытащил из папки еще один листок, положил его на стол между нами и развернул, чтобы мне было лучше видно.
Вся страница была плотно исписана — от руки, но каллиграфически четким почерком, с множеством завитушек. Слова выглядели смутно знакомыми, но все вместе не имели никакого смысла. Единственное, что я смог понять, — дата рядом с пустой строкой для подписи внизу, рядом с мертвой головой — эмблемой блюстителей и печатью местного владаря.
— Что это? — спросил я.
— Ты разве не умеешь читать?
— Умею. Нас учили грамоте в приюте для подкидышей. — Я указал на пергамент свободной рукой: — Но не такое… Что бы это ни было.
— Это старый высокий готик. Очень официальный, очень лаконичный, и сама запись сделана в традиционном стиле. Тысячи лет подряд официальные документы на Алекто оформляются именно так. Это присяга. Здесь написано, что ты согласен стать санкционером.
Я уставился на него:
— Да ты свихнулся.
— Мы часто набираем рекрутов среди таких, как ты. Преступников с нужным набором навыков. Даем им второй шанс. Официально ты все равно будешь считаться осужденным. Но, если ты добровольно вступишь в ряды блюстителей, получишь отсрочку исполнения приговора. Если ты поразмыслишь, то поймешь: это имеет смысл. Нам бывает сложно найти новобранцев. Обеспечение соблюдения закона — опасная работа. Платят гроши. Смены длинные. Все твои старые друзья и знать тебя не захотят после того, как ты наденешь именной жетон санкционера. Теперь они будут уверены, что ты в любой момент арестуешь их только для того, чтобы выполнить месячную разнарядку. Стань санкционером — и люди будут любить тебя примерно так же, как ветры, пущенные кем-то в лифте.
— Вот ты самыми яркими красками расписал!
— А мне не нужно расписывать. Все расписано здесь. Мы оба знаем, что стать санкционером — с какими бы трудностями ни был сопряжен такой выбор — это лучшая из всех возможностей, какие у тебя сейчас есть. Может, уже перестанем ходить вокруг да около?
Он покопался в другом мешочке с оборудованием у себя на поясе и вытащил самопишущий стилус.
— Просто к сведению: став санкционером, ты должен будешь соблюдать правила до последней буквы. Без исключений. В противном случае твою отсрочку отменят и снова превратят тебя в осужденного. Третьего шанса не будет, Маленко.
Сладек снял колпачок — обнажилось перо — и положил стилус на стол рядом с текстом присяги.
— Давай подписывай, и тогда мы сможем вытащить тебя отсюда. Сначала пойдем в провизионную, за едой и новой порцией рекафа. Затем в тренировочный зал, где ты и начнешь осваивать новую профессию.
Я посмотрел на текст присяги. В голове у меня все еще царил полный хаос. Всю свою жизнь я ненавидел санкционеров. Мне они казались ничем не лучше надзирателей в приюте, владельцев шахт или хозяев бойцов. Все они были частью одной и той же коррумпированной, гнилой системы, которая следила за тем, чтобы такие люди, как я, оставались в трущобах, системы, которая сделала меня нищим и жалким и в этом состоянии удерживала.
Вступив в ряды блюстителей, я бы предал все, во что когда-либо верил. Но другого выхода я не видел. По крайней мере, такого, который не был бы еще хуже.
В конце концов все снова свелось к тому, чтобы остаться в живых.
Когда я протянул руку к стилусу, Сладек улыбнулся:
— Ты сделал правильный выбор. Посмотрим, сможем ли мы использовать твой талант к насилию, который ты развил в ямах, лучшим образом — для поддержания порядка в мире Императора.
ПОВОДОК
Ревник уже давно ушел, но я проверил остальную часть бань вместе с Ворозовой на предмет других жертв. Не обнаружив пострадавших, мы расстались. Ворозова осталась охранять место преступления до прибытия судмедэкспертов. Я двинулся на выход.
По пути я связался с Бастионом, включив вокс щелчком по утопленной шпильке управления сбоку шлема.
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. Сообщаю о нескольких убийствах в Керенских банях. Погибших семеро. Свидетельница на месте преступления опознала в преступнике Орво Ревника по прозвищу Потрошитель. Согласно словесному портрету, скрывшийся преступник шести футов восьми дюймов ростом. Телосложение мускулистое. Бритая голова. Шрамы на лице. Правая кисть и нижняя часть предплечья отсутствуют, заменены цепным мечом.
— Подтверждаю, Бастион. Объявите общую тревогу по району, запросите подкрепления для прочесывания окрестностей.
— Понял вас. Здесь идет сильный дождь, что затруднит визуальное наблюдение. Запросите отряд кибермастифов в помощь при поисках.
В воксе воцарилась мертвая тишина — оператор получал новые инструкции по другому каналу. После паузы вокс включился снова.
— Принял, Бастион. И все-таки запросите разрешение для меня на проведение оперативно-следственных действий здесь. Поработаю на проспекте, попробую найти свидетелей, возможно, мне удастся выйти на след преступника.
В воксе снова воцарилась мертвая тишина, исключив дальнейшее обсуждение.
Дождь начал ослабевать. Выйдя из бань, я увидел, что люди потихоньку возвращаются на проспект. По большей части — зеваки, которых пригнало сюда любопытство при виде санкционеров; они, несомненно, надеялись, что мы тут кого-нибудь арестуем, — так себе шоу, зато бесплатное. Однако, учитывая, сколько товара было в панике брошено тут утром, уличных торговцев тоже стоило ждать вскорости.
И лоточники могли здорово помочь с нужной информацией. Работа на черном рынке учит человека всегда быть начеку и держать ухо востро. Источником опасности могут стать бандиты, санкционеры, другие торговцы. Любой, кто был на проспекте, когда Ревник ворвался в бани, мог увидеть что-то важное.
Не стоило, конечно, рассчитывать, что от них удастся чего-нибудь добиться вот так сразу, без всякого давления. Однако как санкционер я располагал богатым арсеналом приемов для развязывания языков.
И хотя теперь мне было известно, что убийца — Ревник, в деле оставалось много темных мест. Для начала неизвестен его способ передвижения. Он пришел пешком или приехал на чем-то? Наличие или отсутствие машины сильно влияло на размер участка, где его имело смысл искать, не говоря уже о том, в каких именно местах.
Я также не знал, куда он направился, когда покинул бани. Лексаторы в Бастионе займутся этим, просмотрят записи с публичных камер наблюдения в попытках опознать Ревника — и тогда станет возможно его отследить. Но, даже если предположить, что камеры наблюдения на Змее и в окрестностях работают, это займет несколько часов. Учитывая, с каким размахом на проспекте шла нелегальная торговля, никаких гарантий, что камеры исправны, не было. Блюстители были по большей части коррумпированы. В любой момент кто-то за скромную мзду мог отключить камеры, чтобы создать слепые пятна для обзора.
Останься я на проспекте на час — а то и на пару минут — и я вполне мог бы найти зацепку. Скорее всего, я нашел бы кого-нибудь, кто что-то видел. Вместо этого мне приказали покинуть этот район, чтобы прошерстить закоулки по ту сторону старой железки.
Печально. Но такова жизнь блюстителя. Соблюдение протокола — вот что волнует Бастион. Им не нужна инициатива или яркие идеи, только полное послушание. Особенно если речь заходит о разграничении сфер компетенции отделов. Санкционеры — руки и кулаки, ничего больше. И да поможет Император тому, кто забредет на чужую территорию. Особенно таким, как я, кто ходил на коротком поводке отсроченного приговора и кого за нарушение правил могли отправить на каторгу в любой момент.
Я проглотил недовольство и двинулся к «Преграде». По пути заметил Людмилу. Она сидела в ворозовской патрульной машине, припаркованной неподалеку. Сама Ворозова еще не вернулась из бань, но ее новус стоял перед машиной, карауля девушку, а Людмила, угрюмая и подавленная, сидела в отсеке для задержанных в задней части машины. Она выглядела опустошенной; вероятно, теперь, когда первый шок от нападения прошел, она начала осознавать, что потеряла подруг.
И в этом она была не одинока. Орво Ревник приходился мне другом, одним из немногих. По крайней мере, когда-то.
Я давно его не видел. С того самого дня, как меня загребли при облаве.
А вот Ревнику тогда удалось скрыться. Я стал санкционером, а он по-прежнему продолжал сражаться в боевых ямах. Годы шли, он выигрывал каждый бой, одерживая победу за победой. Ревник прославился как один из величайших бойцов своего поколения, а когда он стал Царем горы, это звание окончательно закрепилось за ним.
Я наблюдал за всем этим издалека, радовался каждой новой победе Орво, но встреч избегал — я знал, что, если мы столкнемся лицом к лицу, я должен буду арестовать его.
Битва за титул Царя горы стала последней в послужном списке Ревника. После нее он отошел от этих дел — так никем ни разу и не побежденный. Но даже после того, как он покинул арену, я продолжал избегать встреч с ним. Я был рад, что Ревнику удалось преуспеть. Вырваться из бойцовых ям. Я слышал, он закончил свою бойцовскую карьеру с приличной суммой на руках. Нашел жену, купил себе хаб. Он добился счастливой жизни. Ну, по крайней мере, настолько счастливой, какой вообще может добиться выходец из Драги.
Тем не менее я держался от него на расстоянии. В детстве мы оба всей душой ненавидели санкционеров. Я думаю, что если бы его загребли во время облавы, то Орво плюнул бы на бумажку с присягой и сказал бы Сладеку, куда он может засунуть свою отсрочку приговора.
Стыд? Смущение? Наверное, это я испытывал. В конце концов, я старался не сталкиваться с Ревником по одной простой причине. Я не хотел, чтобы он увидел меня в форме санкционера. Не хотел встретить отвращение на лице моего старого друга, когда он поймет, во что я превратился. Ни за что.
Вернувшись за руль «Преграды», я обновил навигационную консоль на приборной панели. Задал курс на развязку Коровоя и включил зажигание. Бастион вполне мог отслеживать мое местонахождение через транспондер в машине. Отправлюсь в назначенное мне место поисков на пару минут позже — и на меня могут наложить взыскание. Как осужденный на отсрочке, каждый день я ходил по лезвию бритвы. Самая пустячная провинность — и начальство могло объявить меня рецидивистом и приказать привести приговор в исполнение.
Я двинулся прочь с проспекта, двигатель «Преграды» тихо и злобно рычал, как зверь, которому не вырваться из своей клетки.
Знакомое чувство.
Когда я добрался до развязки и вышел из машины, чтобы приступить к поискам, дождь уже прекратился.
По изначальному плану улицы Варангантюа представляли собой линии, пересекающиеся под прямым углом, так что ориентироваться в городе должно было быть легче легкого. Однако с тех пор прошло несколько тысяч лет. Непрерывное строительство и изменения в уже имеющихся кварталах не оставили ничего от первоначальной планировки, превратив город в хаотичное нагромождение зданий самых разных архитектурных стилей, совершенно без всякого плана и смысла.
Было около полудня. Облака над головой начали рассеиваться, позволяя лучам красного солнца осветить лес зданий. Даже в самый солнечный день улицы Варангантюа не страдали от избыточной освещенности, особенно в трущобах. Высокие жилые шпили отбрасывали длинные тени, погружая улицы в полумрак.
Если выглянувшее солнце что-то и меняло, так это оттенок сумрака. Алый румянец неба отражался в лужах, оставленных дождем. Поэтически выражаясь, лужи крови на скалобетонных мостовых напоминали о грехах города, пятнающих его лик. Но Варангантюа был абсолютно не поэтичным местом. По крайней мере, не тот Варангантюа, который я знал.
Я медленно двигался на «Преграде» через вверенный мне участок. Перед моими глазами проходила повседневная жизнь Драги. Горожане спешили по делам. Лоточники предлагали свои товары. Уличные проповедники и просто фанатики призывали прохожих к покаянию. Были и другие, те, кто нес на себе печать отчаяния, как я — свой сигил санкционера. Бродяги, сломленные жизнью. Опустившиеся на самое дно. Торчки, жертвы самых разнообразных наркотиков — как легальных, так и запрещенных. Улыбейши, мужчины и женщины, вынужденные продавать себя за пригоршню планшей.
И ни следа Ревника. Не то чтобы меня это удивляло. Только совсем слетевший с катушек псих или полный идиот, убив девять человек, будет болтаться по улицам. Я знал, что Ревник не идиот. А вот не слетел ли он с катушек, это еще предстояло выяснить.
Я двигался на юг по Виа Гревски, когда меня осенило. В данный момент я выполнял полученные приказы, но это же не значило, что я не могу заняться кое-чем еще.
Я включил вокс.
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. Запрашиваю соединение с инфоцентром, добавочный номер три-семь-один-восемь.
— Это личное дело, Бастион. Я не отниму много времени.
Раздался щелчок перевода вызова, за которым последовали быстрые гудки соединения. После короткой паузы ответил хриплый мужской голос:
— Соболь, это Маленко. Мне нужно, чтобы ты проверил несколько имен.
— Кода нет. Чистая интуиция.
— Окажи мне такую милость. За тобой ведь должок, помнишь? Я могу его частично списать. Ну, помнишь, у тебя были проблемы с теми игроками?
— Их будет три. Первое — Эрек Цорн.
— У меня нет ни того, ни другого. Но Цорн работал фискальным табулятором в Вальдов Офис Плексус. Не так уж сложно его будет найти. Второе — Аргус Хадензак по прозвищу Глаза. Опять же, его домашнего адреса или номера удостоверения личности у меня нет. Но он был букмекером. Его личное дело, я думаю, такой толщины, что им грокса можно прибить.
— Орво Ревник.
— Его видели уже?
В этом и заключалась проблема объявления тревоги по всему округу. Люди впадали в раж и начинали видеть преступника в каждом, кто попадался им на глаза. Реальные зацепки терялись в лавине мусорной информации.
— Любую связь между Ревником и этими двумя. Его целью были именно они, я уверен в этом. Если удастся установить причины, по которым Ревник их прикончил, это поможет понять, кто должен стать следующей жертвой, — раньше, чем Ревник до нее доберется.
Ни одна из названных Соболем причин не подходила для объяснения поступков того Ревника, которого я знал. Но и сказать, что Соболь точно ошибается, было нельзя. Много чего могло произойти с Ревником за десять лет.
— И все же просвети меня на этот счет. Когда прочешешь файлы, свяжись со мной.
— Сделай это так быстро, как сможешь. Сомневаюсь, что Ревник уже убил всех, кого хотел.
Вокс отключился.
Дорога впереди разделялась на две: та, что уходила налево, соединялась в итоге с развязкой, в которой сливались в итоге все улицы района, а правая вела к множеству площадей, связанных переулками. В соответствии с полученными указаниями я двинул направо, чтобы тщательно обыскать каждый дворик, улицу за улицей, переулок за переулком — не спрятался ли Ревник именно там?
Я надеялся, что Соболь накопает что-нибудь, что поможет мне найти Ревника. Если начальство заинтересуется этим моим обращением в инфоцентр, скажу им то же самое, что и Соболю: это была вспышка чистой интуиции.
Однако правда была сложнее. Я преследовал Ревника не только по долгу службы. Когда-то давно мы были друзьями. Но бьюсь об заклад — как бы сильно ни изменился Орво за это время, остатков нашей дружбы мне хватит, чтобы взять его живым. По крайней мере, я был твердо намерен попробовать.
Никто из санкционеров этим заморачиваться не стал бы. Проявлять деликатность при аресте подозреваемого в девяти убийствах? Они сначала стреляли, а потом задавали вопросы. Несчастный горожанин, которого грохнули по ошибке, был ярким примером этому.
В тот момент я осознал, что нарваться именно на меня — единственный шанс для Ревника увидеть завтрашний восход.
Воспользуется ли он этим шансом? Время покажет.
РУКА МИЛОСЕРДИЯ
Я объезжал улочку за улочкой на «Преграде», когда принял этот сигнал тревоги. От меня до Руки божественного милосердия было чуть больше мили. Я нажал активатор вокса на боковой стороне шлема.
— Бастион, это пять-девять-омега-девять! Вызов принял, отметьте. Расчетное время прибытия в лечебницу — две минуты!
Я резко развернул машину, шины протестующе завизжали. Я врубил сирену и, давя на газ, все сильнее разгоняясь, помчался к лечебнице.
По прибытии на место я сразу понял, в какое именно здание меня вызвали по тревоге. Если бы я даже ни разу прежде не бывал в лечебнице и не знал, как она выглядит — или что означает огромный кадуцей, увенчанный черепом, на ее стене, — толпа людей, разбегающихся в панике, не дала бы мне долго теряться в догадках.
Все место на больничной парковке, не занятое машинами, затопила волна бегущих врачей и пациентов. Подъехать ближе было нельзя; я оставил «Преграду» прямо на проезжей части и двинул дальше на своих двоих.
Пробиться сквозь толпу оказалось нелегко. Обычно обитатели Драги делали все возможное, чтобы избежать встречи с санкционерами, расступаясь и предоставляя нам широкий проход. Но сейчас люди обезумели от страха, и мне пришлось усердно поработать локтями и плечами, а также вытащить шоковую булаву и держать ее наготове, грозя огреть каждого, кто не уступит дорогу.
Это сработало. Синие всполохи, пробегавшие по дубинке всякий раз, когда я нажимал на активатор, заставляли бегущих шарахаться в стороны, давая мне проход.
Когда я пробрался через главный вход, людской поток сильно поредел. На полу в приемной во множестве валялись сбитые с ног, затоптанные и покалеченные толпой люди, а также сломанные ходунки, погнутые костыли, опрокинутые кресла и обломки медицинского оборудования.
Я сгреб пробегавшего мимо медике — мне была нужна информация:
— Мужик с цепным мечом — где он?
На мгновение мне показалось, что он попытается вырваться из моей хватки, но привычка к молчаливой покорности перед представителем власти, въевшаяся в течение всей жизни, взяла верх.
— Этаж Терция! Он в хирургии! Убивает всех подряд!
Я выпустил его, и он снова бросился бежать.
Не имело смысла соваться к забитым людьми лифтам. Я ринулся к лестнице, на бегу активировав вокс:
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. Массовая паника и беспорядки в лечебнице Руки божественного милосердия. Множественные жертвы. Запросите подкрепление, а также поддержку «Оплотами», чтобы справиться с толпой.
— Принял, Бастион. Сообщите отрядам подкрепления, что подозреваемый находится на этаже Терция. Преследую его.
Лестница передо мной была забита спускавшимися людьми, но здесь процесс протекал гораздо спокойнее и размереннее по сравнению с тем, с чем я столкнулся у входа в лечебницу.
Я побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, расшвыривая тех, кто оказался слишком нерасторопен, чтобы убраться с дороги.
Добравшись до площадки третьего этажа, я сменил булаву на пулевик. Я хотел привезти Ревника живым, если смогу. С учетом всего хотя бы это я должен был попытаться для него сделать. Но сходиться врукопашную с человеком, вооруженным цепным мечом, было бы слишком рискованно в любом случае. Если он откажется сдаться, я буду стрелять ему по ногам.
Немного мне понадобилось времени, чтобы убедиться: мой старый друг прошел здесь. Трупы двух секуриторов лежали в коридоре, их кровь заляпала стены и потолок. Вероятно, они узнали его по описанию из общего оповещения о тревоге. Или им показалось, что человек, бродящий по коридорам лечебницы с цепным мечом, выглядит подозрительно. В любом случае Ревник быстро с ними разобрался.
В охоте на человека с цепным мечом есть свои плюсы — например, его следы обнаружить нетрудно. Я уверенно шел по цепочке знакомых отпечатков окровавленных ботинок, петлявшей по белому кафельному полу.
Лечебница представляла собой лабиринт разветвленных безымянных коридоров, в которых остро не хватало обозначений, где именно ты находишься, и указателей. Судя по мечущимся туда-сюда следам, Ревник быстро заблудился.
Там, где я бы просто спросил дорогу, он действовал жестче. Я нашел еще один труп, на этот раз это оказался медике. В процедурной поблизости пряталась за кроватью кучка пациентов. Я махнул в сторону лестницы, приказывая им уходить. Не нужно было спрашивать, в какую сторону ушел убийца. Кровавый след, который он оставлял за собой, сообщил мне все, что нужно.
И вел он через двойные двери с надписью «Только для медике».
За дверями оказалась провизионная — столы и автоматы для раздачи пищи. Внутри — следы очередной резни. Шесть тел, некоторые разорваны на части, огромная лужа крови на полу под ними.
Медике-ауксилия в светлой униформе сидела на полу рядом с одним из тел, ее руки и одежда были в крови, на лице — неподдельное отчаяние. Было ясно, что она пыталась оказать помощь умирающим коллегам, но безуспешно.
Она подняла на меня печальный взгляд, когда я вошел. Прежде чем я успел что-либо сказать, она указала окровавленной рукой на дверной проем в другом конце помещения:
— Туда. Чудовище пошло туда.
По правде говоря, в тот момент я уже не нуждался в дальнейших указаниях. Даже потеряв кровавый след, я слышал вдалеке характерный скрежещущий гул цепного меча.
Коридор привел меня из столовой в тесный кабинет, заставленный письменными столами и шкафами, забитыми историями болезней. За ним находилось помещение гораздо больших размеров, разделенное пополам низкой перегородкой, увенчанной непрозрачным раздвижным стеклянным экраном. Экран был пробит примерно посередине сверху донизу, в самом центре зияло отверстие шириной фута в два. Перегородка ниже была изгрызена зубьями цепного меча, недвусмысленно указывая, в какую сторону ушел Ревник.
За перегородкой обнаружилась зона ожидания, большущий зал — в нем свободно разместилось бы до тысячи человек. Сейчас там собралось несколько сотен, кто-то стоял, кто-то прятался за секциями пластековых стульев.
Я не мог разглядеть Ревника сквозь толпу, но непрекращающийся рев цепного меча подсказал мне, что он находится в другом конце зала; однако люди между нами загораживали обзор. До меня доносились мольбы о пощаде и крики и контрапунктом — гул цепного меча.
Сначала я удивился, почему люди не бегут отсюда. Но, протолкавшись через пробоину, оставленную Ревником в стеклянном экране, у основания перегородки я обнаружил три тела. Их зарубили ударами в спину, скорее всего, как раз при попытке к бегству. Поверх голов я все-таки смог разглядеть единственный другой выход из помещения — он находился в дальнем конце зоны ожидания, и путь к нему преграждал Ревник с цепным мечом.
Я пробрался в зал. Никто этого даже не заметил. Все взоры были прикованы к Ревнику. На миг толпа расступилась, и я увидел его. Ухватив медике за тунику, он яростно тряс его; второй рукой — то есть цепным мечом — он выразительно размахивал. Лицо Орво было искажено гневом.
Он что-то выкрикивал, но слов я не разобрал.
Толпа сомкнулась прежде, чем я успел прицелиться. Я подобрался ближе, ища такой угол обстрела, который позволит мне ранить Ревника, а не убить его, хотя по инструкции я должен был пристрелить его на месте.
Я вспомнил утреннюю стычку с обдолбанным нариком. Может быть, Соболь и прав насчет Ревника. Его поведение выглядело бессмысленным, безумным. Может быть, он действительно просто обдолбался, как тот грязный торчок в продуктовом. Это многое объяснило бы.
Я все не мог толком прицелиться. Слишком много людей находилось на линии огня. Решив, что пришло время импровизировать, я поднял пулевик и направил его в потолок. Вознеся беззвучную молитву, чтобы надо мной никого не оказалось, я взвел курок.
Звук выстрела разнесся по огромному помещению, отражаясь эхом от стен, и на миг заглушил рев цепного меча Ревника.
— Силы правопорядка! — закричал я. — Все на пол! Живо!
Рябь прошла по толпе, как по воде. Некоторые подчинились приказу и бросились на пол, другие обернулись и с немым удивлением уставились на меня.
Теперь на линии огня почти никого не осталось. Я воспользовался моментом и прицелился, а он как раз закрылся медике, как щитом. Я выстрелил. Попал Ревнику в левое плечо, что заставило его разжать руку, которой он удерживал заложника.
Я собирался выстрелить снова, на этот раз прицелившись пониже, но тут вмешалась толпа. Напуганные вторым выстрелом, люди заметались, слепо побежали во все стороны, перекрывая мне линию огня.
Я попытался прицелиться снова, но и Ревник не дремал. Я мельком увидел, как он развернулся и нырнул в дверь у него за спиной. Я бросился за ним, запрыгнул на ближайшую секцию сидений и побежал по ним, чтобы пробиваться через толпу.
Я был у двери буквально через несколько секунд, но Ревник уже достиг конца коридора, открывшегося за ней. Пробегая мимо тележки, загруженной кислородными баллонами, он срубил клапан одного из них цепным мечом и опрокинул тележку.
Десяток баллонов запрыгали ко мне по коридору.
Тот, с которого Ревник срубил клапан, остановился прямо передо мной. Я упал на пол и приготовился к взрыву.
Но его не последовало. Из поврежденного клапана некоторое время доносилось шипение, потом стихло. К счастью для меня, этот проклятый баллон оказался пустым.
Я тут же вскочил на ноги и снова бросился в погоню. Пока я был занят ползанием по полу в ожидании взрыва, Ревник сильно вырвался вперед и скрылся в соседнем помещении. Я ринулся за ним, готовый ко всему.
Я оказался в еще одной зоне ожидания. Люди внутри испуганно сбились в кучки, стараясь держаться как можно дальше от Ревника. Он стоял в дальнем конце помещения, наполовину спрятавшись за колонной.
Взревел запущенный на полную мощность цепной меч. Я отошел чуть в сторону для лучшего обзора и увидел, что Ревник глубоко, почти до основания лезвия вонзил меч в стену перед собой.
На миг я подумал, что он окончательно свихнулся.
— Орво Ревник! — Я направил пистолет ему в спину и крикнул: — Руки вверх! Выключи цепной меч и повернись. Медленно! Не заставляй меня убивать тебя.
Ревник сделал вид, что подчиняется. Он вытащил цепной меч из стены, жужжание клинка стихло, когда он выключил механизм. Подняв руки, он начал поворачиваться.
— Хорошо, ломщик. — Так обычно называли санкционеров простые люди. Шлем скрывал мое лицо; для него я был просто очередным грязным легавым. — Не кипишуй только. Ты меня поймал.
Когда он развернулся, я увидел стену за его спиной, которую он вспорол мечом. И желто-черные предупреждающие полосы на ней, а также большие красные буквы, гласившие: «ОГНЕОПАСНО». Еще я разглядел маленький серебристый предмет на его левой ладони, и стало ясно, что он вовсе не сошел с ума.
— Ну да. Поймал, и как раз там, где хотел.
До меня донеслось шипение газа, выходящего из пробитой стены. Ревник вскрыл газовые трубы системы отопления. Я бросился на пол, а Ревник щелкнул кремнем зажигалки, которую держал в левой руке.
Искра моментально превратила вспоротую газовую трубу в импровизированный огнемет. Ревник отскочил в сторону, и из стены огненным перстом вырвалась струя огня.
В мгновение ока зона ожидания превратилась в ад. Завопила пожарная сигнализация, сработали скрытые в потолке спринклерные головки, вода хлынула ливнем в попытке потушить огонь. Тем временем системы безопасности здания перекрыли подачу газа в разорванной трубе, и огонь около нее утих сам собой.
Морщась от боли, я поднялся на ноги. Пламя успело хорошенько лизнуть меня; ожоги саднили тут и там. Бегло осмотрев себя, я обнаружил, что доспех на корпусе покрыт сажей и испещрен дырами в местах, где его прожгло жаром.
Непреодолимая огненная завеса разделила помещение пополам, пламя танцевало по рядам секционных сидений. По другую сторону завесы я увидел Ревника, он бежал к дальней двери. Пуститься за ним в погоню не было никакой возможности, и вместо этого я сосредоточился на поисках своего пистолета — оказалось, что, падая, я его выронил.
Как в воду канул. Там, где он должен был лежать, ползли клубы дыма и рушились потоки воды. Напуганные пожаром обыватели в панике метались вокруг меня.
Ревник уже был у самой двери. Остановить его я никак не мог. В растрепанных чувствах я стащил шлем, открывая лицо, и крикнул ему вслед:
— Орво!
Он на миг замер в проеме двери и оглянулся на меня; наши глаза встретились. На его лице отразилось удивление, а затем проскользнула мимолетная улыбка: он меня узнал. Потом Ревник повернулся.
И исчез за дверью.
БОРЬБА С ОГНЕМ
— Удача улыбнулась вам, — сказала медике-ауксилия, перевязывая мое обожженное плечо. — Когда пламя обрушилось на вас, доспех принял основной удар.
— Удача тут ни при чем, — ответил я. — Пуля в грудь, нож под ребро, пламя вокруг — это ежедневная рутина каждого санкционера. Доспех проектируется исходя именно из этого.
Я сидел на капоте своей патрульной машины, сняв шлем и тунику, а медике обрабатывала мои раны. Россыпь мелких ожогов усеивала мой корпус, но девушка заверила меня, что ни один из них не был настолько серьезным, чтобы потребовалась пересадка кожи. Она осторожно обработала каждый ожог: наложила слой целебной мази и немного распыленной синтекожи, а затем и повязку.
Медицинские процедуры такого рода обычно проводят в лечебнице, в специальном перевязочном кабинете. Но лечебница пылала, жар от огня чувствовался даже там, где я припарковал «Преграду».
Пожар, устроенный Ревником, распространился очень быстро. К тому времени, когда для борьбы с ним прибыл пожарный расчет, пламя уже охватило большую часть третьего этажа.
Учитывая масштаб катастрофы, охоту на Ревника пришлось временно отложить. Погоня за убийцей, даже с учетом того, сколько жертв было на его счету, бледнела по сравнению с чрезвычайной ситуацией в лечебнице. Да и Ревник, скорее всего, уже залег на дно — с того момента, как он скрылся из больницы, его никто не видел, не появилось никаких новых зацепок. Я нашел свой пистолет и два часа после этого занимался в основном эвакуацией граждан из горящего здания. Когда там никого не осталось, я присоединился к подразделениям на «Оплотах», которых отправили из Бастиона для пресечения массовых беспорядков вокруг лечебницы.
Во время бедствий в городе на поверхность всегда всплывает всякое дерьмо. Стоит блюстителям сосредоточиться на борьбе с какой-то конкретной ситуацией, так тут же находятся те, кто норовит воспользоваться этим. Всплеск преступности прокатится по району, мародеры будут грабить тут и там, а то, гляди, и настоящие беспорядки начнутся.
Если блюстители что-то и воспринимали всерьез, так это угрозы общественному порядку. В таких случаях санкционеров высылали разбивать головы зачинщикам и щедро заливать толпу удушающим газом — пока все буяны не отключатся.
Как только ситуацию в лечебнице взяли под контроль, меня вывели из состава подразделений на «Оплотах» и велели продолжить патрулирование — ну и где-нибудь по пути обработать раны.
К тому времени я уже не испытывал никаких иллюзий: снова выйти на след Ревника будет очень сложно. Происходящее дало ему два часа, чтобы успеть где-то укрыться, а беспорядок и неразбериха, вызванные пожаром, только добавляли ему форы. Хуже того: все улики, которые судмедэксперты могли бы собрать в лечебнице, погибли, сгорели вместе с видеозаписями с камер внутреннего наблюдения.
Но я не собирался сдаваться, несмотря на все возникшие препятствия. Вместо этого я постарался с умом потратить время, оказавшееся в моем распоряжении. Например, к вопросу, кого именно из уцелевших медике попросить обработать мои раны, я подошел с большим разбором.
Ее звали Марина Глинка. Это была та самая женщина, на которую я наткнулся в провизионной на этаже Терция в окружении ее убитых коллег. Та самая, которая назвала Ревника чудовищем.
Исходя из того, что мне сегодня довелось увидеть, подобную точку зрения было сложно оспаривать.
Тогда, в азарте погони, мне было некогда вдумчиво разглядывать трупы в столовой, но теперь, когда я перебрал в памяти увиденное, я осознал, что один из них был изувечен гораздо сильнее, чем остальные. Как и тела Цорна и Хадензака на местах предыдущих преступлений, одна из жертв была атакована с особой жестокостью, что позволяло предположить — именно за этим человеком Ревник и приходил. Само тело сгорело дотла на третьем этаже, вместе с удостоверением личности, и я отправился на поиски той самой ауксилии в надежде, что она сможет опознать жертву.
Оказалось, что в ее силах гораздо большее.
— Вы упомянули, что знаете Ревника? — уточнил я.
Она продолжала возиться с моими ранами.
— Да. Примерно год назад его жена лечилась у нас.
— Чем же она болела?
— У нее была прогрессирующая сердечная недостаточность. Наследственное заболевание нарушало ее кровообращение, загрязняя токсинами кровь. Со временем это разрушило ее сердце.
— Кто ее лечил?
— Шеф-медике Берисов. Он пересадил ей новое сердце.
— Этот Берисов был одним из тех, кого Ревник убил в провизионной?
— Да.
— Это его Ревник искромсал более жестоко, чем всех остальных?
При этом тяжелом воспоминании ее губы поджались.
— Да.
— За что Ревник ненавидел его?
Она помолчала, взвешивая, какой частью информации может поделиться со мной, затем тяжело вздохнула.
— Все знали, что эта женщина умирает. Все, кроме ее мужа. Он пообещал заплатить любую цену тому, кто сможет ее спасти. Абсолютно любую.
— И Берисов принял его предложение?
— Он предложил сделать пересадку. Заменить ее разрушенное сердце на выращенное в чане. Но это не сработало бы в любом случае. Мы ничего не могли сделать с главным заболеванием. Замена сердца ничего не изменила бы в долгосрочной перспективе. В конце концов токсины разрушили бы пересаженное сердце так же, как доконали ее собственное. Все сотрудники знали, что операция не поможет. Но он все равно ее сделал.
— Почему?
— Ради планшей. Вы должны понять, Дмитрий Берисов был великим медике. Ему как хирургеону удавались самые сложные операции. Он спас много жизней. Но как человек… Он был жадным. Он знал, что Ревник в отчаянии. Знал, что может развести его на кругленькую сумму.
— Я не знал, что Ревник настолько богат.
— У него должны были водиться деньжата. Иначе Берисов бы не взялся за эту операцию. Ревник сказал, что сделает все, все отдаст, лишь бы Шарна осталась в живых. Все до последнего планша, продаст свой хаб, что угодно. Даже снова выйдет на арену в ямах, если придется.
— Шарна? Так звали его жену?
Она кивнула.
— Что с ней произошло?
— Сама пересадка прошла успешно. Но все эти токсины в ее крови сильно ослабили ее. Через два дня после операции она умерла.
Я взглянул на горящую лечебницу. Ревник сразу пришел сюда, чтобы спалить это место дотла, или сымпровизировал, поняв, что иначе ему не удастся улизнуть? Этого я не знал. Но как бы там ни было, это уже неважно. Закончилось все именно вот этим.
— Полагаю, Ревник был не особо в восторге от этого?
Она опять кивнула:
— Я никогда не видела человека в таком гневе. Когда мы сказали ему, что его жена умерла, я подумала, будто он убьет Берисова на месте. Он остановился в самый последний момент. Сказал Берисову, что ему повезло. Сказал, что Шарна всегда была против того, чтобы он причинял вред людям. Только в память о ней он сдержит клятву, которую ей дал: больше никогда никому не причинять вреда. И ушел. С тех пор я его не видела. До этого дня.
Она наложила пластырь на последнюю рану. Выполнив свою миссию, ауксилия Глинка сняла пластековые перчатки, вытерла руки салфеткой, вытащила из кармана накидки пыхалку с котиком.
— Вот. С вами все. Каждый день меняйте пластыри, следите, чтобы раны были чистыми. Но промывать только обычной водой, никаких эффективных дезинфектантов. Они пересушивают кожу. Через три дня раны нужно будет осмотреть, приходите в лечебницу, и…
Она осеклась на полуслове. Снова вздохнула. Посмотрела на бывшее место своей работы, окутанное дымом и пламенем.
— Ну, возможно, не в лечебницу. Полагаю, вы можете получить медицинское обслуживание у себя в Бастионе?
— Могу. Спасибо за помощь.
Она ушла, нервно попыхивая, а я принялся напяливать униформу. Она почти полностью пришла в негодность, была опалена и почернела так, что ее теперь и не отчистишь, в некоторых местах прогорев до штампованных бронепластин под внешними материалами. Учитывая повреждения, я сомневался, что броня все еще функционирует в полном объеме. Высокая температура, удару которой она подверглась, скорее всего, сделала ее хрупкой, и при первом же удачном выстреле или ударе она, полагаю, разлетится, так что вряд ли теперь она может толком меня защитить.
Но ей придется. Я не собирался возвращаться в Бастион за новым доспехом. Не сейчас, когда я впервые по-настоящему продвинулся в расследовании.
Это был только один кусочек пазла, но рассказ ауксилии объяснял, зачем Ревник разгромил лечебницу. Он пришел за Берисовым, которого считал виновным в смерти своей жены. Но оставались и другие вопросы. Почему Ревник прождал целый год, прежде чем убить его? И как это связано с убийствами Цорна и Хадензака?
Я знал, какие шаги предпримет пробатор для разгадки этой головоломки. Допросит людей, которые знали погибших. Друзей, родственников, деловых партнеров — любого, кто сумеет рассказать, что связывало жертв с Ревником и друг с другом. Жизненно необходимо установить эти связи. Они могут объяснить действия Ревника — и, что еще важнее, предугадать, где он нанесет следующий удар.
У меня не было чувства, что Ревник уже сделал все, что собирался. Если его не остановить, на пути к своим целям он оставит еще больше невинных жертв. Пожар в лечебнице уже продемонстрировал, как далеко он готов зайти.
Мой долг санкционера состоял в том, чтобы привлекать убийц к ответственности. Но теперь это было больше, чем долгом: моим личным делом. С того момента, как я узнал, что Ревник замешан в этом.
Я уже садился в «Преграду», когда услышал жужжание входящего вызова по воксу и принял его.
— Я понимаю. Что ты накопал?
— А что насчет них самих? Есть что-нибудь интересное?
— Это легко объяснить. Должно быть, он знал, кого нужно умаслить.
— Подожди. Ты говоришь, Цорн тоже был преступником?
Это было что-то новенькое. До этого момента Цорн со всех сторон казался почтенным гражданином.
— Подозреваемым по каким преступлениям?
— Понял. Погоди! Ты только что сказал — Цорн и Йоргев?
— Когда я там был — уже нет. На дверях было написано «Эрек Цорн». Никаких Йоргевых.
Я вспомнил забрызганную кровью бронзовую табличку, которую видел на двери в Плексусе. На свободных от крови местах она аж сияла — совсем новенькая. И тот закуток рядом с офисом Цорна. Пустой, одни только коробки с вещами и мебелью, как будто кто-то вот-вот собирался съехать оттуда.
— Логично. Значит, бывший деловой партнер Цорна упоминается в его личном деле? Домашний адрес этого Йоргева есть?
На несколько секунд, пока Соболь смотрел записи, повисла тишина.
— Расскажи мне все, что о нем известно, — сказал я, спеша к «Преграде». — Буду рулить и слушать.
— Сам-то как думаешь? Поболтать по-дружески с тем из основателей «Цорна и Йоргева», который еще жив.
ПОВОРОТ СУДЬБЫ
— Именем Императора, откройте!
Я постучал по двери шоковой булавой; при каждом ударе усиленное синтетическое дерево сотрясалось. Обитатели хаб-комплекса старались побыстрее проскользнуть за моей спиной по коридору в свои безопасные норки — стук дубинки санкционера в дверь соседа часто становился прелюдией к жаркой перестрелке.
— Йоргев, открывай! Ты сделаешь себе только хуже, заставив меня выломать эту проклятую дверь.
Я уже собирался воплотить угрозу в жизнь, когда внутри защелкали замки. Дверь приоткрылась, в щели появилось испуганное лицо мужчины средних лет.
— Да? — Он щурился на меня, как канализационная крыса, оказавшаяся в луче люминатора.
На двери была цепочка, не позволявшая распахнуть ее на полную. Я злобно уставился на мужчину:
— Ты Даниул Йоргев из «Цорна и Йоргева»?
— Я… Да. То есть мы расторгли партнерство… А в чем проблема, санкционер?
Я с силой пнул дверь, порвав цепочку.
Распахнувшись, дверь ударила его в лицо и отбросила вглубь квартиры. Я переступил порог и огрел распростертого на полу Йоргева булавой — так, лишь коснулся нежно, чтобы электричество прошло по телу и чтобы он осознал: лучше не шалить. Я сгреб Йоргева за тунику, перевернул лицом вниз, уперся коленом в спину и надел на него наручники.
В процессе быстрого личного обыска выяснилось, что он вооружен — за поясом обнаружился роторный пулевик, малокалиберный короткоствол. Я забрал оружие, засунул себе за пояс; с этим можно разобраться потом.
Я закрыл входную дверь и комнату за комнатой проверил его хаб-блок.
Здесь больше никого не было. Судя по всему, Йоргев жил один. Его хаб был обставлен дешево, интерьер оказался простым и почти аскетичным — вот уж не ожидал такого от фискального табулятора. В прикроватной тумбочке нашлась маленькая бутылочка со стимуляторами и парочка презиков. Эти находки, вкупе со списком адресов борделей, рекламными листовками ночных бабочек и шкафом, забитым одеждой, которую стоило бы носить человеку лет на двадцать моложе, сообщали, на что пошла основная часть заработков фискального табулятора. Судя по всему, Йоргев не смог примириться с тем, что молодость ушла, и пустился во все тяжкие в попытках ее вернуть.
Осмотр меня удовлетворил. Я взял в провизионке стул и подтащил его к скованному владельцу, который смирно лежал там, где я его оставил. Я усадил Йоргева на стул.
Он все еще не пришел в себя, но именно на такой случай я носил с собой маленький пузырек с нашатырем. Старый санкционерский трюк, Сладек научил меня ему. Я снял колпачок и сунул флакон Йоргеву под нос.
Даже сквозь шлем на меня хлынула вонь нашатыря. На Йоргева она подействовала моментально. Кашляя и чихая, он очнулся, выпрямился на стуле и затряс головой, отгоняя пары, а я закрыл флакон и убрал его в одну из сумочек на поясе.
— Я… Что случилось? — Он смерил меня обвиняющим взглядом. — Вы ударили меня!
— Йоргев, тебя ударила дверь. Ты просто замешкался, не успел убраться из-под нее. Ты знаешь, почему я здесь?
— Я… Нет… Понятия не имею.
Я неодобрительно цокнул языком:
— Плохой ответ. Человек, который не чувствует за собой никаких грешков, сказал бы: «Наверное, из-за того, что сегодня приключилось с бедным табулятором Цорном». К настоящему моменту ты уже никак не можешь не знать о случившемся. Да и тогда ты бы не прихватил с собой пистолет, когда шел открывать мне.
— Я взял его для самообороны.
— Конечно, для нее. В основном ты собирался самообороняться от бывших бойцов из ям, доведенных до белого каления, я так смекаю. Ты ведь поэтому не торопился отвечать санкционеру, стучавшему в твою дверь, верно? Ты хотел убедиться, что я действительно блюститель. А не псих с цепным мечом вместо руки.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Да, все так отвечают. Также, полагаю, юстицию ты скажешь, что ничего не знаешь о наркотиках, которые я нашел у тебя в тумбочке. Хорошая новость — что я насчитал в бутылке всего четыре таблетки. На статью о распространении не тянет. А хранение запрещенных наркотических средств потянет всего года на четыре каторжных работ. Ну, конечно, срок станет в два раза больше, если у тебя нет лицензии на этот пистолет, — а я уверен, что у тебя ее нет. Вооружен при нарушении общественного порядка! Ну, если ты будешь на коленях молить юстиция о снисхождении, его к тебе проявят. Скинут дней тридцать в счет твоей не запятнанной ранее репутации.
— Но таблетки не мои! Я просто держу их кое для кого!
— Ты плохой лжец, Йоргев. Но сегодня — твой счастливый день. Твои нарушения закона меня не очень-то интересуют. Меня интересует информация.
Я снял шлем и положил его на небольшой столик рядом.
— Я хочу знать, какие дела Цорн вел с Орво Ревником. А также — что связывало Цорна и букмекера Аргуса «Глаза» Хадензака.
У Йоргева слегка дернулся левый глаз.
— Я вижу, это имя тебе знакомо. Жаль, что мы не в карты играем. Думаю, я выигрывал бы партию за партией.
— Вы ошибаетесь. Насчет имени, я имею в виду. Я ничего не знаю о делах Эрека.
— Ага. Что ж, пойдем сложным путем.
Я вытащил из-за пояса его роторный пулевик и демонстративно открыл барабан. Одну за другой вынул оттуда пули, и вот уже они все лежат у меня на ладони.
— Пойми меня, Йоргев. Ваши с Цорном делишки — законные и не очень — меня совершенно не волнуют. Почему Орво Ревник убил Цорна сегодня утром — вот что мне интересно.
— Вы сами это сказали. Он псих!
— Возможно. Но мы оба знаем, что есть кое-что еще.
Я положил пули на столик рядом со шлемом. Несколько раз крутанул барабан взад и вперед.
— Сам факт, что при тебе был этот пистолет, говорит, что тебе кое-что известно насчет происходящего. Невинные люди не прячутся за дверью с заряженным огнестрельным оружием, когда санкционер стучится к ним. Это верный признак уязвленной совести.
Продолжая вращать барабан, я развернулся к Йоргеву. Щелчком поставил барабан на место и поднялся на ноги.
— Говорю вам! — занервничал он. — Это какая-то ошибка!
— Что ж, тогда твоя неминуемая смерть станет бессмысленной трагедией. Обязательно сделаю пожертвование на твои похороны.
Я прижал револьвер ко лбу Йоргева и нажал на спусковой крючок. Хотя он и знал, что барабан пуст, все равно подпрыгнул на месте.
— Что я творю? — Я укоризненно поцокал языком. — Всю игру переврал!
Я повернулся к пулям на столике. Моя рука скользнула по горке пуль, я выбрал одну, поднял и, чтобы у Йоргева не возникло никаких сомнений, показал ее ему, зажав между большим и указательным пальцами.
— Думаю, эту игру ты знаешь? Ее называют «Милосердием Императора» или «Поворотом судьбы».
— Пожалуйста! Это все — ошибка. Одна большая ошибка. Я ничего не знаю!
— Берется револьвер типа такого, — я поднял оружие, рассказывая и показывая, — открывается барабан. Он должен быть пустым. Затем заряжают одну пулю… Вот так.
Я продемонстрировал, как вталкиваю пулю в гнездо, и поставил барабан на место.
— Барабан раскручивают, — продолжал я, крутанув его. — Наверное, именно поэтому игру называют «Поворотом судьбы». Револьверы обычно шестизарядные, и этот вот — не исключение. Таким образом, у нас получается пять пустых гнезд и одно, в котором есть пуля.
— Пожалуйста! Я всегда был только младшим партнером! Эрек держал меня в полном неведении о своих делишках!
— Продолжаешь врать, как я погляжу. При нормальном стечении обстоятельств я бы принялся лупить тебя дубинкой и лупил до тех пор, пока не выбил бы из тебя правду. Но сегодня был очень долгий и изматывающий день. Выбить из человека признание — тяжелая работа. Я думаю, вместо этого мы с тобой сыграем в эту игру. Но я-то свою очередь буду пропускать.
Я приставил пистолет к его голове и нажал на спуск. Он щелкнул по пустой каморе. Йоргев вскрикнул и снова подпрыгнул, качнув стул так, что свалился с него на пол.
— Пожалуйста! Пожалуйста! Я был всего лишь младшим партнером!
— Один выстрел сделан. — Я поднял Йоргева с пола и снова усадил на стул. — Осталось пять. Ты, как табулятор, должен хорошо уметь считать. В следующий раз, когда я взведу курок, какова вероятность, что в каморе окажется пуля? Все еще один к шести? Или шансы меняются с каждым нажатием на спусковой крючок? Я умею считать шансы, но почему бы нам не проверить?
Неприятный запах пополз по помещению. Я глянул вниз — так и есть: Йоргев обделался. Я наставил пистолет ему на лоб, положил палец на спусковой крючок.
— Эрек его обкрадывал! — жалобно всхлипнул Йоргев. — Пожалуйста, я расскажу вам все, что вы хотите знать!
— Все? — Я отвел дуло от его лба, как бы обдумывая, что спросить. — Хорошо. Но учти вот что: если мне покажется, что ты лжешь или недоговариваешь, мы начнем игру заново. Никто в Бастионе не прольет ни слезинки, если я пристрелю нечистого на руку табулятора. Понял?
— Понял, да. Обещаю, я все расскажу.
Я убрал револьвер, и он чуть не разрыдался от облегчения.
На самом деле барабан был полностью пуст. Я спрятал пулю в ладони, прежде чем поставить его на место. Еще один санкционерский трюк, которому Сладек научил меня.
— Начнем со связи Ревника с Цорном, — предложил я Йоргеву. — Посмотрим, к чему это нас приведет.
ПРИЗНАНИЕ
После того как Йоргев запел, его было уже не заткнуть. Слова лились потоком, он останавливался только изредка перевести дух. Я такое уже видел. Иногда, когда заключенный решал расколоться, словно плотину прорывало. Сведения обрушивались потоком, а не ручейком. Если бы я захотел, я мог бы заставить Йоргева сознаться во всех проступках, которые он совершил с тех пор, как научился ходить.
Однако меня интересовала гораздо более узкая тема. Я задавал вопросы, пытаясь удержать его в нужном мне русле.
— Ты говоришь, что именно Хадензак познакомил Ревника с Цорном?
— Верно. Они с этим букмекером были знакомы много лет. Он был его прачечной.
— Кем-кем?
— Отмывал планши для него. Чтобы блюстители не узнали, откуда они взялись. Вот чем Эрек занимался на самом деле. Он отмыл деньги за десятки различных незаконных операций. Ничто так быстро не приводит блюстителей к твоей двери, как грязные деньги. Одни приходят арестовать тебя. Другие — чтобы ты с ними поделился.
— То есть Ревник занимался незаконным бизнесом?
— Нет. — Йоргев помотал головой. — Он был единственным честным клиентом, которого я когда-либо заносил в наши гроссбухи. Он заработал много денег на побочных ставках в бойцовых ямах.
— Правда? — Я приподнял бровь. — Меня удивляет, что он заработал так много. В бойцовых ямах ты не можешь проиграть бой специально. Проигравший обычно погибает.
— А проигрывать и не нужно. Все, что нужно сделать бойцу, — ставить на то, что он может контролировать. Вот у вас, допустим, два бойца. Один сильнее другого и знает, что он победит. Он заключает пари, что победит другого бойца на шестой минуте. И именно так и поступает. Пусть даже некоторое время придется поволынить, это даже хорошо; в глазах публики это начинает выглядеть прямо настоящим соревнованием.
— И Ревник это делал?
— Ну, тут, конечно, дело еще в том, что он был таким хорошим бойцом. На арене никто не мог до него даже дотянуться. И, конечно, ставки не всегда были на то, как быстро закончится бой. Побочные ставки можно делать на что угодно. Кто нанесет первый удар. Оба бойца получат ранения или нет. Скольких конечностей в итоге лишится побежденный. На что угодно.
— Ревник не мог делать эти ставки сам. Ни один букмекер не примет их.
— Вот тут-то в дело вступил Хадензак. Он занялся этим. Делал ставки через подставных лиц, через других букмекеров, чтобы коэффициенты не рухнули совсем уж. Но Ревнику он всегда лгал, занижал суммы выигрышей.
— То есть он его обдирал?
Йоргев кивнул:
— Уговор был — делить прибыль с каждой выигранной ставки шестьдесят на сорок, причем большая доля шла Ревнику. На самом деле соотношение было, скорее, восемьдесят к двадцати в пользу Хадензака. Но Ревник зарабатывал на побочных ставках так много, что не понимал, что Хадензак на самом деле его дурит.
— А что насчет владельцев бойцов? Они были в курсе?
— Владелец Ревника, Адрик Кузнецкий, ничего не знал. Поначалу. Но тут вмешалась баба Ревника и все испортила.
— Ты говоришь о его жене? О Шарне?
— Тогда она еще не была его женой. Но да. Она сказала Ревнику: ей не нравится, что он убивает людей. Заставила его выбраться из ям.
— Что же в этом плохого?
— Вы имеете в виду, помимо того, что Хадензак лишился бы всех денег, которые он зарабатывал на Ревнике? Тех самых, которые мы с Эреком отмывали для него? Однако реальная проблема заключалась в том, как Ревник это сделал. В один прекрасный день он подошел к Кузнецкому и сказал, что хочет выкупить контракт на себя.
Я хорошо представлял себе, как Кузнецкий на это отреагировал. Однако прикинулся идиотом, чтобы заставить Йоргева продолжать:
— Я что-то не вижу тут проблемы.
— Откуда у бойца из ям может быть такая куча планша? Конечно, Ревник не собирался рассказывать Кузнецкому, где он взял деньги. Но он не мог помешать Кузнецкому начать самому наводить справки.
Йоргев раздраженно фыркнул:
— Ведь была же куча других способов сделать это! Хадензак предложил использовать кого-нибудь из своих подставных лиц. Можно было устроить это так: богатенький аристократ решил вписаться в мир боев в ямах. Явился бы такой франт в хаб Кузнецкого с мешком планша и предложил выкупить контракт, вопросов нет — Кузнецкий вполне бы согласился на такое. Но Ревник настоял на том, что пойдет к Кузнецкому сам. По его словам, Шарне не нравилось, когда он жульничал. Вы скажете — он что, думал своим…
— Ближе к теме, Йоргев. Я не могу сидеть здесь весь день.
— Да-да. Сначала Кузнецкий отказал ему. Сказал, что, сколько бы Ревник ни предложил за себя, он ему контракт не продаст. На это Ревник ответил, что в любом случае больше не будет драться. Конечно, его тогда просто убьют на арене, но ему все равно. Он никогда больше не причинит вреда никому на арене.
— Полагаю, вот это сработало.
— Кузнецкий просто взбесился. Угрожал замучить Ревника до смерти. Но эта тупая гора мяса и ухом не повела! И таким образом Кузнецкий оказался в сложной ситуации. Он не хотел продавать контракт. Но, если Ревник отказывается сражаться, контракт ничего не стоит.
— Какое это все имеет отношение к Хадензаку и Цорну? — Я начал терять терпение.
— Да, я к этому уже подхожу. В конце концов Кузнецкий предложил ему сделку. Он продаст контракт, но только если Ревник согласится на еще один бой. Ревнику это не понравилось — наверное, он опасался того, что скажет на это его девушка. Но он понял, что Кузнецкий пытается сохранить лицо. По крайней мере, так все подумали. Ревник согласился.
— И этот последний бой был тем боем на звание Царя горы?
— Ага. Поговниться на прощание. После того как сделка состоялась и Ревник отдал деньги, Кузнецкий дал ему понять, что этот последний бой станет самой большой резней за всю историю ям. Царь горы. Двадцать человек войдут, только один выйдет. И, чтобы не потерять лицо в глазах публики, Кузнецкий заявил: тот, кто выиграет бой, получит свободу. И это после того, как Ревник уже заплатил за свою свободу.
Моя карьера бойца в ямах завершилась задолго до описываемых событий, но рассказ Йоргева меня не удивил. Кузнецкого я помнил: тот еще тип. Ясное дело, он был сволочью, как и все владельцы бойцов. Но, судя по словам Йоргева, он оказался не просто сволочью, а сволочью мелочной.
— Зачем он это сделал?
— Кузнецкий? Назло, говорю же. Кроме того, это позволило ему сохранить лицо перед другими мастерами. Он не хотел, чтобы люди узнали, что он позволил бойцу выкупить контракт. Если бы пошел такой слушок, это могло бы дать людям пищу для размышлений. А тем временем Кузнецкий узнал, что Ревник ведет дела с Хадензаком. Ему не потребовалось много времени, чтобы сложить два и два.
— И что же произошло?
— Кузнецкий явился к Хадензаку, наехал на него жестко. Сказал, что расскажет другим владельцам бойцов, что тот делал, если только он не отстегнет и ему долю. Что оставалось Хадензаку? Они некоторое время препирались, но в конце концов Хадензак согласился отдать Кузнецкому пятьдесят процентов выигрыша от всех ставок, которые Ревник сделал на этот бой за Царя горы.
— Но он же не мог быть уверен, что Ревник победит?
— А ему и не надо было. — Йоргев попытался пожать плечами, но обнаружил, что в наручниках это не так-то просто. — К тому моменту, как Ревник выкупил свой контракт, Хадензак уже заработал на нем кучу денег. Все остальное пришло бы сверху. Впрочем, так получилось, что Ревник все же победил. Но он так и не узнал, что большая часть его выигрышей от побочных ставок ушла в карманы Хадензака и Кузнецкого. Хадензак солгал ему об уровне ставок и сумме выигрыша, как всегда.
— А Цорн? Какова была его роль во всем этом?
Йоргев, несколько смутившись, заерзал на стуле.
— Возможно, именно здесь мы начали жадничать немного. Пусть Ревник даже не понимал, насколько малая доля его денег доходит до него, он вышел из игры с кучей планша на руках. Эрек уговорил Хадензака познакомить их, чтобы предложить Ревнику помощь в управлении его финансами. Инвестировать от его имени.
— Попробую угадать. Он начал воровать деньги Ревника.
— Не сразу. Поначалу он действительно просто управлял этой денежной массой, как они и договаривались. Но некоторое время назад Эрек неудачно вложил деньги тех клиентов, для которых мы их отмывали. Таким людям ты не говоришь, что профукал их средства, нет, — если только не хочешь оказаться завернутым в саван. Эрек сказал: все, что нам нужно сделать, — взять часть планша со счетов Ревника. В первый раз, когда мы это сделали, план состоял в том, чтобы вернуть деньги почти сразу. Но мы продолжали терять на инвестициях. Со временем мы ограбили Ревника подчистую. Эрек сказал, что он никогда не поймет. Сказал, что этот парень туп, как лоботомированный грокс. Но, судя по всему, не настолько он туп.
— А может, сама по себе идея — накалывать мужика по прозвищу Потрошитель — была туповата?
— Вы, конечно, правы. — Он вздохнул. — Все начало портиться несколько месяцев назад. Из-за болезни жены Ревника. Лекарства и лечение обходятся в кучу планшей. К тому времени Эрек уже практически опустошил счета Ревника. Мы восполняли часть дефицита, крутя деньги между счетами других клиентов и придумывая отговорки, когда совсем уж не удавалось ничего наскрести. Нам удалось оплатить и медицинские счета, и похороны. Но тут, пару месяцев назад, Ревник стал сентиментальным. Он вбил себе в голову, что тело его жены нужно перезахоронить в хорошеньком склепе на кладбище в Золотище, а не как какую-нибудь шваль. Знаете, во сколько это может обойтись? Эрек пытался отговорить его, заявив, что на такое у Ревника не хватит денег. В этот момент я решил, что пора валить. Эрек сказал, что все в порядке, но я видел, что лишь вопрос времени, когда все пойдет под откос. Или, что еще хуже, некоторые из тех, кого мы обокрали, поймут, что мы наделали. Я думал, что, когда заведу разговор о выходе из нашего с ним партнерства, он с кулаками на меня бросится. Но он очень спокойно воспринял. Полагаю, он решил, когда дойдет до раздела фондов, наколоть меня, как и всех остальных.
— Когда Ревник узнал, что вы его обкрадывали?
— Сегодня, думаю. Вчера Эрек в панике позвонил мне. Сказал, Ревник начал задавать вопросы, куда уходят его деньги. Оказалось, что Ревник умеет считать лучше, чем кто-либо из нас мог предположить. Он знал, сколько планша должно быть на его счетах. И когда Эрек назвал меньшую цифру, Ревник понял — что-то не так. Сегодня на встрече они должны были во всем этом разобраться. Эрек хотел, чтобы я тоже пришел, хотя мы больше не партнеры. Просто поддержать его морально, сказал он.
— Но ты не пошел?
— За все то время, что Ревник был нашим клиентом, я его дел почти ни разу не касался. Эрек так хотел. Счетами Ревника он всегда занимался лично. Я знал почему. Так он мог украсть немного больше — ведь ему не пришлось бы делиться со мной. Эрек был такой, да. Он обкрадывал всех. Как будто просто не мог удержаться. В любом случае я знал, зачем он позвонил на самом деле. Единственная причина, по которой он хотел завлечь меня в эту авантюру снова, — чтобы у него под рукой оказался козел отпущения. Он бы свалил все на меня. Сказал бы Ревнику, что это я воровал его деньги. Так что я просто и носа туда не показал. Судя по тому, как там все обернулось, думаю, мне повезло.
— Повезло? Ты помогал своему напарнику обкрадывать Ревника, а когда ситуация накалилась, бросил его разбираться со всем в одиночку.
Йоргев попытался изобразить оскорбленное достоинство — несмотря на обосранные штаны и все то, о чем только что рассказал. Он выпрямился на стуле во весь рост, и на его лице появилось выражение оболганной невинности.
— Ну, если в такой манере все выворачивать, все что угодно будет звучать как описание кошмарного преступления.
ЗОЛОТИЩЕ
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. Выдвигаюсь из Драги по направлению к дому Адрика Кузнецкого, анклав хабов повышенной комфортности Карнак, рядом с проспектом Элизиум.
— Я знаю, Бастион. Это погоня по горячим следам. На основании данных, полученных от осведомителя, можно практически твердо полагать, что беглый преступник Орво Ревник находится на пути к указанному месту. Запросите подкрепление.
— Мощное, но не настолько, как если Ревник устроит сейчас резню в Золотище, а вы не предотвратите этого, хотя можете. Выбор за вами, Бастион. Это вам объясняться с кастеляном по этому поводу.
— Принял, Бастион. Передайте им, чтобы они уже все-таки выдвигались.
Йоргева я приковал наручниками к осветительному столбу возле его хаб-башни, где его должны были забрать, а сам помчался в Золотище. Табулятору предстояло ответить по длинному списку обвинений, особенно после того, как лексаторы разберутся в гроссбухах Цорна и Йоргева. Арест коррумпированного табулятора не казался мне выдающимся достижением. Йоргев был одним из тех, кто заварил всю эту кашу, но я двигался по следу более крупной дичи.
Мне было ясно как день, что следующей жертвой Ревника станет Кузнецкий. Надо думать, Цорн все выложил Ревнику сегодня утром. Потом, наверное, начал торговаться за свою жизнь, Орво разозлился, и цепной меч заревел.
Цорну не удалось спастись, а то, что он рассказал, заставило Ревника убить Хадензака. Медике, Берисова, он прихлопнул просто заодно; к тому моменту Ревник прикончил уже девять человек. Пусть когда-то он поклялся жене, что больше никому не причинит вреда, — теперь эти слова стали пустым сотрясанием воздуха. Логично теперь было бы убить того, о чьей смерти Ревник мечтал годами. Он всегда был мстительным парнем.
Я врубил сирену на «Преграде» и двинулся в Золотище. Остальные участники дорожного движения — кстати, поредевшего — убирались с моего пути.
Чем глубже в Золотище, тем меньше машин встречалось на дорогах в принципе. Тесные проезды сменялись широкими проспектами. Грязные, помятые автомобили — сверкающими роскошными машинами из тех, какие люди Днища видали только по видпроекторам или во сне.
Мне повезло, что жилище Кузнецкого находилось в самой непрестижной части района. По мере продвижения вглубь Золотища пришлось бы сталкиваться с контрольно-пропускными пунктами, постами охраны, и все они, конечно, битком набиты либо санкционерами, либо, в зависимости от района, частными секуриторами. Все эти посты служили по сути защитными заграждениями, с которых охранники следили за неприкосновенностью границы между богатыми и бедными, чтобы жители Золотища могли не опасаться нас, всех остальных.
Проблема была не только в препирательствах, в которые пришлось бы пускаться на КПП. На перебранки с охранниками ушло бы много драгоценного времени — а именно пара минут могла сейчас оказаться вопросом жизни и смерти. По моим прикидкам, Ревник меня здорово опережал.
Исходя из собранных данных, он сейчас должен был мчаться к Кузнецкому во весь опор. И вела Ревника застарелая злоба на своего бывшего хозяина. На того, кому принадлежал его, Ревника, контракт, что по сути сделало Ревника его рабом — разве что так не называлось.
Вообще, если так посмотреть, странно, что Ревник не попытался прикончить Кузнецкого раньше. Это все Шарна, решил я. Но что бы Цорн ни рассказал Ревнику о его бывшем хозяине, это была лишь искра, от которой разгорелся весь пожар, а не причина всех сегодняшних событий. Топливом для всех яростных безумств Ревника были долгие годы лишений и жестокого обращения.
И я его понимал. Если бы Ревник сейчас собирался убить моего бывшего хозяина, Сайруса Волантича, не уверен, что я смог бы найти в себе силы остановить его. Если уж на то пошло, я и спасать Кузнецкого не особо-то рвался.
Пришлось напомнить себе обо всем том, с чем мне пришлось столкнуться на местах совершенных Ревником преступлений. Цорн мог быть подонком. Хадензак-то — точно. Даже Берисов, возможно, заслужил то, что с ним произошло. Но при этом погибли люди, которые не имели к случившемуся никакого отношения. Невинные прохожие, если допустить, что в этом городе хоть кого-то можно считать невинным. Писец Цорна. Улыбейши в Керенских банях. Медике, охранники и пациенты, погибшие в Руке божественного милосердия.
На Ревнике лежала ответственность за гибель людей, которым ему было совершенно не за что мстить. И за это ему не было оправдания. Не говоря уже о том, что остановить его было моим долгом как санкционера.
Оказавшись на съезде, ведущем к хабу Кузнецкого, я увидел, что Ревник опередил меня. Ворота во внешней стене хаба были распахнуты настежь, искореженные и поврежденные страшным ударом.
То, чем выбили ворота, виднелось в саду в глубине двора. Это оказался самосвал «Раксис», обычное наземное грузовое транспортное средство, используемое по всему городу; путь грузовика закончился в богато украшенном мраморном фонтане. Ревник использовал самосвал как таран, чтобы вынести ворота и вломиться к Кузнецкому в его святая святых.
Дальнейший путь Ревника отмечали тела охранников, которые не успели убраться с его дороги и были разрублены на клочки. На посыпанной гравием дорожке, ведущей в хаб, лежали еще тела. Всего я насчитал пять. Новые убийства на счету Ревника. Еще больше людей, которые никогда не вернутся домой, к своим семьям.
Я припарковал «Преграду», вытащил оружие, снял с предохранителя.
— Бастион, это пять-девять-омега-девять. Информация о массовых нарушениях общественного порядка в хабе Кузнецкого подтвердилась. Здесь множество жертв. Запросите подкрепление как можно скорее.
Парадная дверь в хаб была открыта. На ней красовался сделанный с большим искусством барельеф — лев, как бы охраняющий проход; сейчас лев был весь забрызган кровью.
В коридоре, ведущем во внутренний двор, я обнаружил еще три тела. Убитые больше походили на слуг, чем на секуриторов. Ревник работал — рубил всех без разбора.
Цепной меч с ревом заскрежетал обо что-то твердое. Эхо разносилось по всему крытому дворику, отскакивая от стен и статуй; невозможно было определить, из какого именно широкого и просторного внутреннего помещения доносится звук. Казалось, он исходит одновременно отовсюду и ниоткуда. Поскольку возможностью точно определить место, где находится Ревник, я не располагал, мне оставалось только проверять комнату за комнатой, чтобы обнаружить его.
Шум внезапно оборвался, сменившись мертвой тишиной. Теперь, без грохота пиломеча, из-за явной любви Кузнецкого к статуям казалось, будто я очутился в молитвенном садике или месте поминовения.
Я рявкнул, сканируя окрестности в поисках признаков движения:
— Орво! Это Маленко! Сдайся сейчас! Именем Императора!
Ответа я не получил.
Во внутреннем дворе, широком и свободном, имелось множество укрытий. По обеим сторонам ведущего сюда коридора — множество ниш, в каждой — статуя, изображавшая бойца из ям в какой-нибудь выразительной позе, стилизованного под гладиатора с Древней Терры. Статуи были даже не в человеческий рост, а чуть крупнее, видимо, чтобы произвести более сильное впечатление.
Бойцы в половинных доспехах, вооруженные мечами. Бойцы с сеткой и трезубцем. Гладиаторы с большими квадратными щитами и маленькими круглыми. Бойцы, сошедшиеся в поединке с другими бойцами, и бойцы, сражающиеся со зверями.
Я пересек коридор крайне осторожно, каждую секунду ожидая атаки из засады.
Далее обнаружилась лестница сложной формы, которая вела через все три этажа здания к крыше над двориком. Балюстрада, опоясывающая внутренний двор на высоте третьего этажа, тоже была вся заставлена статуями. Эти изображали борцов в разных позах, их широко разведенные или вытянутые руки цеплялись за пустоту.
Проходя под козырьком одного из следующих этажей, я услышал какой-то звук наверху.
Я немедленно посмотрел туда. Ревник вынырнул из укрытия за спиной одного из борцов. Я вскинул пистолет, но он столкнул статую, прежде чем я успел выстрелить.
Стало понятно, над чем трудился цепной меч Ревника. Статуя сорвалась с постамента и устремилась вниз. Руки ее были широко разведены, словно каменный борец собирался обнять меня.
Я отпрыгнул. Упавший борец разминулся со мной лишь на волос. Ударившись об пол, он взорвался дождем осколков. Крупный кусок мрамора ударил меня по лицу с такой силой, что пробил переднюю пластину моего шлема и сломал нос. Окуляры разбились, через них было больше ничего не видно; я стащил шлем.
Тень накрыла меня.
Я вскинул голову и увидел, что Ревник спрыгнул вслед за статуей. Он упал на меня сверху и изо всех сил пнул по руке, прежде чем я успел прицелиться. Выстрел ушел в пол, от удара оружие вырвалось и закрутилось на гладком, выложенном плитками полу.
В руке Ревник сжимал электрошоковую булаву — видимо, отобрал у кого-то из погибших охранников. Прежде чем я успел вытащить свою, он шарахнул меня током по голове сбоку. Шлем ее больше не защищал.
На мгновение мир залило синее сияние, а затем — пустота.
Все стало черным.
ЦАРЬ ГОРЫ
Я очнулся от пульсирующей боли, ощутил привкус крови во рту. Мир вокруг представлял собой размытое разноцветное одеяло из лоскутков бессмысленных форм.
— Ага. Я знал, долго ты не проваляешься вот так. Тут нужно нечто большее, одним ударом шоковой булавы не свалишь Кириана Убийцу.
Я сосредоточился на голосе, и мир перед моими глазами начал проясняться. Ревник стоял рядом с письменным столом; на плече, куда я ранил его в лечебнице, красовалась повязка, сварганенная из подручных материалов.
Письменный стол был вырезан из одного огромного куска черного вулканического камня. Грандиозная, эффектная вещь. Рядом в кресле за столом сидел мертвый мужчина, сквозь оставленные цепным мечом прорехи в его одежде и плоти проглядывали ребра. Я узнал Адрика Кузнецкого, бывшего хозяина Ревника.
— Всегда ненавидел это имя, — сказал я, пытаясь разобраться в ощущениях. — Я вижу, ты тут славно поработал.
— Над ним? — Ревник взглянул на тело. — Не то чтобы. Думается, человек, владеющий бойцами в ямах, мог нахвататься у них кой-чего. Но нет, он провел последние секунды своей жизни, умоляя о пощаде, а не защищаясь.
— А что Цорн? А Хадензак? А медике, Берисов? Их ты тоже заставил умолять о пощаде?
— Ничего я их не заставлял, — ответил здоровяк. — Но да, они умоляли. На коленях. Хадензак даже немного помолился. Как будто у Императора есть время на букмекеров и костоломов. Очень сильно им это помогло. В любом случае они это заслужили.
— А остальные? Писец, которого ты убил в офисе Цорна? Улыбейши в бане? Все эти люди, погибшие в лечебнице? Здешние охранники и слуги? Они тоже это заслужили?
— Нет, тут ты, скорее всего, прав — эти нет. Я сегодня убил много людей. Намного, намного больше, чем планировал. В этом и проблема, когда у тебя цепной меч вместо руки. Он делает убийство слишком легким. Быстро начинаешь косить налево и направо, не задумываясь.
Мы находились в кабинете погибшего. В голове у меня прояснилось, и это стало очевидно. Я лежал посреди комнаты — думаю, Ревник притащил меня сюда.
Кузнецкий был не единственным, кто погиб здесь. По комнате были разбросаны еще четыре мертвеца, полированные деревянные половицы заливала их кровь. Судя по форме — слуги Кузнецкого. Пытались спрятаться за спиной хозяина в надежде, что он сможет их спасти. Но это не сработало.
Мой пистолет был совсем рядом — лежал на полу на полпути между мной и Ревником. Я прикинул расстояние — смогу ли я добраться до оружия до того, как Ревник доберется до меня.
— Не стоит, Ленко, — сказал Ревник, проследив направление моего взгляда. — Во всяком случае, пока. Дай себе немного времени, приди в себя после того разряда прямо в лицо. Я бы не хотел иметь несправедливое преимущество.
На письменном столе рядом с ним стояла открытая бутылка слатова. Дорогой сорт, его разливают в шестиугольные кристаллические бутылки с причудливой золотой этикеткой. Ревник повернулся, плеснул себе в рюмку.
— Сразиться мы еще успеем. Пока что, может, поговорим?
— Поговорим? О чем?
— Может быть, о старых временах? Например, как это мой давний друг стал санкционером?
— Это долгая история.
— Тогда, наверное, не успеем. Я уверен, подкрепление уже мчится сюда. Что ж, придется найти другую тему для беседы.
Он поднял рюмку и залпом опустошил ее.
— Трон, какой хороший слатов! Словно пытается прожечь себе путь наружу, пока его пьешь. Вот что я скажу о Кузнецком: он был жалким куском говна и несчастьем для всего мира, но кое-какая хорошая выпивка у него имелась.
Он налил еще одну.
— Извини, что я веду себя как последний эгоист и тебе не предлагаю. Но мы оба знаем, что ты воспользуешься любым жестом доброй воли с моей стороны. Разобьешь бутылку мне о голову, или плеснешь слатов мне в лицо, или еще какой хитрый маневр. Ты всегда был парень с затеями. Благодаря этому ты и оставался в живых все эти годы в ямах.
Он поднял рюмку и провозгласил тост:
— За ямы и всех людей, которых мы там убили, просто чтобы остаться в живых!
Выпил слатов, с силой опустил рюмку на стол.
— Помнится, в прежние времена ты пил слатов прямо из бутылки, — сказал я.
— Верно. Да. Но Шарна отучила меня от вредных привычек.
— Не от всех.
— Нет, не от всех. — Он вздохнул. — Может быть, если бы она была жива, ничего этого не случилось бы. Я не собирался убивать Цорна, когда шел к нему сегодня утром.
— Почему бы и нет? Он тебя обворовывал.
Ревник удивленно посмотрел на меня:
— Ты об этом знаешь? Да ты стал более крутым блюстителем, чем мне когда-нибудь могло в голову прийти. — Он налил себе еще. — Да, обворовывал. И я это знал. Я ехал туда, полагая, что мы все утрясем. Я думал: ну, встряхну его немного, заставлю вернуть деньги, ну, может, частями, ладно. Но Цорн испугался, и его понесло. Он рассказал мне о Хадензаке и Кузнецком, о том, как и они меня обокрали. Он пытался свалить все на них. Это была ошибка.
— То есть до сих пор ты об этом не знал?
— Нет. И тут я понял, что они развели меня, как малолетку, и разозлился. Я подумал о Шарне, о том, как она умерла. Весь тот планш, который они у меня украли, — если бы нет, возможно, я спас бы ее. Нашел бы медике получше. К шестеренкам бы обратился. Придумал бы что-нибудь. А эти трое смеялись надо мной, пока бедная Шарна страдала. Мир передо мной стал весь красный, со мной такое иногда случалось и в ямах еще.
— И ты убил Цорна и писца?
— С бабой я погорячился, конечно. Увидев, что я сделал с Цорном, она принялась непрерывно вопить. Я пытался успокоить ее и, ну… Не справился с собой.
— И после этого ты решил убить Хадензака и Кузнецкого? Я уж о медике, Берисове, не говорю.
Ревник кивнул:
— Мне уже не было пути назад. Раз уж я убил Цорна и писца, блюстители явятся за мной. Неважно — двух человек убьешь, пятерых или двадцать. Наказание будет точно такое же. Ну я и решил, что, пока меня не арестовали, пойду рассчитаюсь со всеми ублюдками, которых когда-либо знал, со всеми, с кого давненько причитается.
Он запрокинул голову, осушив рюмку.
— Конечно, я не ожидал встретить своего старого друга Кириана Маленко. Да еще в форме санкционера. Когда я увидел тебя в лечебнице, у меня просто челюсть отвалилась.
— Но сдаться ты и не подумал. Ломанулся прочь.
— Ну, мне надо было еще разобраться с Кузнецким. Он был последним из них. Теперь все, я закончил. И не то чтобы я собирался сдаваться.
Ревник поднял аугментическое оружие к лицу и уставился на цепной меч, как будто видел его впервые:
— Он съемный, знаешь ли. Цепной меч, я имею в виду. Я мог бы избавиться от этой штуки много лет назад. Шарна просила меня об этом, и не раз. Мне могли бы установить совершенно новую руку. У меня есть деньги.
Горько усмехнувшись, Ревник поправился:
— У меня деньги.
Он нахмурился, многочисленные шрамы на его лице задвигались.
— Я ведь как-то раз даже сходил к медике, специалисту по подбору новых имплантов. Офис у него был шикарный, конечно. Не в Драге. Бери выше.
Ревник ткнул большим пальцем себя в грудь:
— Никаких дешевок для этого парня! Тот медике сказал, что за полмиллиона планшей может подогнать для меня одну из высококлассных моделей. Она не будет похожа на руку, которой я лишился, но ощущаться будет именно как рука — ну, почти. Они помещают в них все эти датчики, подключают к твоим нервам, поэтому, когда прикасаешься к чему-то, чувство такое, как будто ты трогаешь это настоящей рукой. Он сказал, что еще за пол-лимона может добавить парочку драгоценных камней, резьбу, возможно, хромированное покрытие, чтобы придать блеск импланту. «Чтобы он соответствовал человеку вашего положения». Вот так он это объяснил.
Ревник стиснул зубы. Цепной меч включился и заревел. Ревник провел им по краю письменного стола, снес тонкую резьбу на камне нежным и аккуратным движением. Он этим своим мечом побриться мог, судя по всему.
Резко выключил его снова.
— «Человек моего положения»? Некоторое время я размышлял. Но в конце концов сказал тому спецу, чтобы он забыл об этом. Я с этим цепным мечом, конечно, не родился, но это такая же часть меня, как и все, с чем я родился. Все эти годы в ямах он был со мной. Каждый бой. Каждую победу. Он дал их мне. Он даже дал мне имя. Потрошитель. Даже после того, как я завязал с боями, пока это оружие было со мной, я все еще был кем-то. Люди узнавали меня на улице, просили расписаться на каких-нибудь вещах. Шарна этого не понимала, но я не мог от него отказаться. Дома я меч не надевал, потому что знал, что ей он не нравится. Но я не мог отказаться от него совсем, как она хотела. Это была часть меня, которую она не могла понять.
Лицо его стало грустным.
— Забавно. В тот день, когда я вышел из своего последнего боя, став свободным человеком, я чувствовал, что все дороги открыты для меня. Я мог делать все, что хотел. Все стало возможно. Но я забыл кое-что. Я родился в Днище. Неважно, сколько сланца тебе удастся загрести. Когда начинаешь жизнь в трущобах, этот город всю дорогу будет заталкивать тебя обратно в них. Он никогда не позволит тебе выиграть.
Он вытащил застрявший между зубцами цепного меча камешек, повернулся ко мне.
— В любом случае хватит языками чесать. Пора заняться делом.
— Каким?
— Убийством. Ты и я. Эта комната — наша арена. «Войдут двое, выйдет — один». Как в ямах.
— Я не хочу тебя убивать, Орво.
— Нет? Печально. Потому что я убью тебя. Не думай, что я этого не сделаю.
— Нам не нужно этого делать. Ты можешь сдаться.
— И что? Ты собираешься сказать, что сможешь добиться для меня поблажек после ареста? Ты никогда раньше не лгал мне, Ленко. Уже и не начинай.
Он снова активировал цепной меч, включил его на полную мощность и указал на мой пулевик на нейтральной полосе между нами.
— Я считаю тебя своим другом, Ленко. Это значит, что я поступлю по-спортивному: я дам тебе шанс. Я полагаю, пятьдесят на пятьдесят, что ты доберешься до своего пистолета раньше, чем я доберусь до тебя. Если нет, будешь изрублен в куски, как Цорн и все остальные.
За спиной, так, чтобы Орво не видел, я копался в своих подсумках в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием. Шоковая булава исчезла из поясной петли, видимо, Ревник забрал ее. Но в одном из подсумков я обнаружил пузырек с нашатырем, которым я приводил Йоргева в чувство. Я раздавил его (на руке у меня была перчатка), надеясь, что треск разбивающегося стекла скроется за ревом цепного меча Ревника.
— Последний шанс, старый друг. — Лицо Ревника застыло маской неумолимой и смертоносной целеустремленности. Боевой маской. Я видел у него это выражение сотни раз во время боев в ямах. Я не сомневался, что он убьет меня, когда до этого дойдет. — Начнем на счет «три». Раз…
Не дожидаясь, пока он досчитает до трех, я вскочил на ноги и бросился за пистолетом.
Ревник кинулся мне навстречу, замахиваясь цепным мечом.
По идее, мы должны были встретиться на середине, а вот успею ли я схватить пушку до того, как Ревник доберется до меня, — это был большой вопрос.
У меня была другая задумка. Когда мы почти сошлись, я бросил остатки флакона в Ревника; нашатырь и битое стекло угодили ему в лицо. Сам я бросился на залитый кровью пол и заскользил по нему.
Ослепленный, Ревник споткнулся об меня, цепной меч описал бешеную дугу над моей головой. Падая, он сгруппировался и перекатился, умудрившись не выпустить себе кишки своим собственным оружием. Он не забыл ничего из того, чему научился в ямах, и рефлексы его были по-прежнему на высоте; он почти мгновенно вскочил на ноги. Развернулся и снова бросился на меня.
Пулевик я уже схватил.
Я выстрелил один раз.
Попал прямо в центр груди. Ревник потерял скорость и упал на колени. Цепной меч еще пару секунд жужжал, а потом затих.
Он смотрел на меня, моргая, обожженное нашатырем лицо покраснело.
— Что… Что это было? Что ты в меня бросил?
— Нашатырь, — объяснил я. — Нюхательная соль.
— Жжется адски. Горячее твоей пули во мне. Я знал, что ты что-нибудь отмочишь. Ты всегда был парень с затеями, Ленко.
— Сочту за комплимент. Ты всегда был слишком хорош, чтобы я мог победить тебя в честном бою.
Он улыбнулся:
— Ты просто подлизываешься.
Он уставился на рану в своей груди.
— Трон, но это больно. Не бери в голову. По правде говоря, я и надеялся, что ты убьешь меня… Не хочу провести остаток жизни в исправительной колонии. Так лучше… И чище тоже.
Он начал заваливаться и упал на бок. Его глаза уже стекленели, он смотрел в мою сторону, собирая последние силы.
— Всегда знал, что однажды до этого дойдет, еще в ямах знал. Поздравляю, Ленко. Похоже, ты единственный, кто смог победить Ревника Потрошителя.
Глаза его закрылись; и напоследок он выдохнул:
— Думаю, теперь ты — Царь горы…
БУТЫЛКОЙ ХОРОШЕГО СЛАТОВА. ЕСЛИ СМОГУ ТАКОЙ ДОБЫТЬ
Подкрепление, оглушительно завывая сиренами, прибыло через несколько минут.
Я сидел на полу кабинета, прислонившись спиной к огромному уродливому письменному столу Кузнецкого, и слушал, как они въезжают на территорию хаба. Я слышал хруст шин по гравию, потом топот, выкрики приказов.
В руке я сжимал бутылку слатова. Я отхлебнул прямо из горла. Вслух ничего говорить не стал, но я пил за старого друга.
Ревник был прав. Это хороший слатов. Такой, что обжигает как надо. Возможно, мне так казалось на радостях оттого, что я остался жив, но это был лучший слатов, который я пробовал в жизни. Подходящий, чтобы помянуть бывшего чемпиона.
Второй плюс употребления слатова внутрь заключался в том, что он вымывал изо рта привкус крови. Но с кровью из моего разбитого носа, запекшейся на лице и форме, брызгами от выстрела с близкого расстояния и кровью, которую Ревник пролил по всей комнате, — и его, и чужой, — слатов ничего поделать не мог.
Но там и тогда я решил, что это уже не моя проблема.
Приближаясь, загремели шаги в коридоре. Вдалеке кого-то вырвало. Надо думать, какого-то санкционера со слабым желудком, которому не доводилось раньше видеть, что цепной меч может сделать с человеческим телом.
— Его святая рука! Это ты, Маленко?
Я поднял глаза на звук знакомого голоса. Трое санкционеров стояли в дверном проеме на другой стороне комнаты с пистолетами наготове. Я не мог разглядеть их лица через шлемы, но, когда они закрутили головами, осматривая тела и кровь повсюду, во мне проснулась тревога. Нет, даже страх.
Скорее всего, потому, что мы находились в Золотище. В этой изысканной обстановке пролитая кровь выглядела дико. Они могли опасаться, что какой-нибудь аристократ тут пожалуется лексмаршалу на неспособность местных санкционеров поддерживать общественный порядок.
Житель Золотища был убит в собственном доме вместе со своими слугами и секуриторами. Не имело значения, что Кузнецкий был сукиным сыном, который, без сомнения, заслужил то, что с ним произошло. Он был человеком со средствами. В Варангантюа это делало его неприкосновенным.
— Маленко? Ты ранен?
Это была Ворозова. Старательно обходя лужи свернувшейся крови на полу, она пересекла комнату, направляясь ко мне.
— Нос сломал. — Я осторожно потрогал лицо и поморщился, когда коснулся щеки. — И еще парочку костей в лице. Ничего слишком серьезного. По сравнению со всеми остальными здесь, я еще очень легко отделался.
— Ну ясно. — Она убрала пистолет в кобуру, сняла шлем. — Что здесь произошло?
— Ревник отказался сдаться. Пришлось его убить.
— Это я вижу. А почему ты с бутылкой?
— Я давно знаком с Ревником. Еще с боевых ям. Мы выросли вместе.
— Ты был бойцом в ямах? — Она приподняла бровь.
— Кириан Убийца. — Я шутливо отсалютовал ей бутылкой. — Как я уже сказал, это было очень давно. Я пообещал, что помяну Ревника, если мне когда-нибудь придется его убить. Сегодня этот день настал. Потому я и с бутылкой.
Я снова к ней приложился.
— Лучше бы тебе избавиться от нее, — сказала Ворозова. — Убийства в Золотище — да все наше начальство уже на ушах стоит. И они мчатся сюда. Поговаривают, с ними даже кастелян прибудет.
— Не волнуйся. К тому времени, как они сюда доберутся, тут уже не будет никакой бутылки. — Я оценил объем оставшегося. Ревник от души приложился к этой бутылке еще до меня. Оставалась всего пара глотков. — Не так уж много времени уйдет на то, чтобы ее допить. Знаешь, Ворозова, тогда, в Керенских банях, ты была права.
— Насчет чего?
— Через некоторое время это входит в привычку. Убийство пропитывает кровь и плоть. Да, ты была права. Как же ты это сказала…
Я посмотрел на Ревника, хотя, повторяя ее слова, говорил не о нем:
— Единожды убив — убийца навсегда.