Амадей Дюкейн врезался плечом в рокритовую стену.

Упав на одно колено, он развернулся, спокойно вынул из болтера опустевший магазин и со щелчком вставил другой, тоже серповидный и с особой меткой. Заметив при этом лазерный ожог на керамитовом наруче, воин громко выругался и потратил пару секунд, чтобы стереть пятно запястьем латной перчатки. Когда-то Дюкейна научили, что в битве следует выглядеть так, чтобы не опозориться перед апотекариями, которые найдут твое тело. С тех пор ничего не изменилось.

Толстые пластины его доспеха типа I «Громовой» были начищены так, что черная броня, подернутая инеем, сверкала на прерывистом свету, словно вулканическое стекло. Ее покрывали ротные знаки отличия и награды, большинство которых уже мало что значили для командования X легиона. Самой ценной для Амадея оставалась печать Бдительного Ока, выведенная платиной на нащечнике высокого шлема. Воин заслужил ее в последние годы Серафинского наступления, когда сражался вместе с владыкой Хорусом — после того, как Десятый истребил орочьи армии на Ржави. Хорошее было время.

С наплечников Дюкейна спадали кольчужные завесы, где чередовались звенья из серебра и черной стали. По окружности горжета шли железные шипы, поднимавшиеся над затылком. Вместо плаща легионер носил знамя клана Сорргол из плотного бархата, армированного металлическими нитями. На стяге, тяжелом от ониксов, черной шпинели и звездчатых сапфиров, блестели изморозь и клановый герб, вышитый серебром.

Прозвучало еще несколько глухих ударов, и в укрытии к Амадею присоединилось его командное отделение. За технодесантником Рэбом Танненом и апотекарием Аледом Глассием следовали полдюжины ветеранов в грубо украшенной заиндевевшей броне, почти таких же стойких и упрямых, как их лорд-командующий. Все они были Буреносцами[1] и гордились этим. Последним оказался мальчишка Кафен.

На доспехах юнца, покрытых пурпурным лаком, виднелись царапины и борозды от пуль. Палатинская аквила, гордо вздымавшаяся над кирасой, мерцала от медно-красного гигроскопичного льда. Кафен ударился о стену в дальнем конце цепочки воинов и, судя по звукам из нашлемного динамика, шумно задышал, хватая воздух.

— Идут они? — Задав вопрос, Дюкейн вновь изучил наруч в неверном алхимическом сиянии осветительных ракет.

Кафен кивнул:

— Да, они идут.

Парня прикрепили к командному отделению исключительно в качестве наблюдателя, но старожилы все равно смотрели на него как на гнущуюся переборку, которая в любую секунду могла податься и открыть вакууму воображаемый отсек.

— Малец теперь один из нас. — Амадей повысил голос, чтобы перекричать пронзительный визг батарей «Тарантулов», размещенных с другой стороны стены. — И больше я об этом говорить не хочу!

Юноша кивнул в знак признательности, хотя его и передергивало всякий раз, когда он слышал в свой адрес «малец», «паренек» или нечто подобное.

Удовлетворившись этим, Дюкейн поднял взгляд, как будто мог определить ход битвы по вспышкам очередей и угасающих сигнальных патронов.

Они находились на Весте — маленьком бессолнечном планетоиде, дрейфующем в пустоте. Луну выбросило из ее родительской системы в какой-то момент времени из последних пяти миллиардов лет, при обстоятельствах, не интересовавших Амадея. Тут было темно, как в аду, и так холодно, что даже примарх мгновенно замерз бы до смерти. Еще несколько дней назад у Весты не имелось даже имени, поэтому неприятель и выбрал ее.

Кто же пропустит луну-сироту, на которую еще ни один имперский картограф не удосужился прилепить номер?

Обернувшись, Дюкейн увидел, что Гай Кафен прошел к нему вдоль шеренги.

— Я не уверен насчет данной тактики, лорд-командующий…

Амадей усмехнулся. Очевидно, у парня извилины перекрутились от противоречий между заложенным в него почтением к старшим офицерам и врожденным неодобрением к тем, кто настолько прямолинейно ведет боевые действия.

— Это классическая тактика. Разве я не рассказывал тебе, как владыка Хорус после Ржави назначил своего первого капитана моим заместителем, чтобы тот лично понаблюдал за ней?

— Да уж рассказывал, наверное, — пробормотал Таннен.

Технодесантник принадлежал к последней когорте специалистов, обучавшихся мастерству в кузнях Урала. Он был одним из немногих воинов, сохранивших терранское чувство юмора. Дюкейн иронично поблагодарил его жестом.

— Она не сработает против Детей Императора, — заявил Кафен.

Единственная фраза Гая подпортила бойцам настроение сильнее, чем это удалось бы всей артиллерии III легиона. Ранее Дюкейн старался выбрасывать такие мысли из головы.

Впрочем, если парню и не хотелось сталкиваться в бою с собственными братьями, он не показывал этого. Его выдержка произвела впечатление на Амадея, даже с учетом того, что юнец, возможно, получил приказ от самого Фулгрима. Остальные воины командного отделения тоже заметили решимость мальца, и их подозрительность заметно ослабла.

— Воинские кланы старой Альбии веками оттачивали друг на друге этот способ ведения битв, — пояснил Дюкейн. — Штука в том, чтобы выманить противника в открытое сражение, развернув минимально необходимые силы.

— И в том, чтобы выбранным бойцам хватило смелости выстоять перед бурей, — с привычной напыщенностью добавил Глассий. Апотекарий любил напускать на себя важность, общаясь с неофитами — молокососами, которых ему приходилось называть «братьями». — И в прибытии подкреплений, сэр.

Амадей согласно кивнул.

Недавно ему стало известно, что неулучшенные солдаты-ауксиларии 52-й экспедиции завели обычай писать перед сражениями прощальные письма домой. Дюкейн искренне одобрял такое поведение: в кланах старой Альбии придерживались схожих традиций.

— Текущая фаза называется «Поднять бурю». Мы следовали данной схеме в центральноафрикейских и пантихоокеанских кампаниях.

Хотя глаза Кафена скрывались за покрытыми изморозью аметистовыми линзами шлема, Дюкейн увидел во взгляде парня вопрос, который ему слишком часто зада-вали за последние полтора столетия. Гая интересовало, какой ценой далось Объединение. Как вышло, что Повелителю Человечества с его двадцатью легионами потребовалось для победы столько времени?

— Слышал о Ржави? — спросил Амадей.

— Да уж слышал, наверное, — снова вставил Таннен.

— Тактика не сработает, — повторил Кафен. — Третий легион так не сражается.

— Я неплохо знаю паренька, с которым мы тут бьемся, и он совсем не так хорош, как считает сам. По опыту знаю: любой битвой можно управлять только до ее начала. Потом уже неважно, кто ты: африкейский техноварвар, орк или… ха, даже воин Легионес Астартес. На поле боя все ведут себя одинаково.

Гай покачал головой, но вслух возражать не стал.

Пожав плечами, Дюкейн снова повернулся к стене, повесил болтер за ремень на плечо и уперся сабатоном в промерзший рокрит, словно решил перелезть через преграду.

— Просто надо немного подсластить приманку.

Юный и своенравный «Железный кулак» покинул сухие доки Луны чуть больше сорока лет назад. Если в какие-то моменты звездолет казался несдержанным, адепт Ксанф — представитель Механикума в 52-м экспедиционном флоте — немедленно указывал, что подобной воинственности следует ожидать от пылкого машинного духа, еще не уверенного в своих силах. Внутри корабля опорные балки из нанопозиционированной пластали стонали под тяжестью колоссальных двигателей реального пространства. Системы жизнеобеспечения, самые совершенные и адаптивные из всех, что выпускались на Терре со времен Темной эпохи Технологий, очищали атмосферу с неистовством огнедышащего дракона. Посторонние сочли бы углеродную пыль в воздухе и непривычно крепкие ветра признаком неполадок, однако медузийцы обожали такие условия. «Железный кулак» был медузийским космолетом до мозга костей, вырубленных из базальта с Фелгарртских равнин.

Он станет первым из многих.

Во всех элементах корабля — от полностью автоматизированных, ощетинившихся пушками орудийных палуб, абляционной брони на корпусе, взаимодействующих ауспиковых и авгурных комплексов до генераторов поля Геллера и каждой мелочи внутреннего устройства — жил вольный гений Ферруса Мануса.

Медуза была темным миром, поэтому на «Железном кулаке», кроме пультов управления, светились только люминесцентные камни, добытые со дна ее морей и закрепленные в потолочных бра.

Медуза была ледяным и враждебным миром, поэтому коридоры и технические переходы «Железного кулака», тянущиеся на сотни и сотни километров, отделали камнем и железистым стеклом. Даже дверцы люков не уступали в суровости промерзшей, но восхитительной караашской тундре. Для воинов будет лучше, если мрак и необузданность планеты, воспитавшей примарха, отправятся с ними к звездам. Пусть легионеры гордятся этим, ведь комфорт ослабил бы их боевой дух.

И, как и на самой Медузе, под холодной поверхностью корабля бурлило пламя.

В состав солнечной империи Гардинаал входило одиннадцать миров густонаселенной системы — от беспощадно жаркого Юпитера Квинтийского до окутанных тьмой азотных ледников Ундецима. На всех небесных телах, включая несколько сотен спутников и пару тысяч крупных астероидов, располагались промышленные комплексы. Местные жители сохранили ряд технологий Темной эпохи, которые отсутствовали у Империума (как и Имперцы владели знаниями, утраченными гардинаальцами). Но в качестве примеров своей исключительности приводили невероятную многочисленность граждан Гардинаала и социальный строй, позволяющий ее сохранять.

После пяти тысяч лет разработки месторождений у империи остался лишь один ресурс — люди. Ее жемчужина — Гардинаал Прим, названный так потому, что именно его колонизировали первым из Одиннадцати Миров, — когда-то была райским местечком в полосе звезд, известных ранним космоплавателям под названием Ожерелье Астрид. Сейчас там ютились в убожестве сто миллиардов душ.

Гардинаальцы отказались от варп-перелетов в смятенные века эпохи Раздора. С тех пор они не стремились ни к чему, кроме абсолютной власти над своей звездной державой. За долгую историю империи ей лишь однажды угрожал внешний враг, но владыки Гардинаала не ведали смерти (по крайней мере, так заявляла государственная пропаганда) и ничего не забывали. Их исполинские, фактически бесчисленные, армии превосходили по совокупной мощи даже полчища Солнечной системы в самый воинственный период ее прошлого, перед возвышением Императора Человечества. Пятьдесят веков они не знали поражений.

В 869.М30 это утверждение рассыпалось в прах.

Но Гардинаалу хватало тел для топки войны, а его лидеры не мучились угрызениями совести, добиваясь побед такой ценой. И, чтобы принудить их мир к Согласию, Императору придется отдать схожую плату.

Медпалубы ударного крейсера XIII легиона «Экзекутор» только начинали возвращаться к нормальной работе. Сервиторы с отрешенными взглядами и радиационными рубцами смывали кровь с плиточного пола, монотонно водя швабрами туда-сюда. Гудели очистители воздуха, но тонизирующие ароматы эвкалипта и амбры смешивались с запахами контрсептика и геля от ожогов, образуя сладковатую вонь. В отсеках было слишком тепло. Свет люменов с оттенком сепии и обильные дозы анестетиков погружали умирающих пациентов в сон.

Тулл Риордан заставлял себя бодрствовать. Миновав шипящую завесу обеззараживающих газов, он заковылял дальше, прерывисто стуча тростью по металлическим плиткам. Настенный хрон показывал три часа двадцать минут. Но, может быть, и восемь часов… Когда Тулл прищурился, экран размылся у него перед глазами.

Риордан всегда мучился бессонницей, особенно если рядом умирали люди.

— Какого черта ты делаешь? С ума сошел?

Милин Ясколич — медике, прикрепленная к полку Серранийских Пельтастов[13], — занималась ранами одного из солдат. Все тело лежащего без сознания мужчины, кроме носа и глаз, покрывали бинты. Видимые участки кожи алели, как при сильном солнечном ожоге. Ко рту бойца подходила трубка для питательных веществ, пропущенная через несколько слоев. Другие катетеры и провода тянулись к расположенным вокруг капельницам и попискивающим мониторам с минимальной яркостью экранов.

Милин почти целиком скрывал полный костюм биологической защиты — гибкий сине-зеленый скафандр, который напоминал частично надутый мешок для мусора. Большое пластиковое забрало опускалось до уровня груди. Лицо Ясколич подсвечивала снизу полоса люмен-лампочек.

— Забавно выглядишь, — сказал Тулл.

— Знаешь, что забавно? Входить в отделение для зараженных в одном хирургическом халате. Эти люди облучены!

Шагая к маленькой захламленной стойке администратора у входа в палату, Риордан поморщился: колено у него словно раскалывалось. Скрепленная штифтами чашечка всякий раз воспалялась после бессонной ночи. Он повесил трость на вешалку для халатов, взял доску-планшет и, моргая, чтобы прогнать дремоту, стал изучать записи в историях болезни, сделанные за несколько часов после его прошлой смены.

— Ты меня слушаешь? — не отступалась Милин.

— Предполагаю, тебе известна глубина проникновения альфа-частиц.

— Предполагаю, тебе известно, что такое меланома!

— На мне две майки.

— Тулл! Не играй в гребаного мученика!

— «Мученика»? — Листая записи, Риордан хмуро сдвинул брови. — Мученики здесь они. На этих бойцов сбросили целый атомный арсенал, и четыре дня спустя они еще живы. Если я герой лишь потому, что решился зайти в их палату, то мы живем в паршивом мире, согласна?

Ясколич покачала головой, но мешковатый пластиковый костюм не шевельнулся.

— Каждый вносит свой вклад. Думаю, там, внизу, солдатам приятно было думать, что тут, наверху, о них позаботимся мы.

Ее слова не убедили Тулла. Что-то бормоча себе под нос, он водил пальцами по тексту, накарябанному ужасным почерком Милин. Да, в перчатках неудобно держать стило, но доктор Ясколич писала, как истинный медике.

— У полковника Гриппе усилились болевые реакции… — Он прочел еще несколько строчек. — Вот идея навскидку, прямо с потолка: может, это из-за того, что ты велела снизить ему дозу болеутоляющего?

— Мы ограничиваем расход лекарств. Раненых очень много, уж ты-то должен знать.

— Еще можно вырубать их амасеком, как в старые добрые времена.

— Тулл…

— Нет. К черту это все.

Щелкнув пальцами, Риордан подозвал брата милосердия, который проверял внутривенные катетеры у пациента на соседней койке. Парня, кажется, звали Харибан, но ассистенты менялись так часто, что Тулл не успевал запомнить их в лицо, даже если они не одевались, будто магосы-генеторы на вскрытии ксеноса.

— Наполни мне шприц десятью миллилитрами метанефрина.

Кивнув, медбрат отправился к шкафчикам с наркоцевтическими препаратами.

— Это же стимулятор, — сказала Милин.

— Правда? Слушай, мы как будто в одну медицинскую схолу ходили!

— Тулл, тебе надо поспать, — резко произнесла Ясколич. Риордан видел, что она измотана не меньше него. — После четырех дней на ногах ты ведешь себя как настоящий козел!

— Я все время козел, — пробормотал Тулл.

Вернувшись с наполненным шприцем, Харибан разорвал пластековую оболочку и вопросительно посмотрел на Риордана.

Тот жестом велел: «Дай мне», расстегнул облегающие рукава фиолетового френча и закатал их выше предплечий, поросших седыми волосами и покрытых старыми наколками. Что бы годы ни пытались сделать с руками Тулла, они оставались крепкими и мускулистыми. Даже после того, как в Крестовом походе заново открыли множество технологий, перевязка артерии, вправление сустава, перезапуск сердца или, Терра упаси, полевая ампутация конечности требовали тяжелой, настоящей работы. Риордан стянул предплечье выше локтя закатанной манжетой, чтобы на запястье выступили вены, и вновь нетерпеливо указал на шприц.

Кивнув, медбрат выполнил распоряжение.

— А, чтоб тебя, — отвернувшись, выругалась Милин.

Тулл хмыкнул, ощутив, как игла входит в локтевую вену. Нажав на поршень, он пару раз моргнул, после чего вытащил шприц и прижался губами к капле крови, выступившей на запястье.

— Так-то лучше.

— Нормальный человек просто поспал бы.

— Не могу, я… — Риордан тряхнул головой, стараясь прогнать лица, которые вечно скользили на обочине его грез. Вот Сандерсон получает укол от столбняка. Меррет — растяжение на тренировочном плацу… Юлан — головные боли… Киррил — прирожденный анатом. Тулл обучил его всем основам полевой медицины. Вот только чем это могло помочь под гребаным ядерным ударом? Усталость Риордана приглушала их обвиняющие голоса, но он сомневался, что в ближайшее время сумеет уснуть. — Я не могу.

Сердито посмотрев на него, Ясколич подошла к стойке, схватила какую-то вещицу и не слишком аккуратно приколола ее к груди Тулла.

— Ай!

Опустив глаза, он увидел, что из нагрудного кармана косо торчит желтая шпилька рад-индикатора.

— Когда начнет чернеть, я позову санитаров, — предупредила Милин.

Риордан поморщился.

— Прости. И вот что… — Он поправил рад-шпильку так, чтобы изображенный на ней череп смотрел в нужную сторону. — Я не ищу смерти, правда.

— Знаю. — Выражение лица медике смягчилось. — Все эти люди из твоего полка… Я понимаю тебя. Но ты — начальник медслужбы всей Четыреста тринадцатой. Ты отвечаешь не только за них.

— А чем, по-твоему, я занимаюсь, когда не работаю здесь? Научными изысканиями?

— Большинство из них уже не спасти, — настойчиво произнесла Ясколич. — Мы с тобой мало что можем поделать, разве что облегчить им страдания.

Мумия на койке позади доктора застонала, пытаясь подняться на локтях:

— Если бы я был генералом, мне бы выдали подушку?

Милин побелела. Пробурчав что-то себе под нос, Тулл оттер ее плечом — возражений не последовало — и встал у постели раненого.

Полковник Ибран Гриппе улыбнулся, и повязки на его лице чуть сдвинулись. Обернувшись через плечо, Риордан убедился, что медбрат отошел. Одним движением начальник медслужбы извлек из пачки в нагрудном кармане палочку лхо и незаметно сунул ее пациенту. Тот, просунув бумажный цилиндрик под бинты, обхватил его губами.

— Только, наверное, лучше не зажигать, — сказал Тулл, указывая на пропитанные мазями повязки. — Открытое пламя и все такое.

Грудь Ибрана слегка колыхнулась, однако в его теле не осталось сил для смеха.

— Знаешь, она не так плоха. Уж точно симпатичнее тебя.

— Ты вроде как должен лежать без сознания, а не оценивать докторов по красоте.

— И что ты со мной сделаешь?

Риордан попробовал удержаться от улыбки, но безуспешно.

— Я поговорю с магистром ордена. Может, достану где-нибудь еще лекарств.

— Все в порядке. — Офицер снова лег на койку, посасывая незажженное лхо. — Нас ведь после этого отправят по домам, так?

— Чертовски верно, сэр. Пока доктор Ясколич облегчала твои страдания, я полночи заполнял тебе справки об инвалидности. — Он похлопал Ибрана по груди. Абсорбирующие бинты нагрелись от жара, исходящего от ран. — Раздобудь шикарный футляр для личного оружия, упакуй парадный мундир для чествования на родине. Не успеешь оглянуться, как снова увидишь восход Юпитера.

Офицер улыбнулся, вновь уплывая в сон:

— Интересно, как сейчас… выглядят… мои… дети…

Тулл опустил голову — у него щипало в глазах. Начальник медслужбы еще раз коснулся груди Ибрана, слегка, чтобы не разбудить его.

— Все хорошо, сынок. Все будет в порядке.

Отвернулся Риордан лишь после того, как со стороны открывающейся двери донеслось шипение обеззараживающих газов и дуновение холодных паров перекрыло ему слезные канальцы.

Из дымки выступил великан. Его широкую грудь облегала белоснежная тога-претекста с темно-синей полосой по краю, на плече покоился золотой лавровый венок. Тулл предположил, что небольшой уровень радиации ничем не повредит Улану Цицеру.

В широких и тяжелых чертах лица космодесантника виднелся намек на гигантизм, как и у всех его измененных сородичей, но под утолщенным лбом, выдающимся вперед, сидели ясные голубые глаза.

Глаза генетически созданного воина и повелителя воинов, но такого, что остался верен идеалам, заложенным в него при сотворении, и еще не забыл, ради чего он сражается сам или просит других биться и погибать рядом с ним. Пока исполин поочередно осматривал медицинские койки, на его постчеловеческом лице отражались чувства, которых хватало на каждого из раненых: огорчение, сочувствие, скорбь… и раскаяние.

До того как занять пост начальника медицинской службы Четыреста тринадцатой, Риордан серьезно интересовался психологией раненых, прежде всего посттравматическими синдромами. Он понял, что даже сейчас, утопая в душевных страданиях и чувстве вины, хочет выяснить, как отреагировал бы на подобный шок этот Ультрамарин. Стал бы Цицер неуверенным в себе бойцом, мучающимся над любым решением? Или гиперкомпенсация[14] вынуждала бы его совершать бесцельно дерзкие подвиги? А может, генетически улучшенная психика Астартес справилась бы с травмой так же непринужденно, как его физиология — с телесными ранами?

Сняв трость с вешалки, Тулл заковылял навстречу громадному воину.

— Должно быть, сэр, вы читаете мои мысли. Я как раз хотел попросить кого-нибудь отыскать вас.

Легионер слегка развел руки, словно он служил Риордану, а не наоборот:

— Чем тебе помочь, Тулл?

Военврача охватил благоговейный трепет оттого, что повелитель Ультрамаринов обратился к нему по имени. Это чувство врезалось, словно таран, в стену усталости, окружающую разум военврача, но не пробило ее до конца.

— У нас заканчиваются болеутоляющие. Люди, лежащие здесь, пожертвовали собой ради Крестового похода. Пусть мы не в силах предложить им ничего лучшего, чем избавление от мук в последние часы жизни, мне думается, что хотя бы это они заслужили.

— Я посмотрю, что можно сделать, — ответил Цицер.

Риордан искренне поверил магистру ордена, поскольку не сомневался ни в одном его слове.

— Как Амар, поправляется? — спросил Тулл.

При упоминании этого имени легионер стиснул челюсти:

— Тренирует оставшихся у нас бойцов. Никогда не видел его таким целеустремленным.

Начальник медслужбы изумленно покачал головой. Последний раз, когда он наблюдал за Интепом Амаром, библиарий излучал такую мощную радиацию, что лечивший его апотекарий Тысячи Сынов не решался даже прикасаться к броне товарища, чтобы снять ее. Одно то, что псайкер выжил в атомном огне, было чудом. То, что Интеп уже встал на ноги и, судя по всему, готов сражаться, заставило Риордана усомниться во всех своих скромных познаниях о биологии космодесантников.

— Мы одинаково хорошо наносим удары и выдерживаем их, — угрюмо произнес Цицер, давая понять, что тема Амара закрыта. Впрочем, рано или поздно Туллу придется вернуться к ней — желательно до того, как магистр ордена снова поведет в битву солдат, не таких неуязвимых, как Интеп.

Ультрамарин повернулся к офицеру на койке:

— Полковник Ибран Гриппе, смешанная пехота, Пятый Галилейский?

Риордан кивнул:

— Он находился в пятнадцати километрах от эпицентра. Один из везунчиков.

— Я ищу старшего по чину офицера Армии, — пояснил Цицер.

— Здесь вы его не найдете. Ибран комиссован, хватит с него. Бумаги уже переданы вам в штаб.

— Это твое решение. Но ты неправильно понял меня, подполковник.

Тулл невольно подобрался:

— Ко мне давненько не обращались по званию. Я успел забыть о нем.

Магистр ордена с сожалением взглянул на собеседника:

— Подозреваю, скоро ты к нему снова привыкнешь. Сейчас ты старший действующий офицер в Четыреста тринадцатой.

— Как же нам всем не повезло…

Цицер вскинул бровь.

Вздохнув, Риордан потер глаза:

— Просто устал. Итак, вы нашли нужного офицера, чего же вам от него надо?

— Ты что, не слышал?

— О чем?

Ультрамарин вновь оглядел занятые койки:

— Да, полагаю, не слышал.

— Так о чем?

— Прибыли подкрепления, Тулл.

Риордан едва удержался от недоверчивого смешка:

— Прошло всего четыре дня. Как Двенадцатой удалось так быстро добраться сюда?

— Это не Двенадцатая, а Железные Руки. — Цицер еще заметнее помрачнел. — С ними Феррус Манус.

Трон из медузийского железа, черный, словно сланец, запорошенный снегом, мог бы сравниться суровостью с десятью годами одиночества в промерзших теневых землях. Как и все творения прнмарха, он был прекрасен. Высокая спинка из металлических жгутов, сплетенных вручную, подлокотники, украшенные резьбой, толстые брусья из темного железа с гравировкой в виде серебряных чешуй, перевивающиеся, будто змеи… Основанием ножек служили ступни дредноута. Если бы сиденье занял рядовой космодесантник (а Феррус Манус считал таковыми всех Астартес), он показался бы смешным и нелепым — ребенком на престоле Горгона. Он подходил лишь одному существу во Вселенной. Тому, что сейчас восседало на высоком троне в мрачных раздумьях, словно божество над полным изъянов мирозданием.

Примарх поднял взор, и Амар, библиарий Тысячи Сынов, отшатнулся, как от удара. Псайкер казался призраком в кроваво-красном плаще. Его испещренное волдырями лицо почернело в нескольких местах, один глаз помутнел, словно зрачок и радужку выжгли прометиевой горелкой. Разум псионика, впрочем, непрерывно и грозно давил на череп Мануса.

— Тебя прислали сюда обсудить капитуляцию Гардинаала, верно?

— Их подчинение нам, господин примарх.

Феррус не обратил внимания на поправку:

— Мне сказали, что переговоры продлились меньше суток.

— Гардинаальцев не интересовало мирное решение.

— В исходном донесении магистра ордена Цицера говорится иное.

Манус повернулся к Ультрамарину.

В отличие от многих своих братьев, Феррус никогда не пытался объединять людей или наводить порядок на беспокойных планетах. Безжалостные миры рождали жестких бойцов, а жесткие повелители — еще более упорных воинов, жадных до малейшей похвалы, нехотя изрекаемой свыше, и вечно опасающихся неудач, которыми могли бы навлечь на себя гнев Мануса. К его огорчению, Улан Цицер не поддался на провокацию.

— Честно говоря, господин, я не сидел с ними за одним столом, как Амар. Он доложил, что гардинаальцы использовали переговоры в качестве уловки — надеялись добиться уступок эзотерическими методами. Мы должны верить Интепу на слово.

— Тогда я так и поступлю.

Дорн ошибался, считая Ферруса безрассудным воякой. Вспомнив, как строгий брат однажды имел наглость упрекнуть его за какую-то мнимую несдержанность — в присутствии воинов обоих легионов, да еще и на командном мостике самого Мануса, — он разъярился так, словно Рогал сейчас находился в зале. Примарх ощутил, что его руки раздуваются: металл нагревался от его гнева.

С мастерством полубога, хорошо изучившего собственный разум, Феррус заставил себя подумать о другом брате и немедленно почувствовал, что успокаивается.

Такие разные, но все же столь похожие.

Утонченный Фениксиец и безобразный Горгон.

Примарх не испытывал неприязни к брату, выдумавшему такое прозвище. Оно подходило Манусу, как перчатка из жидкой стали. Если Фулгрим отличался вдумчивостью и безмятежностью, то Феррус — воинственностью и упрямством. Пертурабо (которого многие счастливцы, кому не приходилось терпеть его компанию, сочли бы более близким Манусу по натуре) однажды спросил, о чем они с Фениксийцем вообще разговаривают. Тогда олимпийцу в первый и последний раз удалось развеселить повелителя Десятого, но отвечать тот не стал. Феррус знал, что его считают скрытным, загадочным, но все аспекты характера медузийца сформировались в идеальном соответствии с его внутренней сутью. Мануса тяжело было полюбить, и он недолюбливал своих братьев.

Всех, кроме одного.

Феррус не сомневался, что они с Фулгримом более близки друг другу, чем двое любых иных примархов. Даже Император не обладал таким родством с сыновьями. Их вроде бы очевидные различия были поверхностными, и оба быстро осознали, что объединяет их.

Совершенство.

И тот и другой жаждали обрести его, стремились к нему, требовали того же самого от легионеров, которых узы крови и любви обязывали называть примархов отцами. Отличались они только в методах продвижения к идеалу. Если Фениксиец по пути к вершине взбирался на преграды, Манус раскалывал их чистой решимостью и шагал по обломкам неподатливых барьеров. Конечная цель каждого из них оставалась неизменной, как и упорное стремление достичь ее первым.

Чтобы успокоить мысли, примарх втянул воздух, словно поливая кипящее железо ледяной водой. Совершенство… Он покажет всем, что Феррус Манус — лучший среди братьев, покажет так, чтобы исчезли любые сомнения.

Медузиец холодно взглянул на Ультрамарина:

— Эвакуировав библиария и узнав о его неудаче, ты немедленно развернул части Имперской Армии и окружил столицу Гардинаала Прим.

— Верно, — произнес Цицер, облаченный в начищенные до яркого блеска темно-синие доспехи с геральдическими венками Ультрамара. Воин стоял навытяжку и без смущения взирал на трон прнмарха, но, как подметил Феррус, не на него самого.

— У тебя небольшой экспедиционный флот, — сказал Манус, — но тебе хватило бы живой силы для захвата одной планеты. Вот только твои десантные суда угодили под обстрел атмосферных истребителей, появления которых ты почему-то не предвидел и которые не сумел обнаружить. Твои вспомогательные войска лишились поддержки, и их было слишком мало, чтобы отразить последовавшее контрнаступление бронетехники.

Магистр ордена молчал. Казалось, теперь он смотрит внутрь себя.

Феррус обхватил подлокотники трона, чтобы не рвануться с него, и сделал еще один глубокий вдох.

— Отреагировав на атаку гардинаальцев, ты повел в бой совместную группировку Ультрамаринов, Тысячи Сынов и полулегиона титанов Легио Атарус, чтобы оттеснить противника за стены.

Цицер по-прежнему безмолвствовал, но Манус уже не нуждался в репликах собеседника:

— В качестве контрмеры гардинаальцы провели ковровую бомбардировку атомным оружием, чего ты опять же не предвидел и не обнаружил.

Непоколебимость Улана рухнула под словесным обстрелом прнмарха. Воин несколько мгновений собирался с силами для ответа.

— Ядерные удары разрушили половину жилкомплексов на окраинах. — Фраза прозвучала настолько тихо, что даже Феррусу пришлось напрячь слух. — Смертельный уровень радиации в пригородах сохранится на протяжении десятилетий. Ответные действия такого масштаба невозможно было предугадать.

— «Невозможно»? — Манус наконец уступил желанию встать. Оттолкнувшись от трона, он поднялся, и тяжелые кольчужные завесы спали с его широких плеч. — Потеряна половина легиона богомашин, пятьсот тысяч солдат Армии мертвы и гниют. — Шагнув с возвышения, примарх сжал кулак под бренчание металлических колец. — Нужно ли мне говорить о потерях среди твоих братьев?

Судя по лицу Ультрамарина, тот не нуждался в напоминаниях, но Феррус знал, что деликатность — сестра нерадивости.

— Восемьсот пятьдесят шесть погибших или утративших способность к несению службы. В триста одном случае геносемя утрачено или заражено радиацией так, что его пересадка недопустима. Это катастрофа, магистр ордена, а ты смеешь стоять перед примархом и оскорблять мертвецов, оправдывая себя!

— Враги подняли бурю, — негромко произнес Дюкейн.

Личные покои Мануса, выстроенные из черного камня и стекла, были холодными, строгими и неуютными, но царящий здесь полумрак всегда успокаивал Ферруса. Лишь стеклянные шкафчики с оружием и боевыми трофеями испускали тусклое внутреннее сияние, будто колонны люминесцентных водорослей в затопленной пещере. По стенам из вырезанного вручную обсидиана тянулись полосы переливчатого минерального блеска.

Амадей стоял в одной из таких лужиц бледного света, как и Цицер, Амар, армейский командующий из Четыреста тринадцатой, и старшие офицеры кланов Авернии, Моррагул, Вургаан и Сорргол. Последние заслужили место в совете тем, что быстрее других отбыли с Весты. По всему залу прокатывалась дрожь, идущая от огромных кузниц звездолета. Она напоминала предупредительные толчки подземного вулкана, который старались удержать в дремлющем состоянии силы логики и технологии.

Прижав пальцы к вискам, пронзенным колющей болью, Манус заставил себя снова сесть на трон. Глаза примарха вспыхнули в темноте, как серебряные молнии.

Он — первый среди братьев.

Все поймут это.

— Они подняли бурю, — повторил Дюкейн. — Провели контратаку, чтобы выманить ваши основные силы, после чего истребили их.

Для наглядности лорд-командующий ударил кулаком по ладони.

Подобная решимость вызывает лишь восхищение, — сказал Феррус, не сводя глаз с Ультрамарина. — Полагаю, твои войска готовы к немедленному возвращению на Гардинаал.

— Господин?

— Магистр ордена, я предлагаю тебе и твоим воинам возможность искупить вину. Чтобы как можно скорее покинуть Весту, нам пришлось оставить там большинство моих легионеров и всех смертных ауксилариев. Десятый возглавит наступление, но одних наших сил недостаточно.

Моргнув, Цицер взглянул на трон Мануса, но как будто утратил дар речи. Вместо него заговорил Амар:

— Мой господин, вы поразительно быстро ответили на призыв, но в такой спешке нет нужды. Хотя мы потерпели неудачу на Гардинаале Прим, наши корабли по-прежнему господствуют в пустоте. Местные жители заперты на своих планетах. При необходимости мы вынудим их подчиниться, заморив голодом, но до этого не дойдет. Несмотря на непредсказуемость варпа, лорд Жиллиман и Двенадцатая экспедиция в полном составе прибудут сюда не позднее чем через две недели.

Кивнув, Феррус пристально посмотрел на Амадея:

— Готовь легион.

Дюкейн и собравшиеся в зале железные владыки поклонились.

— Но, господин… — начал магистр ордена.

— Я уже здесь. Когда появится мой брат, он увидит покоренный мир.

Космодесантник опустил плечи:

— Так точно, господин.

— А что там с Армией?

Этот вопрос примарх задал смертному офицеру, стоявшему за спиной Цицера. Судя по неровно застегнутым пуговицам, одевался тот в спешке. Его коротко стриженные волосы цвета серого камня покрывала фуражка с серебряной кокардой полка. На подбитых плечах светло-коричневого парадного мундира были нашиты гербы 413-й экспедиции, Терры, юпитерианского спутника Ганимеда и Ультрамара, а также знаки различия подполковника Имперской Армии и красная спираль медслужбы. Разглядывая его, Манус нахмурился.

Смертный вроде бы стоял навытяжку, но при этом, накрыв одну ладонь другой, опирался ими об офицерскую трость с серебряным набалдашником. Он смотрел в пол, что Феррус ранее счел признаком благоговения перед присутствующими в зале.

Амадей отрывисто рассмеялся, и лишь тогда примарх заметил, что глаза подполковника закрыты, а губы вздрагивают от легкого храпа.

Под скрип кольчужных полотен Манус откинулся на спинку трона и ухмыльнулся:

— Смотрите, перед нами храбрейший воин Четыреста тринадцатой. Очевидно, мне не стоит бояться за решимость солдат Имперской Армии. — Феррус немного поразмыслил, быстро мрачнея. Так чернеет магма, соприкасаясь с ледяным воздухом. — Оставьте меня, все вы. Готовьтесь к наступлению.

Бойцы повиновались без промедления. Цицер осторожно разбудил подполковника, и тот, проявив потрясающее самообладание, отсалютовал примарху, после чего направился за легионерами.

— Разрешите говорить прямо, господин?

Акурдуана, придерживаясь роли ближайшего советника Ферруса, до сих пор хранил молчание. Он не говорил и не делал ничего, что противоречило бы воле Мануса, словно родился для должности заместителя. Размышляя, почему Фулгрим не даровал воину такой пост, примарх жестом разрешил ему продолжить.

— Господин, есть старинная терранская поговорка о том, как человек отрезает себе нос, чтобы досадить лицу…

Фыркнув, Манус невольно поднес ладонь к собственному лицу. Со стороны его пальцы выглядели жидкими, но на ощупь были совершенно твердыми и холодными, хотя в их могучей хватке растекался керамит и трескалась броня титанов. Казалось, некий нанометровый слой изолирующего стекла отделяет Ферруса от его же рук.

Вот только руки, разумеется, не принадлежали ему. Чужеродно гладкие, они во всем отличались от лица, на котором виднелись следы каждого удара, нанесенного Медузой богу-младенцу, что рухнул в ее ад на падающей звезде. Обветренная, выдубленная кожа. Рассеченная губа. Нос — кривой после нескольких переломов.

— А если лицу уже ничем не досадить?

— Эллины, жившие на Древней Терре, верили, что уродство тела указывает на бессмертие души. — Не успел Манус гневно насупить брови, как Акурдуана приложил к груди слегка окрашенную хной ладонь с перстнями на пальцах и добавил: — Господин, не считайте меня глупцом, решившим оскорбить Горгона в его покоях. Так нарек вас мой отец, и, смею думать, вы не отвергли прозвище потому, что оно нравится вам. Если позволите, я предположу, что Горгона нисколько не беспокоит мнение тех эллинов.

— А как же мой брат? — Феррус все же нахмурился. Он опустил руку на бедро. — Красавцы по природе своей видят в себе только самое лучшее.

Акурдуана покачал головой и улыбнулся, словно примарх сказал что-то смешное. Легионер обладал веселостью духа, которой Манус не понимал и не разделял.

— Фулгрим — более великое создание, чем Сократ или Ксенофонт, господин.

Гулко вздохнув, Феррус откинулся на спинку трона и посмотрел вверх, на темный, блекло переливающийся потолок.

— Вынужден согласиться.

— Господин, Цицер страдает, хотя его раны и не столь очевидны, как у Амара. И вам уже известно, каковы потери Армии. Почему вы так твердо намерены взять этот мир без поддержки лорда Жиллимана?

Манус какое-то время не отвечал на вопрос. Внимая рокоту механизмов, он ощутил голос и настроение машинариума. Феррус чувствовал связь с каждой гайкой, болтом и проводом своего исполинского флагмана. Такой способностью прнмарха наделяли его абсолютно непознаваемая физиология и техномистицизм, который Манус перенял у обитателей планеты, навсегда отданной ему по воле случая, судьбы или чего угодно еще.

Приняв молчание Ферруса за обычную замкнутость, Акурдуана подошел к основанию трона.

— Подобные мысли полезно выражать, — сказал он, опустившись на одно колено.

— Да, так делаешь ты, — насмешливо улыбнулся примарх. — Выражаешься в рисунках? В писанине? Сантар рассказывал мне о твоих увлечениях.

Слова прозвучали резко, но уязвить капитана Манусу не удалось. Тот привык общаться с Фулгримом, тоже отличавшимся вспыльчивостью.

Сомкнув ладонь на рукояти меча, висящего в ножнах на правом бедре, легионер вытащил оружие на ширину пальца. Сталь замерцала на тусклом свету. Феррус напрягся, однако Акурдуана не стал обнажать клинок дальше.

— На протяжении веков воины и мудрецы рассматривали фехтование как творчество. В библиариуме моего отца хранится почти полный фолиант под названием «Искусство войны»[15]. Зачем ограничивать область своего стремления к идеалу? Стило, кисть, разум… — Капитан вернул меч в ножны. — Я даже не вижу разницы между ними. Вы слышали, что недавно Император учредил орден летописцев? Очевидно, Он желает не просто покорить Галактику, но и составить хронику завоевательного похода и подвигов самих завоевателей.

— Полагаю, ты одобряешь создание такой организации, — проворчал Манус.

Акурдуана опустил голову, изображая смирение:

— Помнится, мы с Сигиллитом обсуждали нечто подобное еще до моего окончательного отбытия с Терры. Так или иначе, господин, если вы избегаете откровенности в разговорах со мной и Сантаром, то, может, найдете другого наперсника? Того, кто точно не станет осуждать вас.

Глубоко вздохнув, Феррус оперся лбом о кулаки:

— Да, до меня дошли те слухи. И еще кое-какие. По мнению моего отца, первая и самая сложная часть Его похода близится к завершению. Утверждают, что Он намерен вскоре отбыть с передовой и сосредоточиться на строительстве Империума.

Легионер ошеломленно уставился на Мануса:

— Кто заявляет подобное, господин?

— Еще говорят, что Он желает поручить одному из пятнадцати примархов командовать Великим крестовым походом от Его имени. Так, прямо сейчас с Императором находятся Хорус, Джагатай и Лев, и туда же направляется Фулгрим. Все они молчат о причинах сбора.

— А вы думаете, что пост должен перейти вам?

— Многие способны занять его, — признал Феррус, не став произносить вслух то, что явно следовало из его заявления: «И многие не способны». Хан слишком неопытен, Эль’Джонсон слишком замкнут, даже по мнению Мануса, чей взгляд никогда не отражал какого-либо чувства. — Хорус всегда был в фаворе. Сангвиния любят все. Ни ту, ни другую кандидатуру не отвергнут просто так. Наконец, Фулгрим прекрасно смотрелся бы в короне Императора.

Акурдуана улыбнулся, приняв комплимент и на свой счет:

— А как же Жиллиман?

Примарх фыркнул:

— Ну, есть варианты и похуже. Отвечая на твой вопрос: да, я считаю, что пост должен достаться мне. Быстрое приведение Гардинаала к Согласию подтвердит мои притязания.

Капитан низко поклонился. Проволочные кольца и золотые заколки, удерживающие его длинную косу, простучали по обсидиановым плитам.

— Если такова ваша цель, господин, я буду прилагать все усилия к ее достижению, пока Вторая рота находится под моим командованием. Мне известно, что Фулгрим не преклонит колено ни перед кем, кроме вас. — Легионер поднял голову. Его кожа была темнее, чем у примарха-прародителя, а цвет глаз и волос напоминал о Терре прошлых веков, которая ныне жила лишь в генах и памяти древних созданий вроде Акурдуаны. Однако же Феррус увидел в лице воина отголоски совершенства Фениксийца. — Примите мою особую клятву.

Сознавая важность такого обета, Манус кивнул.

Удобнее устроившись на троне, он обратил взгляд своих диковинных глаз внутрь себя и обнаружил, что возвращается мыслями к последним воспоминаниям о еще одном брате, Хорусе. Горгон уже не мог представить Лунного Волка, любимца и правую руку отца, вне сияющего ореола Императора.

Луперкаль, не величайший из братьев, но и не худший, и, кроме того, найденный первым. Медузиец завидовал ему из-за этих важнейших лет. В сравнении с Хорусом он ощущал себя таким… смертным… И ненавидел это ощущение.

— Я так понимаю, ты знал моего отца, — сказал Горгон какое-то время спустя.

— Недолго, и не лучше, чем другие люди, — отозвался Акурдуана.

— Как бы Он поступил на нашем месте?

— Если бы кто-нибудь из нас мог ответить на этот вопрос, господин, нам не понадобился бы Император.

Капитан улыбнулся, Феррус — нет. Он редко улыбался.

Мало кто успел бы подготовить пир таких масштабов за четверо суток, но 2-я рота Детей Императора показала себя не хуже, чем во всех иных делах.

На стенах Учебного зала среди клановых знамен появились стяги с Аквилой Блистательной и флаги будущего Имперского Гардинаала, символы неизбежного триумфа грядущих дней. Штандарты, образующие красно-золотые и серебряно-черные клетчатые узоры, свисали с потолочных воздуховодов. Запахи, витавшие вокруг, говорили о тяжком труде полковых кашеваров и орденских сервов 52-й экспедиции, расположившихся в открытых кузнях нижних уровней. На конфорках, в тандырах[16], таджинах[17] и громадных печах индукционного нагрева булькали и брызгали маслом кушанья. Ароматы специй, применяемых в сотне кулинарных традиций на полудюжине планет, заглушали смрад войны и отбивали все мысли о ней.

Сама 2-я рота пользовалась услугами повара, закончившего одно из традиционных анатолийских училищ, ибо ее капитан обожал кухню своей родины. Космодесантники обладали тончайшим вкусом, поэтому даже слабейшее благоухание паприки и сумаха пробудило метко названный орган-летописец[18] Акурдуаны. Он отправился в головокружительное странствие по меметической спирали в закоулки памяти, к складам перца на склонах Босфорского ущелья и обратно.

Капитан не обладал талантом к стряпне, как и к другим занятиям, не связанным напрямую с военным делом. Впрочем, это не мешало ему упрямо продолжать кулинарные эксперименты даже после того, как их результаты привели в отчаяние половину III легиона. Напротив, то, что Император не наделил Акурдуану необходимыми умениями, только подталкивало его к дальнейшим попыткам.

А какой смысл добиваться успеха лишь в тех областях, для преуспевания в которых тебя создали?

Критически сдвинув брови, капитан провел толстым восковым карандашом по пластине для литографии. Еще во время предварительного изучения Весты аналитики Механикума обнаружили под слоем вечной мерзлоты залежи известняка, и его совершенство мгновенно поразило Акурдуану. Теперь на мольберте перед ним покоился фрагмент породы, вырезанный из коры планетоида и обработанный на станке.

В слоях воска на камне угадывались силуэты командиров X легиона, приглашенных на пир в честь будущей победы. Железные Руки пораженно смотрели на то, во что превратился их Учебный зал. Более крупные группы Детей Императора влекли воинов Мануса, введенных в состав их отделений, к лоткам с едой или клеткам для спаррингов. Другие фигуры Акурдуана умышленно поместил на второй план, только наметив мазками их эмоции и движения. Эти персонажи тоже имели важность для картины, но лишь как представители своих сообществ. Например, легионеры Тысячи Сынов или офицеры армейских полков из обеих экспедиций. На лицах людей отражались благоговейный страх и потрясение — чувства настолько сильные, что капитан глубоко страдал, пока воспроизводил их на известняке. Несомненно, Фулгриму, с его сверхчеловеческими способностями к сопереживанию, будет вдвойне тяжелее смотреть на такое.

Акурдуана вытер слезу, скатившуюся по медной коже щеки.

Следом он занялся участком с множеством персонажей в самом центре композиции. Капитан соскреб ногтем большого пальца немного воска и тщательно перерисовал фрагмент.

После чего зашипел от досады. Ему никак не удавалось верно передать суть Ферруса Мануса.

Примарх, возвышавшийся на метр над самыми могучими воинами, ничем не напоминал угрюмого великана, которого Акурдуана оставил в тронной зале. Шагая среди легионеров, Феррус казался открытым, прямолинейным, логически мыслящим, разумным. Но капитан начинал различать множащиеся непрозрачные слои его личности. Под маской выдержанности таились неприязнь и даже откровенная фальшь.

Впрочем, Акурдуана уважал старания Мануса. Ничто стоящее не дается без труда.

Он снова изучил восстановленный портрет. Вышло…

Вышло…

Зарычав, воин растер восковой карандаш в кулаке.

…Вышло совсем никудышно!

Легионер не понимал, зачем вообще старается. Схватив кусок шелка, в который прежде хотел завернуть пластину для перевозки на «Гордость Императора» и последующей печати картины, Акурдуана завесил свою претенциозную мазню. Только так капитан удержался от порыва сбросить камень на пол и разбить сабатоном.

— Слушай, а чего ты мучаешься? Просто взял бы пиктер.

Сегодня Дюкейн выглядел как безупречная антикварная статуэтка Громового Воина. Древние латы лорда-командующего отполировали так, что черная броня засияла плененным светом всех звезд, когда-либо озарявших ее. Кольчужную завесу, спускавшуюся с наплечников, смазали маслом, а шипы на задней стороне горжета наточили. Тяжелый темный плащ обработали паром и выгладили. На сгибе руки Амадей держал высокий шлем, с нащечника которого поблескивало платиновой гравировкой Око Хоруса. Даже стальную пластину над его утраченным глазом промыли под давлением до последнего болтика.

Опустив шелковый покров, Акурдуана расправил убранный за плечо красный плащ-лацерну[19]. У всех воинов имелись свои обряды.

— Я готов признать, что пикт-снимки — тоже своего рода искусство, но когда ты создаешь изображение, а не просто воспроизводишь его, то… — Черты лица капитана исказила мучительная досада. — А этого мне не добиться.

— Осторожнее, друг мой. — Лорд-командующий шутливо взял его за подбородок. — У тебя так морщины появятся. Не успеешь оглянуться, как станешь похож на меня.

Акурдуана был не в том настроении, чтобы сносить насмешки. Ощерившись, он сбросил руку товарища и потер челюсть. Впрочем, его ярость почти тут же схлынула, а на лице проступила печаль.

— Раз вы, Железные Руки, так похваляетесь своим логическим мышлением, скажи мне, брат: логично ли предположить, что воин с парой шрамов лучше того, кто их лишен?

— Медуза — жуткая яма, — с чувством произнес Дюкейн. — У любого, кто выбрался оттуда, есть какой-нибудь рубец. Думаю, ее жители не знают, как оценивать бойцов без шрамов.

— Ты так говоришь, словно Кемос — дивный Эдем.

— Если там можно видеть дальше десяти метров и тебя не сносит ветром, когда встаешь прямо, — уже отлично. — Амадей наморщил лоб сильнее обычного. — К тому же вы нашли на Кемосе ждавшего вас Фулгрима. Наверняка это немного подсластило пилюлю.

— А на Медузе вы отыскали Ферруса. Ради такого ведь можно смириться с парой пылинок и общей унылостью?

Дюкейн хмыкнул:

— Я рос полудикарем в подульях Альбии, но даже там мы слышали легенды о Сфенеле[20]. — Амадей ударил себя стиснутым кулаком в грудь, как салютовали в эпоху Объединения. — Увы и ах, ваш новый мир называется Медузой. — Он закатил глаза, потом нахмурился. — Помнишь, как нам жилось на Терре?

Акурдуана кивнул.

— Тогда Империум был меньше. Все друг друга знали, постоянно общались. Не имело значения, цвета какого легиона ты носишь. Сняв доспехи, мы становились совсем одинаковыми. И близко не было ничего… — Дюкейн махнул рукой в сторону собравшихся гостей, и капитан понял, о чем речь: воины разделялись по легионам, кланам, культурным традициям. — Ничего подобного. Между всеми нами немного больше общего, чем согласятся признать эти парни.

— Старая песня, но я готов тебе подпеть.

Амадей захохотал так громко и весело, что на него оглянулись несколько армейских офицеров, сидящих неподалеку.

— Когда я запою, ты это ни с чем не спутаешь. — Он второй раз грохнул кулаком по нагруднику. — Впереди новые победы и все такое.

На оживленном участке в центре зала располагалась большая клетка для поединков. Она поднималась над полом на четырех феррокритовых столбах с железной арматурой, и если бы сейчас в ней находились бойцы, их видели бы из каждого уголка отсека. По размерам клетка подходила даже для схваток между дредноутами. Судя по толщине прутьев, именно на такие состязания она и была рассчитана. Сегодня ринг украшали вымпелы 2-й роты с тюркскими мотивами.

— Кстати, о победах, — отозвался Акурдуана. — Я хочу произнести тост.

Дюкейн повернулся и эффектным жестом отдернул плащ:

— После вас, капитан.

Мечник насмешливо поклонился.

Когда легионеры проходили мимо четырех офицеров-медике, которые минутой раньше смотрели на них, кто-то из смертных позвал:

— Господа!

Греясь в лучах инфракрасной лампы, люди пили из жестяных кружек и слушали заранее записанный текст о грядущей идеальной войне.

— Ого, да это же Тулл Риордан! — провозгласил Амадей. — И он даже не спит!

Смертный поморщился:

— Надеюсь, я не оскорбил примарха.

— Ни в коей мере, — сказал лорд-командующий. — Думаю, он скорее повеселился.

Другие медике вопросительно уставились на Тулла, но он невозмутимо промолчал. Акурдуана рассудил, что человеку, способному уснуть в присутствии сына Императора, практически все нипочем.

— Я здесь по приказу господина Амара. Хотел поговорить с Цицером насчет того, как выбраться из переделки, но… — Смертный вздохнул. — После аудиенции у примарха он не выходит из тренировочных отсеков «Экзекутора». Дело в том, что на борту крейсера у меня раненые мучаются от недостатка болеутоляющих, и еще до утра нужно сделать им где-то миллион уколов антирада. Амара это не интересует, однако я надеялся, что смогу обсудить вопрос с примархом.

Дюкейн усмехнулся:

— О, ему такое понравится.

Риордан пару секунд смотрел на Железную Руку, не понимая, считать ли его ответ разрешением, затем кивнул самому себе и подхватил офицерскую трость:

— Вот и… отлично?

Пожилой медике хромал, и легионерам пришлось идти медленнее, как в торжественной процессии.

При виде Акурдуаны солдаты, воины и слуги поднимали бокалы, ударяли себя в грудь или кланялись. Гай и Соломон Деметр радостно воскликнули. Палиолин с Вертэнусом воздели кулаки и призвали какого-то хмурого пилота Железных Рук, незнакомого капитану, повторить их жест. Сантар пристально взглянул на мечника, плотно скрестив руки на груди.

Амадей приветствовал всех и каждого. Раскинув руки, он жестами призывал легионеров Десятого в толпе по обеим сторонам от себя наслаждаться празднеством, суть которого бойцы кланов не вполне понимали и принимали.

Прутья громадной клетки звенели, словно рынды, аккомпанируя самоуверенным кличам в честь грядущих побед. Перед ней стоял Феррус Манус, грандиозный в полном боевом облачении, окруженный толпой менее славных воителей. Самый рослый из них терялся в тени могучего исполина.

Глаза Ферруса блеснули…

Чем? Весельем? Или снисхождением, какое отец выказывает ребенку? А может, Акурдуана зря искал смысл в обычном блике света?

— Рад встрече, — произнес Манус с легкой улыбкой, но выражение его необычных глаз нисколько не изменилось. Он взглянул сверху вниз на смертного, Риордана: — Ты хорошо отдохнул?

Медике вдруг потерял дар речи и закашлялся.

— Твоя нога… — Феррус нахмурился. — Сначала я решил, что ты ходишь с тростью для солидности.

Тулл посмотрел на свои ноги, словно не мог понять, о какой из них говорит примарх.

— Пуля в колено, господин. Боевые стрельбы на Юпи-Сат Четыре. — Прочистив горло, он крепче обхватил набалдашник. — Попали из автогана с двух метров. Чудо, что я вообще ее не потерял.

— Почему не поставил протез?

— Я примирился с раной.

— Ты психолог.

Риордан моргнул, осознав, что Манус говорит утвердительно. Примарх мог по памяти назвать имя и процитировать личное дело каждого солдата в 413-й экспедиции.

— Был когда-то.

Лязгнув доспехами, Феррус опустился на одно колено, словно великан перед ребенком. Зубчатый край его гигантского наплечника все равно оказался выше, чем полковая кокарда на фуражке Тулла. Медузиец с холодной застывшей улыбкой посмотрел в лицо смертному серебристыми глазами, чей взгляд неизменно оставался отстраненным.

— Как тебе кажется, психолог, что у меня на уме?

Офицер задвигал кадыком, но не выдавил ни звука. Не выдержав немигающего взора примарха, он опустил голову и, как рано или поздно происходило с каждым, уставился на кисти Мануса.

— Слышал легенду о том, как я обрел эти руки? — Феррус поднял и повернул одну из них. Металл словно бы изменил оттенок в лучах люменов. — Или о том, как я сразил серебряного змия Азирнота, швырнув его тело в лавовое море Кираал?

— Да, господин. — Риордан сглотнул слюну. — Но, при всем уважении, я в них не верю.

Феррус озадаченно сдвинул брови, но тут же громко рассмеялся. Его глаза засветились искренним удовольствием.

— И почему же?

Для наглядности медике вскинул собственные руки:

— Границы металла слишком ровные. Я много раз обрабатывал ожоги от жидкостей: если бы вы получили их в борьбе, остались бы следы брызг и волнистые края[21]. — Тулл пожал плечами. — Разве что вы утопили дракона в луже…

— Очень жаль, — сказал Феррус, выпрямившись. Он уже не улыбался. — Эту историю я любил больше всего.

Возгласы толпы зазвучали еще громче. G трудом оторвав взгляд от примарха и смертного, Акурдуана увидел, что Дюкейн идет к нему с кувшином и бокалом. Сунув фужер в латную перчатку капитана, Амадей с нарочитой церемонностью наполнил его вином. Как только нейроглоттис[22] уловил дурманящий аромат, в разум легионера хлынули воспоминания. В голове у него отдавалась какофония аплодисментов, топота ног и ритмичных выкриков.

Подняв бокал как можно выше, чтобы не пролить вино в толчее, Акурдуана спиной вперед шагнул на первую ступень, ведущую к клетке для поединков. И на следующую. И на третью. Остановившись там, капитан увидел зал с высоты роста примарха. Перед ним раскинулось море поднятых лиц, над которым кое-где вздымались ринги, осветительные мачты и струйки маслянистого дыма. Мечник вытянул руку с фужером, и гости немного притихли в ожидании его слов.

— Постой!

Выступив из толпы, Сантар воздел тренировочный клинок с тупым лезвием. Капитан впервые увидел огромные аугментические мышцы его кибернетической левой руки, которую не закрывал усеянный заклепками полудоспех, считавшийся на Медузе повседневной одеждой.

— Вы показали нам, как готовится к войне Третий легион. Теперь позволь мне продемонстрировать, как проводят канун битвы в Железной Десятке!

Воины Мануса одобрительно взревели. Дети Императора благодушно отозвались им. Голоса смертных утонули в шуме.

Акурдуана выдержал упорный взгляд Габриэля. Ни в глазах, ни в речах Сантара не было злобы — только решимость, настолько свирепая, что иной принял бы ее за ненависть.

— Я так понимаю, что ты поведешь мою Вторую роту, — произнес мечник.

— А ты — мой Первый, — чуть ли не выплюнул Габриэль.

— Мой заместитель, Деметр. Отличный офицер, далеко пойдет. Ты многому у него научишься.

Сантар втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Акурдуана недоуменно воззрился на него.

«Что я такого сказал?»

— Капитан, соперник вроде тебя заслуживает боя в этих клетках, — прорычал Габриэль, стараясь сдерживаться. — Прими мой вызов. Посмотрим, чьи традиции выдержат испытание.

Мечник бросил взгляд на Ферруса. Лицо примарха, как всегда, не отражало никаких чувств, но казалось, что противостояние забавляет его. Акурдуана слышал, что офицерам Железных Рук рекомендуется решать такие вопросы самостоятельно.

Он вздохнул:

— Что ж, ладно.

Сантар зашагал вперед с поднятым клинком, и вокруг капитана образовался участок свободного пространства. Только Манус остался на месте, словно недвижимый колосс, вросший в основание звездолета. Дюкейн, подойдя к сетчатым корзинам у основания клетки, выбрал подходящий тренировочный меч и бросил его в сторону расчищенного круга. Изящно поймав оружие одной рукой, капитан легко и стремительно выполнил несколько заученных приемов в статичной позе, чтобы размять мышцы и почувствовать клинок. Габриэль довольно хмыкнул, не приближаясь к оппоненту.

Акурдуана смерил его глазами.

Здесь схватка пойдет иначе, чем на Весте. Сейчас на воине Десятого вместо «Катафракта» обычная, несиловая, броня из железа и кожи, и он даже легче мечника. Кроме того, не будет элемента внезапности.

Феррус Манус отступил на шаг, чтобы не мешать бойцам.

— Чего же вы ждете?

Ринувшись вперед, Сантар провел прямой выпад в сердце, и рев зрителей накрыл зал звуковым цунами. Меч Акурдуаны словно самостоятельно парировал атаку. Сталь, будто играючи, коснулась стали; Габриэль отдернул клинок к плечу так быстро, словно и не собирался разить наповал.

Капитану Второй никогда не приходилось размышлять в сражении. Еще подростком он в каждом поединке озадачивал своего учителя — Тариила Коринфа, старого Громового Воина. Никто не мог ни одолеть Акурдуану, ни хотя бы задеть его. Он всегда фехтовал так же, как слушал музыку или наблюдал за восходом солнца — непринужденно, без всяких усилий. Со временем ощущения от всех трех занятий притупились.

После долгого обмена ударами, в ходе которого Акурдуана явно думал о чем-то другом, Сантар разъяренно зарычал и попытался наискосок рубануть противника мечом по груди. Бионическое левое плечо сполна компенсировало отсутствие сервоприводов брони, и если бы выпад прошел, то даже тупой клинок наверняка расколол бы керамит, как яичную скорлупу. Уклоняясь, капитан ощутил, что тренировочное оружие скользнуло по кирасе, как смычок, выводящий вибрато[23] на альте, и ловко перенес вес на дальнюю от противника ногу. Вскинув ступню, он метко впечатал носок сабатона в подмышку Габриэля.

От удара медузиец отлетел в сторону и невольно разжал угловатые металлические пальцы. Его меч залязгал по палубе. В первом ряду кто-то рассмеялся, и Акурдуана саркастически поклонился аудитории.

Можно подумать, им только что показали нечто по-настоящему сложное.

Услышав новый рык, капитан обернулся. В тот же миг Сантар врезался ему кибернетическим плечом в живот, выбил воздух из легких и толкнул в толпу зрителей. Легионеры вместе налетели на один из толстых феррокритовых столпов, поддерживающих высокую клетку.

Габриэль отвел бионическую руку для новой атаки. Выбросив вперед открытую ладонь, Акурдуана переправил кулак противника над собой, и тот пробил угол громадной опоры. На капитана посыпалась железистая пыль. Он всадил Сантару колено пониже груди, потом еще раз и еще. Защитный слой из опоясывающих мышц и обильных аугментаций смягчил удары. Габриэль, ничего не почувствовав, треснул соперника лбом выше переносицы. Резко стукнувшись затылком о крепление, Акурдуана вскрикнул от боли.

Когда Сантар отвернул окровавленное лицо в сторону, мечник на мгновение испытал эмоцию, которая уже двести лет не посещала его в ходе схваток.

Наслаждение.

Он обхватил руками шею Габриэля — так, чтобы избежать повторного удара головой, — и уперся ступнями в феррокритовую колонну. Медузиец заворчал, вынужденно прогнувшись назад в поясе. Акурдуана, по-прежнему держась перпендикулярно к нему, начал перебирать ногами, взбираясь спиной вверх по столпу. Бойцы напоминали акробата и циркового силача, устроивших представление для воинов союзных легионов.

Осознав, что теряет равновесие, Сантар взревел и рухнул на предплечье соперника, будто нож гильотины. Запястье капитана хрустнуло под тяжестью аугментического плеча Железной Руки, но, благодаря упрочненным костям, он отделался простым синяком. Противники откатились друг от друга под оглушительные возгласы боевых братьев.

Первым поднялся Габриэль, однако Акурдуана не вставая провел размашистый пинок по лодыжкам, и медузиец повалился лицом вниз. Продолжая движение, мечник подхватил оружие и тут же опустил его на запястье Сан-тара, потянувшегося за своим клинком.

Затупленная сталь звякнула об аугментическое железо, и в зале внезапно воцарилась тишина, нарушаемая лишь дыханием соперников.

Сдавшись, Габриэль распластался на палубе. Уровень боевых гормонов капитана спадал, и рука, которой он прижимал меч к запястью Сантара, чуть подрагивала. Вдруг мечник излишне нервно моргнул — что-то теплое, влажное и красное капнуло ему в глаз.

Феррус Манус степенно поднял пальцем клинок Акурдуаны.

Удержать оружие тот просто не мог.

— По крайней мере, он пустил тебе кровь, — заметил примарх.

Коснувшись брови латной перчаткой, капитан взглянул на нее и едва не рассмеялся от чарующего зрелища: алого пятна на лаковой поверхности. Кровь на лице Габриэля тоже принадлежала мечнику.

— Впервые? — спросил Феррус.

— Впервые.

— Тогда за малые победы.

В тосте Мануса, посвященном кануну битвы, звучал мрачный юмор прирожденного завоевателя.

«Ксифон» рокотал, его бронированный обтекатель дрожал в такт энергосистемам, которые без задержек передавали вырабатываемую мощность от силовых установок. Из-под кожухов турбин доносилось рычание разбуженного зверя, оголодавшего и продрогшего до костей. Вращающиеся лопатки гудели, изрыгая густые прометиевые выхлопы в ледяное искусственное утро.

— Может, «Боевой зверь»?

Из лабиринта заборных устройств донеслось клокочущее бульканье, и несколько тревожных сигналов, вспыхнувших в кабине, сообщили о засоре в каналах подачи смеси. Труракк тут же отказался от такого названия:

— Знаю, тебе не подходит.

Он успокаивающе похлопал машину по приборной доске. Снаружи сервиторы и палубные работники в шумоглушителях и пустотных скафандрах отсоединили топливные шланги от баков перехватчика. Клокотание ослабло, но дух «Ксифона» все еще возмущался.

По летной палубе прокатывались раскаты грома, отмечавшие старты звеньев «Молний-Примарис», «Грозовых ястребов»[24] и штурмовиков «Грозовой коготь». Рои из сотен воздушных машин, промчавшись сквозь проемы в корпусе, защищенные синеватыми полями, уже рассыпались в пространстве, как мякина на ветру.

«Ксифонам» и их старшим родичам, космическим истребителям модели «Гнев», требовалось более сложное горючее. В их резервуарах находилось взрывоопасное сочетание основанного на прометии топлива для атмосферных полетов с бескислородной химической плазмой, используемой при маневрах в вакууме. Они ни в коем случае не должны были смешиваться, поэтому заправка длилась долго. Теряя терпение, Мозес наблюдал за отбытием более тяжелых ударных истребителей и десантноштурмовых самолетов.

— Подыши, брат.

Труракк взглянул над краем кабины вправо, на «Ксифон», занимавший соседние пусковые рельсы. Ему помахал Вертэнус, облаченный в темно-пурпурную броню.

Ортан сидел без шлема, но с подключенной гарнитурой и выдвинутой вокс-бусиной у рта. Их машины почти касались законцовками крыльев, но даже космодесантник не перекричал бы пронзительного воя турбин.

— Фулгрим всегда призывал нас в совершенстве овладевать оружием врагов и соперников, чтобы мы могли применять их избранное снаряжение лучше них самих. — Высунув руку из кабины, Вертэнус помассировал обтекаемый корпус перехватчика. — Твой послужной список читал не только Палиолин. Триста девять подтвержденных побед… Внушительно. Не сомневаюсь, Мозес, ты овладеешь нашим избранным оружием.

Не зная, что сказать, Труракк просто не стал отвечать и обернулся через плечо. Он увидел, как палубные контролеры в отражающих серебристых накидках очищают зону вокруг пусковых рельсов. Проверив показания датчиков, Мозес щелкнул одним из рычажков. Фонарь из бронестекла, мелко вздрагивая, опустился на место. Послышалось шипение, указывающее на герметизацию кабины.

— Лорд-командующий Цицер сообщил о наличии серьезной противовоздушной обороны, — протрещал из динамика на приборной панели голос Палиолина. — Враг располагает эффективными атмосферными истребителями. Но их пилоты нам не ровня. Мы вспорем их и перебьем столько, что с запасом хватит устыдить братьев из Десятого легиона на глазах примарха.

— Не зря же мы дали им фору на старте, верно? — усмехнулся Ортан.

Маг-пращи, расположенные под пусковыми рельсами перехватчиков, набирали энергию. Их мощные катушки испускали желтое сияние, и рядом с ними наверняка стонал сам воздух, но Труракк этого не слышал. Он для пробы потянул за привязные ремни и почти сразу же ощутил резкую инверсию вектора действующих на него сил: полярность магнитов сменилась с притяжения на отталкивание. «Ксифон» швырнуло по направляющим вперед, к дверям отсека, и перегрузка вжала Мозеса в кресло, давя на пилота массой его же тела, инерция которого сопротивлялась внезапному ускорению.

Машина миновала поле удержания атмосферы — в тот миг далекие звезды затянула метель разрядов — и вырвалась в пустоту, где исчезло все, кроме рева турбин и шипения вокс-сканера.

Глубоко вздохнув, Труракк ощутил, как замедляется биение сердец, и занялся стандартными проверками и коррекциями для короткого полета в вакууме. В его подсознании вспыхнули руны, отображающие состояние множества систем и подсистем. Мозес провел пальцами по интерфейсному кабелю под затылком, после чего вручную установил тройную блокировку атмосферных двигателей, активировал вторичные герметизирующие устройства, тепловые экраны и модули охлаждения.

Отвлекшись от послепусковых процедур, Труракк посмотрел на планету, к которой снижался его «Ксифон».

Гардинаал Прим.

Холодный шар, серый, как сталь и гранит. Возвышения и складки на его поверхности служили фундаментом для укреплений и индустриальных комплексов. Каждая бахромчатая борозда на теле планеты, подчиненной интересам людей, представляла собой жилой ярус, населенный миллионами граждан. Никаких следов жидких океанов или облаков. Ни одно климатическое явление не избежало ярма человеческой воли.

Обломки двух спутников окружали Гардинаал Прим астероидным поясом, серьезно зараженным радиацией. В этом кольце терялась пронизывающая его паутина орбитальных ремонтных доков, заводов тяжелой промышленности и сборщиков ресурсов. Небесную сеть и рукотворную кору мира связывали космические лифты с противовесами, непрерывно снующие вверх и вниз.

Темная сторона планеты казалась пустой, за исключением россыпей огоньков. Создавалось впечатление, что некий геоформирователь с примитивным набором материалов и грандиозными идеями сконструировал чудесную сферу, установил ее на орбите звезды у границы владений Империума и назвал Гардинаалом Прим.

Мозес подумал о бескрайних равнинах родины, истерзанных пылевыми бурями. Кое-кому казалось, что Медуза безжалостна и жестока, словно живое, мыслящее существо. Но легионер предпочел бы всю свою жизнь, теоретически бесконечную, скитаться по мрачным пустыням Медузы, чем хотя бы задуматься о том, чтобы провести один день в таком мире.

Стряхнув тревогу, пилот оглянулся через плечо.

Позади него висел исполинский «Железный кулак», неоспоримый хозяин пустоты. Нехватку светил, закрытых его корпусом, флагман восполнял созвездиями габаритных огней, коммуникационных лазеров и полей удержания воздуха. Рядом с царственной громадой Труракк заметил черточки «Экзекутора» и других экспедиционных звездолетов, которые также засеивали стратосферу летательными аппаратами в легионных цветах. Основные силы Четыреста тринадцатой поддерживали блокаду столичного мира, но космическое пространство было огромным, даже на уровне ближней орбиты, поэтому группировка сильно рассредоточилась. Мозес не видел других истребительных авиакрыльев.

Включив широкоугольное ауспик-зондирование, он получил миллионы отраженных сигналов от суборбитальных обломков размером с самолет, а также несколько сотен кодированных автоматических отзывов имперских транспондеров. Рычание штурмовиков Железных Рук, похожее на скрежет шестерней. Четкие буквенно-цифровые отклики «Громов», тяжелых истребителей Имперской Армии. Характерные двоичные импульсы «Мстителей» из Тагматы[25] Механикум.

Все они вошли в атмосферу по инерции и лишь теперь запускали двигатели. «Гневы» и «Ксифоны» закладывали более широкие виражи по флангам, маневрируя пустотными ускорителями, чтобы подойти к воздушной оболочке мира под разными углами атаки. Хотя в X легионе эти машины не пользовались особой любовью, они почти не имели себе равных в космических сражениях, поэтому на «Железном кулаке» разместили несколько таких звеньев. Еще два авиакрыла летели под гордыми ноосферными обозначениями Детей Императора, но в кабинах некоторых перехватчиков тоже сидели воины Медузы.

Сосчитав отклики, Труракк почувствовал, как у него вскипает кровь.

Похоже, драка будет адская.

Наконец заработала связь с центром управления на флагмане. Основной тактический экран заполнили метки целей, и Мозес убедился в правильности анализа лорда-командующего Цицера. Гардинаальцы располагали множеством самолетов, но все их аппараты не могли выйти в пустоту и роились в тропосфере, словно шершни.

— «Шершень»? — спросил Труракк, взглянув на приборную панель, но тут же покачал головой. Нет, это тоже не годится.

— Перестроиться для атаки, — распорядился Палиолин. — Поддерживать скорость выше орбитальной до входа в стратопаузу. Отклонение от зоны досягаемости ПВО — три градуса.

В воксе защелкали подтверждения:

— «Второй» готов…

— «Третий» готов.

— У меня ошибка при подключении аккумулятора лаз-пушки левого борта, — доложил «четвертый», Тайро. — Спасибо паршивому техобслуживанию Железных Рук.

Мозес насупился, но промолчал.

— Тебе необходимо вернуться? — уточнил командир.

— Мне и одной хватит.

«Пятый», Вертэнус, отрапортовал о готовности, как и Труракк.

Сквозь дисплей на фонаре кабины он заметил колоссальный черный силуэт «Копья Одена», десантного корабля типа «Небесный дрот» с громадным, как у дракона, треугольным крылом. Вокруг его плоскости вились стайки транспортников «Арвус» с обозначениями Тагматы и Армии. Их эскортировали менее крупные, чем «Копье Одена», штурмовые катера «Громовой ястреб» и целая эскадрилья космических истребителей «Гнев» III легиона.

— Что там происходит? — поинтересовался «третий», Эдоран.

Когда строй машин ворвался в стратопаузу, словно веер торпед, бьющих по пустотным щитам звездолета, Мозес внешне остался спокойным, но в ушах у него зашумела кровь.

Поднималась буря.

Сильвин Декка бывал здесь раньше.

Беспорядочное скопление осыпающихся многоквартирных блоков и увитых проволокой трансформаторных шпилей, почерневшее от древности и покрытое струпьями промышленных выбросов, местами растрескалось и обрушилось под обстрелом, двигавшимся к соседним, менее важным районам столицы. Консул как будто глядел внутрь доменной печи. Железнодорожную колею засыпало стеклом, выбитым из маленьких окошек рабочих общежитий. Кое-где груды осколков доходили до лодыжек, закрывая собой сигнальные лампы по бокам рельсов, — впрочем, те, лишившись энергопитания, все равно не светились.

На Декку пристально смотрели исхудалые люди в блеклой кастовой униформе «подвального» уровня. На их лицах читалось безразличие, какое возникало лишь после двухсот поколений евгенического разведения. Они толпились вокруг фырчащих обогревательных ламп с ручным приводом, поставленных у входов в подъезды, где напольные вешалки или шкафчики не давали дверям закрыться.

Такое зрелище могло встретиться где угодно — вероятно, поэтому квартал показался Сильвину знакомым. Даже до появления Империума так выглядели все уголки государства.

Капрал усмирителей, которого Венн добыл им в сопровождающие, показал свои бумаги и выпустил в воздух короткую очередь пластиковых пуль из полуавтоматического пистолета. Одинаковые серые создания втянулись в дверные проемы, словно полипы, растущие на основании коллекторов.

— Зачем ты это сделал? — поинтересовался Декка.

Звуки выстрелов, ловко проскользнув в трещины на стенах башен, затерялись среди отголосков артиллерийских и воздушных налетов. Снаряды падали всего в паре сотен метров, какое направление ни выбирай.

— Они должны знать свое место.

«Сказал усмиритель Отжившему нелегалу». Впрочем, люди такого сорта не отличались ярким воображением.

— Нам еще долго идти? Ноги у меня уже не те, что прежде.

— Почти пришли, — сказал Тобрис, вяло глядя вперед. — Обработка-третичный-один-один-три.

— Я начал служить консулом неподалеку отсюда. Администрация-один-один-четыре.

Венн кивнул, не сводя тусклых глаз с рельсов.

Посмотрев на ряды мрачных неосвещенных зданий, за которыми, по его мнению, находился административный пункт № 114, Сильвин ощутил, что расплывается в исключительно странной и крамольной улыбке.

Они могли оказаться где угодно, но здесь в тихом и слабом биении сердца Декки отдавался радостный трепет, а шагал старик легко, совсем не так, когда в последний раз ступал по земле Одиннадцати Миров. Сюда не поступало энергопитание, и никакой дверной дух не преградил бы ему дорогу. Ни один госчиновник не просканировал бы электрометку Сильвина и не вызвал бы силовика.

Декка ухмыльнулся еще шире: теперь у него имелись собственный бюрократ и усмиритель. Вот так выглядит реальность после того, как рухнут подпорки из мелочных правил, удерживающих ее нужной стороной вверх. Сильвин понял, что ему это нравится.

Невольные спутники консула не придрались к его выражению лица. Усмирителя выводили не для того, чтобы замечать подобные вещи. А Тобриса выводили для того, чтобы дипломатично закрывать на них глаза.

Чиновник остановился возле стрелочного указателя в нескольких метрах впереди:

— Вам требуется дополнительное содействие?

Он оглянулся на Декку, и тот заметил во вроде бы безучастных глазах юноши нетерпение. Евгеника действовала отнюдь не идеально.

— Ты узнаешь, что мне требуется, когда я сам попрошу, — ответил Сильвин, по-прежнему широко улыбаясь. Зашагав шире, старик поразился, как легко ему это далось.

Колея привела их к большой подъездной площадке на округлом возвышении. Перегрузочную платформу со всех сторон обступали высокие здания с массивными складскими дверями на фасадах. Обычно она вращалась, направляя составы с рабочими и сырьем к нужным заводам, но после отключения энергии застряла между двумя рельсовыми путями.

Несколько отделений хорошо вооруженных усмирителей засели среди скамей и ограждений, укрепив огневые позиции рядами мешков с гипсом. Умышленно перевернутые поезда блокировали другие колеи, ведущие к платформе. Единственный оставшийся подход патрулировали дополнительные отряды в пуленепробиваемых панцирях и со снаряжением для особо жесткого подавления беспорядков.

Верховные лорды почти сразу поняли, что Империум щадит промышленные районы столицы Гардинаала, и соответствующим образом распределили силы.

С правой стороны выступала заводская стена, за которой высился раздутый рокритовый купол атомной станции сектора. Вокруг нее, словно саван, безжизненно висели сплетения передающих катушек. Воздух рядом с гигантским полушарием пронизывали мощные лучи осветительных ламп и тяжелых прожекторов. По окрестным улочкам между домами рокотал транспорт усмирителей, и Декке показалось, что он слышит терпеливое ворчание какой-то басовитой машины, едущей рядом с ними. Может, это один из сверхтяжелых танков, реликвий воинской касты? Сильвин никогда не видел таких машин. Да и где бы они попались ему? Гардинаал не сталкивался с вооруженной угрозой извне на протяжении двадцати пяти веков.

Все огромные двери складов были плотно закрыты, за исключением одной. Ее створку заклинили шлакоблоком, оставив проход шириной с человека в доспехах. Духи замка умерли, и Декка не ощутил даже предупредительной дрожи в щеке.

Разрушение цивилизации — великий и грозный уравнитель.

— Я пойду первым, — с удовольствием произнес консул.

Обрабатывающий комплекс оказался меньше, чем представлялось снаружи. Его внутреннее пространство загромождали бездействующие шланги-разбрызгиватели, фиксаторы и сервосборочные линии. Вязкий воздух затруднял дыхание. Прикрыв рот рукой, Сильвин вдруг ощутил головокружение и оперся свободной ладонью о неподвижный конвейер. Усмиритель зажег ручной фонарь, но даже его луч словно угасал в плотной взвеси микроскопических серых частиц.

— На этом предприятии красили отсеки корпусов скоростных экспрессов перед сборкой, — сказал Венн, подавив неуместный смешок. На него влияли эманации веселья из подсознания Декки, против которых оптимизированная психика бюрократа совершенно не имела защиты.

— Может, оно снова заработает, — ответил консул с сомнением в голосе и еще большим скепсисом в мыслях.

— Верховные лорды знают, как выигрываются войны, — с полной убежденностью вставил капрал.

Сильвин, напротив, понимал, что Верховные лорды абсолютно не представляют себе, как выигрываются войны. В архивах хранились записи только об одном таком конфликте — Прорыве на Ундециме, когда зеленокожие захватчики из-за пределов системы ненадолго оккупировали самую дальнюю планету Гардинаала. Закончилась кампания еще за несколько столетий до того, как родились самые древние из нынешних владык-гибридов, глубоко замороженных боевых конструкций. Империум был угрозой совершенно иного порядка.

Интересно, как через двадцать пять веков станут называть текущую войну?

Наверное, «Гибель владык Гардинаала».

Декка осклабился в темноте, не замечая, что Тобрис и усмиритель безвольно повторяют его гримасу.

— От кого поступили твои приказы? — прошипел он Венну.

— Сверху.

Бегло заглянув в мысли администратора, Сильвин убедился, что тот ничего не скрывает. Иерархия связей в государственном аппарате больше напоминала запутанную сетку, чем цепь. Каждый слышал о том, как субконсул из Датума и вице-флотарх из Милитарума, обнаружив, что формально превосходят друг друга в чине, так увлеклись попытками установить порядок старшинства, что заморили себя голодом. Впрочем, эта история все же звучала малоправдоподобно.

Капрал крепче сжал рукоять пистолета. Треск и грохот битвы за Гардинаал ползли по рядам угрюмо застывших механизмов, словно легкомысленные шепотки.

Декка повел остальных дальше.

Шагая вдоль сервосборочных линий, он вышел к монтажной станции — платформе, где сходились нагнетательные рукава и гидравлические захваты. Ее окружали пульты управления, сверху выступали галереи с затемненными окнами, откуда контролеры могли следить, насколько продуктивно трудится персонал.

К удивлению Сильвина, консоли работали: их самоцветные экраны светились в серой дымке. Питание поступало от нескольких переносных генераторов, которые так тряслись и содрогались, будто их движущие духи стремились не только давать станции энергию, но и подражать работе ее систем.

Сомкнутые фиксаторы что-то удерживали на площадке. Что-то большое.

Слегка улыбнувшись, Декка взял себя за подбородок:

— Кто-нибудь, разбудите это.

«Копье Одена» ошеломляло мощью. Атмосфера на корабле имперцев оказалась более мрачной, чем представлял себе Сильвин. И еще там стоял мороз, щиплющий кожу, а в громадных заледенелых помещениях кружили хлопья темного пепла, который скрипел в вентиляции, словно замерзший песок. Все это напоминало Декке о временах службы в консулате на Ундециме. Тогда он трясся от холода под искусственным светом, дышал искусственным воздухом, просыпался в начале каждого рабочего цикла среди безразличной и мрачной зимы промышленного мира.

Спускаясь по твердой металлической аппарели из трюма, старик всеми силами старался не дрожать. Когда дрожишь, мерзнешь еще сильнее. Кроме того, он не хотел проявлять слабость. Подобное вряд ли желательно перед началом переговоров, особенно если ты вступаешь в них не с позиции сильного. И, пусть Декке немногое удалось вынести из допроса Мозеса Труракка и наблюдения за своими нынешними спутниками, он хорошо понял, что Империум исключительно нетерпим к слабым.

Пять тысяч божеств в доспехах, выстроенных на палубе, резко повернулись направо. Отголоски звучного лязга, пробежав по настилу к переборкам, всколыхнули развешанные там знамена и отдались вибрацией в позвоночнике Сильвина.

Одна из непробиваемых колонн раздвинулась, образовав коридор вдоль центрального прохода, который Декка увидел только сейчас. Словно ущелье протянулось от основания аппарели к колоссальным гравированным аркам в дальнем — и очень далеком — конце ангара.

Верховные лорды Гардинаала превыше всего ценили военные парады. Миллионы людей маршировали в идеально четких каре под трепещущими стягами. За ними двигалась бронетехника: гигантские танки, украшенные вдохновляющими лозунгами, и сверхтяжелые треножники, такие громадные, что от их шагов у зрителей заходилось сердце, а вдоль маршрута шествия начинались перебои с электроэнергией. Потом снова пехота, еще миллионы бойцов. И, наконец, гордость гардинаальцев: их артиллерия, атомные баллистарии, которые не так давно разгромили первую волну имперских захватчиков. Добропорядочные и неизменно угодливые граждане встречали радостными возгласами исполинские тягачи, перевозившие эти установки.

Порой величественные празднества продолжались целыми днями. Особенно сильно зрелище впечатляло тех, кто понимал масштаб снабженческих работ, сопряженных с организацией всепланетного парада. Чтобы процессия могла опоясать весь мир, миллионы печатающих шаг солдат передавали эстафету миллионам других, те — миллионам третьих, и так еще несколько раз.

И в одно мгновение картина в разуме Сильвина утратила всю грандиозность. Рухнула под тяжестью пяти тысяч божеств в доспехах.

— Закрой рот, консул. Ты еще не настолько одряхлел, чтобы пускать слюни.

Декка напрягся, услышав, как из десантного корабля с грохотом спускается Верховный лорд Страчаан.

Один из владык Гардинаала выглядел не менее внушительно, чем имперские воины. По сути, в боевом костюме-гробнице он, согласно всем объективным оценкам, превосходил их в могуществе, но на фоне неоспоримо совершенных легионеров его трехногий экзоскелет с выставленной напоказ гидравликой и негибкой броней казался… примитивным. Ни одного плавного изгиба. Каркас сотрясается в такт реактору при выработке каждого кванта энергии. Все украшения функциональны. И угасающее создание внутри — теперь видно, как оно невелико. Дюкейн, лорд-командующий имперцев, сначала не желал пускать Страчаана в «Копье Одена», требуя, чтобы Верховный лорд покинул доспех, но Сильвин терпеливо объяснил, почему это невозможно. В итоге они достигли компромисса: усмирители из личной охраны владыки остались на поверхности, а у него самого конфисковали знамена, опустошили резервуары с газом и отключили загрузчики боеприпасов.

Точнее, большинство из них. Удивительно, как мало Имперцы понимали в технологии излучателей частиц.

За трехногой конструкцией тащился Тобрис Венн, которому кое-как наложили шину и повесили руку на перевязь. Чиновник ни на что не жаловался.

Декка стрелял в помощника по необходимости, пусть и не без определенного удовольствия. Если бы не вполне убедительная рана Тобриса, они не сумели бы так легко добраться до имперского медпункта, где консул вновь применил свои способности.

Юный бюрократ слегка повернулся к Страчаану и воззрился на него, прикрыв глаза. Венн словно черпал силы в близости к августейшему владыке, не обращая внимания на два десятка Железных Рук, которые вышли из десантного корабля сразу после эмиссаров.

Легионеры шагали молча, в полной броне и с оружием, словно им еще не сообщили, что война осталась на Гардинаале Прим. Промежуток толщиной в тень отделял их пальцы от нажатия на спуск и смертельного выстрела.

Да уж, искусство дипломатии жило и здравствовало в Империуме Людей.

— Напоминаю, что это твоя затея. — Резкий и отрывистый голос Верховного лорда доносился из динамиков, размещенных под планчатым шлемом-маской. Его стальные прутья отбрасывали тень на истлевшее человеческое лицо Страчаана: безглазый кусок кожи в серебристо-серую крапинку, находившийся заметно выше головы Сильвина. Повелитель, как и Декка, был старым, невообразимо старым. Хотя когда-то он принадлежал к числу величайших владык, даже мертвецы не существовали вечно. И сегодня лорды сочли, что Страчааном можно пожертвовать.

Напрашивались неприятные аналогии с положением самого Сильвина.

— Если она провалится…

Угроза беспомощно повисла в воздухе. Наградой за успех для Декки станет то, что его отправят в центр переработки биоресурсов на Приме немного позже запланированного. Простите, Верховный лорд, но в таких условиях мысли о наказании за неудачу почему-то не приводят в ужас.

— Очевидно, Имперцы обладают разделенной системой управления. Весьма похоже на наши собственные ордены и министерства, — прошептал консул в грудные звукосниматели Страчаана, незаметно указав кивком на разнообразные штандарты и символы.

Все воины в колонне слева от послов и три четверти тех, кто составлял правую, были огромными здоровяками, закованными в черно-серебристые доспехи и некрашеную сталь. Их смотровые линзы пылали красным светом. Шлемы с лицевыми решетками казались намордниками на свирепых псах. Вокруг герметичных прокладок брони вился пар.

Остальные выглядели столь же могущественными, пусть были и не так многочисленны и грозны. Гордые воины в пурпурных боевых латах с золотой отделкой и шелковой драпировкой. Отважные рыцари в темно-синих доспехах. Непостижимые великаны в красно-белой броне, физическая сила которых если не меркла, то определенно отходила на второй план в сравнении с неудержимой энергией их разума.

— Но, как это ни противоестественно, их примарх наделен абсолютной властью. Вы уже видели, мой господин, на что способен Империум. Вы понимаете, что второго шанса у нас не будет.

— Мы добьемся успеха, — заявил Венн с непререкаемой убежденностью ребенка.

— Не помешало бы, — прогрохотал Страчаан.

Между двумя колоннами воинов к «Копью Одена» прошагал небольшой отряд имперцев. Трое из них, мрачные великаны в невообразимо тяжелых доспехах, отделились от группы и шеренгой подошли к аппарели.

— Габриэль Сантар, — представился гигант с лицом, изрытым подобно астероиду, и взглядом, беспощадностью не уступающим катаклизму всепланетного масштаба. На его доспехе еще виднелись отметины недавних боев. Керамитовый шлем, зажатый на сгибе руки, тихо поскрипывал в холодной хватке аугментической кисти. — Я — первый капитан легиона Железных Рук, — тут он искоса взглянул на более стройного воина слева, — и заместитель Ферруса Мануса. В качестве жеста доброй воли меня отозвали с передовой наступления и поручили возглавить ваш эскорт на борту «Железного кулака».

Поджав губы, Габриэль посмотрел на Страчаана. Броня первого капитана была более объемистой, чем у его спутников, и он почти доставал головой до катушек генерации щита на груди Верховного лорда.

— И я лично гарантирую его безопасность, — добавил Сантар.

После этих слов вперед вышел легионер, на которого Габриэль мельком взглянул раньше. Черты его лица отличались спокойной красотой, доспех украшали многочисленные изображения крылатых тварей и диковинных четвероногих, вьющаяся каллиграфическая вязь и рисунки позолотой. Такой мастерской работы никогда еще не видели в Одиннадцати Мирах.

Воин кивнул Декке и подал руку Страчаану, но тут же рассмеялся, заметив, что три верхние конечности владыки Гардинаала увенчаны громадными клешнями и орудийными установками.

— О, простите.

Сантар что-то проворчал себе под нос.

— Акурдуана, — с извиняющимся поклоном произнес имперец. — Второй капитан легиона Детей Императора.

Сильвин поклонился в ответ.

— Мы уже встречались.

— Таков этикет. — Улыбнувшись, Акурдуана отступил на шаг.

Все взгляды обратились на третьего воина. Декка хорошо знал его по консульским отчетам — тем, что уцелели после катастрофы, которой завершился первый контакт с послами Империума.

Еще ниже опустив голову, старик усилием воли укротил свой ментальный дар.

— Библиарий Амар, для меня честь встретиться с вами. Позвольте выразить мои сожаления в связи с недопониманием, последствия коего привели нас к нынешней ситуации.

Псайкер медленно опустил глаза, управляя ими, как ценным инструментом, способным без труда пробурить слои ткани, плоти и костей. Его взор обладал остротой алмазного сверла, и Сильвин вздрогнул, несмотря на все обереги, которыми окружил свое сознание при подготовке к встрече.

Тонкие губы Интепа скривились в чем-то вроде улыбки:

— Я буду следить за тобой, колдун. Пристально. Советую не повторять здесь ваших ментальных трюков. Никаких уловок. Только не на этом корабле. Только не рядом с примархом.

— Мы не такие приземленные, как вы, люди Империума, — пророкотал Страчаан. — У нас представители консульской касты регулярно используют свои навыки в ходе переговоров, и мы сочли, что вы примените те же самые способности. Никто не имел намерения обманывать вас. Мы всегда стремились только к взаимовыгодному воссоединению Одиннадцати Миров Гардинаала с Империумом Терры.

Сдвинув брови, Амар с отвращением взглянул на Декку:

— И все же вы привели с собой еще одного из них.

— Видите клеймо у него на щеке? — Развернув туловище под шипение пневматики, Верховный лорд ткнул Сильвина в лицо громоздкой шарнирной конечностью. — Это метка Отжившего. Согласно официальному решению, он деградировал ввиду старения до такой степени, что польза, приносимая им государству, не перевешивает затрат на его содержание. Если бы ваша блокада не задержала судно, перевозившее консула на Гардинаал Прим, его биологические компоненты и зародышевые клетки уже переработали бы для нужд следующего поколения.

Декка заставил себя поклониться. Интеп и Сантар с подозрением наблюдали за ним. Акурдуана, пожав плечами, ободряюще улыбнулся Страчаану. На Венна вообще никто не смотрел.

— Что ж, идемте, — буркнул Габриэль. — Феррус Манус не славится терпением.

Взревев, Феррус Манус ринулся на владыку Гардинаала.

Страчаан вскинул переднюю руку, защищая решетчатый визор, и Сокрушитель врезался в защитное поле. Над верхней частью корпуса шагателя промелькнули вспышки, искры и дрожащие всполохи света. Громадный боевой молот замер в центре противоборства разнонаправленных сил — казалось, примарх пытается ударить северным полюсом одного мощного магнита по южному полюсу другого. Жидкий металл потек с предплечий выше по рукам, словно его теснил шквал высвобожденных энергий, и увеличил бицепсы Ферруса, пока тот пытался протолкнуть оружие к лицу врага. Нематериальные заслоны прогибались под натиском Мануса, судорожно выпуская потоки тепла и сияния, которое озаряло кривляющуюся мумию под шлемом.

Зашипели поршневые сочленения, красный блик метнулся по жужжащему кругу стали. Примарх увидел, что к его шее устремилась вращающаяся циркулярная пила, но не ослабил давления на молот.

Никто не разбирался в материалах лучше Ферруса. Он обладал врожденным, сверхъестественным пониманием сути веществ и их свойств, поэтому решил принять удар на доспех.

Пила уткнулась в наплечник и пронзительно завизжала, разбрасывая искры. Манус изо всех сил налег на древко Сокрушителя. Ему не удалось пробить защитное поле, но толчок, как и полагалось по законам физики, вынудил боевую машину неуклюже отшатнуться.

Верховный лорд быстро переставил три ноги в нужном порядке, поворачивая туловище на шарнирных соединениях: первое находилось между головой и шеей, второе — между бедрами и пахом. В бронированном обвесе гардинаальца с лязгом распахивались и захлопывались люки потайных амбразур, откуда палили мелкокалиберные излучатели частиц. Их лучи, рассекая воздух, отражались от доспеха Ферруса. Продолжая вращать верхнюю часть тела, Страчаан менял расположение элементов торса. Он нанес прямой удар силовым кулаком, но Манус отразил выпад так, что раздробил перчатку и сорвал ее обломки с руки неприятеля.

Тот простонал какое-то ругательство. Поврежденная секция, отсоединившись, с лязгом рухнула на пол. Из конечности вырвалась струя пара, но на место утраченной насадки выдвинулась и со щелчком встала сменная. В тот же миг Страчаан замахнулся на примарха третьей рукой.

Феррус хотел принять ее на древко молота, но вдруг покачнулся.

Тронный зал поплыл вокруг него, померкший свет покраснел и словно впитался в пол, становясь…

Лавой. Она текла ленивыми реками, и на ее поверхности лопались пузыри, которые обдавали янтарным пламенем и сернистыми газами сужающиеся островки твердого камня. Манус ощущал жар, под ногами у него сотрясались склоны вулкана. Над землей парил раскаленный пепел, выброшенный из жерла. Вздымаясь и кружа на горячих, как в печи, воздушных потоках, он складывался в алеющие узоры.

Змей напал на него, возникнув из ниоткуда.

Он отбросил тварь ударом посоха наотмашь, выбив из ее чешуи осколок длиной с меч. Тот вновь стал жидкостью и испарился, даже не коснувшись лавы. Кираал сотряс вой, рожденный из нечеловеческой, недоступной смертным ярости, и внезапно все огненное море превратилось в круговорот чешуи и клыков, и железный посох замелькал в руках, отражая гневные атаки беснующегося Азирнота…

Выпад, пронесшийся над блоком, врезался в кирасу примарха. Феррус отдернулся и заморгал: серебряную дымку в его поле зрения пронизывали беспорядочно метавшиеся серые тени. Перед глазами по-прежнему все плыло. Тряхнув головой, он посмотрел вниз и увидел, что клинки гардинаальца пропахали борозды в керамите нагрудника. Обычный доспех был бы серьезно поврежден, но броню примарха удары лишь поцарапали.

Испустив рык, Манус перехватил Сокрушитель одной рукой, сдвинул ладонь к основанию древка и широко взмахнул молотом. Он промахнулся. Отступив на шаг, треножник уклонился от оголовья и выпустил в живот примарху копье, вдоль которого извивались молнии.

Ни единого слова. Никаких издевок. Беспримесная эффективность.

Наконечник снаряда пробил доспех. Поле молекулярного смещения с хрустом расширило трещину во вспышке разряда, сбившего Ферруса с ног.

Примарх разнес своим телом стеклянный шкаф. Суспензорные поля отказали, и металлические предметы — драгоценные реликвии с Медузы и других планет — градом посыпались на пол.

Над ним стоял Рогал Дорн, и костяшки его массивной желтой перчатки покрывали серебристо-красные брызги. Седьмой примарх неотрывно смотрел на брата сверху вниз. Лицо Рогала, как всегда, выражало суровое осуждение. Воины обоих легионов, занимавшие многочисленные ярусы командной палубы «Железного кулака», наблюдали за сценой с ужасом и безуспешно скрываемой увлеченностью. Еще недавно Манус не хотел выходить из себя, но теперь отчасти восторгался тем, что брат вынудил его зайти так далеко, да к тому же сам последовал за ним. Сплюнув кровью на звукопоглощающее покрытие мостика, Феррус сжал кулак…

Кошмарные воспоминания о том, как трения X и VII легионов дошли до критической точки, сменились хрипом изношенных поршней в корпусе шагателя. Верховный лорд отклонился назад, Сокрушитель стремительно пронесся вдоль его выгнутой груди, и примарх поднялся вслед за своим молотом.

Свободной рукой Манус сдавил лоб и заворчал, борясь с дезориентацией. Размахнувшись, он пнул Страчаана в область паховых приводов. При столкновении ноги с защитным полем энергетическая вспышка располосовала воздух между сабатоном и корпусом шагателя яркими красными росчерками.

Феррус осторожно отошел назад, давя осколки стекла. Неожиданно голову медузийца пронзила боль, и покои завертелись вокруг него. Шкафы и фрески летали по орбитам с примархом в центре и исчезали, словно он переродился в сверхмассивную черную дыру.

Воздвигались и рушились горы. Небосвод кружился и изменялся. Манус сражался с Караашским Элементалем в ледяном лабиринте. Противостоял великой миграции яррков у Жааданской переправы. Давал отпор механизированным полчищам Станисласа — безумного железного отца, который беспощадно преследовал Ферруса все его детство и до сего дня, когда примарх встретил машинные орды мистика в открытом бою и стер их в порошок голыми руками. Своими руками.

Манус отбрасывал эти картины. Они были просто воспоминаниями. Его воспоминаниями. Его жесточайшими битвами.

Ведомый чутьем, Феррус украдкой глянул вбок и заметил псайкера. Тот стоял на том же месте, где примарх видел его в последний раз, — у дальней стены, раскинув руки и ноги, словно на распятии. Физически старик не участвовал в схватке, но пристально смотрел на медузийца темными глазами, вылезавшими из орбит.

Догадавшись, что происходит, Манус зарычал.

Отгоняя Страчаана взмахами молота в вытянутой руке, он обогнул старинный шагатель, преграждавший ему дорогу к псионику. Феррус бросился было к цели, но Верховный лорд схватил его за предплечье, подтянул к себе и ударил по скуле. В черепе примарха сверкнули молнии.

«Костяшки массивной желтой перчатки, покрытые серебристо-красными брызгами…»

Манус с ревом отмахнулся локтем, метя в лицо врага. Слой чужеродного металла, поселившегося на руках примарх а, как раз заканчивался у сгиба конечности. Ровная линия, как верно заметил тот медике, Риордан.

Когда живой металл соприкоснулся с энергетическими щитами треножника, раздалось шипение, как от кипящего припоя, и силовые поля рухнули в ослепительной вспышке света. Локоть Ферруса врезался в решетчатое забрало гардинаальца.

Из динамиков Страчаана послышалось гневное ворчание. Манус ответил кличем, похожим на глас пробуждающегося вулкана, и отбросил Сокрушителя в сторону. Молот приземлился с гулким лязгом.

— И ты говорил, что знаешь меня?

Стараясь разорвать дистанцию, Верховный лорд выпустил из установок на туловище шквал лучей. Феррус расставил перед лицом пустые ладони, словно текучий заслон из ярости, воплощенной в металле. Остальные потоки частиц отразились от его доспеха.

— Сделай что-нибудь! — крикнул Страчаан псайкеру.

Примарх отвел руки, сжимая их в кулаки, но вдруг оступился, будто его поразили выстрелом в глаз. Он стиснул голову ладонями, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Заклубились облака, возникшие из пустоты, — казалось, перед взором Мануса проносится весь жизненный цикл какой-то планеты. Резко похолодало, подул пронизывающий ветер. Земля под ногами раскрошилась на острые кусочки гравия, вдоль стремительно отдалившегося горизонта выросли горы с плоскими вершинами. Феррус зашатался так, словно Галактика неожиданно перестала вращаться, да еще и ослепила его вспышкой сверхновой звезды.

Манус сгорбился. Шум его дыхания напоминал раскаты бури. Рука, покачиваясь, звенела о бедро.

На нем была видавшая виды кольчуга с зубчатыми навесными пластинами из медузийской стали. Щербины и царапины на металле отражали свет миллионом невероятных способов: сияние обжигало, пронзало, блистало ореолами, несло в себе боль и красоту одновременно. То и другое с одинаковой силой впивалось в глаза, не ведавшие солнца или звезд.

Опершись ладонями на колено, Феррус заставил себя встать. Струя крови сбежала по его трясущимся рукам и дальше, по ноге.

Золотой воин двинулся вперед, шагая размеренно и неумолимо, как сама судьба.

Он был светом — ярчайшим пульсаром бело-голубой энергии, лучи которого копьями вонзались в небеса. Он был маяком, который не могла застлать ни одна туча, и власть его распространялась повсюду, куда доходили эманации его мечты. Он был самым поразительным созданием из всех, когда-либо виденных Феррусом Манусом или сотворенных его воображением.

Но тот, кто шел к примарху, надев обличье Человека, не был Ангелом Мира.

Его золотистый доспех украшала изумительная фигурная роспись, настолько потрясающая, что даже Феррус с его могучим разумом не мог ни вспомнить деталей, ни тем более описать их. Броня оставалась такой же великолепной и блистающей, как в тот момент, когда существо только снизошло с небес, — яростные удары Мануса не повредили ее.

Создание воздело меч, снова приглашая Ферруса нападать. Клинок обвивало пламя, пылающее без жгучего жара, которое напоминало примарху о его руках, хотя и было золотым, а не серебряным. Больше того, Манус уже понял, что у них с существом много общего.

Как и Феррус, оно было завоевателем, и примарх отчасти горевал о том, что уже никогда больше не встретится с таким славным противником.

Воин заговорил, но вместо слов до Мануса донеслась мешанина невнятных звуков. Скрежет гусеничных траков. Плеск расплавленной стали, льющейся в форму. Грохот болтерного выстрела, первого из услышанных им. Раскат грома. Боевой вопль эльдарской баньши. Белый шум, извлеченный из его памяти в попытке заполнить лакуну, которую ничто бы не заполнило. Как только Феррус осознал, что отголоски доносятся из времен, не соответствующих месту, иллюзия рухнула, словно оконное стекло без рамы, и раскололась…

Ни реальные воспоминания, ни шарлатанские трюки псиоников не могли воссоздать образ Императора Человечества.

Теперь Манус понимал, что консул рылся у него в сознании, выискивая картины самых непростых битв прошлого. Псайкер или хотел отыскать то, что дало бы Страчаану преимущество в сегодняшней схватке, или же просто надеялся сломить волю врага грузом былых неудач. Прилагая титанические усилия, Феррус заставил себя сконцентрироваться и вернулся в настоящее.

Он — примарх, Горгон Медузы, лучший среди братьев. Гардинаалец заявил, что знает его, но никто не знал Мануса. Никто, даже Фулгрим, не подозревал, о чем всегда мечтал Феррус. В своей погоне за совершенством он жаждал лишь одного.

Чтобы его одолели.

Для бога среди людей победы были ежедневной рутиной. Но поражения? Они поистине драгоценны. Каждое из них чему-то учило примарха, и в тот день, когда свет Императора озарил Медузу, отец преподал Манусу величайший урок.

Примарх позволил себе оглянуться на осколки разбитого пси-миража.

Владыка Людей, безупречный и величавый, стоял перед Феррусом, направляя на него пламенеющий меч.

Манус осознал: если они сразятся снова, исход будет иным.

Он бросился на муляж, выставив вперед обе руки. Одним ударом примарх загнал образ назад в воспоминания и пробил защитное поле Страчаана. Псайкер у стены взвыл, не веря своим глазам. Вокруг запястий Ферруса заискрили визжащие багровые разряды — казалось, он опустил кисти в наэлектризованную кровь.

Схватившись за внешний каркас шагателя, похожий на ребра, Манус взревел. Руки, отзываясь на его ярость, засияли желтым, потом белым светом. Участки брони, в которые вцепился примарх, разлетелись на кусочки, и неумирающая машина повалилась на пол.

Из разорванных шлангов струей забила гидравлическая жидкость, поршни захрипели, энергетические щиты мигнули и погасли. Верховный лорд шумно, судорожно выдохнул. По проводам вокруг его глазниц неслись панические импульсы.

Феррус встал над ним, пылая вулканическим гневом.

— Гардинаальцы думали, что могут одолеть меня? — Манус поднял сабатон. — Меня не одолеет никто! — И опустил ногу на смотровую решетку Страчаана, вложив в удар всю неудержимую мощь Медузы.

Новость о покушении на примарха быстро разлетелась по «Железному кулаку» и звездолетам объединенного флота.

Пламя вспыхнувшего негодования запалило яростный пожар непроверенных слухов.

Морн уцелел. Нет, Морн погиб. Нет, его поместили в медицинский стазис, готовя к погребению в одном из «Контемпторов»[34] клана Авернии. По крайней мере, все точно знали, что Венераций Уриен выжил. К облегчению воинов, собравшихся в Учебном зале, известие об этом прокричал его бывший капитан, Гарр из ордена Кварии.

Сантар, если верить медленно просачивающимся слухам и молве, держался за жизнь, как мечник нордов за свой клинок. Как утверждалось, Габриэль находился ближе всех к эпицентру взрыва. В рассуждениях о том, как он спасся от гибели, неизменно звучали слова вроде «чудо» или «вмешательство Машины», однако говорившие расходились в том, где воин сейчас и насколько серьезны его ранения. Если бы кто-то составил по рассказам общую картину, у него получилось бы, что от первого капитана остались только рука, голова и свирепая решимость не умирать раньше лорда-командующего Дюкейна.

Что до почетных гвардейцев, сопровождавших делегацию с посадочной палубы до покоев Мануса, то одни утверждали, что погибло трое терминаторов, другие называли цифры ближе к десяти. Никто не знал, входят ли в это число Морн, Уриен или Сантар.

Примарха не осмеливались касаться даже слухи и молва.

Неудивительно, что его отпрыски, заполнившие зал, пребывали в скверном настроении. Да, Железные Руки не выражали свои мысли так охотно и красноречиво, как Дети Императора, но чувства у них имелись. Бойцы явно нуждались в отдушине, и Акурдуана счастлив был помочь.

Уклонившись, он пропустил рядом с головой кистень ветерана из клана Авернии.

— Нет воина более стойкого, чем Морн! — Легионера звали Иораан. Впечатав ему локоть в скулу, капитан вскинул изогнутый клинок Тимура и отвел от своего туловища лезвие топора. — Он выжил в битве за Локс! — Космодесантник с секирой, Фелдорн, без подготовки ударил свободной рукой. Акурдуана отбил его кулак кожаным наручем тренировочного облачения. — И ради чего? Чтобы погибнуть от детонации подкожной взрывчатки в коридоре своего же корабля? — Конечности соперников на миг сплелись, и Фелдорн, пошатываясь, отступил.

Капитан мог разделаться с ним следующим выпадом, но вместо этого метнулся назад, уходя от перчатки-лапы третьего противника, Эзока. Клинки рассекли воздух в миллиметрах перед лицом Акурдуаны. Даже облегченный молниевый коготь — вариант для учебных боев без расщепляющего поля — мог оказаться смертоносным, когда им орудовали, полагаясь больше на ярость, чем на умение.

Эзок наискосок махнул второй перчаткой слева направо. Быстро перебирая ногами, капитан оттолкнул ее клинком Афинии. Чарнобальские сабли расходились в танце, стремительно соединялись вновь, находили новых партнеров и кружили с ними, блокируя бешеные вихри ударов. Изо рта Эзока вылетали лишь ворчание и брызги слюны. Ветеран не то чтобы был бесталанным — напротив, в Первом ордене он не уступал почти никому, — но гнев вынуждал его атаковать безрассудно.

Расходящимся взмахом обоих мечей Акурдуана отбросил когти оппонента в стороны, лишив его защиты спереди. Пока тот не свел руки, капитан выполнил обратное сальто. Он одновременно увернулся от кистеня Йораана и сотряс Эзока апперкотом, попав ему в подбородок пальцами босой ноги.

Ветеран скривился и со щелчком повел челюстью:

— Попробуй так в силовой броне.

— У Железных Рук всегда превосходство в прочности доспехов. В огневой мощи. В численности. Иногда мне интересно, как вы справитесь, если преимущество окажется у неприятеля.

— Морн никогда такого не боялся. — Коготь, топор и кистень блеснули одновременно. Акурдуана уже не разбирал, кто из их хозяев говорит с ним. — На Локсе он ступил в огонь и стал одним из немногих, кто вышел обратно. — Мечник извивался, отскакивал, выписывал на носках пируэты среди клинков. При возможности он отвечал ударами, но в основном позволял соперникам вести схватку. — С тех пор Харик командовал Первым орденом. Утверждали, что клановым капитаном назначат или его, или Сантара. Но Габриэль уже стал заместителем Ферруса, а Морн был терранином.

Неистово вращая мечами, Акурдуана отогнал Эзока с Йорааном и выскользнул из гущи ближнего боя, словно бы приглашая Фелдорна рвануться за ним. Воин так и поступил. Взревев, он рубанул сверху вниз, сжимая топор двумя руками.

Проведя искусный короткий выпад понизу, капитан поймал лезвие секиры крестовиной Афинии. Он крутанул мечом, вырвав топор из хватки Фелдорна, и треснул противника по затылку навершием рукояти с самоцветами. Покачнувшись, легионер пролетел мимо Акурдуаны — прямо под кистень Йораана.

Фелдорн принял удар со вздохом, чуть ли не радуясь избавлению, и с улыбкой повалился на пол клетки.

Пока двое других оппонентов подходили к капитану, он слегка ослабил защиту. Его дыхание приятно участилось, на разгоряченной коже проступил пот. Мотнув головой, Акурдуана отбросил с лица косу, заплетенную, как полагалось воину.

— В том, что произошло, нет вины Морна. Уриен и Сантар тоже ни при чем. И то, что вас там не было, не значит, что вы в чем-то виноваты.

— Да. Вина лежит на примархе.

Улан Цицер с заметным трудом поднялся ко входу в клетку. Со скамей вокруг за ним угрюмо наблюдала горстка Железных Рук, полировавших тренировочные клинки. Магистр ордена горбился, оберегая правую сторону тела. Из складок его тоги выступали толстые трубчатые бинты. Глядя на изможденное лицо легионера, можно было подумать, что его пытали годами, но он держал в руках изысканно украшенный ультрамарский меч и короткое копье, позаимствованное на одной из стоек в зале.

— Желая затмить моего отца, он действовал поспешно и необдуманно. Феррус Манус сам навлек беду на себя и на всех нас.

— Ты не вправе упрекать его в твоих потерях! — прорычал кто-то из Железных Рук. Йораан.

— Не во всех. Пожалуй, большинство из них случились из-за меня, и мне придется жить с моим позором. Устыдится ли он? Я не знаю. Это, как сказали бы у нас, теория. На практике же люди погибли только из-за того, что примарх не захотел подождать.

— У него имелись на то причины, — сказал Акурдуана.

Манус хотел доказать, что превосходит братьев. Или, по крайней мере, убедить самого себя, что равен им. Но, даже если бы капитан решился раскрыть тайну Ферруса, такое обоснование атаки вряд ли переубедило бы Цицера.

— Он — примарх, и не нам его судить, — добавил мечник.

Железные Руки согласно заворчали. Они проклинали Мануса так же часто, как восхваляли его, но имели на это право. Ведь воины были его сыновьями.

— Меня учили иначе. — Улан направил копье на Йораана и Эзока, клинок — на Акурдуану. Пусть тяжело раненный, он оставался магистром ордена XIII легиона. — Что же, вы сочтете, что ваша скорбь превыше моей? Не только вы лишились братьев.

Не сговариваясь, космодесантники Десятого отошли, пропуская Ультрамарина. Тот поклонился:

— Благодарю.

И без промедления сделал выпад копьем. Миг спустя четверо воинов, словно кислород в крови, бесследно растворились в кипучем, очищающем душу ближнем бою. Цицер бился с Йорааном. Эзок — с Цицером. Акурдуана сражался со всеми тремя и взял бы верх, если бы приложил немного усердия. Может, из капитана и не вышел великий художник (а также оратор, ученый, кулинар или медике), но с мечом в руке он как будто перерождался.

Становился ближе к Фулгриму, как иногда думал сам легионер.

Дальше от Императора, как ощущал он всякий раз, убирая мечи в ножны окровавленными руками.

Эзок, разъяренно отступая, запнулся о неподвижно лежащего Фелдорна и врезался спиной в прутья. Бойцу здорово досталось, но в схватке он явно ожил. Ветеран признательно кивнул Акурдуане, и тот ответил тем же, после чего поклонился всем, кто еще не потерял сознание. Протянув руку, он помог магистру ордена устоять на ногах — и замер.

В зале царила тишина.

Цицер и Железные Руки дрались настолько хорошо, что вместе отвлекли на себя почти все внимание капитана. Он даже не заметил, что в клетках внизу прекратились поединки. Их участники безмолвствовали. Прочие воины, которые желали скорбеть в одиночку, без упражнений с оружием, как будто омертвели. Сотня пар глаз, следуя за единственным повелительным взглядом, смотрела на Акурдуану.

Когда он начинал схватку, у воинов было скверно на душе. Теперь же, если бы речь шла о других людях, капитан сказал бы, что они напуганы.

Из-за прутьев за Акурдуаной наблюдал Феррус Манус.

Легионеру очень отчетливо показалось, что отсек сминается вокруг медузийца. Его немыслимая притягательная сила, словно нейтронная звезда, влекла надежды, страхи и сами жизни множества людей к краткой ослепительной вспышке и гибели. Опустившись на одно колено, мечник склонил голову:

— Мой господин примарх, я безмерно рад…

— Сначала Сантар и Дюкейн. Потом Уриен. Потом опять Сантар.

Фениксиец отличался вспыльчивостью и, бывало, выходил из себя, но гнев Горгона напоминал тектонический процесс.

— Теперь половина отделения моих ветеранов, — заключил примарх. — Неужели мой брат прислал тебя лишь затем, чтобы ты унижал меня?

— Мой господин, он…

— Фулгрим дозволяет тебе оправдываться?

— Н-нет, господин.

— Мне что, мало гардинаальцев, которые на каждом шагу мешают мне и срывают мои планы? Еще и капитан Акурдуана решил при любой возможности показывать слабость моего легиона?

— Фулгрим любит вас, как никого иного. Прославляет вас, как никого иного. Не Хоруса, не Сангвиния, а вас. — Мечник ударил себя по жесткому кожаному нагруднику. В нем тоже всколыхнулась ярость, подвигнувшая зайти еще дальше. — И меня именуют его Первенцем!

— Ты дал обет поддерживать меня. Стоя на коленях. В моем тронном зале! — Последнюю фразу Манус проревел, и легионер едва не рухнул под осязаемым напором слов примарха. Феррус перевел взгляд на Железных Рук, распростертых на полу клетки. — Вот чего стоит твоя клятва?

Акурдуана понурил голову. Выходит, не только сыны Ферруса порезались о собственный клинок, приводя Гардинаал к Согласию. Примарх гневался. Ему требовалось кого-то обвинить.

Капитан счастлив был помочь:

— Вы для меня отец в той же мере, что и Фулгрим. Скажите, чего желаете от меня, — и я исполню повеление, если это в моих силах.

Манус покачал головой, словно от разочарования. Зашуршав кольчугой, он поднял блистающий металлический кулак и указал на купол из толстых прутьев — самую большую в зале клетку для спаррингов. Громадное полушарие удерживали четыре широких столба из армированного феррокрита. Акурдуана однажды предположил, что там проводились бои между дредноутами.

По спине воина пробежал холодок страха. Рядом скользнула почти неотличимая от него дрожь предвкушения.

Теперь мечник понял, для чего нужна эта клетка.

— Я желаю увидеть, насколько ты хорош.

Войны никто не хотел. Но никто еще и не видел настоящей войны — до сего дня.

На протяжении суток Гардинаал Прим поворачивался, как мясо на вертеле, под огнем флота Железных Рук. Авгуры кораблей отмечали распространение паники красной рябью биологических откликов, и масштабы истребления были таковы, что пятнышки сигналов, обычно бессвязные, сливались в отчетливо очерченные пятна. Астропаты тоже воспринимали происходящее, причем гораздо резче и нагляднее, чем офицеры на командной палубе, которые смотрели на алеющие экраны. Адские видения повергали ментальную защиту ритуально ослепленных псайкеров, и они неистово царапали мягкую обивку стен в своих покоях.

Земля раскалывалась. Небо падало. В ночи раздавались крики миллиардов людей, которым не суждено было спастись от надвигающейся зари.

Боевые звездолеты Железной Десятки не маневрировали — этого и не требовалось. Сама планета услужливо подставляла им новые цели для разрушения, так же быстро, как бортовые орудия набирали энергию или получали новые снаряды.

Лэнс-лучи без разбору повергали крепости ополчения и жилые башни. Выстрелы из макропушек стирали в порошок целые районы. Взрыв каждой циклонической торпеды или магматической бомбы разрушал городскую агломерацию в радиусе сотен километров. При детонации заряды пробивали рокритовый фундамент, сросшийся с континентальной корой, и возрождали угасшую геологическую активность, побуждая ее выплеснуть остатки сил в предсмертных вулканических извержениях.

Расплавленная почва поглощала мегалополисы[40] еще до подхода фронта бомбардировки, лишая их обитателей пары драгоценных часов жизни. Заводы, ради сохранения которых 413-я экспедиция прилагала огромные усилия, осыпались в лавовые реки.

Уже бывало, что во имя Императора миры полностью зачищали от строптивого населения, однако не с такой расчетливой жестокостью, как на Гардинаале Прим. Кара, выпавшая местным жителям, бесконечно далеко вышла за рамки обычного коллективного наказания. Даже орды Псов Войны[41] никогда не устраивали настолько беспощадных и тотальных геноцидов.

Обстрел завершился вместе с оборотом планеты.

Мир, сутки назад заселенный от полюса до полюса сотнями миллиардов людей, превратился в дымящийся шар оттенков искореженной стали и красной магмы. Скрипы и стоны опустошенных сверхгородов, похожие на вой неприкаянных душ, тихо отдавались даже на орбите: их воспринимали спектральные авгуры и географумы космолетов Железных Рук.

Уцелела лишь одна узкая полоска суши, идущая параллельно экватору. Комплекс взаимосвязанных укреплений на территории капитолиса, удачно расположенный в зоне тектонической стабильности и прикрытый мощными пустотными щитами, по-прежнему стоял, пусть и окруженный теперь стометровым рвом с лавой.

Кто-нибудь нанес бы по цели еще несколько ударов, чтобы обрушить грунт под ней. Кто-нибудь сбросил бы на планету вирусные бомбы или сжег ее атмосферу. Например, так поступил бы Пертурабо.

Но зачем нужна война, если не для демонстрации личной силы?

Феррус хотел посмотреть в глаза умирающим гардинаальцам. Он желал увидеть тот момент, когда враги поймут, что всегда были слабыми.

И поэтому война пришла к ним.

Астартес X легиона в лучших доспехах стояли навытяжку по центуриям, плотными квадратами из десяти рядов по десять бойцов. Их отшлифованная и отполированная броня сверкала, как стекло. На ней уже закрепили лавровые венки. Мерцала серебристая отделка. Воины сжимали болтеры в кулаках, безупречно черных или отливающих холодной сталью имплантатов, смазанной маслом. Оружие сияло под светоносными геммами Учебного зала так, словно каждый космодесантник держал важную для него вещь из серебра.

В каждой десятой центурии виднелись небольшие вставки других цветов — боевые братья Ультрамаринов и Детей Императора. Всего здесь собрались триста центурий Легионес Астартес в блеске славы, но если бы Феррус Манус закрыл глаза, то присутствие воинов выдало бы только гармоничное гудение тридцати тысяч силовых доспехов. Бойцы молчали как убитые.

— Я несовершенен, — пробормотал медузиец так тихо, что услышал его только другой примарх.

— В чем дело, брат? — Фулгрим пришел на смотр в роскошном, но мрачном облачении. Пурпурный блеск его бесподобных парадных лат приглушали слои матовых лаков и целительных бальзамов. — Самобичевание? Это на тебя не похоже.

Феррус только хмыкнул. Кратко пропели трубы, и слуги в дальнем конце зала отворили громадные двери. Вошла угрюмая процессия воинов в доспехах, но с непокрытыми головами: так они выражали уважение к павшим. В группе преобладали Железные Руки, однако с ними шли Дети Императора, Ультрамарины и даже один из выживших легионеров Тысячи Сынов. Космодесантники несли похоронные носилки с тремя свинцовыми гробами.

Фениксиец проследил за взглядом брата:

— Что бы ты ни думал, даже Первый экспедиционный флот несет потери.

Манус ничего не ответил. Вечно беспокойными серебристыми глазами он смотрел, как гробы плывут между взирающими на них центуриями к помосту, который воздвигли для примархов, желающих почтить жертву своих сыновей.

— Гардинаальцы сдались, разве нет? — прошептал Фулгрим, не отводя чуткого и благожелательного взгляда от степенно движущегося шествия. — Все до единого, как только разошлась весть о судьбе их столичного мира. Я бы заявил, что ты спас немало жизней.

— Не хотел я спасать жизни.

— Знаю, брат.

Прошагав по залу, боевые братья опустили одр перед примархами. Другие воины из самых заслуженных центурий, выйдя из строя, покрыли три гроба знаменами легионов. Среди носильщиков стоял по стойке «смирно» Амадей Дюкейн в безупречных глянцевито-черных латах. Лорд-командующий вздрагивал, упорно запрещая себе поддаваться эмоциям.

— Какое имя получит эта система? — тихо продолжил Фулгрим. — Пятьдесят два-Девять?

— Можешь поспорить о названии с Жиллиманом. Меня не интересует судьба планет, где я уже закончил войну.

— Наш дорогой брат, кажется, чем-то занят. — Фениксиец вскинул глаза. — По нему видно: составляет в голове целое приложение к своим трудам на материале этой кампании.

Феррус глянул на другую сторону возвышения.

Примарх XIII легиона и 12-я экспедиция в полном составе прибыли ровно через день после зачистки Гардинаала Прим. Флот вышел из варпа с заряженными орудиями, но перед ним предстала система, уже приведенная к Согласию. Робаут встретил новость с облегчением, которое быстро превратилось в гнев, стоило Ультрамарину узнать подробности. Когда Жиллиману сообщили о том, как Манус обошелся с Уланом Цицером, и о том, как погиб магистр ордена, повелитель Макрагга пришел в немыслимую ярость.

Манус не сомневался, что Робаут пропустит церемонию. Однако брат все же пришел, облаченный, словно король-воин, в белый плащ и боевые доспехи царственного ярко-синего цвета, с золотой отделкой и державной Ультимой, вытисненной на оплечье. Возмущенный, но уравновешенный, рассерженный, но величавый, Жиллиман воплощал собой все, к чему стремился Феррус.

— Знаешь, он восхищается тобой, — заметил Фулгрим, прочитав мысли Мануса без всякой телепатии. Их объединяла связь, возникающая лишь между самыми близкими братьями. — Чрезвычайно. Говорил при мне, что считает тебя и Дорна величайшими из нас.

— Это чувство не взаимно, — фыркнул Манус, отвернувшись от Робаута.

Примархи едва не пропустили начало речи Дюкейна. Голосом, надломленным от горя, он заговорил об Объединении Центральноафрикейского региона и о том, как впервые встретился лицом к лицу — и мечом к мечу — с выдающимся юным капитаном по имени Акурдуана.

Феррус уже слышал эту историю.

— Я думал, что сумею вести другие легионы так же удачно, как мой собственный. Оказалось, для этого мне не хватает терпения.

Повелитель Третьего издал приглушенный смешок, и Манус сердито уставился на него.

— Брат, ты не «несовершенный», ты… — Фулгрим посмотрел вверх, будто выискивая нужное слово среди звезд за гигантскими стрельчатыми окнами.

— Если скажешь «особенный», я ударю тебя у всех на виду.

В тоне Ферруса звучала злость, но брат усмирил ее ослепительной улыбкой. Такой уж силой он обладал. Немногие существа в Галактике осмелились бы поднять руку на Мануса, и Фениксиец входил в их число.

Любой посторонний заметил бы только то, как один родич утешает другого. После сегодняшней церемонии многие будут рассказывать, как грозный и безжалостный Горгон исполнился скорби на похоронах Улана Цицера, Интепа Амара и Акурдуаны.

Такой уж силой обладал Фулгрим.

Завершив элегию, Амадей утер со щеки нечаянную слезу и отошел от ряда гробов. Представители XIII и XV легионов вышли вперед, чтобы по очереди поведать о доблести павших товарищей.

— Ты оказал нам большую честь, позволив Дюкейну говорить над телом Акурдуаны, — произнес Феррус.

— Мы все здесь братья, — отозвался Фениксиец. — Все начинали с одного и того же.

Манус кивнул.

— Я назначил Соломона Деметра на пост капитана Второй роты, — добавил Фулгрим.

— Он произвел впечатление на Сантара.

— Облик роты неизбежно изменится, — вздохнул повелитель Детей Императора. — В Акурдуане было что-то… неповторимое.

— Воины приспособятся, — заявил Манус уже более жестким тоном. — Станут сильнее, чем раньше.

Центурии, начиная с передних, зашагали мимо возвышения. Отсалютовав гробам, носильщикам одра и примархам, легионеры выходили из зала.

Пока внизу шли воины, Горгон полностью развернулся к Фениксийцу и заглянул в его бездонные пурпурные глаза:

— Я полагаю, до тебя дошли слухи о том, что Император намерен покинуть Крестовый поход сразу же после того, как воссоединится с последним из пропавших сынов?

— Он ничего такого не говорил, если ты об этом спрашиваешь.

Хмыкнув, Феррус скрестил руки на груди и перевел взгляд на носилки.

— Хочу, чтобы ты знал: если назначат не меня, я все равно поддержу любого, на кого падет Его выбор.

— «Все равно»?

— Ты понимаешь, о чем я. — Манус искоса взглянул на брата, но его глаза остались неподвижными и непроницаемыми, как серебряные озерца. — Можешь хоть что-нибудь рассказать мне о нашем отце?

Фулгрим пожал плечами:

— Он привел нас на планету под названием Молех. Мы завоевали ее. Ничего примечательного, насколько я помню. Довольно рутинная операция.

Горгон в этом сомневался. Кампания, где собрались четыре полных легиона, либо произошла вследствие каких-то грандиозных событий, либо станет их причиной. Феррус мог подтвердить это примером и уже открыл рот, но тут Фениксиец оживился, хотя его лицо по-прежнему выражало безраздельное горе родителя, потерявшего сына:

— Я встретил нашего нового брата!

— Каким он тебе показался?

— Называет себя Ханом, но я не вполне уверен, что ему понятно значение этого слова. Он весьма… дикий. — Фулгрим усмехнулся. — Думаю, тебе он понравится.

— Вот почему я ценю твою компанию, брат, — прошептал Манус в ухо повелителю Третьего, внимательно глядя на неподвижного, как статуя, Робаута Жиллимана в дальнем конце возвышения. — Ты всегда видишь только мои лучшие качества.

Буреносцы — название X легиона до воссоединения с примархом.

Искаженная цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет» в пер. М. Лозинского.

Фелгаррти — один из регионов Медузы.

Сублимация — процесс перехода вещества из твердого состояния сразу в газообразное, минуя жидкое.

Эбру (также марморирование, или мраморирование) — техника создания на поверхности предмета «мраморной» структуры (например, цветных разводов), с использованием специальных методик и красок.

Агиография — богословская дисциплина, изучающая жития святых, богословские и историко-церковные аспекты святости.

Тугра (тогра) — в Османской империи персональный знак правителя, содержащий его имя и титул.

Искаж. Манарага — вершина на Приполярном Урале, в пятнадцати километрах к западу от горы Народной.

Диорит — горная порода темно-зеленого или коричнево-зеленого цвета. Со времен Древнего Египта и Месопотамии используется для облицовки зданий, изготовления ваз, столешниц, постаментов и т. д.

Вексиллярий (от лат. vexillarius, от vexillum — знамя, штандарт) — название знаменосца в армии Древнего Рима.

В ходе абляционных операций производится удаление или разрушение (прижигание) некой части из совокупности биологических тканей.

Фамулус (лат. famulus) — слуга или помощник, в особенности у врачей, ученых или профессоров высших учебных заведений.

Пельтасты — разновидность легкой пехоты в Древней Греции, часто использовались как застрельщики, метавшие дротики. Получили наименование по названию щита — «пелта».

Компенсация (в психологии) — защитный механизм психики, заключающийся в бессознательной попытке преодоления реальных и воображаемых недостатков.

Гиперкомпенсация — особый вид компенсации, при которой усилия, как правило, чрезмерно большие, направлены не на достижение некой «нормы», а на обретение превосходства над окружающими.

«Искусство войны» — наиболее известный древнекитайский трактат о военной стратегии и политике.

Тандыр — печь-жаровня, мангал особого шарообразного или кувшинообразного вида для приготовления разнообразной пищи у народов Азии.

Таджин, или тажин, — блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба, а также специальная посуда для приготовления этого блюда (массивный керамический горшок, плотно закрытый высокой конической крышкой).

Орган-летописец — одно из названий омофагии, имплантата Астартес, позволяющего извлекать информацию из потребленной пищи.

Лацерна — плащ с капюшоном, надевавшийся древними римлянами в дождливую погоду поверх тоги.

Сфенел — в древнегреческой мифологии царь Микен, сын Андромеды и Персея, победителя Медузы Горгоны.

Согласно упомянутой легенде, когда Манус утопил Азирнота в лаве, живой металл, из которого состояло тело существа, перетек ему на руки.

Нейроглоттис — вживляемый в горло орган космодесантника, предназначенный для определения токсичности атмосферы и пищи.

Вибрато (итал. vibrato, лат. vibratio — колебание) — периодические изменения высоты, силы (громкости) или тембра музыкального звука или пения.

«Грозовой ястреб» (не путать с десантным кораблем «Громовой ястреб») — истребитель-перехватчик Космодесанта.

Тагмата Омниссия — в эпоху Великого крестового похода одна из трех ветвей вооруженных сил Механикум (наряду с Коллегией Титаника и скитариями), состоявшая из армий феодального типа, которые формировались в мирах-кузницах.

«Вилка», или «сэндвич», — прием в групповом воздушном бою, при котором два союзных истребителя совместно маневрируют таким образом, чтобы один из них поразил цель.

Секция — минимальное по размеру подразделение элитных частей Имперской Армии. Три секции образуют терцию

Неокортекс (новая кора) — новые области коры головного мозга, которые отвечают за высшие нервные функции: сенсорное восприятие, выполнение моторных команд, осознанное мышление и речь.

Фелиды (лат. felidae) — латинское название семейства кошачьих.

Аллель — один из возможных структурных вариантов гена.

«Грозовой владыка» — редкий противопехотный вариант «Гибельного клинка». Вместимость — сорок пассажиров.

Очевидно, речь идет о крупнейших битвах Третьего крестового похода в Святую Землю (1189–1192 гг.).

Метаматериал — композиционный материал, характеристики которого обусловлены не столько свойствами составляющих его элементов, сколько искусственно созданной периодической структурой.

«Контемптор» — тип дредноута, разработанный до Ереси Хоруса, более крупный и мощный, чем стандартные шагатели. Имеет ряд систем, схожих с теми, что использовались в автоматонах Легио Кибернетика.

Вероятно, отсылка к Первой Женевской конвенции (1864 г.).

Фольговое одеяло (изотермическое покрывало) — одеяло, предназначенное для временного уменьшения теплопотерь человеческого тела. Представляет собой тонкую пленку из термопластика, покрытую металлизированным отражающим материалом.

Нанше — шумерская богиня, покровительница рыбной ловли и гадания.

Шекспир У. Генрих IV. Часть первая, акт V, сцена 1. Пер. В. Морица, М. Кузмина.

Бас-профундо (итал. basso profondo — глубокий бас) — очень низкий мужской голос.

Мегалополис — наиболее крупная форма расселения, образующаяся при срастании ряда городских агломераций.

Псы Войны — название легиона Пожирателей Миров до воссоединения с примархом.

«Медуза» — тяжелое осадное орудие, устанавливаемое на буксируемую платформу или монтируемое на шасси «Химеры».

«Скорпий» — название пусковой установки и ракет с имплозивными боеголовками, предназначенными для поражения легкой техники и пехоты в тяжелой броне. Устанавливались на РСЗО «Вихрь».

Bellum Sacrum — «Священная война» (лат.).

Cards Luna — «Собачья луна» (лат.).