В помпезной палатке было невыносимо жарко: брезент плохо сдерживал гнетущий зной болота вокруг. Дополнительно все усугублялось давкой тел солдат Астра Милитарум, распиханных по складным стульям. Двое особенно дюжих экземпляров стояли по бокам от меня, как бы в качестве охранников. Однако их истинная функция состояла в том, чтобы гарантировать, что я исполню назначенную роль. Ведь хотелось мне того или нет, но я был их главным свидетелем.
Обвинитель уже присутствовал. Командир танка Басслер, до сих пор одетая в полевую форму. Ее плечи были обнажены, и кожу на них покрывала грязь и боевые шрамы, но мой взгляд притягивали к себе ее нижние конечности. Не знаю, как она лишилась ног. Несомненно, это был сюжет о героизме и долге. Однако их заменили на стальные когтистые лапы, напоминавшие о пернатых хищниках. Расхаживая перед судейским местом характерной птичьей походкой, она могла бы выглядеть комично. Но я узнавал выражение ее глаз. Мне уже случалось видеть такое прежде как у союзников, так и у врагов. Это были мертвые глаза хладнокровного убийцы, а ее когтям хватило бы остроты, чтобы одним взмахом выпотрошить человека.
Я напрягся, когда тамбур палатки раскрылся, и в импровизированный зал суда вошел майор Малешан. Он был облачен в свою парадную форму, хотя та уже испачкалась от болотной воды, как и все остальное на этой проклятой планете. По левую руку от него вышагивал офицер Астра Милитарум, которого я не опознал, однако человек справа был мне знаком. Командир звена Градеолус из Аэронавтики Империалис, блистательный в своем летном комбинезоне. Его усы были искусно навощены в подобие кабаньих клыков. Он не входил в мою эскадрилью – по крайней мере, официально, хотя с учетом наших потерь это могло успеть измениться с утра. Проходя мимо, он кивнул мне и, прикрыв рот, прошептал так, что наверняка услышала вся палатка:
– Держитесь, старший сержант Джеймес. Вам нужно лишь сказать правду.
Я крепче сжал молитвенные четки. Правду. Как будто это было так просто. Как будто мои показания не обрекут товарища на смерть, или в лучшем случае на заточение в какой-нибудь колонии-поселении. Я подозревал первый вариант, поскольку Малешану требовался показательный пример. Возможно, именно поэтому там находились солдаты Астра Милитарум с закинутыми за плечи лазганами. Возможно, суд являлся лишь прологом к казни.
Майор Малешан уселся на свое место, Градеолус и второй офицер разместились по сторонам от него. Триумвират, которому якобы поручено определить вину обвиняемого. Вот только по тому, как Малешан переговаривался с командиром танка Басслер, казалось, что он уже принял решение. Я сомневался, что неизвестный офицер выступит против него, так что оставался только командир звена Градеолус. В одиночку тот не мог перевесить остальных, даже если бы захотел. Его присутствие служило лишь для того, чтобы придать процессу видимость правомерности – как и мои предстоящие показания.
Малешан грохнул по столу рукоятью своего лазпистолета, заставив умолкнуть перешептывания, гулявшие внутри брезентового судилища. Однако заговорил он не сразу, а вместо этого неторопливо встретился глазами с присутствующими. Он не выглядел ни рассерженным, ни жизнерадостным – выражение его лица было подобрано, чтобы передавать мрачность заседания. Когда он подал голос, это прозвучало почти как вздох.
– Настоящим созываю данное слушание во имя Империума на основе чрезвычайных полномочий, относящихся к зоне активных боевых действий. А учитывая то, насколько активны эти боевые действия, я намереваюсь провести суд со всей рациональностью. Я не стану тратить время на пересказ обстоятельств, которые привели нас сюда, поскольку большинство из присутствующих были свидетелями произошедшего, а те, кто не был, без сомнений слышали о нем от выживших.
Он сделал паузу, чтобы пристально посмотреть на слушателей, но его взгляд смягчился, встретившись с моим. Возможно, он попытался донести извинение или же сочувствие к моему положению. Если так, то его старания подрывало присутствие охранников. В сущности, все присутствующие принадлежали к полку Малешана. Все, кроме командира звена Градеолуса, ответчика и меня.
– Вызвать к суду командира звена Люсиль фон Шард!
После его приказа тамбур распахнулся. Внутрь вошла она – со скованными запястьями и синяком на бледной щеке, который, вероятно, оставили те, кто арестовал ее, когда мы вернулись на базу. Однако на губах со шрамом была знакомая насмешливая улыбка, и шагала она с высоко поднятой головой. Минуя меня, она посмотрела в мою сторону.
– Рассказывайте все, ничего не упускайте, – шепнула она, после чего охранники принялись толкать ее вперед, пока она не оказалась перед импровизированным местом судьи.
– Командир звена фон Шард. Вы обвиняетесь в неповиновении приказам и нарушении служебного долга, приведшим к смерти сотен солдат Бога-Императора. Вы хотите что-нибудь сказать, прежде чем мы продолжим?
– Что-нибудь? – Она нахмурилась. – Ну, если суду так угодно, я процитировала бы слова моего отца, прославленного героя, полковника Гороты фон Шарда. Однако я не целиком заучила этот пассаж, поэтому, если никто не против, я совершу короткое путешествие в ставку командования, выберу несколько томов его мемуаров и вернусь всего через несколько дней. Кому-нибудь что-то нужно?
Ей в лицо ударил приклад лазгана, голова дернулась вбок. Она зашипела от боли, и суд начался.
Всего днем раньше я наблюдал, как солнце восходит над туманными топями Бахуса, и в его рассеянном свете появляется колонна бронетехники во всем ее великолепии. Стоит признать, великолепия было бы больше, не будь машины покрыты комками болотной дряни. В теории, пехотные транспортеры «Химера» являлись амфибиями, идеальными для этого типа окружающей среды. Однако грязь лезла повсюду, проникая в смотровые окна и забивая танковые гусеницы. Переход даже на несколько миль требовал практически постоянного обслуживания и очистки. Впрочем, в тот день это не имело значения, поскольку от нас не требовалось никуда двигаться. Зеленокожие шли на нас.
Через сенсоры штурмовика «Стервятник» я наблюдал, как подо мной солдаты Астра Милитарум готовили свою оборону. На такой местности невозможно было разместить траншеи или минные поля, но они изо всех сил старались закрепить свой фронт по стволам гигантских мандаковых деревьев, а глубоко в грязи расставили бочки с прометием, к которым прикрепили импровизированные подрывные заряды. За приготовлениями надзирала командир танка Басслер, вцепившаяся своими когтистыми ногами в корпус боевого танка «Леман Русс», гусеницы которого подверглись обширному модифицированию, чтобы дать машине шанс на болотах.
Я увидел, как она бросила взгляд на «Стервятник» и пробормотала что-то, вызвавшее смех у ближайших к ней бойцов. Знаю, они не питали ко мне особой любви. Это было не личное: я олицетворял собой Аэронавтику Империалис, тех наглых пилотов, кто проносился над головой, никогда не марая рук о лопату или штык. Наши ботинки редко ступали в трясину. Никто из нас не терял конечностей из-за пропитанной заразой грязи.
Рука Басслер метнулась к воксу. Через мгновение у меня в ухе затрещал ее голос:
– Джеймес?
– Сэр?
– Доложите обстановку.
– Основная группировка орков направляется в нашу сторону. Разведка подтвердила, что у них нет авиации, и наши силы обезопасили воздушное пространство.
– Подкрепления готовы контратаковать?
– Да, сэр, – ответил я. – Заправлены и на старте. На полном ходу смогут оказаться здесь через несколько минут.
– Хорошо. Когда зеленокожие вступят в бой, мы задействуем истребители и уничтожим их. Шард должна отреагировать в тот же миг, как я отдам приказ. Донесите это ясно.
– Да, сэр, – сказал я, и ее вокс отключился. Я привык передавать подобные приказы. Как утверждалось, причиной являлась локальная интерференция, вызывавшая необходимость в дополнительной высоте для усиления сигнала вокса. Но на самом деле я подозревал, что выступаю в роли посредника из-за темпераментов наших командующих офицеров.
Тем не менее, я демонстративно стал подниматься вверх, пока «Стервятник» не повис в сотне футов над трясиной. Включил вокс и столкнулся со шквалом помех, пока сквозь них вдруг не прорезался знакомый голос:
– Что еще?
– Сэр? Это старший сержант Джеймес. У меня дополнительные сведения от командира танка Басслер.
– Кого?
– Нашего временного командующего, сэр.
– О, это та, что с металлическими ногами?
– Да, сэр.
– Ну, рассказывай. Война окончена, и мы можем вернуться домой? А то я не уверена, что местный климат мне подходит. У меня нежная кожа.
– Нет, сэр. – Я вздохнул. – Командир танка Басслер затребовала, чтобы я подтвердил, что подкрепления готовы к старту.
– Ясно. Извини, Джеймес, но это, похоже, дословно ее прошлый приказ.
– Да, сэр.
– Разве повторять один и тот же приказ не изрядная бессмыслица?
– Возможно, сэр. Я просто делаю то, что велели.
– Отнюдь. Еще ты прерываешь мое купание.
– Купание, сэр?
– Именно. И очень необходимое, учитывая, насколько отвратительна эта планета. Я чувствую себя грязной, просто глядя на нее. Бог-Император его знает, каково должно быть реально пробираться сквозь эту мерзость.
– Сэр… нам нужно, чтобы вы были готовы передислоцироваться в тот же миг, как мы заметим врага. Командир танка Басслер твердо…
– Ох, Джеймес, успокойся. У меня полотенце под рукой, а «Мендакс Матертера» полностью заправлена и готова к полету.
– Ваша «Молния»? – спросил я, представляя себя эту машину. – Но это же истребитель для завоевания воздушного превосходства. По приказу командира танка Басслер вы должны были пилотировать «Мститель», чтобы максимизировать поддержку наземных войск.
– Прости, мне кажется, вокс дал сбой, потому что на секунду звучало практически так, будто ты пытался давать мне, командиру звена Люсиль фон Шард, величайшему асу-истребителю нынешней и любой другой эпохи, советы по простейшему воздушному бою. Но ты же не стал бы этого делать, правда, Джеймес?
– Нет, сэр.
– Ведь это было бы не только оскорбительно, но еще и указывало, что ты превратился в лопочущего дурачка. Или, может быть, получил рану в голову. В этом дело? Ты головой ударился? Попробуй потрясти ей из сторону в сторону и посмотри, не шлепнется ли что-нибудь наружу.
– Мои извинения, сэр. Я просто…
– Или это попытка уклониться от боя на передовой? Ты изображаешь кретинизм, чтобы я освободила тебя от обязанностей? Дай мне поговорить с твоим вторым пилотом.
– У меня нет второго пилота. У нас нехватка персонала.
– Жаль. Что ж, тогда тебе, видимо, придется выкарабкиваться, пока не придет время мне вылететь вас спасать.
Я уже собирался ответить, когда мой взгляд за что-то зацепился.
Вот, на горизонте. В утренний туман вливались дымные следы, образовывавшие маслянистые облака, которые имели зеленый оттенок в рассветном свете. Внизу я увидел, что Басслер собирает свои силы.
– Сэр? Они идут.
– Что, сейчас?
– Да, сэр.
– Ладно. Скоро буду у вас, – вздохнула она с отчетливым раздражением. – Мне только надо промыть волосы.
Шард молча сидела на скамье подсудимых, пока Басслер бранила ее, и по большей части оставалась бесстрастной, несмотря на душераздирающий отчет о последующих событиях. Хотелось бы, чтобы описания бойни являлись преувеличениями, сделанными для подкрепления позиции Басслер. Однако правда была вполне изобличающей.
– Половина моих солдат лежит мертвыми в том болоте! – прогремела Басслер, ткнув пальцем в обвиняемую. – Из выживших еще половина, скорее всего, погибнет от инфекции из-за грязной воды. Каждый с радостью отдал свою жизнь за Бога-Императора, но это не значит, что ими следует разбрасываться так напрасно, потому что один пилот неспособен выполнить простой приказ и предоставить критически важную поддержку с воздуха.
Она глянула на судейское место.
– Мы все служим по-разному. Астра Милитарум – это наземные силы, тот бастион, о который разбиваются враги Империума. Но мы доверяем воздушную поддержку и перевозку наших бойцов Аэронавтике Империалис. Этот бой должен был стать примером того, чего можно добиться, когда мы работаем вместе. Вместо этого мои силы бросили, мои войска перемололи, все призывы о помощи остались без ответа.
Она мгновение помолчала, позволив своим словам повиснуть над судом, а затем посмотрела на меня. Это был неприятный опыт. Ее глаза не соответствовали пронзительной интонации. Они были холодными и безучастными, как у готовой к атаке змеи.
– Я вызываю к суду старшего сержанта Томаса Джеймеса.
Мои охранники уже поднимали меня, а в руку сунули священный текст Экклезиархии, и я принес присягу. Пока я говорил, мой взгляд перескочил на Шард. Она глянула на свой хронометр, нахмурилась, а потом посмотрела на меня. Я не мог распознать выражения ее лица. Она искала милосердия? Какого-то оправдания произошедшего? У меня не было желания обрекать ее на смерть. Хотя мне не слишком нравился ее едкий юмор, она спасала мою жизнь больше дюжины раз. Утрата Шард еще сильнее ослабила бы наши и без того поредевшие силы. Однако я поклялся именем Бога-Императора не произносить лжи. Я не мог ее спасти.
Басслер улыбнулась мне, хотя ее глаза остались все такими же холодными и мертвыми.
– Джеймес, сперва я хотела бы поблагодарить вас за помощь. В отличие от некоторых, вы сражались вместе с моими бойцами и несли службу с честью. Итак, я понимаю, что природный инстинкт велит вам защитить старшего по званию. Однако ваша высшая верность должна принадлежать Империуму. Вы должны говорить правду. Вы понимаете?
Я кивнул.
– Ну что ж, пожалуйста, расскажите нам о битве.
Первая волна орков неслась к нам на непрочных аэроботах, скользивших по болотам. Они так и не вошли в зону досягаемости лазганов, их разорвало на части шквалом снарядов и спрятанной взрывчаткой, а уцелевшие погрузились в грязную воду. Однако они надвигались сквозь дым и пламя, ревя дикий боевой клич. Их ответный огонь был спорадическим и безвредно стучал по корпусам наших танков. Но я уже сражался с зеленокожими раньше и знал схему. Они будут атаковать волнами, проверяя нашу оборону и при каждой потере оставляя обломки. Дым затуманит нам зрение, остовы перекроют линии обстрела. Понадобится загружать снаряды, перезаряжать энергоячейки. Достаточно будет всего одного просвета, чтобы они прорвались.
Я оставался позади, готовясь заткнуть любую щель. Пушки «Каратель» на «Стервятнике» собрали бы с орков кровавую жатву, но они жгли боеприпасы. От меня требовалось стрелять результативно.
Помню, как увидел тот аэробот, которому предстояло нас погубить, хотя тогда я еще об этом не знал. Он походил на прочие в той же мере, в какой они походили на все, кроме самих себя – разнородное собрание металлолома и обломков, наваренное на платформу и приводимое в движение турбовентилятором. Его выделяло только необычное устройство, установленное на носу, которое напоминало медную сферу, однако я был больше сосредоточен на множестве орков, цеплявшихся за корабль и с воем мчавшихся к нашим порядкам. Он был одним из дюжины, но наш обстрел вскоре проредил их ряды, пока не осталась только эта машина. Удача, подумал я, и, возможно, это сыграло свою роль. Пока корабль приближался, я увидел, как Басслер направила на него три лазпушки, мощности каждой из которых хватило бы, чтобы пробить боевой танк.
Первый луч прошел мимо: стрелок недооценил скорость судна. Второй пропорол машину насквозь, оставив зияющую дыру и уничтожив одного члена экипажа, но совершенно не замедлив его. Однако когда третий жгучий луч света ударил в нос, произошло что-то странное. Он должен был разорвать аэробот на куски, но вместо этого последовала слепящая зеленая вспышка, похожая на изумрудную молнию. Даже глядя через сенсоры «Стервятника», я практически лишился зрения от выброса. У солдат внизу такой защиты не было. Ослепнув, они не могли направлять свой огонь. На мгновение обстрел стих.
И корабль достиг цели, протаранив «Химеру». Столкновение раскидало орков во все стороны. От экипажа из людей остались бы только размазанные пятна на корпусах вокруг, но зеленокожие пришли в себя после удара и бросились в атаку с дикарскими клинками и крупнокалиберными пистолетами. Полуослепшие солдаты пали перед их яростью, но еще хуже была сумятица – войска вокруг оказались между необходимостями поддерживать огневую дисциплину и отбивать орков, которые уже неистово прорывались через их ряды.
Я увидел, как Басслер, все еще стоя на «Лемане Руссе», орет приказы, перекрикивая грохот. Рядом с ней взобрался наверх один из зеленокожих, но она поднырнула под его удар и отмахнулась ногой, снеся ему голову с плеч своей когтистой ступней. Другие орки падали, повергаемые числом, однако следующая волна аэроботов уже почти достигла наших порядков.
В моем воксе затрещал голос Басслер:
– Джеймес? Вводите все воздушные силы сейчас же!
– Что случилось после того, как я отдала приказ?
Басслер уставилась на меня теми холодными глазами. Я отвел взгляд и посмотрел сперва на мои молитвенные четки, а затем на Шард, сидевшую на скамье. Она продолжала пристально глядеть на свой хронометр.
– Я приказал моей группе вступить в бой и передал командованию запрос на дополнительные ресурсы.
– Я помню, как ваша группа вступила в бой, – произнесла Басслер, кивнув. – Нас вполне могли задавить в тот момент, если бы не «Стервятники».
Она была права. Мы дали волю своей огневой мощи, вися над фронтом, будто мобильные турели, рассчитывая на то, что неточность орков обеспечит наше выживание, и останавливая поток зеленокожих.
– Ваши действия предотвратили разгром, – продолжила Басслер. – Я хвалю вас. В сущности, я бы хотела похвалить и ваших товарищей по группе. Это возможно?
– К сожалению, нет, сэр.
– И почему же?
– Они мертвы, сэр.
– Поясните. Почему они умерли?
– Старшего сержанта Халета зацепила орочья ракета. Но он сумел направить свою машину в их ряды, уничтожив множество аэроботов. Старшего сержанта Плеймера сбили, когда прибыли вражеские авиационные средства.
Басслер покачала головой, сверля меня своими холодными глазами.
– Мой вопрос был не в этом. Я спросила не как они умерли. Я спросила, почему.
Мой взгляд метнулся на Шард. Та пожала плечами. Басслер наклонилась поближе.
– Почему они умерли?
– Где наша проклятая воздушная поддержка?
Я не смог бы ответить, даже если бы захотел. У меня не было второго пилота, и требовалась каждая йота моего умения, чтобы удерживать «Стервятник» в воздухе. Небо озаряли снаряды и взрывы, внизу проносилась орда орков. Нашу линию обороны уже давно захлестнули, корпуса большей части боевых танков превратились всего лишь в укрытия. Но орки продолжали прибывать. Они бы гораздо раньше смяли наземные силы, если бы не кружившие наверху «Стервятники». Однако мои «Каратели» почти израсходовали боезапас, а после падения Халета прореживать орочьи порядки остались только мы двое.
– Джеймес? Где, черт возьми, Шард и те «Мстители»?
– Подождите, сэр, – отозвался я. – Плеймер, мне нужно подняться выше и усилить сигнал. Прикрой меня.
– Трата времени. Она не придет.
Я не ответил, хотя и подозревал, что он прав. Я отправил сигнал еще в тот момент, когда Басслер отдала свой приказ. Самолеты находились в нескольких милях от передовых. Они должны были оказаться тут через считанные минуты. Но несмотря на мои попытки подать им знак, наградой мне стали только помехи и пара выхваченных слов.
– Шард? – прокричал я. В ухе свистела обратная связь. – Шард, нас здесь уничтожают. Нам нужна воздушная поддержка. Где…
Снова полыхнул свет изумрудного оттенка. Почти как молния, если бы не безоблачное небо. Я не видел его источника. Вокс зашипел, а затем вдруг снова ожил:
– …ввели в бой свои истребители?
– Что? Шард, прием. Вы нужны нам!
– Извини, что? Ты сказал, что орки применили свои истребители?
– Нет! Я сказал, что нам нужны наши истребители! Какого черта вы дурачитесь? Без них орки захлестнут…
Мои слова поглотил взрыв. Внизу я увидел, что «Стервятник» Плеймера пропал в огне, и его обломки водопадом сыплются на сражающихся под ним. Сперва я предположил, будто в него попала шальная ракета. Но затем заметил на горизонте пятнышки, которые быстро приближались. Три силуэта, мчавшихся высоко наверху, и каждый из них изрыгал назад облако зеленоватого дыма.
Орочьи истребители.
Наши «Стервятники», столь эффективные против наземных войск, во всем уступали надвигавшимся самолетам. Хуже того, я узнал очертания ведущего. Техника орков редко выглядела единообразно, но мне не доводилось видеть ни одной другой машины, обладавшей восемью крыльями, каждое из которых украшали крупнокалиберные автоматические орудия.
– Железный Кальмар, – прошептал я. По правде сказать, раньше это имя казалось мне комичным, как и многие прозвища, присваиваемые вражеским истребителям. Однако это было до того, как на моих глазах он открыл огонь. Пусть орки и не ценят точность, но при таком количестве орудий, стреляющих в унисон, было невозможно промахнуться. Остатки нашей линии обороны подо мной разодрало в клочья, град пуль рвал и орков, и людей. Но они могли пережить потери, а мы нет.
В воксе послышался голос Шард, которая хотела подтверждения присутствия Кальмара. Однако я обнаружил, что не могу заговорить, лишившись дара речи от рева тех пушек.
Когда я умолк, Басслер улыбнулась. Уголком глаза я заметил, что Шард жестом предлагает мне продолжать, но я уже сказал свое.
– Благодарю вас, старший сержант Джеймес, – произнесла Басслер. – И за вашу службу, и за искренность. Поскольку ваши показания ясны. Ваши товарищи по группе и мои бойцы проделывали достойную восхищения работу и сдерживали наступление орков, несмотря на ограниченную поддержку с воздуха.
Она бросила взгляд на Шард и продолжила:
– Однако это было до того, как появились те орочьи истребители. Истребители, хочу добавить, которых бы и близко от наших порядков не оказалось, если бы Аэронавтика Империалис выполнила свою работу и обезопасила воздушное пространство. Но даже тогда у нас был бы шанс, будь там наши истребители, которые бы их отогнали. Но где же была наша воздушная поддержка? Где была уважаемая командир звена фон Шард?
Она посмотрела на Шард, которая пожала плечами.
– В тот момент? Думаю, на подходе, готовясь спасти жизнь вам и всем присутствующим. Кстати, не за что.
– Вы будете молчать, пока вас не вызовут! – прогремела Басслер. Ее голос был таким громким, что палатка содрогнулась. Шард скривилась от шума и потерла уха.
– Это не зона боевых действий, – заметила она. – Можете пользоваться голосом для помещений.
Басслер сделала шаг в ее сторону, царапая своими когтями пол шатра, но прежде, чем она успела что-либо сказать или сделать, майор Малешан ударил по столу своим импровизированным молотком.
– Порядок! – предостерег он. – Командир Басслер, раз уж обвиняемая выглядит столь готовой вмешаться, возможно, нам следует пригласить ее для дачи показаний?
Я быстро посмотрел на Малешана.
– Сэр, могу ли я сперва закончить свой отчет?
Он кивнул.
– Вы это заслужили. Продолжайте.
От наших порядков остались ошметки. Нас бы уже уничтожили, если бы орочьи самолеты обладали приличным вектором поворота. Однако, хотя они были быстрыми и грозными, их редко конструировали с расчетом на маневренность. Мой «Стервятник» каким-то образом еще цеплялся за небо. Возможно, орки не считали его стоящей целью, или же им хотелось за чем-нибудь погоняться после ликвидации наземных ресурсов. Не то чтобы я мог им противостоять. Пушки «Каратель» уже давно опустели, а пытаться навести на истребители тяжелый болтер было все равно что кидаться камнями в мчащийся автомобиль. Я как мог продолжал поддерживать войска Басслер, и надо отдать должное командиру танка – она старалась собрать какую-то противовоздушную огневую силу из всех оставшихся автопушек и зенитных ракет, но эти усилия были тщетны. Нас всецело превосходили. Это была наша изначальная стратегия, развернутая наоборот: теперь орки господствовали в небе и могли не спеша нас истреблять.
Я повторял свои обеты Богу-Императору и просил Его прощения, когда с треском ожил вокс. Это была Шард.
– Джеймес? Ты еще в воздухе?
– Да, командир звена, – вздохнул я. – Еще на пару минут, наверное.
– А где Железный Кальмар?
– Завершает очередной проход. Вырезает еще множество наших солдат.
– Избавь меня от мелодрамы. Дай координаты. Траектории полетов. Примерные скорости.
Я вбил цифры в когитатор «Стервятника», пересылая их Шард.
– Интересно, – произнесла она. – Я хочу, чтобы при их следующем проходе ты поднялся так высоко, как только сможешь, и пошумел. Пусти в ход «Каратели».
– У меня нет боеприпасов.
– Тогда примени разбрасыватели дипольных отражателей, постреляй из тяжелых болтеров. Вылезь наружу и помаши, если придется. Выставь себя целью.
– Сэр?
– Я что, заикаюсь, сержант? У тебя есть приказы.
Вокс замолк. На секунду я задумался, не стоит ли оставить команду без внимания и продолжить бреющий обстрел наземных целей. Но если пойти этим путем, проигнорировать прямой приказ – что удерживало меня в зоне боевых действий? Почему бы не смыться? Вообще бросить Империум?
Я дал клятву. Я исполню свой долг.
Поэтому я поступил, как мне велели, и поднялся высоко над болотом. Сражавшиеся казались немногим больше насекомых. Орочьи истребители закладывали вираж, готовясь к еще одному заходу для атаки.
Я выпустил по ним все, что у меня было. Они находились вне досягаемости, но, возможно, снаряд попал в одну из машин и вызвал достаточно раздражения для нападения. А может, чтобы приманить их, хватило зрелища – одинокий ослабленный штурмовик, которому еле удается оставаться в воздухе. Какой орк мог устоять перед возможностью разнести его?
Так или иначе, они двигались прямо на меня. Я следил за их приближением. Точки быстро увеличивались в размерах, пожирая дистанцию.
Но за ними что-то следовало. Такое же быстрое. Даже быстрее.
– Хорошая работа, Джеймес. Дальше я сама.
Из преследующей машины вырвался луч палящего света, который одним выстрелом отсек три крыла Железного Кальмара. Того пошатнуло, а второй заряд в это время уничтожил сопровождавшие его орочьи самолеты. От силы взрывов Кальмар потерял равновесие и закувыркался в болота.
– Это продолжалось еще лишь несколько секунд. Она их перебила, – сказал я. – А затем ее группа перевела огонь на наземные силы зеленокожих.
– Действительно, – улыбнулась Шард, кивнув Басслер. – Удачно, что я появилась именно тогда. Благодаря мне, мы одолели зеленокожих.
– Мои силы буквально уничтожили! – прорычал Басслер.
– Вы получите еще. Телам, которые ваша порода может бросить в мясорубку, нет предела. Разве не в этом ваша стандартная стратегия? Хотя это слово я использую вольно.
– И это все, что вы можете сказать? Никаких объяснений, почему вы прибыли так поздно?
– Есть миллион причин. Финальные проверки, направления ветра. Кросс-канальные системы подтверждения. Технические вопросы, которые, боюсь, полностью вам недоступны.
– Вот как? – поинтересовалась Басслер, поворачиваясь к судьям. – Командир звена Градеолус? Это звучит правдоподобно? Как-никак, вы выдающийся ас-истребитель и коллега Шард.
Шард при этом закатила глаза, а Градеолус тем временем пригладил усы. Он медленно покачал головой.
– У меня нет желания осуждать товарища, – вздохнул он с не вполне убедительной интонацией. – Но я никогда не подводил таким образом. Этот рассказ не вызывает у меня доверия.
– Ну что ж, – ощерилась Басслер, оборачиваясь лицом к Шард. – Спрашиваю снова: почему задержка?
– Порой такие вещи требуют времени.
– Времени, которое стоит нашим людям их жизней.
– Возможно, – отозвалась Шард. – Хотя, на мой взгляд, прибудь я быстрее, орочьи истребители вполне могли бы иметь надо мной преимущество. А если бы мою машину сбили, не осталось бы никого, чтобы спасти вас.
– Вот так! – триумфально произнесла Басслер. – Обличена собственными словами. Пока мои бойцы в лепешку расшибались ради служебного долга, она выжидала, чтобы сберечь собственную шкуру. У меня больше нет вопросов.
Майор Малешан кивнул и посмотрел на Шард.
– Есть ли смысл формально предлагать вам выступить в свою защиту? У вас есть показания, которые стоит слушать?
Шард бросила взгляд на хронометр.
– Ну, полагаю, я могла бы отметить, что я не офицер Астра Милитарум, а вы не мой командир. Следовательно, этот процесс не соответствует правилам, определяющим…
– Это зона активных боевых действий, – прервал ее Малешан. – В подобных обстоятельствах необходим прагматизм.
– И впрямь.
– Вы отрицаете, что проигнорировали прямой приказ?
– Я выполняла свои приказы. Я предоставила поддержку с воздуха, которая была вам нужна. Солдаты погибли, и это прискорбно. Еще больше погибнет в последующих сражениях. Никто из нас не переживет войну, поскольку война никогда не кончится. Перебранка между нашими силами ничего не дает, только тешит тех, кто неспособен принять эту простую истину.
– Это все, что вы можете сказать? – громко вопросила Басслер. – Мы все умрем, поэтому не имеет значения, как мы уйдем?
– В порядке вещей? Не слишком. Но было бы предпочтительнее тратить время в битве с врагом, а не проведении этого фарсового суда.
– Как вы смеете? – взревел Малешан. – Ваше неуважение оскорбляет Императора!! Я не вижу причин подвергать вас дальнейшему допросу перед вынесением приговора.
Шард еще раз посмотрела на свой хронометр.
– Согласна, – улыбнулась она. – Думаю, я говорила достаточно долго.
Тамбур палатки раздернули. Я встал и отсалютовал, поскольку в просвет вошла знакомая фигура. Командир авиакрыла Просферус, старший офицер 2208-го экспедиционного авиакрыла. Наш командующий.
– Здравствуйте, сэр, – сказала Шард, оставшаяся на своем месте. – Вы почти вовремя.
Просферус не ответил. Его взгляд был устремлен ровно на председательствовавшего Малешана.
– Майор, – кивнул он. – Кажется, вы захватили кое-какие мои активы.
– Эти активы были поставлены под мое командование.
– Да. Ключевое слово «были», – ответил Просферус. – Однако, так как ваше задание завершено, я рассчитываю, что мне вернут моих подчиненных.
– Ваша подчиненная обвиняется в неподчинении прямому приказу.
– В самом деле? – поинтересовался Просферус. – И что же это был за приказ? Дать вашим силам поддержку с воздуха? Как я понимаю, она именно это и сделала.
– Была заметная задержка между…
– А, ну это была моя вина, – отозвался Просферус. – Шард не терпелось вступить в бой, но я получил приказ, который потребовал от меня перенести ее вылет.
– И что же это был за приказ?
– Я хотел бы вам сказать, но мне не разрешено разглашать директивы моего командира. Разве что вы намерены и меня арестовать? Если так, прошу дать мне возможность проинформировать группу «Стервятников», которые кружат наверху. Ведь кто знает, как они отреагируют, если посчитают, что со мной или какими-то моими активами произошло нечто нежелательное?
Он улыбнулся. Малешан уставился на него. Майор сохранил самообладание, хотя его лицо и приобрело лиловый оттенок.
– Это ваше объяснение? Взаимоисключающие приказы?
– Именно. Но не сомневайтесь во мне. Спросите Шард.
Малешан презрительно усмехнулся.
– Чего стоит ее слово? – спросил он. – Командир звена Градеолус, вы можете подтвердить этот рассказ?
Градеолус напрягся, переводя взгляд со своего командира на майора.
– Подобные приказы бывают, – ответил он. – Но большего я сказать не могу.
Малешан яростно посмотрел на него, то же сделал и второй офицер. Казалось, он готов встать, возможно, напрямую поставить под вопрос слова Градеолуса, но Малешан жестом усмирил его, после чего взгляд майора обратился на меня, и на его губах появилась сочувственная улыбка.
– Как насчет вас, Джеймес? – спросил он. – Этот рассказ звучит достоверно? Смею напомнить вам, что вы находитесь под присягой, а Бог-Император проклянет всякого, кто лжесвидетельствует.
Я стиснул свои четки.
– Я… Я пилот низкого ранга, сэр. Я не посвящен в такую информацию. Но по моему опыту, подобные тайные приказы в духе наших операций.
– Вы лжете! – бросила Басслер. – Ваши товарищи мертвы, а вы позорите их память!
– Я не лгу. Я просто не знаю правды.
– Я знаю, – безмятежно произнесла Шард. – И потому-то и задержалась. Я хотела бы быть с вами честной, но мне было приказано хранить молчание. А я никогда не ослушаюсь прямого приказа от командующего офицера, даже ценой своей жизни. В этом отношении мы не такие уж разные, командир танка Басслер.
Она улыбнулась, однако шрам перекосил ее губы в нечто, более похожее на издевательскую ухмылку.
Именно тогда Басслер рванулась вперед и страшным ударом кулака сбила Шард с ног. Она бы продолжила, если бы мои охранники не бросились держать ее, а в это же время Малешан стукнул своим импровизированным молотком по столу.
Мы поспешно шагали к «Стервятникам». Просферус и Шард шли впереди, Градеолус притаился позади меня.
– Слегка припозднились, сэр, – услышал я бормотание Шард, когда мы приблизились к грузовому ангару.
– Избавьте меня, – отозвался Просферус, свирепо глядя на нее. – Когда я получил ваше сообщение, то был наполовину готов оставить вас на смерть. Так бы и поступил, будь у меня достаточно стоящих асов-истребителей. Какого черта произошло?
– Я следовала приказам, – сказала она, пожав плечами. – Вы неделями говорили мне, что Железного Кальмара нужно сбить любыми необходимыми средствами.
– Поэтому вы сознательно отложили атаку, чтобы его выманить?
– Вы же знаете его метод. Дождаться, пока наши силы вступят в бой, а потом появиться из ниоткуда и перебить выживших. Если бы я атаковала слишком рано, существовал риск, что он мог застать меня врасплох.
– Я думал, вы лучшая.
– Так и есть. И в это входит выбор своих боев, – ответила Шард. – Что меня сейчас тревожит, так это то, как хорошо орки начинают обходить нашу оборону.
– Что ж, по крайней мере, сегодня вы устранили одного врага, – вздохнул Просферус, оглянувшись через плечо, – ведь боюсь, что вы создали себе другого.
Я проследил за его взглядом. У входа в палатку стояла Басслер, яростно смотревшая нам вслед.
Шард снова пожала плечами.
– Добавлю ее в список.
– Я так понимаю, вас не беспокоит, что вы встретитесь вновь?
– Не на поле боя. Она будет плескаться в грязи, пока я мчусь вне ее досягаемости.
Ее губы скривились в той глумливой улыбке.
– Она такая же, как и все остальные. Ниже меня.
Тау атаковали окопы криговцев за час до восхода солнца, используя в качестве прикрытия изрядно посеченные и обгоревшие деревья.
Они были облачены в красные боевые скафандры, похожие на те, что воины Крига уже видели ранее, только эти оказались более компактными и почему-то не выделялись на фоне леса, как должны были бы. Казалось, будто бы свет преломляется вокруг них. Дежуривший на посту часовой, взгляд которого на них наткнулся, сразу же проверил свой магнокуляр на наличие дефектов. При этом он продолжал внимательно следить за странным мерцанием в воздухе и, как только убедился, что оно неспешно приближается, поднял тревогу.
Бойцы Корпуса Крига вскочили с коек и толпой устремились к боевым постам у стрелковых ступеней. Их зоркие глаза пристально разглядывали раскинувшееся перед ними и покрытое шрамами воронок поле сквозь темные линзы дыхательных масок. Артиллерийские расчеты заряжали почтенные орудия «Сотрясатели земли», готовясь открыть огонь по первому приказу.
И хотя подготовка велась в тишине – лишь изредка можно было различить отрывистые команды, некоторый шум был хорошо слышен в неподвижном воздухе. Понимая, что скрываться больше не имеет смысла, воины тау разогнали предрассветный мрак залпом импульсного огня. Криговцы уже могли различить силуэты, но все еще не могли сфокусировать на них свои взгляды. Пушки нетерпеливо взревели, когда им наконец дали волю. Неизвестно, попали ли тау под их смертоносные снаряды, но их продвижение почти не замедлилось.
Противник вошел в зону поражения стрелкового оружия и тут же местность озарилась дульными вспышками сотен лазерных винтовок воинов Крига под аккомпанемент характерного треска выстрелов. На фоне ярких импульсных лучей орудий ксеносов их мощность выглядела смехотворной, а скорострельность – невысокой. Однако их владельцам, окопавшимся в окопах, время играло на руку. Выставленные на максимальную мощность лазганы били по броне тау, снижая прочность с каждым попаданием, и вот на землю рухнул сначала один вражеский воин, а за ним другой.
Но враг все же сумел пробиться сквозь бурю лучей лазганов. Ксеносы прорвали заграждения из колючей проволоки, с презрительной легкостью разбросав мешки с песком. Внезапно среди криговцев в передовых траншеях появились шесть, может семь воинов тау. Их боевые скафандры, изготовленные из какого-то нечестивого сплава ксеносов, были легкими, но прочными, что давало им огромное преимущество в ближнем бою. Воины Крига, в свою очередь, значительно превосходили их числом. Даже в тесных траншеях, со звоном в ушах и не имея возможности координировать свои действия, они навалились на атакующих и повисли на них, не давая тем развернуться и воспользоваться оружием. Младшие офицеры в упор всаживали болтерные снаряды, раскалывая броню ксеносов, а затем в образовавшиеся бреши били ножами и штыками.
Экипированные в стелс-броню воины тау являлись лишь разведчиками группы охотников. Пока они сражались в окопах, остальная часть отряда пробиралась по их следам через лес. Широкомордый боевой корабль прокладывал себе путь через завалы тонких деревьев, балансируя на антигравитационных двигателях. Лазерные лучи целеуказателей шарили по выжженной земле, выискивая подходящие цели для ракет и ионных пушек. Экипаж состоял из отряда касты огненных воинов, а еще десять отрядов следовали за машиной пешком.
Атаковавшие окопы разведчики тау оказались скорее стойкими, нежели умелыми. Они слишком гордились своими кощунственными технологиями и полагались на них сверх меры. Оружие, установленное на манипуляторах боевых скафандров, извергало во все стороны плазменный огонь. Их намерения были очевидны – пробиться к тяжелому вооружению и либо вывести из строя пушки, превратив их в шлак, либо уничтожить боевые расчеты, им было все равно. В наушниках криговцев гудели срочные приказы – им нужно было как можно быстрее покончить с незваными гостями в окопах, пока не подошло подкрепление, представляющее собой более серьезную угрозу.
Как всегда, они не колеблясь приняли вызов. Один за другим, они сдирали с разведчиков тау доспехи, обнажая серо-голубые кожистые шкуры и плоские, безносые лица. Один ксенос тщетно молил о пощаде на каком-то чужом языке, а другой самоликвидировался, как только его тело покинула жизнь. Он унес с собой трех бойцов Корпуса, ранив еще нескольких. Последний вражеский разведчик включил реактивный ранец, пытаясь ускользнуть. Не в силах вырваться из смертельной хватки дюжины рук, он рухнул на землю и нашел свой ужасный конец.
Криговцы снова зарядили свои пушки и взяли в руки лазганы. Огненные воины успели преодолеть лишь половину расстояния до окопов и теперь им предстояло иметь дело с противником, располагающим гораздо большей огневой мощью, нежели они изначально рассчитывали. Удачно попавший снаряд испарил отряд из пяти воинов – и, к тому времени, когда дым от взрыва рассеялся, их товарищи уже полностью отступили.
Стычка закончилась так же быстро, как и началась. Квартирмейстеры Крига занялись раненными и убитыми, а дозорные вернулись к своим обязанностям. Инженеры занялись поврежденными орудиями и продолжили рыть туннели в сторону лагеря тау.
И принялись ждать следующую волну атакующих.
***
Тысячи тон металла с ревом падали с неба.
Два десантных корабля класса «Пожиратель» прорвались сквозь полог леса, не обращая внимания на разрушения, которые они сеяли на своем пути, и на обращенную в пепел дикую природу. Империуму Человечества был безразличен этот мир. Минеральные ресурсы не стоили потраченных на их добычу усилий, а почва выделяла токсичный газ зимой, что делало эту планету непригодной для колонизации без обширного терраформирования. Ей даже не дали имени – только номер, обозначающий положение относительно солнца.
Единственный интерес Империума к этому миру заключался в том, что он не хотел, чтобы он достался кому-то другому.
Капитан Виллемин Штиль с каменным лицом наблюдала, как ее армия марширует по погрузочным платформам. При виде их сине-золотых парадных мундиров ее распирало от гордости. Их ремни, сапоги и козырьки фуражек сверкали в полуденном свете. То была Мордианская Железная Гвардия – дисциплинированные, послушные и эффективные воины.
Артиллерию они оставили на складе. Пройти несколько миль до места назначения было намного быстрее, нежели расчищать путь для транспорта, и, в любом случае, криговцы уже и так были хорошо укомплектованы. Стоящая перед ними боевая задача не предвещала никаких проблем: на этот мир высадилась команда разведчиков тау, предположительно, оценивающая его на пригодность для использования в качестве военного форпоста. Они должны дать им понять, что захват этого мира обойдется им дороже, чем оно того стоит. Их нужно уничтожить.
Криговцы превосходили своего врага числом, но так и не смогли добиться значительного успеха. Штиль была послана, чтобы найти выход из сложившегося тупика. По ее просьбе корабль остался на планетарной орбите. Если она не справится с задачей в течении дня или двух, значит, она не достойна тех знаков отличия и медалей, которые носит.
***
Землянка командира криговцев была тесной и грязной, не подобающей его званию. Штиль отказалась от табурета, чтобы не помять наутюженную форму и поморщилась, нечаянно задев головой люминесцентный фонарь, подвешенный к низкому потолку.
Ее собеседник носил на застегнутой шинели знаки различия командира танка. Он представился как исполняющий обязанности капитана роты, но не назвал своего имени.
– Мой предшественник был убит, выполняя боевую задачу, – пояснил он и тут же добавил. – Его жизнь была потрачена не зря.
– Тем не менее, – заметила Штиль. – Ваша рота несколько не доукомплектована.
– Мы ждем подкрепления из родного мира.
– Не сомневаюсь, что это укрепит боевой дух.
– Почему? – спросил криговец. Его лицо скрывала респираторная маска. Штиль считала, что с его стороны было невежливо не снять ее. Она не могла видеть выражение лица капитана, но подозревала, что он был искренне озадачен.
Она проигнорировала эту странную реакцию, мысленно пожав плечами. «Очевидно», – подумала про себя Штиль. – «Этих солдат следует привести в чувство!». Она окинула взглядом тактический гололит капитана и принялась запоминать позиции противника и расположение траншей криговцев. Она приказала своему командному составу тоже изучить тактические данные. Затем Штиль осведомилась о прогрессе за последние сорок восемь часов.
Капитан кивнул технику в маске, который ничем не отличался от остальных бойцов, и тот начал манипулировать управляющими рунами. Растянутое световое изображение почти не изменилось.
– Почему вы не продвинулись вперед? – требовательно спросила Штиль.
– Мы продвигаемся почти на полмили в день, – возразил капитан.
– Этого недостаточно!
– Тау это не орки, это не тупые животные, с которыми вам доводилось иметь дело.
Похоже, капитан успел навести справки и знал, что рота Штиль сражалась с зеленокожими в системе Армагеддон последние десять месяцев.
– Они максимально используют свои тактические преимущества, продолжил криговец. – Мои ординарцы провели необходимые расчеты. Атака в лоб приведет к…
Штиль перебила его.
– Возможно, это было так до сегодняшнего дня.
– Больше сапог в строю изменит ситуацию, – согласился капитан. – Но тау уже наверняка прознали о вашем прибытии.
– Хорошо. Я хотела, чтобы они видели.
– Они будут ожидать нападения и укрепят свою оборону. Мы побеждаем их, капитан Штиль. Они могут быть искусны в тактике, но им не достает терпения моих солдат. Ксеносы сами придут к нам, когда наступит время. Точнее, они уже приходили, трижды, и понесли жестокие потери.
«Итак, это и есть печально известный Корпус Смерти Крига», – подумала Штиль. Самые безжалостные солдаты Императора, готовые, не колеблясь, принести свои жизни на алтарь победы – так ей говорили. Часть ее была рада подтвердить подозрения на их счет: их репутация была сильно преувеличена. Она размашисто помахала над гололитом.
– С тактикой трусливого сидения в окопах покончено! – отчеканила она.
– Капитан Штиль, – ровно произнес криговский капитан. – Через четыре дня мы сможем расширить подкопы под вражеским лагерем и тогда обрушим землю под их ногами. Они к этому будут совершенно не готовы.
– Копыта, – нахмурившись, произнесла Штиль. – У этих существ нет ног, только копыта. И уже через четыре часа и духу этих ксеносов на этой планете не останется.
– Мой способ потребует гораздо меньше ресурсов, – уточнил капитан. – И будет стоить меньше жизней.
– А мой способ приведет к быстрому окончанию этого конфликта, – парировала Штиль. – Это высвободит наши силы для более важных задач, чем защита какого-то незначительного комка земли. И даст понять, что за любым вторжением на земли Императора последует незамедлительное возмездие.
– Меня назначили ответственным за эту операцию, и я…
– Но я выше вас по званию, исполняющий обязанности капитана. Меня послали сюда, потому что Департаменто недоволен темпами вашего продвижения. Поэтому я буду руководить операцией, пока вы будете готовить своих гвардейцев к тому, чтобы они вылезли из своих окопов и начали сражаться. Как только я разработаю план сражения, я отдам приказ атаковать.
***
Железная Гвардия расположилась в траншеях криговцев. Продвигавшиеся через лес бойцы Корпуса оставили за собой множество туннелей и блиндажей.
Мордианцы не стали распаковывать свою аккуратно упакованную поклажу и не стали стелить постели. Они не рассчитывали остаться здесь надолго. Как и их капитану, им было неприятно находиться в траншеях. Гвардейцы заняли себя тем, что чистили и смазывали оружие, и в воздухе витал запах лака для сапог.
Криговцы, со своей стороны, держались поодаль от новоприбывших. Стороннему наблюдателю показалось бы, что эти две группы совершенно разные, но именно их общие черты – угрюмые, молчаливые повадки – поддерживали дистанцию между ними.
Если бойцов Корпуса и заинтересовало прибытие мордианцев, то они этого никак не выказывали. Задавать вопросы было не в их характере. Точно так же они приняли свои новые приказы без обсуждения, хотя некоторые – особенно опытные гренадеры – наверняка удивились, получив их. Они верили, что их командиры, включая нового, еще не прошедшего проверку боем, знают, что делают.
Они знали по опыту, что бронежилеты практически бесполезны против импульсного оружия. Четыремстам пятидесяти бойцам Корпуса Крига только сообщили, что многие из них будут мертвы к заходу солнца, но это, похоже, совсем их не беспокоило. Смерть была частью жизни, самой необходимой частью, и они не сомневались, что их жертва будет принесена по веским причинам – какими бы ни были эти причины.
А вот их действующий капитан сомневался, и это стало для него новым тревожным ощущением. Он размышлял над гололитом в своем командном штабе. Теперь это оборудование обслуживали мордианские техники и он изучал тактические проекции. Каждый отряд его роты был обозначен иконкой с черным черепом, а отряды Железной Гвардии - золотым Имперским орлом. Он не мог не заметить, что к завершению каждого сценария на столе оставалось гораздо меньше черных иконок, чем золотых. Значки красного пламени тау каждый раз гасли, и это было самое главное, говорил он себе.
Тем не менее, он должен был высказаться. Он прочистил горло, чтобы привлечь внимания Штиль.
– Капитан, я чувствую, что должен повторить…
– Ваши опасения приняты к сведению, исполняющий обязанности капитана, – холодно перебила его уроженка Мордиана. – И нам надо поторопиться, подкрепления тау могут прибыть в эту систему в любой момент.
– Пока они не обнаружены.
Она проигнорировала его замечание.
– Принимая во внимание вышесказанное, я считаю, что прогнозируемый уровень потерь является приемлемым.
– Хотя основное их количество придется на мою роту, а не на вашу.
Сбить с толку Штиль было не так просто. Она даже не подняла взгляд на капитана криговцев, но он привык к такому отношению со стороны жителей других миров.
– Солдаты Крига возглавят наше наступление благодаря своему опыту борьбы конкретно с этим врагом. Вы же уже должны точно знать, что представляют собой эти ксеносы, верно? Мои силы смогут лучше послужить, если с самого начала будут идти позади.
– Наступать только после того, как мои силы откроют брешь в их обороне.
– Обойти ксеносов с фланга и уничтожить их. – Штиль ударила своей палкой в ладонь в перчатке. – Разве это не то же самое, что делает ваш легендарный Корпус Смерти? Я слышала такие вдохновляющие рассказы о вас: вы бросаетесь под огонь врага, не заботясь о своей жизни, поражая святым ужасом безбожные сердца.
– Когда нет более эффективного способа, – хмыкнул криговец.
– Значит, я могу рассчитывать на то, что сегодня они проявят такую стойкость?
– Наши жизни принадлежат Императору, и он распоряжается ими по своему усмотрению.
Штиль кивнула, довольная.
– Я не вижу более быстрого способа закончить этот конфликт.
– Я согласен, – произнес криговец, но затем добавил: – Если скорость – наша главная цель.
***
Исполняющий обязанности капитана не мог собрать всех своих солдат в траншеях, так как в них не было достаточно места. Он провел инструктаж по общему вокс-каналу и поставил своим бойцам боевую задачу. Среди них не было новобранцев. Некоторые уже служили два года; все они уже оказывались в подобной ситуации и выжили. Капитан внушил им, что теперь у них появился еще один шанс, чтобы искупить грехи своего народа.
Он рассказал им все, что нужно знать для выполнения своих обязанностей. Затем, после недолгого колебания, рассказал все. Капитан сказал, что их приказы получены от капитана мордианцев, и обрисовал роль своего собственного отряда в ее стратегии.
– Я торжественно заверил капитана Штиль, – сказал он в заключение, – что нам хорошо известна ничтожная ценность наших жизней и мы молимся только о том, чтобы продвинуть дело Императора и заслужить Его благосклонность, жертвуя ими.
Криговцы толпились в передовой траншее и проходах, ведущих к ней. Они установили деревянные ящики в нужных точках в грязи, чтобы побыстрее преодолеть валы. Экипажи «Сотрясателей Земли» пока оставались на своих постах. Они открыли шквальный огонь, хотя у них не было реальных целей. Они хотели лишь отпугнуть невидимых разведчиков и не дать тау узнать об их намерениях.
В назначенное время пушки замолчали, как и бойцы Корпуса. Лишь шепот разносился по ветру, который, возможно, был молитвами, приглушенными противогазами и дыхательными трубками. Если кто-то из этих солдат и был напуган, то они не подавали виду. В окопах позади них солдаты Железной Гвардии стояли столь же неподвижно, но выглядели более напряженными.
Раздался пронзительный свисток. Первый взвод бойцов Корпуса выпрыгнул из-за уступов траншей. Они не издавали боевых кличей, как это могли бы сделать другие. Если молчание дало им полсекунды отсрочки, то оно того стоило.
Тем не менее, реакция тау последовала почти мгновенно. Импульсные пушки выплеснули огромные сгустки плазмы из-за стволов обгоревших деревьев и ободранных кустов и горизонт озарили ослепительные вспышки. На таком расстоянии они не могли стрелять точно, особенно если учесть, что их цели заслонял густой дым после залпов «Сотрясателей». Однако криговцев было так много, что они вряд ли могли промахнуться.
Покрытые пылью сапоги стучали по покрытой пеплом земле. Воины знали, что чем быстрее они смогут пересечь нейтральную полсу, тем меньше их погибнет. Но даже в этом случае ожидалось, что до вражеских линий доберется лишь каждый четвертый.
Оставшийся в передовом окопе, капитан Корпуса мог только следить за прерывающимися вокс-отчетами и представлять, как огонь тау разрывает хрупкие тело его бойцов.
– Мы видим ксеносов, – доложил вахтмастер, прежде чем его голос заглушили помехи. Это был сигнал, которого он так ждал. Капитан снова дунул в свисток и присоединился ко второй, гораздо более многочисленной волне уроженцев Крига, которые устремились к нейтральной полосе.
Они шли по стопам первой волны, вступая в рукопашную с огненными воинами тау, которых капитан мог слышать, но еще не видел из-за листвы. Их тактика, по сути, повторяла ту, которую ксеносы использовали в предыдущих столкновениях, но без особого успеха – ирония, которая не ускользнула от него.
Скорострельность орудий тау была замедленна, но не полностью остановлена. Капитан рванул вперед, его мышцы напряглись, а сердце бешено колотилось. Поток плазмы пробил дыру в теле бойца слева от него. Он не мог ни остановиться, ни сбавить шага, даже если бы знал способ спасти его. Погибший не мог предвидеть приближающуюся к нему судьбу – и, по воле Императора, не почувствовал боли – и капитан знал, что и его жизнь может так же внезапно оборваться. Недавно полученное звание никак не сможет его защитить. Оно лишь означало, что ему повезло больше других, что он прожил дольше других. Возможно, даже слишком долго.
У криговцев было преимущество, которого не доставало тау. Ксеносы не закапывались в землю, и не имели для этого необходимых навыков. Как всегда, они предпочитали прятаться за техникой – в данном случае за мобильными платформами, проецирующими энергетические барьеры, которые орудия Крига уничтожили в первом же столкновении. Не обладали они и непоколебимой решимостью своих врагов. Мало кто из людей, не говоря уже о безбожных ксеносах, обладал ею. Вид сотен безликих бойцов Корпуса, не дрогнувших под залпами орудий и несущихся на них, словно неудержимая природная стихия, должен был вселять ужас.
Оставалось только выяснить, насколько хватит решимости у мордианцев. После второго свистка они тоже поднялись в атаку, но выдвинулись из сети траншей в тылу. Они шли по обе стороны от тау между деревьями, чтобы зажать их в клещи. Капитан не мог знать, как далеко они продвинулись и обнаружили ли их.
Ему снова повезло – он успешно пересек нейтральную полосу. Он продирался сквозь потрепанные остатки колючего кустарника, который цеплялся за его шинель и пытался утащить назад. Капитан вырвался на прогалину, где мог наблюдать за началом яростной схватки. Воинственная волна угольно-серого цвета врезалась в тонкую линию ослепительно-красного цвета, пробив в ней дыры, тесня ее, но пока не в силах прорвать. В его ушах звучали стоны и крики боли.
Как и в окопах, на стороне имперцев была численность. Однако здесь у тау было больше пространства для маневра, и они могли надежно защитить фланги. Их трудно было зажать и ксеносы в полной мере могли использовать свое оружие. Капитан заметил, как один из них вел огонь из импульсного карабина в давке. Боевые порядки сместились, открыв ему путь. Заметив криговца, ксенос попытался развернуться но было поздно. Капитан ударил его в плечо и вонзил штык в бок.
Пехотинцы тау были облачены в легкую броню и он ударил прямо в просвет между податливыми красными пластинами доспеха ксеноса, попав тому в горло. Раздался булькающий звук и по телу неприятеля пробежала дрожь. Капитан свалил его в грязь подсечкой и навалился сверху. Воин тау был сильнее криговца, однако большой вес снаряжения делал его неповоротливым, но ему все же удалось извернуться и он попытался воспользоваться оружием. Капитан отбил в сторону ствол пушки, прежде чем та успела выстрелить, и дульная вспышка опалила его погоны.
Криговец схватил четырехпалую руку ксеноса и ударил изо всех сил об землю. Услышав треск разлетающихся костей он стиснув зубы в мрачном удовлетворении. Капитан вырвал оружие из мертвой хватки и отбросил его в сторону. Пара сенсорных лампочек шлеме ксеноса бешено замигала. Он подумал, что тот зовет на помощь, но антенна шлема отлетела при падении.
Здоровая рука ксеноса метнулась вперед и схватила имперца за горло. Капитан несколько раз ударил штыком, но в стыки брони попасть не смог, постоянно натыкаясь на стальные пластины. Хватка твари не ослабевала и криговец оставил попытки воспользоваться штыков, схватил лазган за ствол и несколько раз ударил прикладом по голове ксеноса. Капитан разбил ему шлем и череп заодно; его судьба, как он думал, теперь была предрешена. Единственный вопрос теперь заключался в том, сможет ли он сам пережить своего противника или нет.
Голова капитана начала кружиться, а изголодавшиеся по воздуху легкие напряглись и болели. Каждый из последующих ударов винтовкой был слабее предыдущего. Его зрение покрывала пелена, пока не остались только эти проклятые огни, мигающие в осколках шлема ксеноса и каким-то образом насмехающиеся над ним. Ему пришла в голову мысль, что ни один из бойцов на поле боя не показал другому своего истинного лица.
Криговец едва осознал момент, когда удушающая хватка на его горле ослабла. Он скатился с поверженного ксеноса, предоставив другим, добравшимся до него двум гвардейцам, убедиться, что тот мертв. Как только мозг впитал столь необходимый ему чистый воздух, к нему вернулось осознание происходящего вокруг. Он слышал неясные голоса в наушнике, но не мог разобрать, что они говорят. Тау воспользовались фотонными гранатами, так как их защищали от их воздействия шлемы. Однако, его собственные глаза помогли ему понять больше, чем он мог узнать из вокс-сети.
Ксеносы удерживали свои рубежи, и, что еще хуже, оттесняли нападавших назад. В бой вступали подкрепления, в том числе некоторые в полных доспехах. На головой капитана зашипел импульсный заряд. Сапоги топтали пепельную землю. Вокруг него падало все больше воинов, больше криговцев, чем тау, и их лица в масках смотрели на него.
Капитан поднялся на ноги. Знакомая вонь фицелина, дыма и крови пробилась к его носу даже сквозь дыхательную маску, и это придало ему сил. У него возникла мысль, что, возможно, ему следует что-нибудь сказать своим солдатам. Однако он знал, что они не нуждаются в словах поддержки, и их приказы не изменились. А из-за гранат тау он знал, что его вряд ли кто-то услышит. Он поправил свою комбусину языком и хрипло произнес.
– Вы знаете, чего ожидает от вас Император.
Сквозь битву к нему пробился боевой скафандр. Несколько гвардейцев навалились на него, но тот с легкостью отмахнулся от них. Безликая голова металась из стороны в сторону, сканируя, анализируя. Громоздкий металлический торс поворачивался на талии, а из огромных рук, оснащенных пулеметами, вырывался синий огонь. Еще один солдат Крига был сожжен на полпути к нему.
Капитан приготовился к встрече с джаггернаутом. Уже не в первый раз он пожалел, что у него нет болтера его предшественника, который погиб от взрыва, после которого не осталось даже знаков отличия. Однако другим бойцам Корпуса приходилось использовать то, что у них было, так чем же он отличался от них? Он снял с пояса магнитную крак-гранату и нажал на руну активации таймера. «Я разнесу эту бронированную махину на куски», - подумал он, - «Если смогу правильно подобрать время…»
Младший огненный воин вырвался из пары противников. Спотыкаясь, он попятился назад, пытаясь настичь их, и столкнулся с капитаном. Он едва взглянул в его сторону. Боковым ударом капитан повалил его с ног. При падении ксенос выстрелил, поразив одного из своих союзников, и двое бойцов Корпуса настигли его прежде, чем он успел выстрелить снова.
Капитан нацелился на боевой костюм. И прыгнул.
***
– Нас обнаружили, капитан.
Резкий голос сержанта-мордианца нарушил вокс тишину роты – гораздо раньше, чем ожидала Штиль. Она выругалась.
– Что случилось? – спросила она.
– Криг.
На мгновение это было все объяснение, которое она получила. На заднем плане вокс-канала – и, как она поняла, так же впереди – послышалась стрельба.
Затем сержант заговорил снова.
– Они дрогнули. Ксеносы сломили их. Мы только что столкнулись с их отрядом, спасающимся бегством, и тау следовали прямо за ними. Эти сукины дети в масках-черепах привели их прямо к нам.
Штиль уже бежала.
– Всем отрядам вперед, ускориться, – приказала она через свою комм-бусину. – Сблизиться с врагом, вступить в бой и очистить этот грязевой ком от этих голубокровных подонков!
«Как черт возьми, это могло случиться?» – прорычала она. В ее груди пылала ярость, превосходящая даже ту, что она питала к ксеносам. С того момента, как она встретила криговцев, она испытывала к ним отвращение. Они слышала все слухи о том, что могут скрывать их противогазы. Но даже несмотря на это, меньше всего она предполагала, что они окажутся трусами. Штиль поклялась себе, что, когда все закончиться, она лично проследит за тем, чтобы любой гвардеец, повернувшийся спиной к врагу, предстал перед судом.
Разведчики Штиль перестреливались с ксеносами сквозь деревья. Мордианцы рассредоточились в поисках удобных позиций. Их лазганы были триплексного типа, более универсальные, чем большинство других. Штиль считала, что в режиме сжигания, они смогут с легкостью прожечь броню тау. Болт-пистолет Штиль обладал большей мощностью, хотя и годился для более меньших расстояний. Она прислонилась спиной к древнему, поросшему мхом стволу дерева и выпускала раскаленные болты в любое красное пятно, которое видела.
Тау уже отступали, хотя еще и было сделано несколько выстрелов. Минуту назад они гнались за недисциплинированными трусами. Но вид сверкающих рядов Железной Гвардии, несущихся к ним с военной выправкой, несомненно, ошеломил их.
– Продолжаем преследование, – приказала Штиль. – Уничтожить их до того, как они смогут присоединиться к своим основным силам.
Она пригнулась, когда импульсный заряд пронзил дерево над ее головой. Листья загорелись, и горящая ветка упала ей на плечи.
Ее ординарцы, вернувшиеся в штаб в блиндаже, составляли новые прогнозы, основанные на безумном потоке полевых отчетов.
– Шансы по-прежнему в нашу пользу, мэм, но нам стоит ожидать больших потерь, чем мы предполагали. При всем при этом, отступив сейчас, мы растратим наше текущее преимуществом и, вероятно, в долгосрочной перспективе это приведет к…
– Мы продолжаем, – подытожила Штиль, – и завершим все, как и планировали. – Она потрогала шею, нащупав синяк в том месте, где ее ударила ветка. Ее взвод прикрывал ее огнем, благодаря которому они перебегала от одного дерева к следующему, затем к другому. Ее гвардейцы покорно поспевали за ней, даже когда импульсные лучи ксеносов, подавленные, но не погасшие, пронзали их конечности и свалили по меньшей мере дюжину из них.
У дерева, где расположилась Штиль, лежал одинокий огненный воин, из горла которого текла кровь. Его сенсоры зажглись при ее поспешном приближении, но единственным движением, которое он мог сделать, было слабое подергивание. Она выстрелила ему в голову и оттолкнула его со своего пути - как для удовлетворения, так и для того, чтобы свести на нет минимальную угрозу. Ей пришло в голову, что она не видела никаких признаков криговцев, ни живых, ни мертвых.
Она выбрала себе цель в десяти футах впереди и разрядила магазин в ее сторону. Красный шлем тау исчез, уничтоженный разрывными снарядами. Штиль перезарядилась и уже собиралась двинуться снова, когда яростный шквал света и шума заставил ее отступить за укрытие.
В углублении на уровне колен стояла красная цилиндрическая капсула высотой четыре фута и чуть больше в ширину. Она стояла на лесной подстилке на четырех каменных опорах. Куполообразная крышка только что защелкнулась, но почти сразу же поднялась с электронным гулом. Середина цилиндра повернулась на двадцать градусов по часовой стрелке, и появились три орудийных ствола.
Целью стал отряд из пяти мордианцев, которые, как и Штиль, подкрадывались поближе к нему. В отличие от нее, они слишком поздно почувствовали опасность. Их сержант, первым занявший позицию, был убит мгновенно. Штиль не видела, скольких он ранил. Одного пришлось тащить руками за деревья.
– Он активируется по движению, – крикнула она всем, кто находился в переделах досягаемости ее голоса. – Возможно, еще и реагирует на тепло. Он попытается прижать нас здесь, пока тау не перегруппируются. Не пытайтесь обойти его, возможно, здесь есть и другие. Вен Смитт!
К ней, не высовываясь, поспешил мордианский ветеран. Вен Смитт был ее экспертом по взрывчатке. Он выглянул из-за дерева, где стояла капитан, но быстро отдернул голову назад, когда турель ксеносов нацелилась на него.
– Чтобы пробить броню, потребуется нечто больше, чем простая граната, – заключил он.
Капитан c сожалением согласилась.
– У нас нет времени на артиллерийскую поддержку. Что, если мы сможем вывести из строя его орудия?
Вен Смит кивнул. Он точно знал, что она предлагает.
Штиль проинструктировала своих солдат по воксу. Она выделила два отряда для отвлечения огня турели. Она внушила им, что они должны проявлять осторожность, но все равно понимала, что ее бойцы все равно идут на огромный риск. Другого пути не было. Ее храбрые солдаты обошли турель с флангов. Скорость турели была такова, что, даже подготовившись, несколько человек все равно окажутся накрыты импульсными лучами; один гвардеец зацепился ногой за подлесок, споткнулся и был убит выстрелом в грудь.
Вен Смитт стоял на одном колене, держа тяжелый гранатомет на плече. Как только защитная крышка турели поднялась, он выпусти в нее крак-гранату. Штиль слышала, как он выругался про себя из-за того, что граната не попала. Она нетерпеливо цокнула языком, но не могла отрицать, что это был трудный выстрел.
Сержант ловко перезарядил гранатомет и снова поднял его. Ему пришлось подождать, пока рассеется дым от первого взрыва. Он сделал вдох и задержал дыхание. Штиль придержала его, чтобы уменьшить вероятность того, что отдача собьет прицел. Когда она снова увидела турель, ее крышка оказалась закрыта. Затем ее средняя часть слегка дернулась, и Вен Смитт нажал на спусковой крючок.
На этот раз он продемонстрировал выдержку и точность, за которую Штиль и взяла его в свой командный отряд. В тот же миг, когда крышка полностью откинулась, в открытую пасть турели упала крак-граната. Последовавшая детонация была приглушенной, но из внутренностей машины повалил дым. Она продолжила крутиться из стороны в сторону, реагируя на потенциальные цели, но теперь она стала беззубой.
Штиль приказала своему взводу наступать, но не подходить к турели слишком близко. Ее предчувствие снова подтвердилось, когда турель издала победный гудок и самоуничтожилась с силой, достаточной для того, чтобы выкорчевать небольшие деревья вокруг.
Тау ждали, и когда прибыли подкрепления, воющие огненные воины со всех сторон набросились на мордианцев. Воздух потрескивал от энергетических зарядов.
– Стрельба по готовности. Отправьте этих мерзких тварей на суд Императора! – прокричала капитан Штиль.
Все солдаты, кто смог, ответили:
– Да, мэм.
Сам приказ вряд ли был нужен, но демонстрация жесткой дисциплины всегда была полезной.
Она выхватила и активировала свой сверкающий цепной меч, чувствуя, как его мощная сила отдается в костях ее рук. Штиль замахнулась им на ближайшую цель и с удовольствием почувствовала, как лезвия с визгом вгрызаются в броню. Они пробила и карабин ксеноса: при выстреле из патронника посыпались искры. Воин тау выронил оружие, и схватился за хлипкий изогнутый нож. Штиль живо представила ужас на лице ксеноса, когда его бесполезное лезвие щелкнуло по ее бронированной униформе. Цепным мечом она рассекла твари живот, и вонь масла и крови заполнила ее ноздри.
Капитан Виллемин Штиль погрузилась в радость праведного боя. Принятые ею решения привели ее отряд сюда – теперь от силы, мужества и оружия, выкованного Механикус, зависело, победит она или проиграет. Она испытывала дикую гордость за свои достижения каждый раз, когда ее меч рассекал шею ксеноса или болт из пистолета пробивал его броню. Всякий раз, когда в поле ее зрения попадал союзник, это заставлял ее сражаться еще яростнее.
Ей стало казаться, что последнее происходит чаще, чем первое. Она удвоила свои старания, рявкнув на своих солдат, чтобы они сделали то же самое. Она требовала информацию по воксу, но в хаосе боя ее ординарцы с трудом получали данные для точных прогнозов. Она приказала сержантам подавать сигналы, сообщать о состоянии здоровья своих отрядов, но слишком многие не отвечали.
Штиль сделала шаг назад, чтобы перезарядить пистолет. Что-то отскочило от ее начищенного ботинка – маленький красный диск, в центре которого полыхал голубой свет. В следующее мгновение она пришла в себя, словно бы после многомесячного сна. Она совершенно не понимала, где находится, лишь знала, что лежит на необычной койке. Штиль лежала щекой в сухих листьях и грязи и, как она с ужасом поняла, ослепшая и оглохшая.
Память вернулась, а месте с ней и приглушенные звуки, подсказывающие ей, что вокруг все еще бушует бой, что на самом деле она могла потерять сознание лишь на секунду. Быстро моргая, она сумела рассмотреть лишь неясные световые узоры в темноте. Она была беспомощна и не смела даже поднять голову, чтобы не попасть под выстрел врага, которого она не могла увидеть. Все, что она могла сейчас сделать, хотя это и противоречило здравого смыслу, - это притвориться мертвой, пока к ней не вернутся чувства. И молиться.
Бог-Император, не дай мне погибнуть сегодня – тем более, чтобы моя славная рота пала на такой маленькой, ничтожной войне! – пробормотала про себя Штиль.
Ответ пришел в виде обнадеживающих голосов, прорвавшихся сквозь мертвую тишину в ее ушах. Сначала она не была уверена, что слышит правильно – сообщения о том, что тау были застигнуты врасплох и истреблены. Кем? – задалась она вопросом.
Она поднялась на ноги, несомненно, раньше, чем следовало. Она почувствовала жар импульсных лучей у своих ушей. Штиль выхватила свой цепной меч и сжала челюсти, словно готовая защищаться. Постепенно она начала различать извивающиеся фигуры – угольно-серые человеческие фигуры – и пустые, ничего не выражающие черепа.
– Это криговцы! – она узнала голос своего лейтенанта, докладывающего в штаб. – Не знаю как, но они вернулись и сражаются как дьяволы. Тау думали, что их победили. Они повернулись к ним спиной - и теперь ксеносов убивают!
***
К тому времени, когда к капитану Штиль вернулось зрение, все изменилось.
Имперские войска одерживали верх, и даже она не могла не поразиться свирепости, с которой сражались солдаты Крига. Их гренадеры несли в руках огнеметы, очищающее пламя которых охватило чертовых ксеносов. К ее ногам, подпрыгивая, подкатилась все еще заключенная в броню голова тау.
– Позади вас, мэм, – предупредил ее приглушенный голос криговца, и Штиль крутанулась как раз вовремя, чтобы ее меч разрубил атакующего противника. Она бы не успела поблагодарить услужливого бойца, даже если бы хотела этого, так как не могла определить, кто это был.
Парящий красный боевой корабль пронесся слишком близко к схватке, ограниченный в своих движениях мертвыми деревьями, и пытаясь отыскать четкие цели для своего грозного оружия. Криговцы расправились с ним так же, как и с тау в боевых костюмах, хотя эта угроза и была больше и смертоноснее. Бойцы Корпуса Смерти устремились к нему без колебаний, невзирая на потери. Они бросались на корпус корабля и цеплялись за него, пытаясь добраться до изумленного экипажа. Штиль назвала бы их бесстрашными, если бы не недавние действия. Она не могла взять в толк.
Инженер Крига, которого отличался лишь коротким кителем, оказался в окружении – как, возможно, он и рассчитывал. Он уже сжимал в руках ржавую канистру. Боец открутил крышку, и из нее повалил зеленый пар. Инженер продолжал сражаться с пистолетом и штык-ножом, газ на него не действовал, несомненно, благодаря его противогазу, но Штиль, которая оказалась ближе всех из Мордианцев, почувствовала жжение в ноздрях и горле.
Она отступила от ядовитого облака, негодуя на безрассудство своих союзников. Возможно, у них и был иммунитет к собственному химическому оружию, но не у ее людей. Даже тау имели защиту в своих шлемах. Затем Штиль снова взглянула на ксеносов, окутанных клубами дыма. Их бронепластины пузырились и полыхали, краска стекала красными струйками. Какой бы безрассудной, или просто безжалостной, ни была тактика инженера, она, безусловно, оказалась эффективной.
Вполне возможно, что Штиль оказалась именно там, где было нужно. Она заметила на поле боя новую фигуру: воин тау, крупнее большинства других, в развевающем белом плаще и волосами того же цвета. Его доспехи были более богато украшены, но, на ее взгляд, не прочнее, чем у его собратьев. В руках он держал винтовку и длинный меч, покоящийся в ножнах, который, впрочем, более походил на реликвию, чем на оружие.
Что ее поразило и оттолкнуло, так это то, что он показал свое плоское серое лицо. И так отвратительные черты превратились в злорадную гримасу и он рявкнул приказ другим ксеносам, и его клинок подтолкнул одного из них обратно в бой, когда тот заколебался. «Их командир», - подумала она и направилась в его сторону. Огненные воины пытались преградить ей путь, но они уже проигрывали битву; большинство пало от рук криговцев или же мордианцев прежде, чем она успела вступить с ними в бой.
Командир ксеносов заметил ее приближение и повернулся, чтобы заговорить. Он снова удивил ее, обратившись к ней на готике с сильным акцентом.
– Сегодня мы умрем во имя Великого Блага, – прорычал он и обнажил меч.
– Да, – сквозь стиснутые зубы произнесла Штиль, когда их мечи столкнулись, испустив снопы голубых искр, а голодные зубья ее меча раздробили старинный клинок, - ты умрешь.
***
Сражение завершилось славной победой Империума.
Штиль чувствовала стыд за то, что сомневалась в этом. Разве Император не всегда был с теми, кто усердно служил Ему? Ей нравилось думать, что именно она сразила Кадре Огненного Клинка, хотя в конечном итоге смертельный удар мог нанести любой из солдат. Однако за их достижение пришлось заплатить немалую цену – всегда приходилось платить – и ей предстояла еще одна битва.
Мордианские медики ухаживали за раненными, менее удачливых собирали в мешки для трупов, которые их товарищи с почтением несли обратно к кораблям. Возможно, когда-нибудь их похоронят в земле их павшего родного мира. Скорее всего, нет. Их имена, конечно же, будут внесены в почетные списки Железной Гвардии.
Павших криговцев раздевали и оставляли, как и ксеносов, там, где они лежали. Штиль считала неуважением то, что с них сняли даже форму – хотя маски остались на месте, а шланги отсоединили. Теперь она считала благом, что не может видеть их лиц.
– Земля со временем вернет их тела, - бесстрастным тоном объяснил один из бойцов, когда она задала ему вопрос.
– Накройте. Насыпьте на них листья. Сделайте хотя бы это, – настаивала она.
Криговцы начали вытаскивать из окопов своих «Сотрясателей Земли», используя веревки, которые они привязали к инженерным машинам типа «Кентавр». Наконец, Штиль нашла их командира и присоединилась к нему. Он любезно попросил, чтобы они поговорили позже наедине, но она была слишком зла, чтобы ждать.
– Что там произошло? – потребовала она, стиснув кулаки.
– Капитан Штиль, – поприветствовала он ее.
– Ваши солдаты, ваши так называемые Гвардейцы Смерти, бежали от врага.
– Было принято тактическое решение.
– Какого варпа! – огрызнулась она. – Где были ваши комиссары? Почему они не следили за дисциплиной? Болт в висок первым дрогнувшим, подняли бы решимость остальных.
– Мы никогда не требовали… – попытался вмешаться он, но она его перебила.
– Ни разу за свою службу я не становилась свидетелем такой позорной трусости, такого вопиющего неуважения к Императору. За это вас ждут последствия, помяните мое слово. Если вы не можете заставить вами войска подчиняться, исполняющий обязанности капитана, тогда я…
– Решение было принято, – более решительно повторил криговец, - офицерами на передовой, на основании прогнозов развития ситуации в реальном времени.
Штиль не могла поверить в то, что она слышала.
– Получается, вашим солдатам приказали отступить? Ваши собственные офицеры?
Капитан кивнул.
– Именно так.
Штиль выразила свою насмешку фырканьем.
– Мы увидели возможно сбить ксеносов с толку. Мы сыграли на их высокомерии, заставив поверить, что они могут нас сломить. Затем мы заманили их в ловушку.
– Привели их прямо к моему отряду, вы об этом?
– Именно так. Я считаю, что результаты говорят сами за себя. Тау разбиты, причем потери имперских жизней оказались гораздо меньше, чем предполагалось, как мне сказали, на двадцать два процента.
«Да», – хотела сказать она, – «но ведь были потеряны мордианские жизни». Она прикусила язык, понимая, как грубо это прозвучит. – «Но разве мой народ уже не потерял так много?»
– Я уже говорила вам в блиндаже, – резко ответила она, меняя тему, – что все решения буду принимать я. Я должна была управлять ситуацией.
Криговец прочистил горло.
– Ах. Прошу прощения, капитан Штиль, но мы встречаемся впервые. – Она растеряно посмотрела на него. – Я не тот офицер, с которым вы разговаривали в блиндаже, – пояснил он, – хотя я тоже там присутствовал. Тот человек погиб девяносто минут назад, в одиночной схватке с ксеносом в боевом костюме.
– Я… должно быть, пропустила сообщение. Граната тау…
– Как следующий по сроку службы в нашей роте, я унаследовал его звание.
– Сожалею о вашей потере, – Штиль только взглянула на маску этого капитана, его значки командиру и осанку. Но теперь ей показалось, что он немного выше другого. Да и голос был моложе. «Они оба звучали молодо», – подумала она.
– Капитан знал цену жизни криговца, – произнес новоиспеченный капитан. – Он отдал свою, чтобы нанести смертельный удар могущественному врагу.
– Он с пользой потратил свою жизнь, – это все, что смогла сказать Штиль.
– Тогда нет причин для скорби. Я полагаю, ваш корабль все еще на орбите?
Она кивнула. «И чем скорее я на него вернусь, тем лучше!»
– Мои бойцы могут выследить всех выживших ксеносов и убедиться, что не осталось никаких механизмов, с помощью которых они бы могли призвать соотечественников. Я уверен, у Императора есть для вас более славная цель.
Штиль не смогла определить, были ли в голосе криговца насмешливые нотки. Гнев, лишившись свой направленности, улетучился из нее. Она чувствовала усталость. Связавшись по воксу со своим командным составом, капитан приказала им готовиться к немедленному отбытию.
Новый капитан Корпуса Крига все еще стоял, глядя на нее пустыми глазами, словно ожидая большего. Она не могла отвернуться от него. Колеблясь, она спросила:
– Он…? Вы…? У кого-нибудь из вас есть имена?
– Капитан был удостоен чести носить имя древнего воина Крига. Его звали Регель.
Штиль кивнула.
– Капитан Регель. Его будут помнить.
Получив сообщение от своего второго командира, она воспользовалась этим как предлогом, чтобы удалиться. Когда она в следующий раз посмотрела в сторону капитана Крига, тот уже вернулся к своей работе. Она почти не могла отличить его от других безликих солдат, которые безмолвно слонялись повсюду, полностью сосредоточившись на своих обязанностях.
Она вспомнила, что ни один из них не дрогнул при атаке через нейтральную полосу под огнем противника. Она подумала о криговцах, которые пожертвовали собой в последней битве в обмен на малейшие преимущество. Все, что она слышала о них, оказалось правдой. Они в мгновение ока отдали бы свои жизни за Императора – но это не означало, что они считали их бесполезными.
Ресурсы, так называл их капитан – старый капитан, Регель. «Капитан знал ценность жизни криговца…». Такая же, как и мордианская, да и любая другая. До тех пор, пока она может быть потрачена на службу Императору.
Верховные лорды призывают их.
Капитан Каталл Наксон из ордена Минотавров знал только это. Конечно, ходили слухи, которые не обошли стороной даже Космический Десант. Слухи, что на Терру напали; что Робаут Гиллиман вернулся; что Робаут Гиллиман — предатель; были даже слухи о том, что Терра пала. Но для Минотавров все это не имело значения. Они знали только то, что Верховные лорды призывают их. И поэтому Минотавры, как и всегда, откликнутся на зов.
— Отчет, — потребовал Каталл.
— Новых данных нет, мой господин, — ответил капитан корабля Аэрун Домок со своего командного трона. От капитана тянулись кабели, подключающие его напрямую к «Бронзовому проповеднику»; вот уже шестьдесят лет он не покидал ударный крейсер. — Варп до сих пор нестабилен, но мы поддерживаем связь с остальным флотом. Навигатор уверен, что мы движемся с приемлемой для нынешних обстоятельств скоростью.
Каталл поморщился. Минотавры не привыкли зависеть от обстоятельств; обычно именно они и были непреодолимыми обстоятельствами, что обрушивались на других. Но в данный момент он ничего не мог поделать. Варп — не тот враг, которого можно сразить клинком и болтером, как нельзя его и запугать, чтобы тот действовал, как хотел Империум. Каталл мог только верить в Императора и игнорировать назойливый шепот в глубине сознания, спрашивающий: как Император мог все еще существовать, если Терра пала? Конечно, это всего лишь слухи — так он себе повторял. Но что если она пала, если Император погиб, могло бы это объяснить буйство варпа? Опасно и даже глупо проводить связь между видимыми событиями и наихудшим теоретическим обоснованием. С другой стороны, Каталл Наксон верил в необходимость готовиться к худшему.
Ему было смутно известно, что смертные добавляли вторую часть высказывания — что-то про надежду на лучшее. Но Минотавры не верили в надежду.
«Бронзовый проповедник» содрогнулся сильнее прежнего, словно его охватила лихорадка, но эта дрожь не утихла через несколько секунд, как и мощные завихрения в варпе. Вместо этого она продолжилась, вибрируя в самом каркасе корабля.
— Отчет! — снова прокричал Каталл. Сервиторы, не прерываясь, продолжили выполнять свои задачи — как и было бы до тех пор, пока все, что можно назвать жизнью в их телах из металла и плоти, полностью бы не умерло, — а вот члены команды замерли, выпучив глаза. Они были слугами ордена, поклявшимися служить и быть безмерно преданными, и отдай Каталл приказ совершить самоубийственный рывок в пасть вражеского флота, они бы выполнили его без колебаний. Однако варп был коварной угрозой. Ни один смертный не хотел гибнуть бессмысленно, особенно находясь в имматериуме. Каталл Наксон имел весьма смутное представление о так называемом Море Душ, но зато он точно знал, что ни в коем случае ему не доверяет.
— Варп-шторм усиливается, — спокойно ответил капитан Домок, но от Каталла не укрылось напряжение в его голосе. У капитана корабля были опасения, которые тот не озвучил.
— Что с остальным орденом? — спросил Каталл.
— Связь... нарушена, — cказал Домок. — Я постараюсь…
По кораблю пробежала дрожь, но это не сам корабль трясся — его трясли, словно грызуна, угодившего в хищную пасть огромного кота. Каталл потерял равновесие и начал заваливаться в сторону — а потом «в сторону» стало «вниз». Со звоном керамита о металл Наксон врезался в блок когитаторов. От силы тряски кричащую команду швыряло по всему мостику. Каталл четко услышал характерный звук ломающихся костей, а его улучшенные чувства уловили отдающий железом запах крови.
— Поля Геллера отказывают! — рявкнул капитан Домок, и в этот момент на расстоянии ладони от его головы пролетел незакрепленный инфопланшет. — Варп-двигатели перегружены! Приготовиться к экстренному переходу в реальное пространство!
Каталл Наксон стиснул зубы от гнева и разочарования, но ничего сделать было нельзя. Только глупец будет пытаться пересилить варп, и Минотавры таковыми не являлись.
Прозвучали сирены, цикличный вой которых одновременно любили и боялись все члены экипажа: этот сигнал означал выход из варпа, и иногда это были самые опасные мгновения в их жизни. Но прямо сейчас это было явно наименьшим из двух зол.
— Переход! — прокричал Домок. Наступил долгий, томительный миг, когда все каким-то образом продолжало трястись, несмотря на то, что застыло на месте, а затем вселенная вывернулась наизнанку.
Считается, что благодаря уху Лимана космодесантники не подвержены головокружению и тошноте, но варпу плевать на биологию. Каталл с трудом встал на ноги, борясь с ощущением, что все вокруг кружится.
— Отчет!
— Мы вышли в реальное пространство, — проскрежетал капитан Домок. Хоть у него и стояли кибернетические имплантаты, заменяющие половину мозга и позвоночника, капитан «Бронзового проповедника» после выхода из имматериума выглядел хуже остальных. На мгновение Каталл задумался, как ощущается головокружение, когда ты чувствуешь себя единым целым с пустотным кораблем весом в двадцать мегатонн. — Переход прошел успешно.
Каталл оглядел мостик. Некоторым членам экипажа удалось доковылять до своих постов, но многие были ранены после тряски, через которую прошел «Бронзовый проповедник». Каталл видел минимум двоих, лежавших без сознания и бившихся в конвульсиях — наверняка результат перехода из варпа.
«Если ты цел, то это успех», — это были слова скаут-сержанта Эдрама, сказанные по случаю первого варп-перелета Каталла. Сейчас он особенно хорошо понимал, что же имел в виду ветеран-сержант.
— Где мы? — спросил Каталл. Головокружение уже практически прекратилось, и он мог без проблем стоять прямо.
Домок замялся, прежде чем ответить.
— Прошу прощения, господин, но у меня нет информации, которую я мог бы контекстуализировать для ответа. Мы дрейфуем в глубоком космосе, до ближайшей звезды или планетарной системы несколько световых лет.
Каталл открыл было рот, чтобы ответить, но затем нахмурился.
— Капитан, что конкретно значит «дрейфуем»?
— Варп-двигатели серьезно повреждены, — мрачно сказал Домок. — Мы не сможем сделать еще один варп-прыжок без серьезного ремонта и переоборудования.
— И… нам придется делать это в одиночку, — с беспокойством сказал Каталл. Космодесантнику неведом страх, зато он обладает тактическим мышлением. Каталл уже начал просчитывать вероятность того, что их случайно обнаружат. И такая вероятность была равна нулю. Позвать на помощь, использовав астропатов — учитывая неспокойствие в варпе, шансы на обнаружение крайне низки. Вероятность проведения успешных ремонтно-восстановительных работ варп-двигателя… — Это осуществимо?
— Если будет достаточно времени — возможно, — ответил капитан, — но машиновидцам придется подробнее изучить…
— Капитан Домок, — прохрипел член экипажа, — я зафиксировал сигнал бедствия!
Каталл и Домок переглянулись. Это было еще одно событие, вероятность которого стремилась к нулю.
— Вокс-сигнал? — спросил Домок.
— Никак нет, сэр. Это электронный аварийный сигнал, — отрапортовал офицер вокс-связи. — Транслируемый код идентифицирует его как крейсер типа «Неустрашимый», «Погибель глупца».
Домок облизнул губы — одна из немногих привычек, оставшихся еще с тех времен, когда он ходил по мостику корабля.
— Расстояние?
— Сигнал был сильным, сэр, — ответил офицер. — Максимум несколько сотен миль.
— Проложить курс, — приказал Домок. Палуба под ногами Каталла загудела, когда, повинуясь воле капитана корабля, включились маршевые двигатели «Бронзового проповедника». — Попытайтесь вызвать их по вокс-связи.
— В нашем флоте не было крейсеров типа «Неустрашимый», — сказал Каталл, и на смену мрачным расчетам пришло беспокойство. Минотавры не привыкли работать с тайнами. Они несли смерть, где и когда этого требовали Верховные лорды.
— Я знаю, — ответил Домок. — Возможно, этот корабль столкнулся с тем же феноменом варпа, что заставил нас выйти в реальное пространство, и они могут поделиться информацией. Но что еще важнее… — продолжил он, бросив многозначительный взгляд на Каталла, — у них могут быть нужные нам для ремонта варп-двигателя запчасти.
Ему не нужно было продолжать мысль. Если на «Погибели глупца» было необходимое, то они это отдадут, желают они того или нет. На борту «Бронзового проповедника» находилось пятьдесят Минотавров, которые позаботятся об этом, так как волю Верховных лордов нельзя нарушить.
— Я соберу абордажную группу, — ответил Каталл, а затем развернулся и направился к выходу с мостика.
Попытки вызвать по воксу «Погибель глупца» не увенчались успехом, но электронный аварийный сигнал продолжал поступать. И если на борту оставались живые члены экипажа, то они не могли выйти на связь любым другим способом, или не желали этого. Теперь освещаемый холодным светом далеких звезд легкий крейсер висел в пустоте за ангаром «Бронзового проповедника». На его корпусе можно было различить орудийные башни и выступы укреплений, остальное же было скрыто в глубокой тени. Но даже слабого света звезд хватало, чтобы увидеть зияющие разрывы на корпусе. Что-то явно покалечило этот корабль.
Каталл хотел быть уверенным, что эти «раны» нанесло что-то обыденное — макропушки, лэнс-орудия, торпеды или же турболазеры, но он мысленно возвращался к пережитому в варпе… Тогда «Бронзовый проповедник» попал в лапы к чему-то. Каталл знал достаточно о том, как переменчивы и жестоки потоки варпа. И было несложно представить, что в варпе водятся чудища, похожие на морских монстров из легенд древней Терры, что тянули несчастные корабли на дно.
Но теперь он находился в реальном пространстве, и какие бы необъяснимые ужасы ни обитали в глубинах варпа, приди они сюда, им можно было противостоять.
— Запуск, — отдал он приказ.
Десантно-штурмовой челнок «Громовой ястреб» взлетел и ринулся вперед, вырвавшись из портала ангара и преодолев несколько миль, разделявших два крейсера. «Бронзовый проповедник» навел орудия правого борта на «Погибель глупца», готовясь нанести смертельный удар практически в упор, появись хоть малейший признак готовящейся западни. Но Каталлу было известно, насколько они уязвимы в этот момент. В «Громовом ястребе» находились: тактическое отделение Серафиона и штурмовое отделение Исократа, все в передовых доспехах типа VIII «Странник», оба принадлежали его роте. Также вместе со своим капитаном отправились библиарий Пелагий, апотекарий Аристон и брат-технодесантник Софос. Остальная половина полуроты осталась на «Бронзовом проповеднике». Сам же Каталл был облачен в комплект тактического дредноутского доспеха типа «Арконак». В правой руке он сжимал реликтовый штормболтер, отобранный у предательских Астральных Когтей, а затем заново благословленный; левая рука была облачена в могучую силовую перчатку. Они были поистине грозной боевой силой, но против даже самого малого орудия «Погибели глупца» их «Громовой ястреб» был беспомощен.
Однако угроза так и не явила себя. Поврежденный крейсер оставался безжизненным, даже когда пилот направил штурмовик к одной из гигантских дыр в борту корпуса.
— Ищи место посадки по нашему правому борту, — воксировал Софос пилоту, когда штурмовик залетел глубже во тьму, освещаемую лишь прожекторами «Громового ястреба». — Эта точка будет ближе к варп-двигателю.
Каталл выглянул и увидел развалины коридоров, комнат и переборки — все смятые. Он узнал о множественных ударах по корпусу корабля, когда они столкнулись с крошечными кусочками обломков, которые провисели в космосе одному Императору известно сколько времени.
— Садимся, — воксировал пилот. «Громовой ястреб» развернулся и остановился перед тем, что когда-то было полом, а теперь — лишь небольшой платформой, уходящей в центр огромного разлома. Передняя десантная аппарель зашипела и начала опускаться.
Каталл вышел первым, как и полагалось согласно его положению командира и воина, чья броня даровала наибольшую защиту. Он грузно прошагал по аппарели и ступил на разрушенный пол. Его магнитные подошвы с глухим стуком соединились с поверхностью. Из темноты не последовало ни единого вражеского выстрела, и он направился к искореженной раме, некогда бывшей дверным проемом. Лучи света с наплечных люменов прорезали тьму, освещая коридор, который поначалу был таким же извилистым и неровным, как поверхность, по которой Наксон сейчас шел, но по мере удаления от поврежденной секции корабля становился прямее и ровнее.
В обломках корабля не было атмосферы, через которую аудиосенсоры его шлема могли хоть что-то уловить. Но Каталл чувствовал вибрацию от шагов идущего позади него Софоса.
— Ты знаешь, что нужно сделать, брат? — Каталл отправил ему личное вокс-сообщение.
— Это не то, в чем я специализируюсь, — ответил Софос. — Тем не менее, я посоветовался с машиновидцами с «Проповедника» и полагаю, что смогу оценить возможность использования деталей и компонентов, необходимых для возвращения нашему кораблю возможности совершать варп-прыжки.
— И что ты будешь делать, если ничего не выйдет? — спросил Каталл. Прежде он не задавал таких вопросов, но к нему снова вернулось беспокойство. Он бы предпочел встретить смерть в бою, в любой момент, но не прозябать неизвестно где остаток своей искусственно продленной жизни, медленно умирая от голода.
— Брат-капитан, тогда я все равно попробую это сделать. — За ответом последовал хриплый выдох, который по ту сторону вокса мог быть мрачным смешком. — В конце концов, что-то же нужно будет делать со своим временем.
Каталл старался задать темп продвижения, совмещающий скорость с осмотрительностью. Ведь они не проводили операцию по зачистке остова корабля от любых угроз, скрывавшихся на нем; их целью было определить возможность изъятия необходимых агрегатов. Но все же Каталл не хотел угодить в ловушку, к тому же его команде необходимо было удостовериться, что «Погибель глупца» будет безопасна для инженеров и техноадептов, когда те прибудут сюда и начнут свою работу.
Миновав первоначальный плацдарм, Каталл приказал сержанту Исократу и его отделению выдвигаться вперед двумя огневыми группами. Отделение штурмовиков не было оснащено прыжковыми ранцами, потому что в тесных помещениях корабля, построенных с расчетом на неулучшенных людей, они были бы только помехой — но они все равно продвигались быстро, с болт-пистолетами и цепными мечами наготове.
Они обнаружили первый неповрежденный внутренний шлюз — меры предосторожности, включенные в конструкцию корабля именно на такой случай — менее чем через минуту после того, как ступили на борт. По ту сторону шлюза не было атмосферы, так что он, должно быть, был все еще соединен с частью корабля, которая теперь вела в открытый космос. Но рядом с панелью следующего воздушного шлюза, на который они наткнулись, горела маленькая зеленая руна — по ту сторону шлюза был воздух.
— Здесь есть электричество, — заметил Каталл. — Корабль не совсем мертв.
— Сигнал продолжал транслироваться, — отметил этот факт Софос. — Для низкоуровневых функций, подобных этой, силовые ядра могут оставаться действующими практически бесконечно.
— Тогда почему не горят ходовые огни? Где внутреннее освещение? — сказал Каталл.
— Возможно, экипаж отключил все функции, кроме жизнеобеспечения и сигнала SOS, чтобы сохранить энергию, а затем они забаррикадировались в неповрежденной части корабля, — предположил апотекарий Аристон. — Здесь еще могут быть выжившие.
Каталл еще некоторое время осматривал воздушный шлюз. Наиболее безопасным способом действий было выбить двери ударом силового кулака и позволить воздуху улетучиться, тем самым лишив кислорода и заморозив любого, кто был лишен защиты, имевшейся у боевых братьев Каталла. При других обстоятельствах он так бы и поступил — это была не спасательная операция, и жизнь одного Минотавра была для него и для Империума ценнее, чем все члены экипажа крейсера типа «Неустрашимый», даже если их там тысячи. Любая угроза, которую можно устранить до того, как она возникнет, должна быть уничтожена.
И все же существовала вероятность, пусть и небольшая, что экипажу этого корабля что-то известно о варп-аномалии, вынудившей «Бронзового проповедника» экстренно выйти из варпа. Эта информация могла оказаться критически важной, ведь в противном случае Софосу и его союзникам из Механикус не было смысла чинить варп-двигатели только для того, чтобы снова столкнуться с той же проблемой в варпе, от которой они чудом сбежали.
— Соблюдайте осторожность, — предупредил Каталл, нажав на руну. Первая дверь открылась, за ней обнаружилась шлюзовая камера, в которой могло поместиться не больше полудюжины космодесантников. Идеальное бутылочное горлышко, реши кто-либо сковать боем Каталла и его боевых братьев.
Но попытайся они, он мог бы уничтожить герметизирующие механизмы и лишить нападающих воздуха, оставив их задыхаться.
Даже защищенный своим терминаторским доспехом, Каталл все равно был наготове, выходя из дальнего конца шлюза. В теории его тактический дредноутский доспех мог выдержать попадание из любого портативного оружия, предназначенного для неулучшенного человека. Но теория не всегда совпадала с практикой, да и толстый керамит не всегда обеспечивал защиту от некоторых видов отвратительных ксеносов, наполнявших Галактику, и их извращенных технологий.
«Или их когтей», — молчаливо добавил он про себя, думая об омерзительных генокрадах. Ему доводилось видеть тела космодесантников-ветеранов, что сражались против этих разведывательных организмов тиранидов в ближнем бою. Их броня напоминала изуродованный борт «Погибели глупца».
— Расстояние? — воксировал он Софосу. Технодесантник сверился с ауспиком.
— Еще двести ярдов в этом направлении, и мы достигнем машинного отделения, — ответил Софос.
— Есть признаки жизни?
— Ничего. Но… — Трудно было представить, что кто-то будет размахивать ауспиком таким иронично-напыщенным движением, но Софос умудрился такое провернуть. Каталл понимающе кивнул. Ауспики были ценными приспособлениями, но славились ненадежностью в условиях подобных этим, когда их окружало множество толстых металлических стен.
— Атмосфера пригодна для дыхания, — сказал сержант Исократ, снимая шлем. Он сделал глубокий вдох и медленно кивнул головой. — В воздухе еще есть запах ИРП и алкоголя, но я не чувствую гнили или разложения. Я думаю, что здесь могут быть выжившие или были до недавнего времени, — закончил он и надел шлем — для этого не понадобился приказ Каталла. Минотавры не были Космическими Волками, чтобы разгуливать с открытой головой, провоцируя вселенную выстрелить им в лицо.
— Приступай, — отдал приказ Каталл, и отделение Исократа снова выдвинулось на позицию. Каталл почувствовал, как внутри появляется мрачная решимость. Живые люди — это возможная битва, и он был только рад ощутить отдачу от стрельбы своего штормболтера и почувствовать удары вражеского оружия по его броне. Схватка обладала притягательной простотой, которой катастрофически не хватало всей их миссии. И он обнаружил, что будет разочарован, если противники окажутся не страшнее жалких выживших имперцев, что сбивались в группу в слабой надежде спастись.
Каталл замер. Что-то было не так.
— Кодиций Пелагий, — сказал он, повернувшись к библиарию, — все в порядке?
Пелагий отставал на полшага, а его шлем был слегка наклонен вбок — Каталл был достаточно внимателен, чтобы заметить и такие малые признаки. Библиарий кивнул и положил руку на наплечник Каталла, чтобы развеять его опасения.
— Я думаю, здесь что-то… есть. Какое-то тянущее чувство на краю сознания. Но я не уверен, и я не ощущаю колдовского воздействия на нас. Возможно, это просто остаточный варп, сочащийся из аномалии.
Каталл нахмурился.
— Возможно ли такое без еретического вмешательства?
— Многие вещи возможны там, где дело касается варпа, брат-капитан, — сказал Пелагий, но его слова ни капли не успокоили Каталла. — В любом случае, я не могу аргументировать, почему нам стоит вернуться, да и у нас есть много причин, по которым мы должны продолжить.
Каталл не стал просить Пелагия предупредить его, если ситуация изменится — библиарий сделал бы это самостоятельно. Вместо этого он воксировал остальной штурмовой группе:
— Оставайтесь особенно бдительными в отношении любых признаков колдовской деятельности. Ритуалы, изображения… — Он замолчал. Его познания в варп-колдовстве, как и полагалось, были ограничены, ведь это была вотчина Пелагия и его братьев. Минотавры сражались против еретиков и беглых псайкеров, но только глупец или еретик попытался бы понять их методы.
Они продолжили свой путь без происшествий, пока не достигли огромных дверей, которые, очевидно, вели в машинное отделение. Каталл выделил по одной огневой группе из отрядов Серафиона и Исократа для прикрытия тыла, а затем отдал приказ Софосу открыть двери.
Из проема забил свет — сначала узкой полоской, которая становилась все шире и шире по мере того, как двери раздвигались, подобно механическому восходу солнца. Линзы в шлеме Каталла адаптировались к внезапной вспышке света, и он вскинул свой штормболтер, когда увидел, что находится внутри.
— Видать, это и есть колдовство, — сказал Лидос из отделения Серафиона, чей мрачный юмор был знаменит в роте.
И Каталл был согласен с ним. Тела были разбросаны по странным, огромным механизмам, приводившим в действие варп-двигатели, поперек и вокруг них. Нет, это еще не мертвые тела, — осознал он, когда до него дошли низкие, нестройные стоны, — это живые люди.
Они были прикованы цепями или насажены на острые металлические шипы. По телам струилась кровь, она стекала в канавки, вырезанные в полу или механизмах, образовывая глифы, в которые, как знал Каталл, не стоило слишком пристально вглядываться. Большинство смертных в таком состоянии кричали бы от боли и ужаса, но эти просто непрерывно стонали — и в помещении стоял медленно нарастающий и спадающий гул, который почему-то нервировал больше, чем любой крик.
— Это члены экипажа, — сказал Аристон, указывая на униформу.
— Никому не входить, — отдал приказ Каталл. — Кодиций, твоя оценка?
— Лишь то немногое, о чем ты уже догадался, брат-капитан, — ответил Пелагий. — Это какой-то ритуал, в том нет сомнений. Не мы являемся его целью, однако, возможно, он связан с аномалией, что выбросила нас из варпа.
Каталл медленно кивнул.
— Ты можешь нарушить ритуал?
— Самым простым способом было бы лишить ритуал энергии, питающей его, — ответил Пелагий. — В данном случае, похоже, он использует агонию этих смертных членов экипажа.
Каталл еще раз оглядел машинное отделение. Он опасался входить внутрь, но еще больше опасался повредить болтерным огнем машины, которые им могли еще понадобиться.
— Хорошо, используйте свои клинки.
Наксон сделал шаг вовнутрь, ожидая, что на него налетят колдовские потоки варпа, но ничего не произошло. Поблизости находилось тело довольно крупного смертного, теперь бывшее лишь куском мяса, прибитым к палубе. Каталл не потрудился наклониться, что в любом случае было бы нелегко сделать в терминаторском доспехе. Он просто поднял керамитовый сабатон, а затем опустил его на голову смертного, от чего череп мужчины лопнул, словно переспелый фрукт. Боевые братья двинулись вперед вместе с капитаном, умело перерезая артерии несчастным смертным или для простоты и скорости обезглавливая их своими клинками. Это не были удары милосердия, ведь в природе Минотавров нет и не может быть милосердия, тем не менее их удары были эффективны, что в данных условиях служило во многом той же цели.
Примерно спустя три секунды после убийства первого смертного Каталл ощутил психический вопль, поднимавшийся откуда-то, хотя капитан и не мог сказать, откуда и куда он поднимался. Как если бы шум, который постоянно был на грани его слуха, внезапно изменился и стал наконец более четким. Он поднимался по октавам разума, пока не превратился в беззвучный вой, отдававший дрожью в костях. Ощущение на мгновение пригвоздило его к месту, а затем, как только он собрался с силами для борьбы с ним, оно полностью исчезло.
— Пелагий! — оглядываясь, прокричал он. Библиарий стоял на коленях, но уже пытался подняться на ноги.
— Что это, во имя Терры, было… — начал было кто-то, но его прервали звуки болтерной стрельбы со стороны входа в машинный отсек.
— Множественные сигналы, быстро приближаются! — прокричал сержант Серафион. Раздался низкий грохот тяжелого болтера брата Гесиода и человеческие крики. Каталл сделал несколько шагов назад ко входу и выглянул из машинного отделения.
Коридоры с трех сторон кишели смертным сбродом. У большинства из них не было магнитных ботинок, которые позволяли Минотаврам нормально передвигаться по кораблю — но это просто означало, что они не были ограничены одной поверхностью, по которой можно двигаться. Вопящие еретики — вот и все, чем была эта орда, понял Каталл, когда дульные вспышки болтеров осветили отвратительные руны, грубо начертанные на их коже и одежде. Смертные еретики заполонили потолок и стены, а также пол, бросаясь вперед к космодесантникам, используя поручни, большинство было вооружено автоматическим оружием, зловещего вида кинжалами и грубо сработанными дубинами.
Каталл, даже не целясь, открыл огонь из штормболтера, скосив полдюжины еретиков. Ответный огонь культистов безобидно отскакивал от его брони.
— Повергнем их, братья! Они давят только числом, и мы можем легко переломить ход битвы! — И все же они напирали, сотни культистов, в чьих глазах светился нездоровый блеск фанатизма, продолжали идти вперед. Но у Каталла было двадцать космодесантников — это будет резня.
— Если эта ловушка была рассчитана на нас, то она кажется прискорбно бездарной, учитывая усилия, затраченные на ее подготовку, — озвучил свои наблюдения сержант Серафион, бросая гранату. Та пролетела в середину правого коридора и взорвалась, выпустив идеальную сферу шрапнели, которая уничтожила больше еретиков, чем Каталл мог сосчитать.
— Сначала убей врага, затем критикуй его стратегию, — посоветовал Каталл Серафиону, попутно просчитывая ситуацию. Ударный отряд мог пробиться к «Громовому ястребу» — космодесантники против неулучшенных смертных, да еще и в замкнутом пространстве — преимущество было на стороне Минотавров, ведь их нельзя было обойти с фланга или задавить числом. Однако данное действие оставит их миссию незавершенной. Логичнее было бы связаться с «Бронзовым проповедником» и вызвать сюда оставшуюся половину роты, чтобы как можно скорее вычистить гнилое гнездо и продолжить выполнение…
Как по команде, его вокс затрещал:
— Господин Каталл?
— Капитан Домок, — ответил Каталл, — мы попали в засаду, но держимся. Мне нужны все…
— Простите, что прерываю, господин Каталл, — вмешался капитан Домок явно напряженным голосом, — но мы здесь теперь не одни.
На мгновение Каталл почувствовал слабый укол надежды: другой корабль из флота Минотавров нашел их! Затем он обратил внимание на тон Домока и осознал, что судьба, скорее всего, им не благоволила.
— Что за корабль? — спросил он.
Не более чем в двадцати милях от «Бронзового проповедника» реальность раздвинулась, замерцали звезды, и тошнотворные оттенки варпа сочились из раны достаточно долго, чтобы выпустить корабль. Имперская мудрость гласила, что такой точный переход в реальное пространство невозможен. Но Империум относился к варпу как к инструменту, которого боялся, и понимал ровно столько, чтобы иногда, и только иногда, достигать того, что планировалось. Капитан же этого корабля за столетие узнал о законах варпа больше, чем Империум за десять тысячелетий.
— Поднять щиты! — прокричал Гурон Черное Сердце, повелитель Красных Корсаров. Экипаж «Призрака разрушения» уже повиновался, отчаянно приводя в действие пустотные щиты, активируя маршевые двигатели и направляя энергию на системы вооружения. — Какое судно мы захватили? — спросил Кровавый Пират, когда обесточенные системы корабля начали возвращаться к жизни после выхода из варпа, где скрывался его корабль.
— Системы считывают сигнал «Бронзового проповедника», мой господин, — ответил член экипажа. Полумертвые губы Гурона искривились в диком оскале. Он помнил имена кораблей всех так называемых лоялистов, что мешали его восстанию, эти имена были выжжены в его мозгу так же основательно, как его собственная плоть была выжжена мелта-ружьем этого проклятого капитана Звездных Фантомов. И он узнал этот корабль.
— Хорошая работа, Гарлон, — сказал он с видимым удовольствием. — Твой психический капкан поймал именно ту добычу, за которой мы охотились.
Стоящий рядом Гарлон Пожиратель Душ, колдун Красных Корсаров, склонил свою скрытую шлемом голову.
— Вы обнаружили завихрения, что уже существовали в варпе, господин. Моя работа с экипажем захваченного крейсера лишь… усилила их.
— Господин, «Бронзовый проповедник» приближается! — крикнул ауспик-офицер.
— Они нас приветствуют? — спросил Гурон.
— Никак нет, мой господин.
— Какое разочарование, — тихо сказал Гурон. — Только долг, в этом все Минотавры. Космические Волки или Черные Храмовники хоть могли бы отпустить парочку забавных оскорблений перед смертью, — он щелкнул пальцами. — Открыть канал связи.
Худощавый вокс-офицер с кровоточащими язвами на видимой коже щелкнул переключателями:
— Канал открыт.
— Псы Терры, услышьте это! — рявкнул Кровавый Пират, а с его губ слетела едкая слюна. — Я — Люфт Гурон, и я не забыл ваше предательство! И пускай это займет вечность, но я испепелю ваш жалкий орден, начиная с тех, кто противостоял мне!
— «Бронзовый проповедник» открывает по нам огонь, — отрапортовал офицер вокс-связи. Гурон уловил еле заметную дрожь в его голосе, но проигнорировал ее. Смертных очень легко напугать.
— Пускай стреляют.
Залп был произведен из орудийных батарей левого борта ударного крейсера. Времени бы не хватило, чтобы массивный корабль сумел уклониться, но его было вполне достаточно, чтобы команда мостика «Призрака разрушения» могла наблюдать, как напоминающие град падающих звезд горящие точки света устремляются к ним.
Гурон раскинул руки, словно приветствуя их. Его враги не могли видеть этого, но некоторые вещи нужно делать только для себя.
Обстрел почти достиг корпуса «Призрака разрушения», когда врезался в пустотные щиты боевой баржи. Бомбардировка разрушительной ударной и взрывной силы обрушилась по ним вспышками, которые окрасили мост «Призрака» резким и ярким светом. За ними последовали едва заметные разноцветные всполохи на щитах, когда они сбрасывали энергию взрывов в варп. Гурон быстро взглянул на показатели щита, которые недолго колебались, и затем вернулись на прежний уровень.
— Отважно, — отметил он, — или отчаянно. Часто это одно и то же.
Для своих размеров ударный крейсер был неплохо вооружен, особенно хорошо он себя проявлял на ближних дистанциях. Но в противостоянии с боевой баржей у него не было шансов, если только она уже не была серьезно повреждена.
— Зачем они обмениваются с нами залпами? — спросил Гарлон, чей голос, доносившийся из-за лицевой пластины шлема, звучал подобно большому колоколу. — Мы превосходим их по огневой мощи, но они маневреннее. Если бы они били по нам и отступали, то хотя бы могли растянуть эту перестрелку.
— Они это могут, — согласился Гурон, — но не станут. Они высадили своих людей на «Погибель глупца», — подозреваю, что существенную часть экипажа, ведь Минотавры не привыкли делать что-то вполсилы. Так что «Бронзовый проповедник» не уйдет слишком далеко, ведь им нужно забрать оттуда команду, и он не захочет дать нам возможность нанести точный удар по кораблю, у которого нет шансов уклониться. Они сами скуют себя в движениях столь же эффективно, как наше отребье на подбитом крейсере мешает находящимся там Минотаврам вернуться на «Проповедник»! — Гурон вытер слюну со своего подбородка тыльной стороной левой перчатки. — Ответный залп!
Орудия «Призрака разрушения» заговорили, выплюнув смерть в пустоту.
Гурон мог представить происходящее на мостике «Бронзового проповедника», словно лично стоял на нем: едва слышные сквозь вой сирен крики, призывающие готовиться к удару на своих боевых постах; запах страха среди сервов; и одинокий Минотавр с суровым лицом, слишком упрямый, чтобы признаться себе, что эту битву им не выиграть. Затем вспышки света от пустотных щитов, которые сначала защищали корабль, перегрузились и погасли под непрекращающимся натиском.
С первыми тусклыми вспышками его ухмылка стала шире, когда образы в его мыслях начали совпадать с тем, что он видел со своего мостика. Гурон представлял грохот снарядов, врезающихся в корпус «Бронзового проповедника». Весь корабль будет содрогаться, металл разорвет на части, и жизни исчезнут в пламени, тела разнесет на части или просто раздавит. Сирены изменят тональность, сообщая о потере давления, а затем звук исчезнет, когда несущая его атмосфера будет высосана в голодную ледяную пустоту. Воздушные шлюзы захлопнутся, и оставленные снаружи люди будут тщетно цепляться за обломки, когда их тела начнут замерзать, кровеносные сосуды в их глазах лопнут, а дыхание в их груди предательски попытается вырваться наружу, чтобы быть замененным только смертью. Тем временем находящиеся внутри ничего не смогут сделать, кроме как бежать дальше вглубь корабля, пока не раздастся следующий карающий залп. Вопреки всему они будут надеяться, что смогут найти место, где орудия врага не достанут их.
— Прекратить огонь, — отдал приказ Гурон после полуминутного разрушения. Какие бы неповрежденные орудия ни остались на борту «Бронзового проповедника», их будет слишком мало, чтобы представлять угрозу.
— Абордажные команды, господин? — спросил Гарлон. Именно так банда захватила многие из их кораблей, ибо мало кто был более свиреп и искусен в абордаже, чем космические десантники Красных Корсаров, независимо от их принадлежности к ордену.
— Нет, — сказал Гурон. — Пусть они приблизятся и откроют нам другой борт. Они будут пытаться сражаться, ведь это все, что они умеют. Мы подождем, пока они практически смогут навестись для стрельбы по нам, чтобы дать им надежду нанести последний удар, а затем мы уничтожим их.
— Мы не захватим их корабль? — Гарлон Пожиратель Душ не часто звучал удивленно, ведь он был лордом-чернокнижником, но это явно застало его врасплох. Ударный крейсер, даже поврежденный, был ценным уловом.
— Мы не будем этого делать, — проговорил сквозь зубы Гурон. — Я многое могу использовать в своих целях, Гарлон, но не этот корабль. Это судно одно из тех, что выгнали меня из моего дома, и поэтому оно заслуживает смерти. Медленной, но окончательной смерти.
— Мой господин! — крикнул вокс-офицер. — Входящая передача с «Погибели глупца»!
Гурон поморщился. Все, кого он оставил на борту «Погибели», были лишь культистами, верными Губительным силам. У них не было необходимого коммуникационного оборудования, ведь их единственной целью было ждать, когда исчезнет психический сигнал, а затем атаковать любого, кто окажется на борту.
— Что ж, давайте послушаем, что нам хотят сказать.
— …питан Каталл Наксон из ордена Минотавров. Черное Сердце, гнусная мразь, ты слышишь меня?
— Я в самом деле слышу тебя, капитан, — ответил Гурон. Мрачный восторг охватил его, когда он услышал напряженный от гнева голос врага. — Скажи мне, ты участвовал в Бадабской войне?
— Я не стану подыгрывать твоей дырявой памяти, предатель. Знай, что мы прервали твой грязный ритуал и перебили тех отбросов, что ты оставил здесь в жалкой попытке поймать нас в ловушку!
— О боги! — игриво сказал Гурон. — И если бы я рассчитывал, будто они сделают что-то еще, кроме как задержать тебя, то я был бы разочарован. Как бы то ни было… — Он поднял палец. — Уничтожьте «Проповедника».
«Призрак разрушения» вновь открыл огонь. Пустотные щиты «Бронзового проповедника», буквально только что восстановившиеся, были перегружены за несколько мгновений. На этот раз никакой пощады — орудийные батареи «Призрака» били по ударному крейсеру Минотавров до тех пор, пока тот не превратился в обломки, отдаленно напоминавшие корабль. По всей поверхности «Проповедника» вспыхивали бесчисленные пожары, подпитываемые последними запасами кислорода корабля. Затем орудие «Призрака разрушения» выстрелило трижды, и три магма-бомбы разнесли в клочья некогда гордый корабль.
— Как бы мне хотелось показать тебе это зрелище, капитан… — вздохнул Гурон, пока гигантские куски металла разлетались друг от друга в пустоте.
— Ты можешь лишить нас жизни, но отмщение наших боевых братьев однажды настигнет тебя, чудовище! И они закончат начатое нами!
— Лишить вас жизни? — повторил за Каталлом Гурон. — Капитан, я не собираюсь этого делать. «Бронзовый проповедник» был моей целью, предметом моей злобы и обиды, что я затаил на целый век, ну или около того. Ты же… незначителен. Приготовиться к переходу в варп! — рявкнул он.
— Гурон!
— О, неужто я слышу нотки отчаяния в твоем голосе, капитан? — хищно улыбнулся Гурон. — У тебя имеется корабль, на котором есть энергия и воздух — конечно, если вы его не выпустили в космос. К тому же вам удалось уничтожить психический капкан, в который могло угодить другое судно, способное вас спасти. Вы находитесь далеко от любого важного уголка космоса, так что шансы на то, что кто-нибудь наткнется на вас, ничтожно малы… но сигнал бедствия все еще активен. Так что надежда есть всегда!
— ГУРОН!
— Конечно, — злорадно продолжил Гурон, — вы можете починить варп-двигатели. Но без поля Геллера и целого корпуса… Мне не хотелось бы думать о судьбе, что постигнет вас в имматериуме. — Он остановился. — Хотя знаешь, я солгал. Кажется, что мне будет очень приятно думать об этом.
Не всякая тишина равна другой, по крайней мере, для искушенного слуха Гурона. Тишина, исходящая сейчас из вокса, имела оттенок бессильной ярости.
— Интересно, что же произойдет, реши ты переждать на борту «Погибели»… — Гурон задумался, когда пустотные щиты «Призрака разрушения» отключились, а энергия начала переходить на варп-двигатели. — Сойдете ли вы с ума? Или у вас раньше кончится кислород? Или, может, вы умрете с голоду? А может, вы даже начнете поедать плоть друг друга, лишь бы не сдохнуть? Где пройдет твоя «красная линия», лоялист? Как далеко ты зайдешь, пытаясь остаться в живых, в погоне за надеждой, что однажды снова сможешь быть полезен своим хозяевам? — Он вздохнул. — Только не пытайся впечатлить меня, когда будешь делать выбор. Я не вернусь, чтобы узнать ответ.
Вокс-связь молчала. Что бы ни чувствовал капитан Каталл Наксон сейчас, он не мог или не хотел выразить это словами. На консолях мостика загорелась череда рун — адепты Механикус сообщали, что варп-двигатели готовы. Вокс Гурона затрещал, но это был не Минотавр.
— Какой курс требуется проложить, мой господин? — раздался изнуренный голос Беис Фортуны, навигатора «Призрака разрушения». С ней хорошо обращались, и поэтому она служила с определенным фаталистическим страданием, зная, что иное приведет к тому, что ее дни закончатся в агонии.
— Новый Бадаб, — ответил ей Гурон. — Мы возвращаемся домой.
— Как пожелаете, мой господин.
Когда включились варп-двигатели и реальность начала распадаться на части, Гурон бросил последний, долгий взгляд на «Погибель глупца» и обломки «Бронзового проповедника». Дни Кровавого Пирата были полны нескончаемой боли, его вечно изводили страшные увечья, которые он получил во время бегства из первого Дворца Шипов, и только его непреклонная воля давала ему силы идти дальше. Иногда, в самых темных уголках своей души, он задавался вопросом, почему он продолжает сражаться, а не позволяет смерти забрать его, как это почти случилось столетие назад.
И только такие моменты, как этот, придавали смысл его страданиям.
Душа пылает все ярче, затмевая остальные, и в то же время приближается, пока не удается различить заключенное внутри нее бесчисленное множество меньших огоньков. Даже во мраке видно, как они перемигиваются, напоминая крошечную галактику.
Палец пару раз щелкает по стеклу, и женский голос произносит: «Лети сюда, мое созвездие, я покажу тебе такие удовольствия, о которых ты не могло и мечтать».
Все началось, как обычно. Планета называлась Гармония. Подходящее название. В небе, словно живые, клубились розовые завихрения и лиловая дымка, над бирюзовым горизонтом плыли слоистые жемчужно-белые облака. Прекрасное зрелище, испорченное надвигающейся катастрофой.
На планету медленно падал фрагмент чистой ненависти, призванный из пустоты и брошенный против Города Гимнов и его вопящих шпилей, возведенных во славу Детей Императора. Фиолетовые небеса вспенились, почернели, словно синяк, а затем полностью скрылись.
Ксантин поднял голову и вперил взгляд в явившуюся из космоса темную массу размером с город, окруженную ореолом желтого пламени. Черная с золотым громада сулила неминуемую гибель.
Кора планеты задрожала, и башни — памятники излишествам, одержимости, красоте — обрушились. Обломок лилового мрамора, отполированный до идеального блеска, рухнул поперек тела Ксантина. Воин оказался придавлен к земле, как приколотое иглой насекомое.
Вдруг он почувствовал, как кто-то потащил его за подмышки. Мягкое касание, сродни прикосновению шелка к коже, развеяло боль в ногах. Чьи-то нежные руки подняли его над землей.
— Ксантин. Пора уходить, — произнес чей-то голос.
«Уходить? Куда?» — подумал воин. Ноги сломаны. Небо исчезло. Где найти укрытие?
Его снова кто-то потянул — в этот раз сильнее. Ксантин опустил взгляд: руки в пурпурной броне обхватили его и поставили на ноги.
— Ксантин.
Он вновь посмотрел на то, что явилось уничтожить его легион.
«Ксантин», — позвал новый, незнакомый голос. Теперь воин ковылял вперед, опираясь на локоть своего спасителя. Ксантин не мог ослышаться: тихий оклик, едва различимый на ветру, каким-то образом перекрыл предсмертные вопли города.
В голосе звучала боль, и тоска, и затянувшееся ожидание. От накатившей из тьмы волны наслаждения у Ксантина в основании шеи забегали мурашки.
«Ксантин!» Третий оклик оказался не таким благозвучным — грубый, металлический, брызнувший на лицо россыпью холодных брызг. Ксантин открыл глаза и облизал распухшие губы, ощутив на длинном языке сладковатый привкус.
Вино из перилимфы — прекрасно выдержанное, к тому же. Столь качественный продукт мог принадлежать лишь одному существу на борту корабля — Эйфоросу, предводителю Детей Мучений, обладателю высшей власти на борту фрегата «Назидание». Ксантин собрался с мыслями и открыл свои бирюзовые глаза.
— Давно ты не заходил в мою спальню, повелитель, — сказал он, прикрыв наготу фиолетовым плащом, и с грацией хищника поднялся во весь свой внушительный рост.
Эйфорос стоял в центре покоев, вперив в Ксантина немигающий взгляд черных зеркальных глаз, глубоко посаженных на морщинистом воспаленном лице.
— Воистину так, Ксантин, мой милый мальчик, — оскалил военачальник растянутую от уха до уха пасть, полную острых клыков.
Доспех Эйфороса подвергся серьезным модификациям и далеко отошел от изначальной формы. Ныне его украшали шипастые гребни, гравировки, изображающие разнообразные непристойности, и золотые кисти. Лишь несколько бронепластин остались пурпурными и перламутровыми — остальные перекрасили в черный.
Когда-то все было иначе. Ксантин помнил Эйфороса гордым воителем III легиона, кто попытался своими силами выстоять после уничтожения Гармонии, имея в своем распоряжении лишь горстку осиротевших Детей Императора, сумевших спастись из-под завалов города-крепости. И какое-то время военачальнику сопутствовала удача — Эйфорос вместе с Ксантином учинили множество грабежей и налетов на окраинах субсектора Чинчара.
Ныне же, когда Черный Легион одержал безоговорочную победу в рабских войнах, Абаддон, безжалостный к своим старым врагам, никогда не прекратил бы преследовать и терзать банду Эйфороса, пока ее воины носили имперский пурпур Третьего. И потому военачальник совершил немыслимое — отринул верность Детям Императора и примкнул к тем почитателям Младшего бога, кто решили связать свои судьбы с Абаддоном, приняв цвета Детей Мучений. Ксантин презирал его за это.
— Итак, мой господин, зачем же ты пришел сейчас?
— Мне тебя не хватало, — с преувеличенной теплотой ответил Эйфорос. — То есть нам, — добавил он и указал на громадную фигуру за своей спиной, стоящую ближе к резным дверям опочивальни.
Вависк, бывший капитан 37-й роты Детей Императора, ныне шумовой десантник Детей Мучений, склонил голову.
— Приветствую, брат, — проскрипел он.
Голос Вависка шел из вокс-решетки, хоть воин и не носил шлема — аппарат из сверкающего металла врос в остатки рта после долгих тысячелетий, проведенных в варпе. Взамен потерянному органу на шее у Вависка раскрылась россыпь крошечных пастей. Они разевались вроде бы в случайном порядке: нашептывали обещания, пробовали воздух толстыми короткими языками.
— Если на чистоту, Ксантин, у нас гости, — продолжал Эйфорос, прохаживаясь по пышно украшенному залу. Густой ковер заглушал его тяжелые шаги. — Прямо сейчас в систему заходит крейсер Черного Легиона «Расколотый клинок» с координатами неизведанного мира чужаков, на чьи богатства уже наложил руку Труп-Император.
Говоря, он энергично жестикулировал: вращал длинными пальцами и театрально вскидывал руки. Сервоприводы его разубранного доспеха мелодично гудели при каждом взмахе.
— В крестовом походе Абаддона мы выступали на вторых ролях, но все равно стяжали великую славу. Наконец-то справедливость восторжествовала — мы, совершенные воины, добились заслуженного признания, и теперь наши соратники из Черного Легиона лично явились к нам, чтобы принять в свои ряды. — Эйфорос развернулся, его черные глаза блестели. — Когда-то мы были братьями Детям Императора, первыми среди равных в бесподобном легионе нашего отца, и я даю нам шанс вновь стать частью чего-то большего — занять принадлежащее нам по праву место на острие Абаддонова войска, утолить наши желания, воюя подле магистра войны как полноправные воители Черного Легиона.
Ксантин понял, что его поставили перед фактом. За пафосом и театральщиной он разглядел скрытую суть. Какой еще выбор Эйфоросу оставался? Учитывая нехватку людей и ресурсов, его банда со временем просто бы вымерла, пораженная тем же недугом, который едва не погубил Детей Императора на заре их создания. Эйфорос предпочел ловить случайные капли наслаждения, нежели вновь заполнить опустевшую чашу.
Ксантин промолчал. Его командир вздохнул и снова принялся расхаживать по залу, демонстративно разглядывая разбросанный по полу хлам. Эйфорос поддел бронированным сабатоном гору разнообразных склянок, сваленную у оружейного стола — все без крышек и совершенно пустые. Воин наклонился и поднял одну с пола. На краях керамической, отделанной рунами банки белел иней. Эйфорос вновь обратил взгляд своих непроницаемых глаз на Ксантина.
— Чего ты желаешь, Ксантин?
Тот ненадолго задумался. Наслаждений. Славы. Мести! Воин зажал язык меж заостренных зубов и прикусил. Рот наполнился густым вкусом крови.
— Служить тебе, мой господин.
Эйфорос помолчал мгновение, а затем хлопнул в ладоши, звонко лязгнув золотыми когтями над полированным нагрудником.
— Прекрасно. Прекрасно! После стольких перемен ты остаешься моим вернейшим слугой. Напрасно я беспокоился. Кое-кто по секрету нашептал мне, что ты чересчур потворствуешь своим… — он взглянул на пустые склянки, — своим пристрастиям.
— Это не так, повелитель, — ответил Ксантин, ощутив, как душа его трепещет от воспоминаний об излишествах прошлой ночи. — Мимолетное развлечение, не более.
— Великолепно! — взвизгнул Эйфорос. — Прекрасно. Я очень ценю тебя, Ксантин, — продолжил он вкрадчивым тоном. — Как и ты меня, должно быть, ибо я твой командир, твой защитник. — Он выдержал драматическую паузу, позволив сказанному повиснуть в воздухе: — Твой спаситель.
Сначала Ксантина поставили перед фактом. Теперь дело дошло до угроз.
— Я помню Город Гимнов, мальчик мой. Я вытащил тебя из-под его обломков, я подарил тебе дом, я спас тебе жизнь. Ты живешь, видишь, пробуешь, ощущаешь. А прошлое мертво — его наслаждения испиты, его цвета потускнели. Будущее!.. — Эйфорос выставил вперед руки, будто созерцая некое величественное зрелище: — Ах! Будущее прекрасно. А в союзе с Абаддоном вся красота Галактики станет блюдом на нашем пиру.
Не дожидаясь ответа, предводитель банды развернулся на украшенных шпорами каблуках и вышел из зала, позвякивая и подвывая доспехом.
Вависк остался.
— Будущее! — хохотнул Ксантин. — У нас нет будущего, пока отребье Абаддона держит нас на поводке.
Шумовой десантник сохранял молчание — насколько это было возможно для такого создания, как он. В глубинах тела воина гудело эхо, а рты на горле беспрестанно шлепали и цокали своими крошечными губами. «Предатель», — будто бы прошептали они.
Ксантин подошел к оружейному столу и развернул покоящийся на нем доспех. В прошлом пластины были выкрашены в королевский пурпур — цвет рыцарей, цвет властителей. Цвет императоров. Теперь же его сменили черный и золотой. Цвет золы, оставшейся от сожженного города. Цвет пламени, знаменующего конец света.
— Пойдем, Ксантин, — басовито прогудел Вависк, его голос гулко отдался в стенах роскошной опочивальни. — Наш легион ждет.
— Наш легион мертв, — фыркнул Ксантин. — А мы идем в услужение его убийцам.
Вависк снова поклонился и вышел, оставив Ксантина наедине с доспехом.
Когда-то здесь располагалась обзорная палуба, откуда космические десантники Детей Императора наблюдали за звездами, которые им предстояло завоевать. Теперь же этот зал на борту звездолета, нареченного «Назиданием», называли Живым музеем.
Иллюминаторы завесили тяжелыми засаленными шторами и гобеленами, дублеными звериными шкурами и кожей всех видов живых существ. Через равные промежутки на стенах красовались огромные кошмарные пейзажи, кишащие паукообразными демонами, и ростовые портреты — на некоторых картинах к пестрым холстам были пришиты все еще живые тела.
На одном из полотен, изображавшем падение альдари, висело три представителя этой древней расы с переломанными под неестественными углами конечностями. Их тела были сшиты друг с другом в непристойной позе, а над ними вздымался рогатый образ Слаанеш, Младшего бога, написанный топленым человеческим жиром и иными неописуемыми жидкостями. С лиц альдари, лишенных нижних челюстей, таращились в бессловесном страдании миндалевидные глаза.
Другая живописала события Осады Терры и деяния Детей Императора после высадки на поверхность планеты. С тех пор как Эйфорос принял решение стать частью Черного Легиона, картину кое-как завесили, но некоторые фрагменты все равно остались на виду. Изображение неким таинственным образом сохранялось в жидком состоянии: вязкая серо-розовая масса беспрестанно шевелилась, движимая тысячами плененных душ. Из глубин картины к поверхности всплывали лица, разевающие беззубые рты, и тут же лопались с болезненным бульканьем.
В центре зала протянулся помост на колоннах из пронизанных венами мышц, которые при необходимости сокращались и вытягивались, чтобы лучше продемонстрировать зрителям всякого на нем находившегося. Стоя на вершине этого помоста, Эйфорос окинул выпученными, лишенными век глазами всех собравшихся перед ним постлюдей: одни почивали на кушетках с мягкой обивкой из человеческого волоса и кожи ксеносов, другие сбились разрозненными группами, оттачивая затейливые фехтовальные приемы ради развлечения соратников. В сплошном море угольно-черных с золотым доспехов тут и там пестрели бледно-розовые, бирюзовые и глянцевито-пурпурные бронепластины.
Войдя в Живой музей и увидев старые цвета: яркие островки среди непроглядного мрака, свет, пожираемый тьмой, словно еще недавно цветущий организм, гибнущий от неизлечимого рака — Ксантин с горечью вспомнил свое славное прошлое. Воин оглядел собрание и зашагал к Карану Туну.
— Приветствую, сводный брат, — сказал Тун, когда Ксантин остановился рядом. — Приходи поскорее в мою библиотеку. Я добыл несколько новых угощений, которые наверняка тебя заинтересуют.
Оккультист по призванию, Несущий Слово целиком посвятил себя поиску и изучению новых форм нерожденных. По долгу прошлой службы Карану не раз приходилось сражаться против Детей Мучений, однако, потворствуя своим наклонностям, он вскоре осознал, что имеет гораздо больше общего с искателями чувственных ощущений под предводительством Эйфороса, нежели с собственными угрюмыми, распевающими молитвы братьями-аскетами. Похоже, Каран Тун без каких-либо возражений принял переход Эйфороса на сторону Черного Легиона, заручившись обещанием времени и места, чтобы без помех заниматься своими трудами, и добровольцев-подопытных, нужных ему для дьявольских опытов.
К Туну и Ксантину присоединился третий — существо, на голову выше обоих. Баронет, как теперь называли этого воина, технически все еще оставался космодесантником, однако радикальные трансформации стерли всякую память о его истинном имени. Его тело обросло жиром до такой степени, что более не влезало в силовой доспех — розовый живот грузно трепыхался в такт дыханию над килтом из шелка и кожи, скрывавшим массивные ноги. Громадный торс воина венчала безволосая голова с широкой пастью, растянутой в вечной сардонической улыбке, как будто вся Галактика казалась ему невероятно забавной. Из всех удовольствий Баронет более остальных предпочитал убийства и пытки.
— Мои бесподобные братья, — начал Эйфорос, упиваясь всеобщим вниманием присутствующих воинов, — мы собрались сегодня по радостному поводу, знаменующему наш очередной шаг к совершенству. Сегодня мы вольемся в главные силы славного крестового похода Абаддона и атакуем планету, ранее неизвестную даже магистру войны — Каллиопу, временно занятую отродьем доброго друга нашего отца, Железными Руками. Магистр воины оказывает нам честь опрокинуть имперских холуев, взять их крепость и завоевать трофеи.
Эйфорос воздел руки в сторону дальнего конца зала.
— Узрите Черный Легион.
Ослепленные рабы раздвинули необъятный занавес, и в Живой музей промаршировал десяток воинов-постлюдей в черных с золотым доспехах Абаддонова легиона.
Во главе шествия вышагивал гигант с изуродованным лицом, облаченный в вычурно украшенную терминаторскую броню. Надбровную дугу и нос, начисто снесенные чьим-то чудовищным ударом, заменила аугметика. В центре месива над блестящими металлическими зубами, торчащими из остатков нижней челюсти, рдела единственная красная линза. В руке воин нес боевой молот на длинной рукояти, оголовье которого ярко светилось, будто раскаленное сдерживаемой внутри некой инфернальной силой. Грузно топая вперед, он оглядывал мерцающим глазом Детей Мучений и демонстративно пышную обстановку Живого музея, на фоне которой резко выделялся своим сугубо утилитарным обликом.
Этого варвара Ксантин видел впервые, а вот его компаньона узнал сразу, как только тот вошел под своды зала. Высокий воин гарцевал подпрыгивающей походкой, каждый его шаг сопровождался рыком, скрежетом и шипением сервоприводов. На его угольно-черном шлеме колыхался пышный плюмаж из экзотических перьев, крашенных волос и обрезков дубленой кожи, ниспадавший на силовой ранец. Ксантин процедил имя воина еще до того, как тот снял шлем. Перед Эйфоросом, сверкая золотистым лицом, с виду незатронутым пагубным влиянием варпа, стоял Эпиал Кир.
— Твой брат? — спросил на ухо Каран Тун.
— Когда-то был, — пробормотал в ответ Ксантин.
Кир служил в 37-й роте Детей Императора, но бежал из Города Гимнов задолго до того, как под яростью «Тлалока» крепость превратилась в груду стекла и пепла, а позднее объявился в войске Абаддона, пока его старый легион зализывал раны. Ксантин не мог не увязать оба события друг с другом.
По всей видимости, Кир высоко поднялся с тех пор, как облачился в черное с золотом, хотя стало очевидно сразу, кто из гостей предводительствовал. Чудовище в терминаторском доспехе, напрягая огромные ноги, взгромоздило свою закутанную в меха тушу на помост и остановилось подле Эйфороса, тогда как Кир со свитой остался внизу.
— Дети Мучений, — мелодично воскликнул Эйфорос, — приветствуйте славного Горенна, избранного Абаддона!
Исполин оглядел собрание непроницаемым взглядом единственной аугметической линзы.
Эйфорос продолжал:
— В ответ на великодушное позволение насладиться видами и звуками резни мы преподнесем нашему гостю соразмерный дар. Сегодня мы проведем Мару Скара — идеальный маневр, которым славиться Третий, — Эйфорос избегал произносить вслух название легиона перед новоприбывшими, что не укрылось от Ксантина, — и сокрушим жалких прихлебателей нашего коронованного предка.
Мару Скара. Дети Императора позаимствовали эту старинную концепцию у фехтовальных культов древней Терры и адаптировали прием ложного выпада и завершающего удара, применяемого в схватках один на один, к полномасштабным боевым действиям легионов Космодесанта. Эйфорос не преминул продемонстрировать эту часть богатого наследия легиона.
— Открытый клинок! — Эйфорос картинно рубанул мечом по воздуху и тут же не глядя выбросил вперед вторую руку с украшенным драгоценностями кинжалом: — И скрытый клинок!
Затем он с поклоном развернулся к аудитории, сорвав бурные аплодисменты у наиболее льстивых зрителей.
Ксантин прекрасно знал этот маневр, ибо входил в поистине узкий круг бойцов из банды Эйфороса, кому довелось непосредственно в нем поучаствовать; маневр, требовавший совершенства навыка и точности, какими обладал один лишь Ксантин.
Вот, значит, зачем Эйфорос приходил к нему в спальню и расспрашивал о его намерениях — чтобы оценить, готов ли Ксантин вести скрытый клинок. Для воина Детей Императора не существовало чести выше, чем командовать Мару Скара, пусть и в составе полуживого бандформирования и под началом сбродного легиона. Верность Третьему не позволит Ксантину отказаться от подобного дара. К тому же, его можно обратить в свою пользу. Не исключено, что идеальный исход операции приблизит Ксантина к Эйфоросу, а если случиться так, что его благородный повелитель отдаст вдруг концы, то Ксантин, обратив на себя внимание Абаддона безупречно исполненным Мару Скара, сумеет направить крестовый поход по наиболее выгодному ему пути. Рана в самолюбии Ксантина быстро затягивалась, и воин позволил себе еще немного поразмышлять над коварными планами. Эйфорос убрал оружие и вновь обратился к толпе:
— Вести скрытый клинок — великая честь, достойная лишь лучшего из лучших среди нас.
Ксантин приготовился к волне всеобщего обожания.
— Эпиал Кир, мой идеал, подойди.
Золотокожий воин гордо взошел на помост. Его губы растянулись в жестокой улыбке, в уголках лоснящегося рта вспенилась слюна.
— Кир, наш блудный сын, вернулся и поведет нас в бой! — выкрикнул Эйфорос, и зал взорвался рукоплесканиями.
Ксантина захлестнул абсолютный гнев — кристаллизованная эмоция, словно копье, глубоко вонзилась в грудь. Столь чудовищный удар самолюбию казался смертельным. Ксантин сплюнул на пол — кислотная слюна зашипела и вспенилась, разъедая засаленный ковер — но горячая едкая желчь вновь подкатила к горлу из генетически измененного желудка.
Ксантин убьет Эйфороса. И Горенна тоже, чтобы лишить войска Черного Легиона в этом субсекторе единственного предводителя. В ту минуту Ксантину казалось, что столь идеальный гнев способен сразить и самого Абаддона — стоило лишь обрушить его на магистра воины и отомстить за III легион.
Произвол! Неслыханное оскорбление, форменное издевательство. Ксантин покинул Живой музей, в меру своих возможностей сохранив самообладание, однако теперь в библиотеке Карана Туна позволил ярости выплеснуться наружу. Он впечатал кулак, обернутый шелковой перчаткой, в голую каменную стену, добавив к застарелым черно-лиловым пятнам алые разводы.
Баронет захихикал, обрадованный внезапной вспышкой агрессии, и хлопнул в ладоши над отвисшим брюхом.
— Командовать скрытым клинком будет Эпиал Кир, этот крикливый кретин, этот вульгарный щенок! Как такое возможно? Что он знает о Мару Скара? Что он знает о совершенстве?
Ксантин не одно столетие развивал в себе вкус к разнообразным наслаждениям. По сравнению с ним Кир выглядел заурядным обжорой, отчаянно преследующим даже самые жалкие крохи ощущений.
Как до такого дошло? Ксантин по примеру отца присоединился к восстанию Гора, еще на шаг приблизившись к совершенству, заставил себя открыться страданиям, удовольствиям и восхитительной истине Галактики. Долгая война позволила ему разделить свои ощущения с близкими по духу соратниками, а ныне, когда Третий потерпел крах, Ксантину приходилось служить вместе с варварами.
Хуже того, крестовый поход Абаддона натолкнулся на неожиданное сопротивление со стороны ненавистного Империума. Воскресший Жиллиман тоже собрал крестовый поход, усиленный чудовищами в человеческой шкуре. Космодесантники-примарис — так их называли, как слышал Ксантин — верные псы Империума с промытыми мозгами, бледные тени воинов Астартес, посмевшие нацепить себе на грудь аквилу, не заслужив ее подвигами, не имея морального права. Отец этого нового выводка почти достиг такого же совершенства, Фулгрим со своими сыновьями, но ныне с каждым днем все безнадежнее сбивался с пути.
Ксантин бил и бил, снова и снова, пока бархат перчаток не лопнул, пока голый камень стены не забрызгало кровью. Высыхая под мерцающим светом свечей, красные разводы быстро темнели — лиловый оттенок напомнил Ксантину о небесах Гармонии и на миг его успокоил.
Каран Тун склонил татуированную голову:
— Ты закончил, сводный брат?
Ксантин шумно вдохнул зловонный воздух, слизал длинным темным языком кровь с разбитых костяшек.
— Закончил. Давай мне то, за чем я пришел.
Тун указал на алтарь напротив, заставленный сотнями различных сосудов: фиалов, банок, бочонков и амфор — каждый украшали филигранные рунные узоры. Некоторые слегка вздрагивали — случайно или в такт нестройному рокоту звездолета, другие издавали едва слышные стоны.
— Выбор за тобой, как и всегда, — отозвался Несущий Слово.
Взгляд Ксантина зацепился за маленький резной контейнер из черного блестящего камня.
— Этот, — сказал он и занял свое обычное место на каменном кресле в центре комнаты.
По сравнению с другими помещениями «Назидания», библиотека Карана Туна выглядела совершенно неказистой, напоминая внутренним убранством примитивный храм на захолустном феодальном мире. Но Ксантин знал, что все не так просто: камень для стен, алтарей и неприметного трона, на котором восседал сейчас Ксантин, доставили на корабль с демонической планеты Галмек.
Несущий Слово склонился над контейнером, прошептав заклинание и совершив жесты ритуала пробуждения, передал сосуд Ксантину и отступил.
То, что выползло изнутри, едва воспринималось глазом: оно постоянно меняло форму, то сливаясь в нечто почти узнаваемое, то вновь растекаясь тенью. Существо принюхалось, словно грызун, и принялось медленно карабкаться вверх по грудной пластине Ксантина.
Воин ему не препятствовал. Он замедлил биение парных сердец и закрыл глаза. Затем пришло знакомое холодящее чувство, когда демон проник в сознание. Бывший космодесантник позволил своей душе инстинктивно отпрянуть, бесшумно скользнуть на границы сознания, дав место непрошенному гостю, чтобы понаблюдать за ним издалека. Поначалу существо двигалось медленно, осторожно вытягивало щупальца, будто нашаривая путь в темной комнате. Ксантин почувствовал его удивление, что потенциальный носитель никак не сопротивляется его поползновениям, а затем — восторг, когда демон принялся укореняться в физическом теле, должным стать его новым домом. Даже теряя контроль над собственными конечностями, воин ощущал, как по ним пробегает дрожь, холодная, как ледяная вода. Сердца на мгновение замерли, когда чужое сознание в полной мере восприняло свое новое трансчеловеческое тело. Демон расслабился и удовлетворенно запульсировал.
Ксантин некоторое время беспомощно парил, едва удерживаясь в реальности, смакуя поцелуй забвения. А затем ударил.
Его душа развернулась в обратную сторону, хлынула с окраин сознания на крошечного демона с силой приливной волны. Ксантин мгновенно ощутил ужас существа: до идеального незамутненный, насыщенный до того, что даже частично отделенный от собственного тела, воин почувствовал его вкус на вывалившемся языке. Опасность требовала от демона выбрать реакцию: бить или бежать. Для последнего было уже слишком поздно. Ксантин привечал в своем сознании далеко не первого демона и хорошо знал, что, впустив в себя подобного паразита, выпускать его ни в коем случае нельзя.
Итак, демон выбрал сражаться, и натиск его впечатлял: он атаковал с яростью загнанного в угол волка, бросаясь на видавшую виды душу Ксантина с клыками и когтями, даже когда она развернулась в полную силу. Существо отчаянно взвыло, волнами испуская досаду и страх, вибрировавшие на границах сознания воина.
Однако чем способен навредить даже самый опасный хищник океану? Ксантин с наслаждением выдержал каждый удар, позволил себе миг извращенного восхищения нерожденным, продемонстрировавшим столь решительный отпор, прежде чем захлестнуть создание своей мощью. Ксантин остановился, когда от демона осталась лишь пустая оболочка, которую он запрятал в самые глубины своего естества, где скрывался в самом начале — почти беззащитный, на краю беспамятства — к изувеченным останкам созданий, которых уничтожил в такой же манере.
Ксантин открыл глаза. Бирюзовые зрачки ярко засверкали в полутемном зале.
— С возвращением, — произнес Каран Тун. Дьяволист что-то черкал в книге, обитой, как предположил Ксантин, человеческой кожей. — Но ты ли это, сводный брат?
— Я.
Воин вздохнул и провел длинным языком по саднящим губам. Он повел плечами, чувствуя, как сокращаются и перекатываются тугие пучки мышц, и открыл чувства кораблю. После подобных интермедий музыка всегда звучала приятнее, а на «Назидании» музыка никогда не замолкала.
— Весьма любопытно. — Рука Туна резко задвигалась, вычерчивая зловещие руны по пятнистой странице. — Расскажи мне, какие тайны ты выведал у этого нерожденного. О чем он…
— Еще, — перебил его Ксантин.
— Сначала опиши, что ты испытал, — возразил Каран Тун и осторожно положил книгу. — Таков был уговор.
— Еще, — повторил воин и потянулся правой рукой к изогнутому фальшиону, прислоненному к серому каменному трону, на котором он лежал.
Каран Тун долго глядел Ксантину в глаза, и тот было подумал обнажить клинок и присвоить коллекцию Несущего Слово себе. Но, судя по всему, любопытство чернокнижника пересилило. Он вновь склонил голову и указал на сосуды.
— Выбирай.
Ксантин поднялся на ноги и подошел к алтарю. Тело, усовершенствованное биомантией Императора и касанием варпа, уже восстановилось после короткого слияния с демоном и вновь двигалось с текучей грацией. Проведя пальцем вдоль стеллажа, в этот раз он остановился у более крупного сосуда и дважды щелкнул по нему длинным когтем.
— Вот этот.
— Недавнее приобретение, — пояснил Тун. — Я изъял его из частной коллекции альдарской королевы корсаров. Она так не хотела с ним расставаться, что уничтожила свой корабль вместе с экипажем, лишь бы сорвать мои планы. Ей почти удалось. Отступая, я наверняка бы его потерял, если бы не жертва нескольких моих подопечных.
При упоминании погибших собратьев закутанные в робы фигуры в затененных нишах нервно заерзали. Ксантин уловил запах их страха даже в густом тумане курящихся благовоний.
— Я не успел выяснить, что внутри. Прошу, позаботься, чтобы мои усилия не пропали даром.
Каран Тун поднес левую руку к нагруднику и начертал двумя пальцами нечестивые символы, а правой осторожно поднял сосуд и с благоговением вложил его Ксантину в открытые ладони. Во мраке казалось, что контейнер вылеплен из глины, но наощупь материал походил, скорее, на кость — легкий в руках воина-Астартес, словно перышко. Призрачная кость, как понял Ксантин, творение альдари. Настоящий раритет.
Воин вытащил пробку и глубоко вдохнул. Он вновь устроился на троне и приготовился к единению с содержимым сосуда. Как и ранее, внедрение демона в разум сопровождалось уколом холода, но если предыдущее угощение сразу же ринулось на пустое по виду тело, то это существо будто бы почуяло западню. Оно крутилось на краю сознания, дразня и проверяя границы дозволенного. Ксантин не чувствовал в нем инстинктивной потребности обладать плотью, в отличие от большинства ему подобных. Вместо этого демон, казалось, желал представиться, завязать беседу. Ксантин попытался схватить его, сжать обеими руками и выместить на нем свой гнев, ощутить его трепет, раздавить его, сокрушить самое его естество и бросить останки к остальным, в глубины своей души. Но демон оставался вне досягаемости, что безмерно раздражало. А затем он произнес имя Ксантина тем же голосом из сна.
Неожиданно вокруг вырос Город Гимнов. В сознание ворвались вопли миллионов рабов, утробный грохот падения десяти тысяч шпилей, апокалиптический рев гибнущего легиона. В минуты беспамятства Ксантин возвращался сюда бессчетное количество раз, но сейчас все изменилось. Звуки начали замедляться, смешиваясь и затихая, пока не превратились в сплошной гул — невероятно низкую ноту, протянувшуюся некоторое время и умолкшую.
Воцарилась тишина. Идеальная тишина. Ксантин поглядел в небо, что проделывал из сна в сон, где над планетой парил «Тлалок» — осколок чистой ненависти.
«Ксантин».
Снова знакомый голос, который воин чувствовал затылком во время последнего сновидения. Теперь он звенел во всем теле — оклик растекся по коже, как теплая вода.
Там был Эйфорос. В его глазах фиолетового оттенка, а не полностью черных, как сейчас, отражалось золотистое сияние «Тлалока». И Вависк — его рот из плоти и крови распахнут в крике. Ксантин знал, что он сейчас выкрикнет, он слышал это уже много раз.
— Капитан, скорее на корабль!
Но крика не последовало.
Время остановилось.
Вдруг в безмолвии задвигалось нечто новое. Фигура в дыму: высокая, тонкая, подернутая пеленой, словно изображение на проекторе, передаваемое с огромного расстояния. Ксантин с трудом фокусировал на ней взгляд. Существо ступало вперед по обломкам умирающего города, как по ровной площади. Тысячелетия боевого опыта подсказывали воину отступить от неизвестного создания, защищаться, но он не смог сделать и шагу, прикованный к месту, как и «Тлалок», застывший в атмосфере над Городом Гимнов.
Длинную шею существа венчало лицо с постоянно меняющимися чертами. Ксантин совершенно точно разглядел глаза, намек на приплюснутый нос и острые кошачьи зубы, но деталей вычленить не сумел. Черты трепетали на грани восприятия, расплываясь и сливаясь друг с другом.
Сосредоточившись, Ксантин обратил внимание на знакомые объекты: лица капитанов и воинов, Эйдолона и Каэсорона, тех, кто погибли до славного возвышения Детей Императора, и тех, кто вошли в легион после гибели Гора на Терре.
Ксантин увидел Эпиала Кира с застывшим на губах диким воплем. И Горенна, глядящего немигающей линзой с изуродованного лица. Видел он и Абаддона Разорителя с его легендарной косицей на макушке, кривившего губы. Рука сама потянулась к бедру за фальшионом, но оружия на месте не оказалось.
Наконец Ксантин заметил самого себя. Бирюзовые зрачки, окруженные налитыми кровью белками, с любопытством глядели на свои точные копии.
— Демон, — произнес Ксантин. — Что ты такое?
— Я Ксантин, — ответило существо с его глазами. Оно моргнуло, и лицо изменилось. Теперь на воина уставилась пара прямоугольных черных зрачков с тускло-фиолетовых глаз.
— И Сьянт.
— Что тебе нужно?
— Мне нужен ты. Как и всегда. А тебе — я. Как и всегда.
— Да.
Задуманная как вопрос, фраза сорвалась с губ утверждением.
— Я могу дать тебе все, чего ты желаешь.
Существо с удивительными глазами вытянуло руку и коснулось Ксантина. Прикосновение передало воину мириады обещаний о боли и удовольствии за пределами воображения, но, важнее всех остальных, о силе. Силе, способной уничтожить Эйфороса, что предал его. Силе вонзить нож в горло Черному Легиону, что пытался убить его. Поразить Империум отца, что отверг его.
Существо с удивительными глазами подступило еще ближе, так близко, что Ксантин ощутил его дыхание у себя на шее даже через доспех.
— Примешь ли ты меня?
— Да… — прошептал воин.
— Тогда приди ко мне.
— Куда?
Ксантину явилось видение черных песков, нечестивого храма, а в его центре — зеркало и осколок льда.
— На Каллиопу, — мягко прошелестело существо.
Едва Ксантин оказался у порога репетиционного зала, его немедленно проводили к Эйфоросу. Как и Живой музей, резиденция военачальника ранее имела более практичное применение в роли зала совещаний. Давным-давно, во времена Великого крестового похода смертные люди и воины-Астартес собирались здесь, чтобы разрабатывать и обсуждать планы завоеваний.
Ныне же Эйфорос, единолично занимавший весь зал, использовал его для размышлений над своими решениями наиболее подходящим ему способом — перед зрителями. К оконечностям зала поднимались ряды скамей, с которых открывался превосходный вид на эстраду, где расхаживал Эйфорос и делился своими соображениями с бесстрастным Горенном. К каждой скамье было пригвождено по живому пленнику, лишенному конечностей и всех остальных выступающих частей тела. Эйфорос намеренно сохранил им органы чувств, кроме языков — издевательски представляя жуткой аудитории свои решения для конструктивной критики, в ответ он получал лишь нечленораздельное мычание.
Нестройных хор стенающих голосов — симфония завываний, плача и всхлипов — пришелся весьма по душе Ксантину, когда тот вошел внутрь. Эйфорос, заметил воин, несколько подобрался при его приближении, будто готовясь выслушать отповедь за оскорбительное решение отдать командование столь престижной операцией такому молокососу, как Кир.
Однако Ксантин застал своего повелителя врасплох, испросив позволения возглавить первоначальную атаку — открытый клинок.
— Разумеется, мой мальчик, я дарую тебе эту честь! — воскликнул Эйфорос, возликовав от мысли, что ему удалось наставить своевольного брата на путь прагматизма.
Безобразный циклоп Горенн оставался беспристрастным, но неотрывно следил за Ксантином единственным красным глазом. Терминаторский доспех предводителя сил Черного Легиона, переведенный в режим ожидания, издавал низкий гул, слышимый даже на фоне нескончаемых стонов зрителей.
В счастливую пору расцвета Детей Императора Мару Скара исполнялась с точностью удара рапирой и с идеальной согласованностью. В руках же Эйфороса и с ресурсами, ограниченными одним-единственным бандформированием, операция походила на бледную тень самой себя, как Дети Мучений — на тень славного в прошлом легиона. Ксантин понимал, что предлагает себя на роль обыкновенной приманки, тренировочной цели для болтеров Железных Рук, тогда как наслаждение вести скрытый клинок досталась Эпиалу Киру — новому любимчику Эйфороса.
Но все это уже не имело значения. Видения Ксантина не были обыкновенным мороком. Он пропустил через свое тело сотни — нет, тысячи — демонов и никогда ничего подобного не испытывал. Сьянт ждала на Каллиопе. Ксантин чувствовал ее неизмеримую мощь. Оставалось лишь добраться до места, и тогда вместе они достигнут совершенства.
Так или иначе, Ксантин уже все распланировал — овладевшее им единственное желание помогло отрешиться от всевозможных соблазнов на борту «Назидания». В первоначальной атаке примет участие и Вависк. Вместе с отделением шумовых десантников он обеспечит огневое прикрытие, дав возможность Ксантину с соратниками атаковать позицию Железных Рук — отвлекающий маневр, который, в свою очередь, позволит скрытому клинку нанести смертельный удар. Кир со своей когортой будет ожидать на орбите, пока натиск Ксантина не вынудит Железных Рук оставить противовоздушные орудия, и затем десантируется на «Клешнях ужаса» в самое сердце отступающих космодесантников и не даст им укрыться за оборонительными позициями в храме.
— Это честь для меня, мои повелители, — ответил Ксантин и склонился в низком поклоне, прежде чем проследовать в свой «Громовой ястреб».
Вависк уже дожидался его в стыковочном отсеке «Назидания». Шумовые десантники стояли рядом, покачивая акустическими бластерами, сплавленными из блестящего металла, плоти и костей. От пронзительного визга и щелчков, которыми переговаривались между собой воины, у Ксантина по коже забегали мурашки. Ощущение напомнило о голосе во сне, и он затрепетал от удовольствия.
Вависк пристроился рядом, когда весь отряд замаршировал вверх по аппарели на борт челнока, названного «Поцелуй бездны», выдавая тяжелыми сабатонами мерный ритм.
— Твоя песнь сегодня другая, брат, — сказал Вависк. — Я слышу перемены. Что ты сыграешь для нас?
— Ничего особенного, Вависк. Эйфорос открыл мне глаза на ошибочность моих суждений, вот и все.
Рты на шее Вависка задвигались в унисон.
«Лжец», — прошептали они.
Вход в храм вырастал из черных песков, словно огромная ракушка замысловатой формы, переливаясь жемчужным светом в полуденном солнце. Каллиопу когда-то населяли альдари. Во время короткого совещания Эйфорос об этом умолчал, но Ксантин сразу заметил знакомые очертания статуй, выстроившихся вдоль каменной дороги к порталу. Прекрасные в прошлом, пусть и изваянные руками омерзительных ксеносов, под гнетом тысячелетий статуи искрошились, некоторые потеряли конечности. Они торчали из черной земли подобно останкам давно погибшего морского чудовища, белея под немилосердным солнцем Каллиопы.
Ксантин знал, что войска Железных Рук обустроили в храме укрепленный штаб, но с такого расстояния оценить их количество не мог.
— Дьяволист, — передал он по воксу доспеха, — покажи, с чем мы имеем дело.
Каран Тун выступил вперед, на ходу сотворяя пассы перед исписанным рунами нагрудником. Когда ритуал достиг кульминации, губы колдуна потемнели, а из фиала у него на поясе выскочила пробка. Оттуда показалось существо, чернее дюн и угольных доспехов Детей Мучений. Оно сползло по ноге Несущего Слово и закопалось в песок у ступней. С устрашающей скоростью демон ринулся в сторону храма, а Тун с подернутыми молочно-белой пленкой глазами опустился на колено и приложил руку к черному песку. Через несколько мгновений он заговорил:
— Я вижу их, сводный брат.
— Покажи мне, — велел Ксантин и положил руку Туну на плечо.
Сразу же ему предстал храм, видимый сквозь фасеточные глаза. Железные Руки рассредоточились небольшими группами: некоторые с болт-винтовками на огневых позициях, другие за стационарными орудиями на треногах. Ксантин знал модель по Черному крестовому походу Абаддона, в котором с такой неохотой участвовал: турель «Огнебой», особенно любимая мутантами-переростками из Космодесанта-примарис. Ксантин осознавал риск лобовой атаки на такое оружие — он собственными глазами видел, как одна такая пушка искрошила больше двух сотен культистов во время налета на улей Толстан, превратив пеструю ораву накачанных наркотиками, разодетых в шелка людей в пульсирующую массу перемолотых костей и плоти. Турели поворачивались из стороны в сторону в поисках целей для ускорительных автопушек.
Основную часть сил Железных Рук составляли воины-примарис в маслянисто-черных доспехах, практически невидимых среди шелковисто-темных песчаных дюн. Глазами демона Ксантин увидел, как на их доспехах сверкают ярко-белыми отблесками аквилы, резко выделяясь на фоне черного и металлическо-серого вооружения. Жалкая пародия на гордый орлиный силуэт, который когда-то носил Ксантин и его соратники из Детей Императора.
— Вависк, — прорычал он.
Шумовой десантник шагнул к командиру. Акустический бластер рокотал с трудом сдерживаемой мощью.
— Готовь свой оркестр.
Взбивая когтистыми сабатонами песок в темные пылевые вихри, Ксантин помчался к вражеским позициям. Обстрел из акустического оружия и последовавшее наступление застало примарисов врасплох, однако превосходно вымуштрованные космодесантники не дрогнули. Отделения Железных Рук отступили на укрепленные позиции за остатками ксеносских строений и сброшенными с орбиты адамантиевыми баррикадами, откуда могли в относительной безопасности оценить степень приближающейся угрозы.
Другие воины-примарис рассредоточились по «Огнебоям», за пару секунд покрыв тяжеловесной поступью внушительные участки текучих песков. Эти воины, закованные в красные доспехи, наводили, стреляли и перезаряжались в наработанным долгой практикой темпе. Автопушки ритмично загромыхали, посылая в наступающих Детей Мучений смертоносные очереди. Один из снарядов угодил в плечо Элламару, бегущему в атаку рядом с Ксантином. Древний воин визгливо захохотал, оправляясь после удара, но в ту же секунду умолк, когда следующие три снаряда начисто снесли ему голову, обтянутую кожаной маской.
Отдельные потоки заградительного огня слились в сплошную лавину, когда к обстрелу присоединились болт-винтовки всех воинов гарнизона. Ксантин пригнулся и ушел в сторону от метнувшейся к нему очереди. Осколки звякнули о доспех, резанули открытую плоть, одарив воина восхитительным болезненным уколом. Шумовые десантники во главе с Вависком обрушили из тыла на позиции Железных Рук шквал звуковых волн. Убийственная какофония выгнала врагов из укрытий — у космодесантников ушами пошла кровь, внутренности скрутило судорогами.
Уже близко — так близко, что Ксантин четко видел серебристо-белые аквилы на нагрудниках двоих воинов-примарис, бравших его на прицел. Выстрелить они не успели. Из-под песка показалось черное существо, взвившееся над ними на два роста. Червь обвился вокруг ноги ближайшего воина Железных Рук. Раздался хруст, одновременно влажный и сухой, и создание втянулось обратно в песок. Покалеченный космодесантник еще секунду стоял на уцелевшей ноге, прежде чем собственный вес потянул его на землю. Ксантин успел с удивлением заметить, что переломанная конечность Железной Руки вместо крови источает черный дым, как вдруг демон вновь выскочил на поверхность. Он свернулся кольцами вокруг соратника раненого воина и принялся швырять его из стороны в сторону, пока внутри доспеха не загремели переломанные кости.
— Отличный у тебя питомец, Тун!
Ксантин перескочил баррикаду и выпустил одиночный болт в лицевой щиток воина со сломанной ногой. В тот же миг к его шее устремилось лезвие цепного меча. Третий космодесантник-примарис попытался одним ударом обезглавить Ксантина, но тот развернулся на пятках и выставил перед собой острие фальшиона, изготовившись к поединку. Противники принялись обходить друг друга по кругу.
Воин Железных Рук на голову возвышался над Ксантином. Хоть и созданный на десять тысяч лет позже, космодесантник уже из постчеловека превратился фактически в машину. Он перенес вес на адамантиевую ногу, оканчивающуюся четырехпалой разлапистой ступней. Поршни задвигались вверх и вниз, когда воин перехватил меч двумя руками, живая плоть которых обрывалась у локтей. Кисти и предплечья заменили грубой бионикой, однако сегментированные пальцы, судя по виду, вполне были способны сокрушить череп.
— Умри, предатель, — бросил воин Железных Рук.
Ксантин рассмеялся и выстрелил врагу в грудь. Болт попал в цель, но, выпущенный со столь близкого расстояния, срикошетил от изогнутого нагрудника, не успев детонировать. Тем не менее, выстрел обескуражил противника. Ксантин воспользовался моментом и впечатал рукоять своего оружия ему в шлем.
— Предатель? Новая броня, новое оружие, новые чудовища, — Ксантин смерил крупного примариса презрительным взглядом, — а словечки старые. До чего скучно.
Он взмахнул фальшионом, и еще раз, и еще. Первые два выпада служили обманкой, чтобы сбить с толку и отвлечь, но третий достиг своей цели, срубив кусок керамита с вражеского наплечника. Ксантин ушел под размашистый выпад, отведя руку с фальшионом близко к себе так, что острие оказалось у щеки.
— Уверен, этому слову научили тебя твои полуграмотные создатели, но подумай вот над чем. Я ли истинный предатель? Взгляни на себя. — Ксантин выпрямился и повел острием от закованных в черные сабатоны ног высокого воина до модифицированной головы. — Ты оскверняешь свою плоть, выковыриваешь, вырезаешь из себя всякое подобие на своего праотца, на тех, кого якобы защищаешь. Я способен чувствовать прикосновение, вкус, способен видеть. Ощущать эмоции. Ты же предался холодной машине, закабалил свои чувства, оскорбил своего создателя.
Воин Железных Рук испустил рев, лишенный машинной глоткой всякого чувства. Ксантин крутанулся в ответ на выпад, взмахнул мономолекулярным клинком поверху, затем понизу и снова вверх. Его меч вновь достиг цели — гибкое тело бывалого фехтовальщика позволило ему полоснуть снизу-вверх по аквиле, украшавшей нагрудник высокого примариса.
— Ты носишь ее, не зная, что означает подобная честь. Лишь мы имеем на нее право! Мы одни обрели совершенство и заслужили считаться величайшими. Мы одни получили ее из рук Того, кто возомнил Себя нашим судьей. Но мы превзошли даже Его власть!
К этому моменту Ксантин сорвался на крик, а его контролируемые выпады превратились в вихрь яростных ударов. Он бил без остановки, не заботясь, куда попадает клинок.
Цепной меч рубанул Ксантина по ребрам. Зубцы с лязгом отскочили от угольно-черной бронепластины, но сила удара бросила его плашмя на песок. Воин Железных Рук продолжил атаку. Держа рукоять обеими руками, он обрушил цепной меч вниз с намерением располосовать врагу череп. Ксантин принял удар на фальшион. Лезвие меча в его руках остановило исходившие искрами адамантиевые зубцы в считанных дюймах от лица.
— Умри, предатель, — повторил примарис до нелепого бесстрастным голосом.
Ксантин тяжело дышал, мышцы натянулись до предела, сдерживая чудовищную силу примариса. Ксантин приготовился к страданиям: боли и смерти вкупе с унижением погибнуть от руки столь недостойного противника. Перед смертельным ударом воин ушел в себя… и вдруг почувствовал легчайшее прикосновение. По телу прокатились мягкие, ласковые волны удовольствия, вмиг напитав его новыми силами.
«Сейчас», — произнес чей-то голос.
Ксантин вывернул меч в руках и ткнул вверх, пронзив примарису грудь прямо сквозь аквилу. Гигант-космодесантник начал заваливаться назад, а Ксантин подскочил и вогнал лезвие глубже, уже стоя на коленях над поверженным противником.
Ксантин восторженно заголосил. Возбуждение заструилось по перенапряженным нервам.
— И мы все еще величайшие воины, юнец. Напомни об этом отцу, когда встретишься с ним!
Ксантин повернул клинок и выдернул его из расколотой грудины Железной Руки вместе с искрящими проводами.
Бой вокруг продолжался. Слева Баронет склонился над телом другого воина-примариса и с хихиканьем вытаскивал из трупа перемазанные кровью кишки, складывая их рядом на горячем песке. Справа сидел на корточках Каран Тун и нашептывал указания и посулы своим подопечным из нерожденных — колхидские руны на его доспехе кружились и испускали свечение. Железные Руки передвигались группами со слаженностью автоматонов, чего и следовало ожидать от сынов Горгона. Они все еще не утратили решимости сражаться, однако же стационарные орудия замолчали — стрелки либо были перебиты, либо отступили на безопасные позиции. Пришло время для смертельного удара.
— Кир, — передал Ксантин по воксу. — Первый удар нанесен.
По небосводу прокатился рев. Воин резко задрал голову и увидел высоко в небе крошечные черные точки, за которыми протянулись желто-алые огненные хвосты. Глядя, как над головой разрастаются, словно опухоли, десантные капсулы, Ксантин невольно сравнил их с «Тлалоком». «Клешни ужаса» Кира мчались в бой.
Капсулы врезались в поверхность с силой, сотрясшей земную кору, обрушив статуи, подточенные годами песчаных бурь. «Клешни ужаса» распахнули черные, потрескавшиеся от жара металлические аппарели, и оттуда на планету хлынула волна черного керамита с Киром во главе. Со своих позиций новоприбывшие могли без труда отрезать Железным Рукам путь к отступлению, однако вместо того, чтобы двинуться к овальному порталу храма, Эпиал на глазах у потрясенного Ксантина повел своих воинов на окровавленные дюны против выживших.
— Нет, глупец! — закричал Ксантин.
Подкрепления Детей Мучений обрушились на потрепанных Железных Рук. Кир закружился, глефа в его руках яростно сверкнула под лучами двух солнц Каллиопы и опустилась на чью-то руку. Лезвие с легкостью отсекло запястье. Его владелец некоторое время пялился на обрубок, будто зачарованный видом хлещущей на песок крови, пока Кир не снес ему голову, на которой навеки застыло ошарашенное выражение. Другой примарис Железных Рук попытался напасть на Эпиала со спины. Он ударил цепным мечом, держа оружие двуручным хватом, но Кир мгновенно развернулся. Глефа метнулась по дуге и отбила удар. Следующим взмахом Эпиал рубанул примариса поперек живота. Космодесантник замер, когда лезвие впилось в его плоть, а затем осел со вспоротым животом на пропитанный кровью песок.
Ксантин не мог не восхититься мастерством своего недруга, но в то же время ужаснулся попранием совершенства Мару Скара. Кир пренебрег наслаждением нанести хирургически точный удар в пользу низменного кровавого удовольствия, предпочел вырезать раненых и умирающих, а не сломить вражескому войску хребет.
И вот огромные створки сошлись за спиной последнего уцелевшего воина Железных Рук, заскочившего в овальный портал. Скрытый клинок промахнулся.
Итак, единственный вход в храм оказался перекрыт. Кир, все еще опьяненный кровавой резней среди дюн, приказал воинам своего отделения стрелять по стенам, пока те не пробьются внутрь. Когда же призрачная кость — податливый, органический наощупь материал, но прочный, как керамит — выдержал обстрел, командир скрытого клинка зашелся в гневных воплях.
Тогда Эпиал принялся рубить портал цепными мечами, отнятыми у недавно убитых им врагов, выбивая из створок черные осколки. В конце концов, когда и это не сработало, он набросился на ворота с кулаками, завывая с каждым ударом все громче и изрыгая все более витиеватые проклятия.
Ксантин подождал, пока пыл его соперника не поутихнет, и подал сигнал Вависку. Прерывисто хрипнув, шумовые десантники развернулись, как один, и направили на ворота акустические бластеры. Вычурные пушки медленно набирали мощь: высота и громкость звука росли, пока не достигли крещендо. Даже сам Ксантин едва выдерживал близость подобного оружия. Он балансировал на грани между болью и наслаждением, предаваясь воспоминаниям о предсмертных криках Города Гимнов.
От громового залпа прогнулась сама реальность. Материум усеяла россыпь небольших провалов в варп, откуда исторглось множество крошечных, практически лишенных самосознания нерожденных, затрепыхавшихся на раскаленном песке: бесформенные обрывки плоти, кончики щупалец, рты без тел с дрожащими, влажно шлепающими губами. Шевеля костлявыми пальцами, ворочая алчными языками, слепые амебообразные создания потянулись к невозможно прекрасной симфонии.
Костяная дверь устояла перед болтером и клинком, однако разрушительной песни шумовых десантников не выдержала. Врата раскололись вдоль органических волокон — вытянутые трещины испещрили поверхность, словно кровавые потеки — и, достигнув предела прочности, прогнулись внутрь. Краткое мгновение створки держались, словно кость под нагрузкой за миг до перелома, а затем взорвались, обрушив в проем, который защищали, шквал осколков размером с космодесантника и клубы пыли.
Широкий проход за вратами шел под короткий уклон, а затем неожиданно обрывался, перекрытый от стены до стены крупными обломками чужеродного камня. Ксантин присел на корточки и провел пальцами в латной рукавице по краю одного из фрагментов. Он явно откололся от сводов храма, однако края его были округлыми, а не острыми, а грани пестрели пузырьками и ямками — явные следы воздействия сверхвысоких температур. Обвал устроили мелта-зарядами, и Ксантин и без пояснительных рун на дисплее шлема понял, что камень давно остыл и затвердел. Железные Руки завалили проход несколько часов, а то и дней назад. Однако воины, с которыми Дети Мучений только что сражались, таинственно исчезли, и это могло означать лишь одно — в глубины храма существовал другой путь.
Кир рыскал вдоль завала, с гиканьем и визгом полосуя самые крупные осколки камней. Ксантин его проигнорировал и подозвал дьяволиста.
— Тун, — негромко сказал он, — может ли кто-нибудь из твоих питомцев отыскать нам путь?
Несущий Слово вздохнул и вновь опустился на корточки. Он извлек из кожаной сумки на бедре бутылочку размером с палец. Выдернув пробку, Каран Тун что-то прошептал содержимому сосуда — с последним словом его губы сделались совершенно черными. Из бутылочки высунулось розовое существо, жалобно хныкая и трепыхаясь на воздухе, и шлепнулось на присыпанный песком пол. Сперва создание беспомощно извивалось на земле, но в следующий миг его мясистое тело вдруг потемнело, как будто постарев за несколько секунд, и выпростало сеть трепещущих жгутиков. Наконец, достаточно созрев для полученной задачи, червь с тошнотворным шлепком припал к ближайшей стене и принялся ощупывать окружающее пространство: жгутики проверяли каждую неровность, проникали во всякий зазор, отыскивали даже мельчайшую трещинку в материале ксеносов. В конце концов демон остановился на левой секции в некотором отдалении от первоначальной. Желая привлечь внимание хозяина, он начал влажно шлепаться о вроде бы ничем не примечательный участок стены.
Ксантин подошел и осторожно отлепил создание от камня, а затем постучал по поверхности кулаком, услышав в ответ металлический звон. Для верности он простучал участок и по краям. Под слоем чужеродного камня скрывался люк — безыскусная металлическая плита на петлях, созданная с холодным прагматизмом, которым так славились помешанные на машинах Железные Руки. Хоть Ксантин и полагал этих сосунков-примарисов жалким подобием их давно погибшего примарха, он почти восхитился — похоже, наследники унаследовали какую-то часть отцовского мастерства. Проведя пальцем по замаскированному люку, Ксантин повернулся к Вависку. По кивку шумовые десантники активировали акустические бластеры, наполнив помещение благословенным гулом, от которого у Ксантина заныли заточенные зубы.
Когда рев затих под сводами коридора, от люка осталась лишь рваная дыра в стене. Кир, привлеченный шумом акустического взрыва, ринулся туда первым, исчезнув в темноте с ликующем воплем.
Ксантин последовал не торопясь. Чтобы протиснуться в импровизированный проход, ему пришлось пригнуться. Украшенные наплечники его доспеха оставили на твердом камне хлопья позолоты. Ксантин скривился. В тоннеле, который, судя по всему, шел параллельно перегороженному основному коридору, едва хватало высоты для космодесантника, однако Железные Руки определенно прошли здесь. По всему пути отступления воинов-примарис пол усеивали болтерные гильзы и магазины, а следы сабатонов в песке указывали на спешный, но упорядоченный отход в глубины храма.
Отряд вел Кир, силой пробившийся в тоннель первым. Вряд ли его подгонял командирский долг — скорее всего, ему не терпелось снова проливать кровь. С каждым новым следом примарисов Эпиал ускорялся, пока не понесся стремглав по расширяющемуся проходу, вопя на бегу — его плюмаж развевался за спиной, словно хвост кометы.
— Вот тебе и скрытый клинок, — прошептал себе под нос Ксантин, вкладывая фальшион в ножны, и тоже перешел на бег, но более размеренный.
Баронет, неуклюже ковылявший рядом, при этих словах озадаченно оскалился. Он с трудом поспевал за командиром, усиленно семеня короткими ногами. В конце концов стены прохода разошлись еще шире — теперь здесь могли пройти рука об руку четыре космодесантника. От Мару Скара остались только Ксантин, Баронет, Каран Тун, Вависк вместе с тремя шумовыми десантниками и еще Кир с большей частью своего отделения из Черного Легиона. Эпиал без остановки продвигался вперед, пока коридор внезапно не оборвался. Свод поднялся так высоко, что стал невидим для неаугментированного глаза.
Вслед за Киром, Ксантин вошел в просторный зал: достаточно широкий и высокий, чтобы с легкостью вместить титан типа «Гончая». Дорога вела дальше. По обеим ее сторонам высились внушительные колонны, увенчанные статуями. В отличие от своих собратьев снаружи, эти изваяния уцелели, не тронутые губительными песчаными бурями Каллиопы.
Они изображали воинов в сегментированной броне, обликом весьма напоминавших людей, но чересчур стройных, чересчур высоких, чересчур чужих. На языке выступил омерзительный привкус. Ксантин упивался им, вспоминая всех альдари, которых выпотрошил, и необычный вкус их плоти. Он позволил себе надежду, что сегодня вновь отведает столь изысканного мяса, однако, судя по очевидному возрасту храма и близкому расположению Каллиопы к Оку, древняя раса давно покинула этот мир, оставив здесь… Оставив здесь что?
По залу разливался тусклый свет — слишком мягкий для имперских люменов, слишком ровный для варповых огней. В полумраке Ксантин разглядел руны, вырезанные в основании каждой колонны. Плавные аккуратные символы не излучали явной эзотерической мощи хтонийского, нострамского или колхидского письма, но Ксантин все равно решил уточнить у дьяволиста, указав фальшионом на подножия статуй.
— Бессмыслица мерзких альдари, — ответил Тун. — Зная их нравы, можно предположить, что раньше здесь было капище или мемориал. Или, быть может…
«Ксантин. Освободи меня».
Голос прозвучал совсем близко. В нем слышалась такая печаль, что Ксантин мгновенно все понял.
— Тюрьма.
Ксантин заметил, что порядок статуй следует определенному сюжету. Начиналось повествование с образа неизбывной печали в виде фигуры в мантии с капюшоном — воин, судя по копью в руке — сидевшей на корточках в позе безнадежного отчаяния. На следующей статуе отчаяние сменялось ужасом: воин спасался бегством от некоего незримого чудовища. Еще несколько изваяний давали намек на решимость воина дать отпор нависшей угрозе, будто он придумал, как пленить своего мучителя.
Последняя колонна изображала одновременно и триумф, и трагедию. Фигура в остроконечном шлеме низко преклонила колени, приколотая на месте длинным копьем, которое пронзило ей грудь. Длинное древко тянулось от скульптуры к самому полу, где оканчивалось блестящим шипом, достаточно крупным и легким для рук воина альдари.
Или космодесантника.
— Копье.
Демон из сосуда служил лишь вестником, осколком чужого сознания. Ксантин понял, что истинная мощь Сьянт скрыта в этом копье. До воссоединения оставалось недолго. Нужно лишь опередить Кира.
— Что ты сказал, сводный брат? — спросил Каран Тун, и в этот же миг ему в спину ударила болтерная очередь.
Снаряды сбили Несущего Слово с ног, уложив его на землю у подножия ближайшей колонны. Ударная волна толкнула и Ксантина, но он сумел сгруппироваться в падении. Воин кувыркнулся через голову и скользнул за стену из призрачной кости.
Время для нападения было выбрано идеально: Ксантин глядел из своего укрытия, как гибнут Черные Легионеры Кира под безошибочно точным огнем болт-винтовок Железных Рук. Один из них, последователь Кровавого бога, судя по его воинственному облику, злобно взревел — цепные мечи в окровавленных руках вторили его кличу. Ответом ему послужил разрывной снаряд в лицо. Клинки лязгнули о камень, заскакали в руках убитого воина по каменной резьбе и ошметкам мозгового вещества, работая двигателями даже после гибели своего хозяина. Другого воина в старинном доспехе типа IV с кроваво-красным оком Гора на наплечнике изрешетили в грудь по меньшей мере с четырех разных углов. Болты разорвались глубоко в его теле, прикончив еще до того, как он грянулся о землю.
Кир оказался не ко времени проворным. Он пригнулся под первыми выстрелами и стремительно забегал между укрытиями с грацией танцора. Ксантин тоже ушел от первоначального обстрела и устремился к осевшему на пол Карану Туну. Присев рядом, Ксантин осмотрел его: в бронепластине на животе зияла дыра от болтерного снаряда, сочившаяся кровью, темной на фоне черного доспеха. Рана уже начала затягиваться, а тысячелетний боевой опыт подсказывал, что дьяволист выживет. Тун открыл глаза как раз тогда, когда Ксантин потянулся к нему.
— Твое беспокойство весьма трогательно, сводный брат, — сказал он и поднял руку, ожидая помощи.
Ксантин отбил ладонь Туна в сторону и потянулся к бутылкам у него на поясе. Выхватив небольшой трепыхающийся сосуд, он поднес его к лицу и выдернул пробку. Пока запертый внутри демон не успел сбежать, Ксантин припал к горлышку губами. В этот раз он не стал заманивать нерожденного в ловушку, а сразу втянул создание в разум, испив его скудные силы, чтобы напитать свои.
Получив новый прилив мощи, Ксантин взглянул на копье у подножия статуи в другом конце зала. Он подобрался и оглядел помещение. Неумолимый ритм обстрела с позиций Железных Рук не ослабевал, хоть к этому моменту и потерял несколько партий — Кир со своим отделением посеял смерть в рядах выживших воинов Империума. Скрежет клинков по броне, рев цепных мечей, предсмертные крики космодесантников — все это звучало музыкой для ушей Ксантина.
Однако слышался еще один звук. Мерное уханье, набиравшее громкость — низкая нота, от которой с древних статуй осыпалась пыль и глаза вибрировали в глазницах. Затем раздался свист набирающей обороты гатлинг-пушки. Резные каменные сооружения ксеносов рухнули под ударом могучего плеча, и на пути Ксантина к копью оказался дредноут «Редемптор».
— Твоя плоть… слаба, — прогремела машина через вокс-репродуктор и направила свое оружие на Ксантина — шесть стволов вращались все быстрее, пока автомат заряжания подавал снаряды в казенник.
Откуда-то сверху прыгнул Кир. Он обрушился на дредноут, оседлав его саркофаг.
— Я расплавлю твое тело и выпью твою кровь! — закричал он.
Внезапная атака толкнула машину вперед. Очередь из гатлинг-пушки не достигла цели — снаряды вспороли камень у ног Ксантина. Дредноут споткнулся, но быстро выровнялся. Он потянулся суставчатой рукой и, схватив Эпиала за ногу, сбросил того на землю.
Черный Легионер превратил падение в грациозный перекат и вскочил на ноги рядом с Ксантином. Оба воина уперлись спинами в стену храма. Кир повернулся к соратнику, сверкая ярко-сиреневыми линзами в полумраке.
— Открытый клинок и скрытый клинок наконец-то сошлись вместе, брат! Совершенный удар! — завопил Кир, хрипя перегруженной вокс-решеткой. — За мной к славе!
Одним движением Ксантин повернулся и рубанул фальшионом Киру по ногам. Изогнутое лезвие глубоко впилось в коленные суставы с обратной стороны, рассекло мышцы и сухожилия до самой кости. Эпиал Кир рухнул на пол, от изумления потеряв, наконец, дар речи.
— Да что ты знаешь о совершенстве, кретин? — бросил Ксантин, отступая от поверженного соперника.
Железные пальцы сомкнулись вокруг Кира. Дредноут поднял его над каменным полом едва ли не с нежностью, как ребенок поднимает птенца, выпавшего из гнезда. Увидев возможность, Ксантин бросился к массивным ногам машины, в последний момент скользнув меж ними, и понесся в дальний конец зала.
Кир задергался в хватке. Его плюмаж переливался всеми цветами радуги, когда он принялся размахивать мечом. Лезвие высекло искры из плечевой брони «Редемптора», прочертило борозды в белом керамите, но к жизненно важным механизмам прорубиться не смогло. Эпиал кричал без остановки, изрыгая проклятия и обещания из сдавливаемой глотки. Дредноут сжал кулак, и Кир лопнул с влажным хрустом, эхом разнесшимся меж стенами зала. Его руки обвисли, меч выскользнул из ладони, звякнув острием о камень, прогремел пару раз по полу и затих. Вслед за мечом безвольно рухнули и ноги, за которыми в извращенной пародии на плюмаж протянулась бахрома внутренностей и переломанный позвоночный столб.
Дредноут развернул торс на срединной оси и открыл огонь. Снаряды гатлинг-пушки искрошили сооружения чужих, но Ксантин уже покинул поворачивающийся по дуге сектор обстрела, стремительно перебегая от укрытия к укрытию.
— Вависк! — закричал он в вокс. — Убей машину!
В ответ раздался лишь бессловесный низкий гул, однако над разрозненными позициями Детей Мучений вновь разнеслась громогласная музыка, и броня «Редемптора» растрескалась и начала сминаться.
«Ксантин», — позвал голос, перекрывая какофонию шумовых десантников, столь изнывающий, что Ксантин готов был умереть, лишь бы доставить его обладателю хоть мимолетное удовольствие.
— Иду, любовь моя, — прошептал он и побежал.
Ксантин подбежал к копью. У подножия пронзенной статуи он бросил фальшион, зазвеневший по храмовому полу. Блестящий осколок вибрировал от сдерживаемой мощи, молил о прикосновении. Воин протянул закованную в латную перчатку руку. Пальцы будто сами собой обхватили рукоять. В следующий миг он открыл демону свою душу. Из копья выползла бесформенная тень. Она обвилась вокруг наруча Ксантина — от ее ледяного касания по телу пробежала волна наслаждения, за которой последовали мириады болезненных уколов. Создание дотянулось до плеч, оплело шею. Ксантин негромко ахнул, и едва его челюсти приоткрылись, демон скользнул ему в рот и дальше в глотку, оставив на языке вкус невыразимых мучений.
Ксантин привык делить тело с мелкими суетливыми созданиями — крохами, едва способными утолить голод. По сравнению с ними Сьянт казалась сверхновой звездой. Лучезарная и устрашающая, она обрушилась на его сознание, подобно «Тлалоку» на Город Гимнов, но, если последний нес лишь разрушение, первая обещала новую жизнь. Ощущения. Мощь!
— Наконец, — раздался голос, принадлежавший ему самому. — Мы вместе.
Перед Ксантином пронеслись целые эпохи боли и наслаждений, а затем — кошмар из кошмаров — вечность пустоты. Жуткая судьба для создания, наделенного совершенным восприятием. Ксантин щедро испил ее боли, перенес мучительнейшие страдания, неведомые его смертному телу, с жадностью зачерпнул блаженство существа, наконец освободившегося после вечности в заточении. Он увидел ее давно умерших поработителей из рода альдари — интриганов и клоунов — и возненавидел их жгучей ненавистью за пленение столь прекрасного создания. Сьянт заговорила в его разуме:
«Спасибо тебе».
Шумовых десантников оттеснили, и дредноут снова развернулся, сосредоточив внимание на враге в своем тылу. Гатлинг-пушка на правой руке выплюнула снаряды, но Ксантин, разделивший душу со Сьянт, стал сильнее и быстрее, чем когда-либо. Он не чувствовал ни боли, ни усталости, ни сомнений. Мышцы туго натянулись, кости практически утратили вес. Чувства обострились за пределы трансчеловеческого. Мир Каллиопы обрел новую четкость — Ксантин каким-то образом улавливал даже мельчайшие изменения в огромном зале еще до того, как они происходили. Воин побежал, уворачиваясь от огня со сверхъестественной скоростью, а затем прыгнул с копьем на плече, вогнав острие в середину саркофага «Редемптора».
С силой, превосходящей возможности его насыщенного варпом тела, Ксантин выдернул копье из дредноута, а затем снова вонзил глубоко в броню. Оружие пробило керамит до податливой сердцевины, где в амниотической жидкости плавало изувеченное тело.
— Плоть… слаба, — прохрипел дредноут из вокс-репродуктора, истекая жидкостями из трещин в корпусе.
Ксантин отрывисто рассмеялся и спрыгнул на каменный пол.
— Твоя — да, была. Моя же сильна как никогда.
Габаритные огни зашипели и погасли, огромный силовой кулак обмяк, и дредноут с грохотом рухнул на пол.
Машина, как и оставшиеся Железные Руки, погибла. Но Сьянт еще не закончила — только не после тысячелетий изоляции и от варпа, и от реальности. Демонесса перехватила контроль, заставила Ксантина взобраться на корпус дредноута и бить по металлу — раз за разом — пока его с ног до головы не залило густой черной кровью и зловонными машинными маслами, вспенившимися на многочисленных пробоинах. Вскоре, отбросив копье, она принялась руками Ксантина вычерпывать из рваных дыр в керамите пригоршни холодной серой плоти и жадно пожирать их. Ксантин даже не успевал жевать — Сьянт глотала куски мяса почти целиком, проталкивая их в горло. подобно змее.
«Вкус, о, этот вкус!» — простонала демонесса, и Ксантин почувствовал, как его душа съеживается при звуках ее ужасного и прекрасного голоса. «Как же долго я ждала. Как долго я ждала!» — воскликнула Сьянт.
И тогда Ксантин почувствовал, что падает в самые темные глубины своей души — к выпотрошенным останкам тех, кого пожирал — утратив способность управлять собственным телом, в этот раз похищенную, а не переданную по собственной воле.
Ксантин пришел в себя, когда «Поцелуй бездны» начал стыковку с «Назиданием». Ему вновь снился Город Гимнов, это точно, но демона в видении не было. Как и Эйфороса с Вависком. Странно. Впервые за все время Ксантин увидел, как «Тлалок» обрушился на город и на него самого, почувствовал, как душу смывает в варп из распыленного ядерным огнем тела. Сьянт, насытившись на какое-то время, молчала в его разуме.
Горенн вернулся на «Расколотой клинок», но Эйфорос все равно созвал банкет. Подобные пиршества, на которых воины могли отпраздновать удачный налет и похвалиться трофеями, стали традицией еще до уничтожения Города Гимнов. На столе разложили реликвии и оружие, награбленные в храме: серебряное копье покоилось рядом с глянцево-черной грудной пластиной, связкой сферических гранат и небольшой коллекцией старинного сюрикенного оружия. Однако особое место на пиру отвели Эпиалу Киру. В серебряных чашах кипели и булькали его расплавленные останки — то немногое, что рабам удалось извлечь из его искалеченного трупа с добавлением мощных наркотиков. Экстракт жизненной силы Кира одни гости неторопливо потягивали, а другие хлебали большими глотками. Но чаши лишь дополняли венец сервировки пиршественного стола: на золотом блюде, венчая высокую гору потрохов, возлежала голова Эпиала Кира с наполовину вылезшими из орбит глазами, перерезанными алой сеткой лопнувших вен. На его щеках запеклась кровь, натекшая из ушей, а лицо застыло в болезненной гримасе, исказившей его в момент гибели.
Даже в смерти Киру удалось потеснить Ксантина.
Рабы выносили изысканные кушанья из кухонь на нижних палубах в собственных желудках. Едва переставляя ноги, с перекошенными от боли лицами, несчастные подходили к своим хозяевам и срыгивали содержимое в блюда из золота и слоновой кости. Эйфорос поднял полную чашу и призвал собравшихся к тишине.
— За нашего брата, почившего во славе! — произнес он и, отсалютовав отрубленной голове Кира, приложился к все еще дымящей чаше и принялся хлебать, обильно проливая жидкость из уголков рта.
— И за тех братьев, кто вернулся с рассказами и трофеями. — Эйфорос указал на Ксантина, принявшего у раба кубок с вином, густым, как кровь.
Подержав пару мгновений сосуд в руке, он поднял его в приветствии Эйфоросу.
— Приношу свои искреннейшие извинения, мой господин. Я могу лишь пасть ниц пред твоим могуществом, моля о прощении за неудачу. Я позволил Киру погибнуть.
— Неудачу? — воскликнул Эйфорос, добавив в голос отческой теплоты. — Это я потерпел неудачу, мой мальчик. Мне следовало думать головой, прежде чем доверять завершающий удар Киру. А теперь пей!
Ксантин поднес кубок к губам и залпом его осушил — приторно-сладкий напиток обволок язык, скользнул глотку в издевательской пародии на единение со Сьянт. Но демонесса так и не дала о себе знать в его сознании. Ксантину уже начинало не хватать ее касания.
— Мне следовало поручить командование тебе, мой мальчик, — продолжал Эйфорос. — Ты так и остался воином старого легиона. Ты владеешь скрытым клинком с куда большим мастерством и точностью, чем любой из нас. — Предводитель широко улыбнулся: — Чем любой из нас… кроме меня.
Ксантин почувствовал, как от холода, расползающегося по венам, по коже забегали мурашки. Его парные сердца замедлились, руки отяжелели.
— Понравилось вино, Ксантин? Воистину редкой выдержки, готовится исключительно личными служанками Младшего бога. Оно обостряет чувства, но парализует тело. Даже столь прекрасное, как твое, насыщенное бессчетными душами, не способно устоять перед его мощью. Умолчу, чем мне пришлось пожертвовать ради такого напитка, но, уверяю тебя, ты поистине благословлен, мой мальчик.
Эйфорос подошел в упор, наклонился и провел острием драгоценного кинжала вдоль подбородка Ксантина.
Попытка заговорить не увенчалась успехом — из парализованной глотки вырвался лишь нечленораздельный рык.
— Знаешь, почему я выбрал Кира командовать скрытым клинком, Ксантин? Потому что я мог ему доверять. Простак, шумный глупец, безнадежно пристрастившийся к ощущениям, Эпиал, тем не менее, был готов исполнить любой мой приказ — стоило лишь потакать его низменным страстям. Но ты не таков. — Теперь Эйфорос активно жестикулировал, обращаясь не только к Ксантину, но и к потрясенным гостям банкета, ловящим каждое слово в ожидании следующего шага их повелителя.
— Альдари что-то нашли на Каллиопе — нечто древнее и прекрасное, нечто совершенное. Они сковали его, пленили, поработили. — Эйфорос недобро прищурился. — Сейчас легион Абаддона — самая могучая сила в Галактике. А достойное подношение обеспечило бы мне место по правую руку магистра войны, — сказал он и указал на копье. — Но ты осквернил мой дар, не так ли, мой мальчик? И потому, если он не достался мне…
Военачальник спрятал кинжал и поднял саблю, развернув зеркально-черное лезвие так, чтобы одним взмахом перерубить Ксантину горло.
Эйфороса сбило с ног акустическим взрывом и бросило через банкетный стол. Вависк стоял на ногах с бластером наперевес, и Ксантин взглянул в лицо своего спасителя.
И тогда ему открылась вся правда.
Это Вависк освободил его переломанные ноги из-под завала в Городе Гимнов. Это Вависк поддерживал его на пути к эвакуационному челноку. Это Вависк, обладавший в те времена благородными чертами, осадил младшего по званию Эйфороса, когда тот заупрямился.
«Оставь, его, Вависк!» — закричал тогда Эйфорос, а мир вокруг умирал.
Вависк. Его капитан. Его брат.
«Ах, — вздохнула Сьянт, внезапно воспылав в его разуме ослепительно прекрасной звездой. — Как давно я не ощущала… подобного».
Воспоминания Ксантина насытили Сьянт, изголодавшуюся в плену по ощущениям. Его веки, затрепетав, раскрылись, конечности свело судорогой, пока демонесса своей мощью вычищала из организма яд. Ксантин поднялся с кресла и подхватил со стола копье.
Эйфорос с трудом встал и попятился от своего внезапно ожившего подчиненного, его черные глаза излучали смятение.
— Я слышал тот же зов, что и ты, Ксантин! — крикнул Эйфорос. — Я никому не сказал, что скрывается в храме — ни тебе, ни Киру, ни даже Горенну. Я и сам не знал, но я слышал его песнь, горестную и неизмеримо могучую. Теперь оно поселилось в тебе.
«Ложь, — прошептала Сьянт, слова разнеслись в разуме благозвучным эхом. — Я пела только для тебя, Ксантин. Для нас».
Ксантин встряхнул головой. Тон Эйфороса, только что молящий, вдруг налился желчью.
— Так много душ ты пожрал, Ксантин, но знай, даже столь отъявленный проглот, как ты, этой душой непременно подавится.
Военачальник метнулся вперед в попытке нанести смертельный удар, однако его черная сабля наткнулась на серебряное копье Ксантина. Оба воина Детей Императора раз за разом отлетали в разные стороны и снова сходились. Сталкивающиеся клинки сыпали искрами и с шипением исходили дымом в затхлом воздухе Живого музея.
Они сражались, как во времена до падения легиона, не без извращенного удовольствия отметил про себя Ксантин: оба демонстрировали совершенное владение клинком, не утратив и грана мастерства даже спустя так много столетий. Но, если Эйфорос уже начал уставать, Ксантин лишь сейчас избавился от яда — его пагубное воздействие на нервы и мышцы уступило место безупречной мощи Сьянт.
Ксантин усилил натиск, вынудив Эйфороса оставить попытки атаковать и сосредоточиться на отражении выпадов копья. Военачальник отбивался, пока наконец не сумел остановить острие плоской стороной сабли за миг до смертельного удара в горло.
— Она поглотит тебя, Ксантин, — сказал Эйфорос хриплым от напряжения голосом, с трудом удерживая копье.
«Скрытый клинок», — прошептала Сьянт.
И тогда Ксантин пустил в ход свой фальшион, который сжимал в левой руке, исполнив обратный взмах с нечеловеческой скоростью. Лезвие рассекло челюсть Эйфороса до затылка. Верхняя часть его головы закувыркалась по пиршественному столу и остановилось зубами вверх на позолоченном подносе, лицом к отрубленной голове Кира — идеальный символ единства противоположностей. Розовые ошметки мозга и брызги маслянистой крови послужили блюду украшением.
Гости банкета подняли чудовищный гвалт: над столом загремели кровожадные вопли, возмущенные предательством возгласы, крики боли и наслаждения, но Ксантин не обращал на шум внимания. Он полностью отдался Сьянт. Свита Эпиала и верные Эйфоросу воины разразились бранью и бросились с оружием на Ксантина. Демонесса, управляя его телом, перебила их всех. Одним ударом она выпотрошила мутанта в доспехе Черного Легиона с хитиновой клешней вместо левой руки. Сурелион Вантир из первоначального состава III легиона пал, пронзенный сразу сквозь оба сердца копьем и мечом.
Ксантин и не подозревал, что способен двигаться столь стремительно. Под водительством Сьянт он рубил и колол, пока копье не превратилось в сплошную серебристую дымку, время от времени взрывающуюся фонтанами темно-алой крови. Рабы побежали и тут же были вырезаны, сервиторы, так и не осознав своими усеченными мозгами всей полноты опасности, в которой оказались, рухнули, разрубленные напополам.
Резня продолжалась, пока Ксантин не остался на помосте один, держа копье за спиной наподобие скорпионьего хвоста, хватая воздух, как умирающий пес. Вокруг него лежали тела братьев и соратников: Дети Императора, Черные Легионеры, еретики всех мастей. Выжила лишь горстка. Вависк с бесстрастным полукибернетическим лицом. Баронет, как всегда, хихикал над картинами бойни. И Каран Тун тоже — дьяволист разглядывал погром с многозначительной миной ученого.
Помост совершенно опустел — на троне полумертвой банды остался один лишь Ксантин. Наконец-то.
Но не совсем один. В его голове звучала сладчайшая музыка, которую ему когда-либо доводилось слышать: как будто кто-то напевал ему секреты Вселенной, как будто хоры Младшего бога пели лишь для него одного.
Сьянт смеялась. Он сам смеялся. Его голос гремел по всему залу. От каждого раската на пиршественном столе дребезжала костяная посуда и шатались картины на стенах. Бархатная обивка кресел и лежаков насквозь пропиталась кровью.
«Посмотри, чего мы можем достичь, Ксантин. Войско — твое, стоит лишь протянуть руку. Твой легион, снова свободный — совершенное творение несовершенного существа».
— Узрите меня, мои братья и рабы! Я есть совершенство! Мы есть совершенство! Мы — Третий, и мы больше не станем пресмыкаться перед нашими убийцами.
Ксантин и Сьянт взревели в унисон.
— Феникс восстанет!
Песнопения изводили Цераста.
Он стоял вместе с остальными проповедниками-послушниками в большой часовне «Священной ненависти» и распевал гимн лишь потому, что так было нужно. Слова терзали его душу, а строфы, которым до́лжно было вернуть ему веру, вместо этого лишь еще больше раскололи ее хрупкую оболочку.
«О, Отец человечества, направь свой взор на меня.
Даруй мне ярость твою,
Сделай меня твоим копьем.
Преобрази меня,
И преобрази голос мой.
Услышавшие слова мои да падут на колени в благоговейном страхе,
И сделай силой меня, миры преображающей».
Часовня располагалась на носу корабля. Тысячи проповедников занимали церковные скамьи, а вместе с ними десятки тысяч солдат легитурского полка – Праведных Клинков. В поле зрения «Священной ненависти» попало множество планет, которые требовалось крепче заковать в святые цепи Имперского кредо. С этой целью проповедники, вооруженные факелом веры, ступали на поверхность этих заблудших миров. Миссионеров сопровождали бойцы Астра Милитарум, предавая огню то, что необходимо сжечь.
Путешествие с Легитура уже длилось достаточно долго для того, чтобы рутина и скука овладели клириком. Цераст находил в этом некоторое облегчение. Лихорадочные богослужения, ознаменовавшие начало паломничества, закончились, и у него появилось больше времени для себя. Большую его часть он проводил либо в своей келье, либо в либрариуме. С помощью молитвы, медитации и изысканий он пытался вернуть смысл и цель своей жизни, а также силу веры, которая когда-то была присуща ему. Его последний год на Легитуре, последний год его обучения в Коллегии Санктификатус, лишил его всего этого. Год, что должен был завершить обучение и подготовить к вступлению на свою первую должность в Экклезиархии, сделал его непригодным для служения.
Цераст не мог никому рассказать о своих муках. Он трижды в день посещал службы в часовне с машинальной регулярностью. Сама мысль пропустить богослужение была недопустима. Но церемонии казались такими же пустыми, как и он сам. И эта пустота пугала Цераста. Он не мог никому об этом рассказать. Даже признание в этом самому себе заставляло кровь стыть в жилах, как будто глаза правосудия могли заглянуть в его сердце и увидеть таящуюся там ересь.
Только вот чьи глаза?
Означал ли этот ужас, что от его веры осталось нечто большее, чем он думал? Значит ли это, что он все-таки верил?
Эта цепочка рассуждений казалась лишь отчаянным обоснованием, цеплявшимся за тонкую соломинку теологии. Чем дольше он думал, тем менее убедительным становилось это оправдание; ужас медленно отступил, но на его место устремился прилив отчаяния.
Служба закончилась, последние отголоски песнопений прихожан растворились под сводами нефа. Сама часовня не шла в никакое сравнение с величественным собором Железного Откровения на Легитуре, чьи огромные шпили возвышались рядом с коллегией и чьи обширные пространства Цераст хорошо изучил за годы учебы. Колоссальные статуи святых, облаченных в доспехи и неумолимых, стоявшие на пьедесталах перед колоннами, смотрели на него сверху вниз и становились свидетелями все возрастающих сомнений. Раз собор не смог укрепить его веру, то у часовни «Священной ненависти» было мало шансов.
Цераст покинул свою скамью и присоединился к толпе, выходящей из часовни. Когда он практически дошел до дверей, его нагнал Хранитель текстов Девераст.
– Увижу ли я тебя позже в либрариуме? – спросил он.
– Да, конечно, – подтвердил Цераст.
– Ах, очень хорошо, – произнес Девераст голосом, не сочетавшимся с его внешностью. Он был высоким и коренастым, с руками, которыми, кажется, можно побороть зубра. На первый взгляд он был больше похож на завсегдатая потасовок в таверне, чем на того, кто посвятил свою жизнь каталогизации и сохранению священных текстов. Внешность была обманчива. Цераст в своей жизни не знал человека добрее него, и никто из его знакомых ни разу не слышал, чтобы Девераст повышал голос. Хранитель текстов привязался к Церасту, поскольку тот регулярно посещал либрариум. Девераст с ним вел себя по-отечески, как никогда не вел собственный отец. Родители Цераста были мелкими дворянами на Легитуре, и для них сын, поступающий на службу Адептус Министорум, был прежде всего средством повышения своего социального статуса.
– Слишком многие наши сограждане воспринимают печатное слово как нечто само собой разумеющееся, – продолжил Девераст. – Печальное следствие того, что они родились на Легитуре. И я рад, что ты не такой, сын мой.
– И никогда не стану. – Цераст удивился от запала, прозвучавшего в его обещании. Он сказал это в серьез, но все же не был уверен в том, что действительно имел в виду. Слова прозвучали так, будто бы сама длань судьбы вырвала их из души.
«Предвещает ли это что-то?»
Откуда он мог знать?
Мимолетный всплеск духовного возбуждения исчез в омуте неуверенности.
– Вдохновляющая служба, не так ли? – продолжил Девераст. И несмотря на то, что его энтузиазм был неподдельным, банальность произнесенного отбросила Цераста обратно в пучину отчаяния.
– Необычайно вдохновляюще, – сказал он, сумев в последний момент убрать сарказм из своего голоса.
Они шли по главному коридору, который тянулся по всей длине корабля от часовни до кормы. Цераст свернул в первый же увиденный им ответвляющийся коридор и попрощался с Деверастом. Ему нужно было побыть одному.
Он вернулся в свою келью. Единственным украшением комнаты служила железная аквила, раскинувшая крылья по изгибу потолка. Черный металл выделялся на фоне утилитарно-серого цвета стен и пола. Как и другие миссионеры, Цераст для своих нужд имел простые металлические стул, стол и раскладушку.
Он сел за стол и вперился взглядом в возвышающиеся неустойчивые горы книг. Он скорчил гримасу при виде них, и тщетности, которую они собой воплощали. Нет, он никогда не будет относиться к слову, как нечто самому собой разумеющемуся. Чтобы слова были ценны, они должны что-то значить. А слова в этих книгах были пусты, составлены в ничего не значащие банальности.
Эти горы напоминали ему о Легитуре и о бессмысленных горах его родного мира. Девераст был прав. На Легитуре, проживая жизнь в окружении текстов, слишком легко воспринимать печатное слово как должное. Ведь вся производственная мощь и продукт труда его мира – священные книги и комментарии к ним. В верхних эшелонах общепланетного города в особой атмосфере Коллегии Санктификатус гордились этим фактом. Но Цераст допустил ошибку, спустившись на нижние уровни города. Он видел бесконечное, бездумное печатание томов; видел, как безграмотные писари переписывают страницы, которые они не понимают. А еще он видел горы выброшенных книг в сотни футов высотой, которые превышали потребительские и экспортные возможности планеты. Цераст все это видел и понимал, он не в состоянии подавить мысль о тщетности, даже несмотря на все свои усилия. И он видел что-то еще…
Он почувствовал, что его лишили сути существования, как если бы с него сорвали кожу. Его ответом была погоня за смыслом. Он обнаружил, что основами его веры были значение и разум, и без них все, чем он был и во что верил, начало рушиться. Охота была тщетной, и, в конце концов, преследуемый сомнениями и воспоминаниями об увиденном, он бежал с Легитура, как только закончил учебу в коллегии. Взяв на себя роль миссионера, он чувствовал себя обманщиком. Ему удалось продемонстрировать все знания и всю способность произносить пламенные проповеди, которые ожидало его начальство в Экклезиархии. Они благоволили его стремлению распространять очищающий огонь Имперского кредо. Цераст был образцовым богословом. Он подавал большие надежды, и они верили, что видят исполнение его обещаний.
Обманщик. Лжец. Самозванец. Трус.
Бегство стало его последней надеждой. Возможно, лишь вдали от бездушных слов Легитура он вновь обретет веру. Принося слово заблудшим культурам, руководя истреблением еретиков руками Праведных Клинков, возможно, он снова сможет стать самим собой. Он, наконец, отыщет причину и смысл и сможет залечить свои душевные раны.
Странствие давало надежду до тех пор, пока оставалось идеей, а не реальностью. «Священная ненависть» еще не достигла первого намеченного мира, а Цераст уже знал, что его надежда ложна. Сомнения только нарастали и углублялись. Он делал все что мог, чтобы сдерживать их. Часами медитировал и молился в своей келье.
«Дай мне знак, Бог-Император. Я даже не прошу веру твоих святых, а лишь веру самого жалкого раба».
Ответа не последовало, силы не вернулись. А бессмысленность вселенной становилась все более очевидной, чудовищной истиной кристальной ясности.
Когда он не стоял на коленях в своей келье, он был в либрариуме. Тот располагался в середине корабля, на одной палубе с часовней; хотя размером гораздо меньше, но все равно большое, высокое и уставленное полками вместо стеклянных мозаик помещение, мучившее его посулами мудрости и шансом обрести смысл. Ему бы только найти правильную книгу, правильный аргумент, разоблачительный оборот речи, который вернет утраченное.
Если бы.
Девераст наслаждался его компанией. Хранитель текстов возрадовался тому, что смог найти кого-то, чья одержимость исследованиями могла посоперничать с его собственной. Девераст явно восхищался эрудированностью Цераста и считал, что они отражают глубокое понимание и точность веры.
Церасту нравился Девераст, но восхищение этого человека обжигало его словно кислота.
Молитвы, медитации и исследования только усугубляли ситуацию. Чем больше он искал смысла, тем меньше находил. Чем дольше продолжалась охота, тем тщетней она становилась.
Но какой у него имелся выбор, кроме как идти дальше? Что толку останавливаться, даже если бы он мог? И пока он не просмотрел каждый том в либрариуме, пока он не изучил все аргументы и апологии, как он мог быть уверен, что искомого ответа нет ни в одном из них?
Он не мог. Он должен продолжать пытаться. И он стремился к большему, чем полное обновление веры. Он искал ответ, ответ на то, что он видел в самых дальних глубинах под фундаментом одной из великих башен Легитура.
Он слишком хорошо понимал все, чему был свидетелем в своих изысканиях. Он точно знал, как и почему каждая картина причиняла ему боль. За одним исключением.
В далекой тьме той разрушенной крипты. Те статуи, если это были статуи – те существа, чье мимолетное лицезрение не соответствовало всему, чему его учили. Багрянец в темноте, намек на покрытую шипами злобу. Головы, которые казались извращением чего-то более знакомого. Это были вещи, которые не входили в представление о реальности, преподаваемое и насаждаемое Адептус Министорум. Статуи стали знамением крушения его веры. Объяснение их загадки предотвратило бы крах, и структура веры бросила бы вызов притяжению сомнения и восстала бы снова, такая же совершенная, как и прежде.
Статуи придали его поискам конкретную цель и, как ему казалось, последний шанс.
Цераст провел пальцем по центральной стопке. Его ноготь мягко щелкал, переходя от корешка к корешку. Здесь нечего искать. Он просмотрел их все дважды. Следовало отнести некоторые книги обратно Деверасту.
Стул заскрежетал по полу, когда он встал. Цераст собрал полдюжины книг и повернулся, чтобы покинуть келью.
А потом он оказался на полу, окруженный книгами, в ушах звенело от необъяснимого грохота. Его конечности болели от удара при падении. Он не мог дышать. Ничто не имело смысла. На долю секунды, отстраненную и глубокую, он подумал, что бессмысленность наконец наступила для всего.
Затем он мучительно вздохнул, и келья снова содрогнулась, когда еще один взрыв потряс «Священную ненависть», а затем еще один.
Цераст выполз по качающемуся полу к дверному проему. Схватившись за него, он потянулся и смог встать на ноги. В голове начало проясняться, и он почувствовал запах дыма. Где-то справа от него в другом коридоре бушевало пламя.
Из других келий выбегали люди. Они помчались по коридору налево, и он присоединился к ним. В его бегстве не было никакой цели. Он не знал, куда направляется. Он не проходил никакую боевую подготовку. На Легитуре он рос избалованным ребенком. Свой единственный настоящий дискомфорт Цераст до сих пор испытывал лишь в уме и душе. Его тело никогда не знало ни угрозы, ни сильной боли.
В панике он побежал, поддавшись инстинкту. Он бежал туда, куда бежали остальные избалованные дети. Он бежал, чтобы убраться подальше от огня позади него.
Вскоре спереди и по сторонам донесся звук взрывов. По коридорам заклубился густой удушливый дым. Цераст закашлял, из-за черного смога он не мог видеть дальше нескольких ярдов.
Достигнув перекрестков, он начал сворачивать наугад, будто пытаясь оторваться от преследователя. Он тяжело дышал, из глаз текли слезы, горло саднило от дыма. Цераст замедлил шаг. Поднялся ветер, завывающий и злой. Он позволил ему втолкнуть себя в проходы, где дым начал рассеиваться, но ему стало еще труднее дышать.
Наконец, замедлившись до спотыкающейся походки, Цераст понял, что оказался один в этом зале. Ветер теперь кричал на него, и он, спотыкаясь, брел в его объятиях, пока не увидел, куда его несет.
Он вышел в коридор, идущий вдоль корпуса по правому борту. Прямо перед ним массивный цилиндр пробил обшивку корабля насквозь. Пена создала недостаточную герметичность вокруг пробоины, и атмосфера корабля с визгом вырывалась в пустоту.
Цераст мало что знал о боевых машинах. Его жизнь была уединенной, а существование полностью определялось требованиями религиозной системы. Однако со временем он почерпнул кое-какие знания из бесед с бойцами Праведных Клинков. Миссионер знал, что цилиндр был передней частью абордажной торпеды.
Он остановился перед открытым носовым люком и посмотрел в пустоту за ним, тускло освещенную багровым свечением. Она казалась похожей на пещеру. Цераст чувствовал себя ничтожным перед ней; для какого гиганта это было построено? Для гигантов из легенд. Оно было построено для Ангелов Смерти Императора.
«Священная ненависть» сильно затряслась и застонала. Цераст снова услышал раскаты грома, а затем отдаленные звуки боя, его резкие раскаты и грохот, приглушенные разделяющими их перекрытиями.
Уставившись на абордажную торпеду, Цераст почувствовал леденящее прикосновение удивления, проступившее сквозь ужас. Это оборвало последние нити его паники. Он мыслил более ясно.
Он направился обратно по коридору, вновь двинувшись к центру корабля в направлении носа. Он направился на звуки битвы. Он знал, что стать миссионером означало отправиться на войну – что это означало пойти на смерть. Только вот он никогда не думал, что конец наступит скоро и так таинственно. Если Цераст погибнет сегодня, то тогда он хотел знать почему. В крайнем случае он увидит, от чьих рук примет смерть.
Он понял, что бой шел в часовне. Цераст переступил порог и затем замер, не обращая внимания на риск, завороженный зрелищем.
Часовня была объята пламенем. Изображения святых валялись разбитыми на полу вместе со статуями. «Скрипторум Ире» с золотым переплетом был сброшен с кафедры, а затем обращен в пепел. В дальнем конце часовни схлестнулись плотные ряды Праведных Клинков и бронированные гиганты из тех абордажных торпед.
Цераст уставился на битву, удивление и откровение наполнили его душу и расширились в сознании с такой силой, что его череп наверняка взорвался бы в следующий момент. Он слышал об Адептус Астартес, хотя никогда не видел их прежде. Они существовали на Легитуре в виде легенд, как реальность Империума, зримая только в героических мозаиках, фризах и скульптурах. В какой-то момент истории Легитура они, возможно, ходили по его поверхности, но с тех пор прошло так много тысячелетий, что история стала изношенной и потрепанной, превратившись в туманный миф.
Теперь Цераст смотрел в лицо реальности, но такой, которая шла вразрез со всем, чему его учили. Это были космические десантники в центре часовни, неумолимо шедшие навстречу Праведным Клинкам. Но они были искажениями всех образов, которые когда-либо видел Цераст. Порочные шипы и рога торчали из их багровых доспехов. С шипов свисали как цепи, так и пергамент. Цераст не мог прочитать свитки с такого расстояния, но слова, казалось, извивались на страницах, как насекомые; руны проникали мимо его зрения, чтобы вцепиться прямо в его разум. Воздух, казалось, темнел вокруг космодесантников, окруженных трупами слуг Императора. Они давили иконы своими сапогами. Их болтеры выбивали глубокий, быстрый ритм разрушения, снаряды разрывали тела солдат на части, посылая осколки костей и плоти дугой вверх к сводам.
Эти космодесантники не могли быть реальными. Они теологическая невозможность. И все же до этого Цераст уже видел их.
Погребенные статуи, едва видимые и непостижимые. Однако, то были не статуи, а броня этих созданий.
Все и одновременно ничего казалось бессмыслицей. Цераст не мог представить, как эта броня оказалась на Легитуре, как она могла оказаться погребенной и забытой. Но то, что он видел это, поразило его сейчас с силой исполнившегося пророчества. Он не мог понять смысла того, что предстало перед ним, но смысл был. Он искал ответ и наконец нашел его, только это не имело никакого отношения к Имперскому кредо.
Гиганты разрушили часовню. Колонны рухнули, свод раскололся, и Клинки гибли, как крысы в печи. Это была бойня, а не битва.
Предводитель Астартес-еретиков, цвет чьего багрового доспеха был темнее, чем у остальных, поднял крозиус. Глаза Цераста расширились, пытаясь бороться с видом предмета, одновременно священного и чудовищного. Громадная фигура перед ним начала петь. Цераст услышал эти слова сквозь шум битвы. Хотя он и не смог их разобрать, но узнал в них молитву. Молитву, что причиняла ему боль. Из ушей потекла кровь, и внезапная, колющая боль во лбу ошеломила его. Его губы непроизвольно шевельнулись, пытаясь вторить молитве.
Пространство вокруг главаря Астартес-предателей закричало в агонии, и искаженный свет варпа вырвался из его крозиуса. Аура корчащегося безумия окружила космодесантника, нараставшая по интенсивности, пока колдун не выбросил крозиус вперед, посылая варп-свет с визгом в сторону Праведных Клинков.
Цераст был свидетелем трансформации тел. Щупальца вылезали из грудных клеток и душили своих хозяев. Фонтаны кипящей крови вырывались из глаз. Тучи мух вылетали из кричащих ртов.
Цераст в ужасе и изумлении уставился на доказательство того, что божественность существует.
И это разбило последние остатки веры Цераста.
Освободило от оков.
Потрясенный, ликующий, в экстазе от ужаса и свободы, он рассмеялся. А затем он выбежал из часовни.
Со «Священной ненавистью» было покончено. Она не могла пережить этого нападения. Цераст умрет вместе со всеми остальными. Но он, наконец, впервые увидел что-то, что было истинным. Он мог унести это знание с собой в могилу. Сейчас проповедник просил только об одном. Пока еще не слишком поздно он должен сделать что-то, что хоть раз в жизни стало бы правдой.
Он бы помолился об этом благословении, потому что теперь он знал, что Галактика не лишена смысла. Но Цераст не знал, кому следует молиться.
Он мчался сквозь дым. Хотя послушник задыхался, благоговейный трепет и решимость придали ему скорости. Пламя с ревом вырывалось из боковых коридоров. Он смеялся над болью от жара, обжигающего плоть, желанным доказательством того, что это был не сон, что трансформация реальности была правдой. Когда он добрался до дверей либрариума, его мантия местами дымилась.
Цераст застучал по бронзовой поверхности запертых дверей. Он до крови бил кулаками по барельефу аквилы. Он кричал в отчаянии и гневе, что такое простое препятствие может помешать ему совершить свой первый значимый поступок.
С лязгом замка двери открылись. Девераст схватил Цераста за руку и втащил его внутрь, затем захлопнул двери и снова их запер.
– Сперва я даже не знал, что это ты, – сказал Девераст. Он сжал плечи Цераста, черпая утешение в его реальности. Лицо Хранителя текстов было бледным и мокрым от пота, губы дрожали.
– Ты видел врага? – спросил он.
– Да…
– Надежда есть?
– Никакой. Они перебьют Клинков. Корабль потерян…
Девераст отпустил плечи Цераста, затем поник, казалось, в отчаянии замкнувшись в себе.
– Кто они?..
– Не знаю. – Цераст решил не уточнять. Увиденное им было его личным сокровищем, и он не станет им делиться.
Девераст с трудом сглотнул, затем судорожно вздохнул.
– Тогда мы умрем мучениками, мой друг, – произнес он. – Величайшая честь достается нам раньше, чем ожидалось. – Он изобразил мимолетную храбрую улыбку и оглядел либрариум. – Погибнуть, защищая священные тексты – это большее, что я мог заслужить. Мы благословлены, Цераст. Император защищает.
Цераст никак не ответил.
Девераст подошел к стене по левому борту либрариума. И провел рукой по ряду книг.
– Мы должны погибнуть с чем-то священным в руках, ты так не думаешь?..
Палуба задрожала от череды взрывов. Удары больше не сыпались дождем на внешний корпус. Теперь они исходили из самого сердца «Священной ненависти». Цераст почувствовал, как время утекает у него сквозь пальцы. Конец приближался.
– Что-то священное, – произнес Цераст и подошел к бронзовой колонне, высотой в пять футов, что находилась в центре либрариума. Он открыл золотой реликварий, покоившийся на ней, и достал из него старейшую на корабле копию Лектицио Дивинитатус. Переплетенная кожей и железом, она был приятно тяжела в его руках.
– О, – произнес Девераст. – Конечно. Как мы могли выбрать что-то другое? – Он вернулся обратно в центр комнаты.
Цераст размахнулся книгой так сильно, как только мог, и ударил Девераста в горло. Хруст хрящей дрожью отразился в его руках. Девераст поперхнулся, его глаза выпучились, и он упал на колени. Хранитель вцепился в горло, его рот открывался и закрывался, как у рыбы, когда он боролся за воздух, который не поступал.
Цераст поднял над головой Лектицио Дивинитатус. Девераст посмотрел на него с мольбой и непониманием. А затем Цераст впечатал книгу, вонзив железные уголки обложки в глаза Девераста, размазывая их и туша этот взгляд. Девераст упал, и Цераст лупил по его черепу, пока тот не раскололся, и мозговая масса не разлетелась по палубе.
Цераст уронил книгу и подошел к дверям, а затем распахнул их. Языки пламени лизали потолок коридора снаружи. Цераст оторвал рукава от своей мантии, свернул их и поднес тряпки к огню. Когда они загорелись, он побежал обратно в либрариум, пробегая вдоль полок, зажигая тексты, превращая ложь в правду.
Вскоре пожар обрел свою собственную жизнь. Цераст взял Лектицио Дивинитатус и держал его открытым перед пламенем, пока книга не вспыхнула, и бросил ее на труп Девераста.
– Ну что доволен своим погребальным костром? – спросил он. – Что? – Он поднес ладонь к уху, будто пытаясь что-то услышать. – Я тебя не слышу. Неужели ты сказал, что Император защищает?
Он медленно повернулся, раскинув руки, чтобы обнять растущее пекло, глядя на уничтожение книг, которые он когда-то считал святыми.
Реликвии его старой веры умерли, и он заплакал от радости.
Цераст подошел к дверному проему, окруженный вздымающимся пламенем, и неподвижно ждал. Он больше не двигался, пока космодесантники не появились из клубящегося дыма. Лидера, которого Цераст видел в часовне, среди них не было.
Неважно. Благоговейный трепет, который он испытал, увидев этих колоссов вблизи, ничуть не уменьшился.
Он встал перед ними на колени, преклонился перед воплощениями смысла и указал на горящий либрариум.
– Мои ужасные повелители, – произнес он. – Примите этот дар от меня и вместе с ним мою благодарность.
Охота была окончена. Он победил. Смысл для него был найден, даже если он находился за гранью его понимания. Цераст склонил голову в ожидании удара, что отправит его в небытие.
К его удивлению, космодесантники подняли его на ноги.
Они провели его по выжженным, задымленным залам «Священной ненависти». Цераст прошел еще несколько сцен резни; миссионеры, солдаты и экипаж были изрублены на куски одетыми в черное слугами космических десантников. Он видел признаки трансформации «Священной ненависти», ее реальность заражалась и изгибалась. Сгустки чешуи торчали из арок дверных проемов. Стены дрожали от боли или вздохов. Границы между трубопроводом, корнем и веной размылись.
Цераст продолжал смотреть на свиток, свисающий с доспехов гиганта перед ним. Он мечтал о способности это прочитать, хотя и не смог избавиться от впечатления, что свиток смотрит на него в ответ.
Космодесантники посадили его в другую абордажную торпеду. Войдя в проем, он удивил самого себя, заговорив.
– Мои повелители, – произнес он, – скажите, кто вы такие?
Ужасающие шлемы повернулись друг к другу. Какими взглядами они обменивались? Презрительными? Веселыми? Или же там было одобрение?
– Мы воинство Восьмеричной Погибели, – один из них произнес это глубоким, наполненным старыми знаниями голосом. – Сыны примарха Лоргара.
Цераст читал про девятерых примархов, но ему было не известно о ком говорил космодесантник. Его душа затрепетала, услышав это имя.
Абордажная торпеда, развернувшись, вышла из поврежденного корпуса. Скорчившись в задней части темного отсека, Цераст никак не мог разглядеть, куда они направляются. Он почувствовал приближение за мгновение до того, как торпеду тряхнуло от тяжелого лязга механических рычагов, втягивающих ее обратно в отсек.
К нему повернулся один из шлемов, а затем склонился набок.
– Теперь ты на борту ударного крейсера «Пламя прозрения». Вне досягаемости рабов Ложного Императора и во власти Несущих Слово.
Ложный Император. Невообразимый оборот речи, к тому же произнесенный с убежденностью в неоспоримой истине.
Истину, которую, как уже знал Цераст, он принял. Два слова, составленные вместе, ответившие на многие его сомнения.
Люк открылся, и Несущие Слово провели его внутрь корабля.
Открывшиеся виды ошеломили органы чувств. Они сломали его, раскололи на части оставшегося одаренного ученика Коллегии Санктификатус. Путешествие, которое позже будет считать своим настоящим паломничеством, он пережил по частям. Цераст двигался сквозь тьму, освещенную меняющимися, скользящими цветами, которые его разум интерпретировал как глубокие, зловещие оттенки красного.
Нервюры высоких сводов корабля были из сегментированной кости. Какие-то существа трепетали, скрежетали и ползали по богато украшенным карнизам. Лица смотрели сверху вниз на Цераста, дряхлые в одно мгновение, моложавые в следующее; человеческие, а затем нет; присутствующие, а затем отсутствующие, появляющиеся и исчезающие из реальности. Детский смех коснулся его уха, затем умчался прочь. Крики, человеческие и полные агонии, раздавались вдалеке. Хотя он знал, что их мольбы вскоре могут стать его собственными, Цераст не испытывал жалости.
Его путешествие закончилось в помещении гораздо более просторном, чем часовня «Священной ненависти». Со всех сторон вокруг него простиралась бесконечная темнота. Нечеловеческие глотки пели в ночи, и пламя из-за пределов реальности вырывалось из воздуха подобно змеиным языкам.
Несущие Слово привели Цераста к огромному алтарю. Высеченный из черного мрамора, отделанный медью и костью, он представлял собой создание застывшей агонии, возвышавшееся до восьмиконечной звезды ста футов в диаметре. Кожа человеческих шкур, из которых каким-то образом все еще сочилась кровь, покрывала огромный трон под алтарем. На нем восседал лидер Несущих Слово, его шлем теперь был снят. Цераст посмотрел на бледное, клыкастое лицо и упал на колени.
– Бог… – прошептал Цераст.
– Нет. – В этом единственном слове Цераст услышал рокот более истинного и несомненного знания, чем все, что было произнесено его наставниками за все годы его пребывания в коллегии. – Я Эврибий, темный апостол Восьмеричной Погибели. Я не бог, но их вестник. Вселенная принадлежит им. Все сущее подчиняется их замыслу, и мы призваны радоваться исступленной жестокости их власти.
Эврибий наклонился вперед.
– Я слышал о том, что ты сделал в либрариуме. И считаю, что ты устал от лжи. Я уверен, что ты хочешь служить истине.
– Да, – произнес Цераст. – Да!
«Преобрази меня,
И преобрази голос мой.
Услышавшие слова мои, да падут на колени в благоговейном страхе,
И сделай силой меня, преображающей миры».
С течением времени и виражами судьбы, когда он наконец стал готов, когда его молитвы действительно были услышаны, Цераст вернулся на Легитур.
Он пришел, чтобы поставить на колени иррациональное поклонение Ложному Императору. Он пришел с убеждением, достаточно сильным, чтобы положить конец лжи. Он пришел преображенным.
Он пришел как темный апостол.
Майк Брукс
Васила Манату хотела сделать все, что в ее силах. Она жаждала великих свершений, жаждала послужить человечеству и самому Императору. Чего она не могла понять, так это почему преподаватели в схоле прогениум Аквилонис Порта упорно ей мешают.
– Вы осознаете, почему находитесь здесь? – произнес мастер Закир, сидя за столом и хмуря брови. Они были в старом восточном крыле, где в холодные зимние месяцы гуляли сквозняки, а летом, как сейчас, было нестерпимо жарко. Время, казалось, текло здесь особенно медленно. Взгляд Василы привлекло крылатое насекомое, борющееся с нитями паутинного шелка, растянутыми на оконной раме. Как бы оно ни боролось, никакого прогресса в борьбе с почти невидимыми ловушками, которые удерживали его на месте, существу достигнуть не удавалось. Васила сочувствовала.
Нэзас толкнул ее локтем в бок, и девочка поняла, что так и не ответила. Она опустила голову и кротко произнесла:
– Да, господин.
И это было чистой правдой. Она знала, почему оказалась тут. Согласна ли она с причиной этого, было не тем вопросом, который ей задали. Этот вопрос ей никогда не зададут...
– Будь моя воля, я бы побил вас обоих, – заявил мастер Закир. Несмотря на то, что возраст высушил его тело, а служба в Астра Милитарум оставила ему всего одну здоровую руку, он был вполне способен это сделать. Васила вела каталог всех многочисленных ушибов и синяков, полученных ей в Аквилонис Порта, и мастер Закир давно и прочно занимал вершину рейтинга как по количеству нанесенных травм, так и по их тяжести.
– Однако, – продолжил Закир, – Комендант заявил, что в вашем случае это может быть контрпродуктивным. Или, по крайней мере, не принесет активной пользы, – Закир фыркнул, не оставляя иллюзий насчет своего мнения по этому поводу. – Он приказал вам перевести три главы текста, лежащего перед вами, с низкого готика на антимосийский, в надежде, что это побудит вас неукоснительно следовать инструкциям. Ваши продовольственные пайки будут удержаны до тех пор, пока задача не будет выполнена.
Васила пробежала глазами по тексту, о котором шла речь: «Трактаты по высокоурожайному гидрофермерству» Лаврена Габрелла. Том был древним, с деревянной обложкой, обтянутой кожей, и толщиной с ее кулак. Кулак двенадцатилетней девочки.
– Какие главы, господин? – спросил Нэзас. Закир улыбнулся улыбкой хищника, который увидел кого-то маленького, пушистого и совершенно беззащитного в высокой траве.
– Комендант проинструктировал меня, что я должен поручить вам перевод трех глав. Он не говорил мне, что я должен вам сказать, какие это главы.
Васила искоса взглянула на Нэзаса и встретила его взгляд. Чтобы не давать Закиру поводов для дальнейших наказаний, им придется перевести всю книгу целиком. Типично Закирский приемчик, демонстрирующий именно ту изобретательность, за которую они собственно и были наказаны.
Что ж, она многому научится в области высокоурожайного гидрофермерства. И хотя Васила не видела возможного применения этим знаниям в будущем, но она не собиралась позволить Закиру победить. Она впитывала все, что учитель пытался использовать, чтобы ее наказать, и тем самым становилась сильнее.
Закир открыл было рот, чтобы снова заговорить, но его прервал доносящийся снаружи вой, быстро переходящий в оглушительный рев. Он встал из-за стола и подошел к окну – само по себе нечто из ряда вон выходящее, поскольку мастер Закир гордился своей железной выдержкой и нерушимой концентрацией. Однако Васила была уверена, что ей не показалось, что она увидела легкую дрожь, пробежавшую по его лицу, по мере нарастания шума снаружи. Она готова была поспорить, что пожилой учитель слышал этот звук раньше, и воспоминания о нем явно были не из приятных.
Они с Нэзасом снова встретились взглядами. Затем, на основании того, что мастер Закир дословно не приказывал им оставаться на своих местах, и это не должно привести к дальнейшим проблемам с непослушанием, они соскользнули со своих стульев и как можно незаметнее прокрались к окну рядом с тем, в которое смотрел учитель.
Источник шума стремительно опускающийся с неба выглядел так же, как и звучал. Он был массивным, громоздким и абсолютно не элегантным. Это был не тот корабль, который скользит по ветру или изящно парит в атмосфере; этот отбрасывал воздух со своего пути, не страшась его ответного удара. Он ощетинился жестоким оружием, которое хорошо тренированный мозг Василы распознал, не задумываясь. Установленная на верхней части фюзеляжа боевая пушка, лазпушки и ракеты «Хеллстрайк» под крыльями, корпус, утыканный тяжелыми болтерами …
– Милостью всех святых, – выдохнул Нэзас. – Это же «Громовой ястреб»!
– Оставайтесь здесь! – рявкнул мастер Закир. – Не уходите отсюда никуда!
Он повернулся и осмотрел их со странным выражением на лице.
– Васила Манату! Нэзас Зирнас! Вы поняли меня? Что бы ни случилось, не покидайте эту комнату!
Он выскочил за дверь и захлопнул ее за собой. Василе потребовалось несколько секунд, чтобы, наконец, понять, какие эмоции излучало лицо учителя. Она никогда раньше не видела на нем таких эмоций.
Это был страх.
Снаружи, где-то внизу, с лязгом опустился входной трап «Громового ястреба», и огромные воины в серебряных доспехах начали спускаться.
***
Комендант Виссарий мерил шагами свой кабинет, охваченный непривычной для него нервозностью. Большинство посетителей он принимал, сидя в своем кресле с высокой спинкой за письменным столом из древнего кровавого дерева, чтобы у просителей не оставалось сомнений в его власти. Высокопоставленных чиновников Миссионарус Галаксия он встречал, преклонив одно колено, пока они сходили с корабля. Но сейчас…
У Эмиля Виссария не было никакого плана действия для подобной ситуации.
На Антимос прибыли Ангелы Смерти Императора. Сектор Деметр был погружен в смуту три земных года назад, из-за прибытия сил, заявляющих о своей верности всевозможным еретическим сущностям, поэтому вполне ожидаемо, что были призваны Адептус Астартес. Но милостью Императора Антимос до сих пор был избавлен от ужасов войны. В таком случае, почему Его самые могущественные воины пришли в этот мир? Более того, почему они посадили «Громовой ястреб» на территорию его схолы? Имело ли место неминуемое вторжение, о котором он не знал? Были ли обнаружены еретики или предатели на планете?
Стук в дверь оторвал его от потока лихорадочных мыслей, и он понял, что все еще не решил, как лучше поприветствовать своего гостя. Видимо придется импровизировать и делать это как можно лучше.
– Войдите! - рявкнул он, заложив руки за спину и повернувшись лицом к двери.
– Капитан Соломон Акарра из «Серебряных львов», – объявил его помощник Перик. Молодой человек немедленно скрылся из виду, а его место в дверном проеме заняла фигура, бесконечно более устрашающая.
Эмиль Виссарий никогда раньше не видел космического десантника. Некоторым из его сотрудников довелось – Закир однажды сражался бок о бок с ними, когда его полк оказался в гуще событий на Горване IV около пятидесяти лет назад, – но сам Эмиль до этого момента видел воина Адептус Астартес только на гололитах. И он понял, что это далеко не тот опыт, к которому можно должным образом подготовиться.
Серебряный Лев был огромен. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти в дверь, а когда он выпрямился, макушка его шлема чуть не задела потолок. Его доспехи были серебристо-голубого цвета, рыжевато-бурая шкура какого-то крупного зверя скрывала один из его могучих наплечников. Эмиль заметил, что левая рука воина была бионической. То была не обычная бионика, не того простого образца, из грубого металла, который часто носят даже прославленные воины. Эта выглядела и двигалась гораздо более плавно и естественно. Комендант заставить себя не пялиться на протез, чтобы не выказать неуважение.
Космодесантник поднял обе руки, бронированную и металлическую, к шлему, повернул его, пока крепления не открылись с отчетливо слышимым щелчком, и слегка наклонился вперед, чтобы снять его с головы, не задев потолок. Он явил взору лицо, которое было одновременно человеческим и нет.
Кожа воина была глубокого, насыщенного коричневого цвета, на несколько тонов светлее, чем кроваво-красный цвет стола Эмиля. Глаза блестели карим, а черные как ночь волосы были заплетены в короткие косицы. Резкие черты его лица, широкая челюсть, острые как скалы скулы служили явными признаками сверхчеловеческой природы (если отбросить неестественный размер и объем). Эмиль Виссарий, который всегда гордился своей способностью считывать природу человека по чертам лица, сейчас смотрел на капитана Астартес и чувствовал себя совершенно беспомощным.
Он пытался совладать с ознобом, внезапно пронзившим все его тело. Присутствие рядом чего-то столь близкого к человеку, но в то же время недостаточно близкого, совершенно выбивало из колеи. Не говоря уже о том, что голова коменданта едва доставала до груди прибывшего.
– Лорд Акарра, – произнес он, сумев сохранить голос достаточно ровным, несмотря на то, что маленькая, глубинная часть его мозга инстинктивно кричала ему не издавать ни звука. Он поклонился, игнорируя желание не сводить глаз с космодесантника. Он пытался хоть как-то заставить себя чувствовать немного комфортнее, уверяя себя, что сохранение зрительного контакта с посетителем никак не повлияет на его шансы выжить, в случае, если космодесантник решит напасть. Не помогало.
– Комендант, – ответил Соломон Акарра глубоким, но в то же время мягким голосом. Виссарий снова выпрямился.
– Чем мы обязаны...
Он намеревался закончить фразу словами «этим удовольствием», но его язык отказался произнести ложь. Он был напуган. Присутствие трансчеловеческого убийцы в его офисе ужасало чиновника. Непонимание причин того, почему эта машина для убийства находилась здесь, страшило еще больше. Взаимодействие между космическими десантниками и Миссионарус Галаксия было редким, за исключением Черных Храмовников. Насколько ему было известно, в их случае, подобных прецедентов не было вообще.
– Комендант, мое время ограничено, а ваше стоит дорого, – сказал Соломон. –Я перейду к делу. Я изучил записи вашей схолы. В течение последних двух десятилетий ваше заведение неизменно выпускало одни из самых высокоэффективных продуктов, по сравнению с любыми другими точками этого сектора. По крайней мере, насколько я смог установить, – добавил он с едва заметной усмешкой, промелькнувшей в уголке рта. Естественно, что записи о выпускниках, пополнивших ряды Официо Ассасинорум и тому подобные инстанции, недоступны.
Если легкая ирония была направлена на то, чтобы успокоить Эмиля, то попытка провалилась. Он сглотнул, не в силах даже произнести слова благодарности или приписать успех путеводному свету Императора.
– Миры смерти. Миры-ульи. Дикие миры. Это те места, на которые многие из моих... братьев... обращают свое внимание при вербовке, – продолжил Соломон. – Они находят там отличных бойцов, это правда. Смертоносных убийц, которым не нужно даже сильно адаптироваться к жизни в роли космического десантника. Однако мы с братьями видим различие между убийцей и воином.
Он сделал всего шаг, а учитывая его размеры, одного оказалось более чем достаточно, и взял фигуру с доски для регицида. Она была крошечной в его закованных в керамит пальцах, чуть больше щепки из темного дерева.
– Воин понимает свое место, – произнес Соломон, изучая фигуру. – Они могут видеть общую картину. Они более гибкие, более адаптируемые. У убийц с зашоренными глазами есть свое применение, но оно ограничено. Мы же не верим в ограничения.
Он аккуратно поставил фигуру на место, не потревожив ни одной другой, и снова повернулся к Эмилю.
– Комендант, я не буду воспитывать следующее поколение моих воинов из тех, чье понимание Империума и его структур не простирается дальше стен улья, в котором они живут. Вместо этого самые успешные из ваших воспитанников в возрасте от двенадцати до шестнадцати земных лет будут иметь честь присоединиться к нам.
***
Тяжелые шаги, слишком тяжелые, чтобы принадлежать человеку, сотрясали пол коридора, по мере своего приближения. Сердце Василы затрепетало, даже сильнее, чем, когда она увидела космодесантников, выходящих из своего транспорта. Это был момент чистой радости – она впервые увидела воплощение воли Императора. Однако была большая разница между тем, чтобы видеть таких могучих воинов через покрытое грязью оконное стекло, чей подоконник был усеян высушенными трупами давно умерших насекомых, и находиться непосредственно рядом с одним из них. Более того, шаги приближались к ним. Дальше по этому коридору не было больше ничего.
Она схватила Нэзаса за руку и потащила его за собой к пустому шкафу в углу, в котором когда-то, когда его полки еще не сгнили в труху и не развалились, хранились учебники. Они забрались внутрь, и Васила почти уже закрыла двери, но отчаянное, граничащее со страхом любопытство заставило ее оставить небольшую щелку, через которую она могла видеть происходящее в комнате.
Не успели они устроиться в своем укрытии, как дверь классной комнаты открылась, впустив внутрь две фигуры. Одной из них был высокий воин в серебряных доспехах, таких же, как они видели внизу. Другая была гораздо меньше и стройнее и говорила.
– ...говорю же, тебе просто придется мне поверить, – произнесла женщина. – Они будут здесь.
Она была бледна, выглядело агрессивно, и облачена была в нагрудник от панцирного доспеха и в то, что очень напоминало форму и ботинки Астра Милитарум. Однако одна сторона ее головы была выбрита, а на другой свободно свисали выкрашенные в розовый и пурпурный цвета пряди волос. Она шла, держа в руках посох, но не было похоже, что он ей нужен для поддержки.
– Я не Соломон, – заявил космодесантник. Его кожа была темно-бронзового цвета, а голова была либо полностью выбрита, либо по какой-то причине лишена волос от природы.
– Я заметила это, Кирин, – сухо ответила женщина. – Но это не значит, что ты не можешь мне доверять, – она на мгновение огляделась, затем просияла. – Ах! Вот они.
На мгновение Василе показалось, что их обнаружили, что они с Нэзасом и были теми "они", о которых говорила женщина. Но затем женщина исчезла из поля ее зрения, и до ее ушей донесся резкий треск, за которым последовал металлический звон, как будто что-то упало на пол.
Васила нахмурилась, сопоставляя направление звука со своим знанием комнаты. Шкаф с документами?
– Сколько времени это займет? – спросил космодесантник, известный как Кирин.
– Я не больший ученый, чем ты, – ответила женщина. – Это займет столько времени, сколько потребуется. Вот почему ты здесь. Тьфу, пергамент… – протянула она со стоном. – Ни разу не эффективно… Что ж, ну хоть не запароленный когитатор.
Васила снова взглянул на Нэзаса. Кем была эта смертная женщина, чтобы так безапелляционно разговаривать с одним из космических десантников Императора? И что она делала, просматривая записи схолы?
Слишком поздно она поняла, что выражение на тускло освещенном лице Нэзаса было крайней степенью возмущения. Ее друг, доверенное лицо и часто партнер по проказам, со всей своей двенадцатилетней яростью распахнул дверцу шкафа.
– Немедленно оста…
Космодесантник двигался быстрее мысли. Васила взвизгнула от ужаса, когда болтер со стволом размером с ее голову повернулся в их сторону. Мозг Нэзаса наконец-то догнал его тело и рот, и парень замер, испуганно замолчав.
– И кто же вы такие? – спросила женщина, не выказывая ни удивления, ни беспокойства, продолжая просматривать записи о воспитанниках. – Кирин, не думаю, что нам потребуется оружие.
Воин опустил болтер, но глаз с них не сводил. Большого облегчения ребята не почувствовали.
– Это наша схола, – сказала Васила, набравшись смелости. – Это вам следует представиться сначала.
Женщина посмотрела на нее и улыбнулась. Похоже это была первая искренняя улыбка, которую Васила когда-либо получала от взрослого.
– Ты мне нравишься, – сказала женщина. – Ты напоминаешь мне меня, когда я была в твоем возрасте. Меня зовут Тулава Дайн. Это Кирин Гадраен. А вы?
– Васила Манату, – гордо произнесла девочка, решив не показывать своего страха. Она толкнула Нэзаса локтем.
– Нэзас Зирнас, – сказал он, вздохнул и успел выдавить из себя следующее предложение, прежде чем снова потерял самообладание. – Что вы делаете?
– Просматриваю ваши записи в архивах схолы, чтобы узнать, кто здесь наиболее подходит для того, чтобы уйти с нами и добавить свою силу к нашей, – ответила Тулава. – Самые сообразительные и выдающиеся, – она снова улыбнулась. – Ну вы в курсе, как это бывает.
Васила прикусила губу, в ней боролись зависть и облегчение.
– Вы имеете в виду самых сообразительных и выдающихся мальчиков. Все знают, что девушки не могут стать космодесантниками.
Улыбка Тулавы изменилась. Одна его сторона двинулась вниз, в то время как другая поползла выше по ее лицу. Она взглянула на Кирина Гадраена, который никак не отреагировал, затем оперлась на свой посох и снова посмотрела на Василу.
– И разве это не кажется тебе несправедливым, – промурлыкала Тулава Дайн, – Ведь такая девушка, как ты, столь много может предложить?
***
Комендант Виссарий прочистил горло.
– Господин Акарра. Я... – он заколебался, затем перевел дыхание и продолжил. – Я польщен вашими словами. Я очень горжусь достижениями моей схолы и нашими воспитанниками.
Он снова заколебался, несмотря на темные колодцы глаз Соломона Акарры, которые, казалось, жаждали новых слов, правильных слов, с тем же голодом, с каким черная дыра, пожирает материю. Эмиль сглотнул и собрался с духом. Космодесантники были величайшими воинами Императора, это правда… Но были ли они действительно праведны? До него доходили слухи о том, что они преследовали свои собственные цели, помогая Империуму только тогда, когда сами того желали. Разве не доходили до них сообщения – поспешно подавленных, но все же – о гигантских воинах, которые атаковали этот самый сектор, о рыщущих по всей галактике искаженных версиях фигуры, теперь стоящей перед ним?
– Мой долг и долг этой схолы – перед Империумом, – выдавил он. – Моим воспитанникам назначают роли, для которых они лучше всего подходят, куда бы их не забросило при этом. Я сам не принимаю подобных решений. И я не могу...
Соломон Акарра не двигался, но его глаза, казалось, заполнили все поле зрения Эмиля. Комендант взглянул на резную аквилу, висевшую над его креслом с высокой спинкой, символ Императора, которому он был обязан своей преданностью и которому посвятил свою душу, и продолжил:
– И я не могу позволить какому-либо лицу, кем бы оно ни было, принимать такое решение от моего имени без надлежащего на то разрешения.
К тому времени, как он закончил предложение, его голос был тихим, робким и таким же испуганным, как у любого первоклассника, которого вытащили из постели во внеурочное время. Но все же слова просочились во вселенную. Ему удалось заставить свои ноги двигаться, чтобы обойти вокруг стола и отделить им себя от космодесантника. Это было бы серьезным препятствием для любого другого существа, но Эмиль не сомневался, что Акарра сможет поднять его одной рукой.
– Комендант, – тихо произнес Соломон. Он по-прежнему не двигался. – Ты действительно веришь, что сможешь остановить меня?
Эмиль почувствовал, как остатки тепла покидают его душу, только чтобы смениться дрожащим огнем гнева, подпитываемого ужасом. Он принял решение.
На его столе стоял металлический бюст, изображение святого Махария. Эмиль откинул его голову назад, щелкнул выключателем, скрытым внизу, а затем выдохнул, снова начиная дышать. Он ожидал, что окажется без грудной клетки прежде, чем сможет закончить свое движение, но Акарра просто наблюдал за ним своими темными глазами.
– Отправлена тревога, – прохрипел Эмиль. С трудом он восстановил дыхание и продолжил – Местные власти уже в пути. Если вы истинный слуга Империума, прежде чем продолжить, вы дождетесь, пока планетарный губернатор подтвердит вашу личность и полномочия.
Соломон медленно кивнул.
– Хорошо.
Затем он снова заговорил, но не для ушей Эмиля, а в свою комм-бусину.
– Убить всех взрослых в комплексе.
***
Завыли сирены. Васила заметила, какими взглядами обменялись Тулава и Кирин.
– Это общая тревога, – услужливо подсказала она. – Должно быть, это учения.
– Ты слышал девушку, – сказала Тулава Кирину. – Не смотри на меня так, это точно не из-за меня.
Кирин слегка наклонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то еще, затем посмотрел на Василу.
– Девочка, сколько здесь охранников?
– Сорок восемь, – быстро ответила Васила. Кирин кивнул, затем по какой-то причине отстегнул шлем, висевший у него на поясе, и надел его на голову, пряча лицо, становясь бесстрастным и безликим.
– Так расскажи мне, – сказала Тулава, расправляя лист пергамента, который она до этого крутила в руках. – Что вы двое делаете здесь, вдали от всех остальных?
– Нас наказывали, – сказал Нэзас, не без намека на угрюмость.
– Наказывали? – Тулава подняла брови. – И за что?
– За победу, – выпалила Васила. Выражением лица Тулава подбодрила ее продолжать. – Мы были на пробных учениях против схолы Латус Порта. Учителя беспрестанно твердили нам, насколько важно, чтобы мы выиграли, поэтому мы с Нэзасом ночью перед игрой пробрались в медицинскую комнату охранников и украли несколько их боевых стимуляторов. Мы просто хотели сделать себя чуточку быстрее и сильнее, – честно добавила она. – Но я думаю, что мы немного ошиблись с дозировкой. Говорят, что трое человек с той схолы никогда больше не смогут ходить.
Тулава моргнула, а затем разразилась хриплым хохотом. Она прикусила кулак, чтобы хоть как-то приглушить смех. Васила, которая никогда раньше не видела, чтобы взрослые смеялись, поймала себя на том, что улыбается в ответ.
– О, клянусь всеми звездами и святыми, – сказала Тулава, посмеиваясь поверх костяшек пальцев. – Вы двое – поистине находка. Ты слышал это, Кирин? – добавила она, повысив голос и посмотрев на космодесантника, который теперь стоял лицом к дверному проему.
– Да. У охранников есть боевые стимуляторы, – ответил Кирин. Его шлем слегка дернулся вверх. – Противник. Заканчивай, Тулава.
Тулава посмотрела на пергамент в своей руке, затем со вздохом отбросила его.
– Эх, варп его побери. Я всегда предпочитаю доверять интуиции, а она сейчас говорит, что вам двоим определенно следует пойти с нами, – она повела головой, разминая шею, громко щелкнув позвонками при этом, и взяла посох обеими руками. – Итак, вам раньше доводилось видеть, как кто-нибудь умирает?
Васила и Нэзас одновременно кивнули.
– Ну да, конечно видели, это же схола прогениум, – прокомментировала Тулава, скорее для себя, чем для них. – Я увидела смерть человека, прежде чем закончила свой первый месяц в одном из таких мест. Что же, хорошо. Будьте все время рядом со мной, или этот день станет днем ваших похорон. Я не шучу.
Кирин выстрелил из болтера в коридор.
Васила и раньше слышала о болтерном оружии: госпожа Лина раз в год демонстрировала свое оружие на стрельбище. Однако госпожа Лина не стреляла из своего пистолета три раза в течение одной секунды, и при попадании в цель не было грохота и влажных звуков разлетающихся брызг и ошметков.
– Вперед, – сказал Кирин и исчез.
– Вы двое, собирайтесь, – сказала Тулава. Теперь на лице не осталось и намека на улыбку. Напротив, черты ее обострились. Она выглядела тревожно, настороженно. Как человек, с которым сейчас не стоит спорить. – Выдвигаемся.
То, что школа подверглась нападению, Василу совершенно не шокировало. В конце концов, именно на такие случаи и была общая тревога и охрана. Каждый ребенок в схоле знал, что они были слугами Императора, и поэтому враги Империума могли прийти за ними, точно так же, как эти враги когда-то пришли за их родителями. Она вышла в коридор, ожидая увидеть искореженные тела еретиков, или мутантов, или, возможно, даже мерзких ксеносов, таких как орки. К такому схола ее хорошо подготовила.
Но она никак не ожидала увидеть обожженные останки трех охранников схолы.
Нэзас остановился как вкопанный.
– Что...
– Нет времени, не останавливаться! – рявкнула Тулава. – Держитесь меня, или оба умрете, это я вам обещаю!
Что-то в ее манере поведения внушало доверие. Васила отрешилась от происходящего, как ее учили, и пробралась сквозь куски плоти и брызги крови – все, что оставалось от обычных людей, даже облаченных в броню, которые осмеливались вставать на пути космодесантника. Теперь она услышала другие звуки: крики, вопли и грохот разряжающегося оружия. Среди всего этого рева можно было отчетливо различить несколько болтеров.
– Не отставать! – приказала Тулава, спускаясь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Васила последовала за ней, стараясь не задаваться вопросом, что происходит. На данный момент у нее было недостаточно данных, поэтому она следовала программе, вколоченной в нее преподавателями – подчиняться инструкциям.
Однако Васила всегда отличалась пытливым умом.
– Тулава, – выдохнула она, стараясь не отставать от незнакомой женщины. – Кто вы такая?
– Воспринимай меня как советника, – ответила Тулава, не оборачиваясь. – Даже космодесантники не знают всего, Васила. Я помогаю им заполнить пробелы.
Она остановилась у подножия лестницы. Двери, ведущие наружу, были сорваны с петель грубым и мощным ударом. Васила отчетливо представила, как массивная фигура Кирина Гадраена, пролетела сквозь проем, обращая на двери не больше внимания, чем Васила обращала на высокую траву.
– А теперь я хочу, чтобы вы оба меня внимательно послушали, – быстро и четко произнесла Тулава. – Как только мы выберемся наружу, вы должны бежать к «Громовому ястребу». Понятно? Это единственное место, где вы будете в безопасности.
– В безопасности от чего? – спросил Нэзас.
Тулава поморщилась.
– Ото всех, – она выглянула из-за разбитого дверного косяка, затем махнула рукой. – Бегом! Бегом!
Васила побежала. «Громовой ястреб» был массивным и хорошо бронированным; вполне логично, что это было бы самое безопасное место. Кроме того, разве кто-то бы не захотел оказаться внутри настоящего боевого корабля, транспорта величайших воинов Императора? Василе хотелось прикоснуться к нему с тех самых пор, как она увидела его приземление.
Она сделала три шага, прежде чем увидела, как умер первый учитель.
Мастер Григор, стоявший слева от нее, держал в руках дробовик, с его губ срывался боевой клич. Эти губы превратились в кровавый туман вместе с остальной частью его головы и шеи, после того как болт-снаряд, выпущенный одним из двух космодесантников в серебристой броне, стоявших у трапа «Громового ястреба», попал ему в лицо.
Стайка старших воспитанников, уже заканчивающих обучение, тоже бежали к боевому кораблю с другой стороны. С ними шел один космодесантник, настойчиво подгоняя их. Причина его спешки стала очевидной – из окна в западном крыле раздались выстрелы. Космодесантник развернулся и выстрелил в ответ, единственный выстрел заставил замолчать невидимого нападавшего, но целью был не воин. Двое ребят упали с кровавыми воронками на спинах. Космодесантник не обратил на них внимания, но проревел остальным бежать вперед.
Васила увидела еще два тела своих однокашников, недалеко от того места, где стоял мастер Григор перед своей смертью. Ее аналитически устроенный мозг, даже в разгар творящегося ужаса, смог четко определить, что раны были от выстрела дробовика, сделанного с близкого расстояния.
Учителя убивали своих подопечных.
Пара криков отвлекла внимание Василы от «Громового ястреба», хотя она была уже очень близко. Девочка повернулась к основному корпусу здания школы. Близнецы, Рения и Назия, бежали к ним, что есть мочи. Назия споткнулась. Ее сестра повернулась, чтобы помочь, но снова закричала – из тени, пошатываясь, вышел мастер Закир, здоровой рукой занося над головой ревущий цепной меч. В его глазах горела жажда убийства.
– Тулава! – закричала Васила. Она не знала, почему она это сделала, не знала, что, могла бы сделать Тулава. Даже толком не понимала, почему она вдруг подумала, что той будет до этого какое-то дело.
Тулава безмолвно зарычала и взмахнула своим посохом. Мастер Закир отлетел назад и распластавшись впечатался в стену позади него, в трех метрах над землей. Невидимая сила держала его в воздухе. Рения и Назия лишь на долю секунды разинули рты, а затем снова рванули к «Громовому Ястребу», символу безопасности и защищенности во всех уголках Империума для тех, кто чтит законы Императора.
Васила остановилась, разинув рот, глядя на Тулаву, чьи волосы развевались вокруг ее головы, как будто во время урагана, который никто другой, кроме самой женщины, не мог почувствовать.
– Ты псайкер!
– Бывший псайкер-примарис Астра Милитарум, если быть точнее, – произнесла Тулава, не отрывая взгляда от лица мастера Закира, находящегося на таком большом от нее расстоянии. – И я помню таких мужчин из моего собственного детства. Помню, какими они были…
Ее ноздри раздулись. Васила оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как череп Закира лопнул, как перезрелый фрукт.
– Почему они пытаются нас убить?! – взвыл Нэзас.
– Потому что они не хотят, чтобы вы шли с нами, – ответила Тулава. – Они не хотят, чтобы вы учились думать, – она вскинула руку, и мерцающий барьер вспыхнул как раз вовремя, чтобы закрыть их от залпа лазерного огня слева от них. В поле зрения Василы появился космодесантник, произвел один единственный выстрел из болтера, и лазерный огонь прекратился.
– Благодарю вас, господин Кирин, – сказала Васила. В данных обстоятельствах проявить вежливость казалось вполне разумным.
Линзы шлема космодесантника посмотрели на нее сверху вниз.
– Как ты узнала, что это я? – спросил он низким голосом, искаженным вокс-решеткой.
Васила нахмурилась.
– Я узнала ваши доспехи. Боевой урон уникален.
Кирин, казалось, изучал ее еще мгновение, затем кивнул и двинулся дальше. Дикие завывания в отдалении наводили на мысль, что некоторые из охранников все еще были живы и перегрузили все свои системы боевыми стимуляторами в попытке получить преимущество. Васила не была уверен, что это принесет им хоть какую-нибудь пользу – они не могли представлять проблему большую, чем те, с которыми космодесантники сталкивались до сих пор.
– Вы двое перестали бежать, – резко сказала Тулава. – Садитесь в «Громовой ястреб»! Сейчас же!
Васила и Нэзас поспешили подчиниться, и псайкер отвернулась от них. Но Васила не смогла удержаться и, взбежав по трапу, задала еще один вопрос.
– А куда мы направляемся?
– Куда-нибудь, где получше, чем здесь! – ответила Тулава, снова поднимая свой посох.
***
У Эмиля Виссария оставалось не так уж и много вариантов. Он выхватил автопистолет, лежавший в кобуре на столе, и выстрелил. Он целился в лицо Акарры, так как это была единственная незащищенная часть тела.
Соломон Акарра поднял свою бионическую руку прежде, чем комендант успел нажать на спусковой крючок, и металл его руки вспыхнул, засветился, превратившись в выпуклую пластину. Пули, выпущенные из автопистолета попали в нее, срикошетили и разлетелись в разные стороны, не причинив никому вреда.
Эмиль почувствовал, как пистолет разрядился, и трясущимися руками опустил его. Смерть приближалась. Он сделал все, что мог. Чего еще мог от него потребовать Император?
Соломон опустил руку, которая приняла свою прежнюю форму с отвратительной змеиной грацией. Казалось, он даже не рассердился.
– Мои сотрудники отдадут свои жизни, чтобы остановить вас! – выплюнул комендант.
– Безусловно они их отдадут, – тихо сказал космодесантник. – Тем не менее, мы все равно заберем детей, – он приложил одну руку к груди и слегка поклонился. – Спасибо вам, комендант, за вашу службу Альфа-легиону в этот день. Я оставлю вас в живых, чтобы вы могли сообщить властям, когда они прибудут, о своей неудаче. Возможно, вы захотите покончить с собой до того, как это произойдет, – продолжил он, слегка пожав плечами. – Я сомневаюсь, что они будут милосердны, хотя вы и ничего не могли сделать, чтобы предотвратить произошедшее.
У Эмиля пересохло во рту, когда он услышал, как его собственные мысли исказились и вернулись к нему же. Но, когда Соломон отвернулся, он понял, что его колодец неповиновения еще не совсем иссяк.
– Мои воспитанники никогда не поверят вашей лжи! – крикнул он Соломону в спину.
Альфа-легионер замер. А затем, не оборачиваясь, проговорил:
– А почему нет? Вашей же верили.
Соломон Акарра вышел из кабинета коменданта Эмиля Виссария и тихо закрыл за собой дверь.
Я не знаю этого мира. Я не знаю этой битвы. Их было так много, что одна перетекает в другую, и все годы моей жизни стали для меня лишь красным пятном на фоне сотни горящих звезд. Я не знаю этого мира, но я знаю, что ненавижу его. Грязный дождь барабанит по моей броне, как пули по танку, кислотные потоки стекают по лабиринту вмятин и царапин, которые никогда не ремонтировались. Они стекают по ржавым цепям, которые опоясывают мою сбрую, безрезультативно смывая отпечаток руки, который остался на моем нагруднике настолько давно, что я даже не могу вспомнить. У бедра она скапливается в глазницах черепа с широкими чертами и массивным телосложением трансчеловека. Он прикреплен к моим доспехам болтом и цепью. Лобная кость отмечена коротким рядом вырезанных ножом символов. Я не знаю, что они означают, но взгляд на них наполняет меня яростью, которую я с трудом сдерживаю.
Иногда я думаю…
Иногда я задаюсь вопросом…
– Хннннг.
Внезапное сжатие моих медных зубов – этот скрежещущий визг, вибрирующий в основании моего черепа, когда Гвозди вонзаются в мой мозг агонистами боли, цитокинами и направленными электрическими разрядами. Все тело сводит судорогой, пока подушечка большого пальца не находит шип активации на цепном топоре. Двигатели приводят в движение цепные зубья. Я нажимаю на него снова, словно дрессированная собака. Сгустки плоти и осколки кости покрывают мою поврежденную лицевую пластину, и я вздыхаю с облегчением, когда головная боль немного ослабевает.
Когда красный туман рассеивается, я испытываю покалывающее ощущение ясности и с отвращением оглядываюсь вокруг. На горизонте видны зазубренные трубы мануфактур, дымоходы, тянущиеся в верхние слои атмосферы, чтобы выбросить свои загрязняющие вещества в зарождающуюся систему планетарных колец. Земля подо мной грохочет. Атмосфера плачет. Огненно-красные полосы проходят по ее грязному, угольно-черному лицу. Пожиратели Миров сбрасывают капсулы и штурмовые катера, падающие с орбиты по безумным траекториям под громкие приветствия зенитных орудий и визг перехватчиков. Я чувствую запах прометиума. Я чувствую запах фицелина.
Я не знаю этой битвы.
***
Интересно, как я здесь оказался и что случилось с остальными членами моего отряда.
Передо мной стоит огромный космодесантник.
– Хнннг.
На этот раз я кашляю кровью. Она забрызгивает внутреннюю поверхность решетки моего шлема. Я встряхиваю головой и заставляю себя сосредоточиться.
Космодесантник.
Один из новой породы, появившихся на Терре, после Ослепления: выше, быстрее и сильнее тех, кто был до них. Его броня металлического бирюзового цвета, но едва видным, переливающимся оттенком, который меняет свой цвет от вспышек перекрестного огня или пролетающего корабля. Его одежда – одежда чемпиона. Высокий воротник защищает уязвимые двигательные манжеты вокруг шейного сустава и большую часть шлема, вплоть до пары сильно выделяющихся золотых линз. В тепловой дымке от его реакторного блока развевается мокрое от дождя знамя, на котором изображен геральдический морской дракон, пожирающий планету. Боль от Гвоздей стихает до легкой пульсации, обманчивая тонкая неприязнь машины успокаивается ненавистью, которую возбуждает во мне этот символ.
Я обнажаю зубы, озадаченный и разъяренный своим замешательством.
– Я охотился за тобой в трех системах, брат.
Чемпион перехватил меч двумя руками, активируя силовое поле, когда его переливающаяся сине-зеленая перчатка сжимается над рукоятью, и выпускает облако испарившейся крови с лезвия. Оружие издает низкочастотный гул, из-за которого мой глаз начинает дергаться и гвозди обрушивают поток парасимпатической злобы.
Однако его голос еще хуже, такой же резкий и ненавистный, как нож, проведенный по стеклу.
– Ты еще можешь говорить? Или ты очередной бешеный зверь Клятвопреступников?
Я ненавижу сражаться с космодесантниками.
Их тяжело убивать, и я бы лучше потратил время, чтобы прославить Кхорна расправой над более слабыми людьми. Кровавый Бог всегда предпочитал количество качеству, и я готов подчиниться.
Чемпион слегка опускает меч, словно раздражающий гул оружия мешает ему разглядеть меня как следует.
– Ну?
Почему-то космодесантники всегда любят поговорить.
Кем он себя возомнил?
Беспородным щенком. Защитником генетических уродов.
Я обнажаю свои потрескавшиеся зубы и трясу головой, словно этого может оказаться достаточно, чтобы вырвать кибернетическое болевое устройство, встроенное в нее, и дать мне возможность просто подумать. Дождь затуманивает мои линзы. Одна из них треснула. Другая никогда не работала должным образом.
Я кручу цепной топор, пока из забитых кровью моторов не начинает идти красный дым, а реальность не исчезает…
***
Я просыпаюсь, как обычно: с криком.
В ответ на это углеродистый сплав ограничительных прутьев, приковывающих меня к вертикальной крио-плите, затягивается, ряд за рядом мою кожу прокалывают микроскопически тонкие флеботомические шипы, вливающие в мои вены антикоагулянты и контр-адреналин. Сотни крошечных струек крови стекают по моей покрытой ужасными шрамами наготе и капают с пальцев ног на металлический пол. По обе стороны от меня, такие же медленные и покрытой коркой, как легкие гвардейца Смерти, хрипят насосы для обескровливания, вытягивающие булькающие жизненные силы через бронзовые фильтрующие петли, осмотически извлекая суспензионные гормоны из моего организма. Воздух неприятно теплый, пахнет кровью и химикатами. Из своих кошмаров я попал в безумие психушки. Из огромных полых труб, которыми загроможден потолок, доносятся истошные вопли моих товарищей маньяков, каждый из которых так же проклят и возвышен, как и я. Они висят на своих крио-плитах. Туши на скотобойне. Ждут, когда им пустят кровь, измельчат или покрошат, в зависимости от прихоти Всевидящего.
Гвозди Мясника влияют на всех нас по-разному. Я знаю это. Я знаю, что страдаю от них сильнее, чем большинство. На это есть причина, которая таиться где-то внутри моего огрубевшего сознания. Где бы оно ни пряталось, оно не смеет выйти наружу. Гвозди делают меня опасным, даже по меркам воинов, которые не задумываясь используют на тренировках боевые патроны и активированные цепные топоры.
Мясники-хирурги отряда держат меня в забвении, пока не начнется настоящая битва, чтобы я не смог угодить Гвоздям кровью экипажа корабля и своих братьев.
Я пытаюсь вспомнить, сколько раз я проходил через процедуру оживления, но не могу. Я лишь знаю, что это было не один раз.
– Брат…
Это слова пробуждает что-то в моей памяти. Гвозди приводят меня в сознание, и мои глаза фокусируются на стервятнике, который смотрит на меня с пола.
Есть лишь несколько имен, которые я могу с легкостью вспомнить. Большинство из них принадлежат мертвецам. Призракам из другой жизни. Ни одно из них не принадлежит мне, но есть вещи похуже, которые можно забыть, нежели свое имя.
Перун Тийр, некогда Апотекарий Восьмой роты, а ныне Старший Вивисектор отряда Пожирателей Миров, называющих себя Предтечи, - один из тех, кого я могу вспомнить.
– Брат, – его голос имеет едкий тон, который действует на гиперстимулированные болевые центры моего мозга, словно кислота. Рука, которую он кладет на мое скованное запястье, на уровне его плеча, горячая и влажная. Он все время улыбается мне, и я обнажаю зубы в ответ. Металлические штифты затупились от многолетнего стачивания. Мне сказали, что я бушую даже в коме. – Я рад, что ты вернулся, брат. Твое безумие – источник бесконечного благословения для меня. Внутрисистемное замедление займет несколько дней, и мои ученики уже предвкушают возможность еще раз заглянуть в твою голову.
Он говорит не фигурально.
Это я тоже знаю.
– К-к-к…
Мне трудно говорить. Мой мозг работает неправильно, а рот, все еще онемел от длительного действия химических веществ, используемых для того, чтобы лишить мое сознания во время варп-путешествия.
– К-к-кнннг-кровь.
Вивисектор усмехается. Как и у меня, у него больше не осталось собственных зубов. Вместо них в его десны аккуратно вбиты два ряда гильз болтов. Он любит говорить нам, что они все еще живые. Я понятия не имею, правда это или нет, но могу только предположить, что это так. Это то безумие, которому я бы предавался, будь у меня его свобода. Он отворачивается от меня, чтобы осмотреть экран, на котором мерцают пиктограммы моих жизненных показателей и постоянный поток рунических надписей. Хирургические придатки, прикрепленные к грудному отделу его позвоночника, дергаются, переводя гневные импульсы его собственных Гвоздей Мясника. С металлических псевдоконечностей, как пух с перьев, свисают окровавленные клочья плоти и разорванная ткань, поэтому он всегда мне напоминал стервятника: сгорбленный и окровавленный, с острыми глазами и неутолимым аппетитом.
– Ты получишь ее, брат, – ответил он. – Очень скоро.
– К-к-к-к.. – в результате совместных усилий мысли и речи из моего носа потекла ржавая жидкость. – Н-н-н-н…
Тийр скривился, его легко развеселить, но также быстро надоесть.
Он нетерпеливо постукивает по экранам, наблюдая за тем, как они то гаснут, то снова загораются, а затем снова поворачивается ко мне. Он наклоняется ко мне, словно его налитые кровью глаза недостаточны хороши, чтобы разглядеть меня с более безопасного расстояния. Гвозди влияют на всех нас по-разному, но всех нас, в той или иной степени, тянет к саморазрушению. Я старательно сдерживаю себя, но Гвозди, вопреки всему, расшатывают мою нервную систему, и Тийр прекрасно знает, чтобы я бы зубами вырвал мясо с его лица, если бы только он подошел достаточно близко.
– Кровь, – удается выплюнуть мне.
– Скоро, – отвечает он.
– Г-г-г-где? – я с трудом выдавливаю слова сквозь стиснутые от боли зубы.
– Тебе не все равно? – спрашивает Вивисектор, безучастно смотря на меня.
Я пытаюсь встряхнуть головой. Пытаюсь очистить ее от наркотического тумана и отвратительных, омерзительных шрамов в моем мозгу. Но моя голова крепко прижата к плите, гвозди слишком глубоко вонзились в моей череп. В нем еще осталась память. Желание. Потребность. Порыв. Я вспоминаю космодесантника, воина в бирюзовых доспехах в завоеванном мире, и внезапно для меня все теряет смысл, кроме этого воспоминания. Мои пальцы дрожат, из-за воздействия Гвоздей Мясника и закончившегося действия транквилизаторов, но я сопротивляюсь. Какая-то часть меня испытывает гордость. Хирурги-мясники еще не полностью лишили меня ее.
– Где…хннг…Где мой…хннг…брат?
Тийр раскинул руки. Его хирургические приспособления дергается и содрогается, трепетно сдирая кожу.
– Вы все здесь братья. И я люблю вас одинаково.
– Гд...гд…гд... – пытаюсь я снова. Гд…гд…хнннг…гд…
– Эх, кого я пытаюсь обмануть? – Тийр вводит холодную головку своего нартециума в мою бедренную артерию. Раздается шипение пружины, а затем прилив успокоительного, от которого я снова падаю на свои путы. – Я люблю тебя больше всех, ты, восхитительный пример гибели астартес. Наши переходы через варп стали такими трудными, с тех пор как Пожирателю удалось так глупо разорвать галактику на части. Если бы не ты и не увлекательный ужас твоей нейрохимии, то я уверен, что стал бы уже таким же безумцем, как и вы. – Он поднимает руку и проводит одним исхудавшим пальцем по вентральному гребню моей реберной пластины.
От прикосновения по моей кожи расходятся мурашки, но мое онемевшее тело едва ощущает это.
– Мысль о твоей скорой и неизбежной гибели – это рана, которая никогда не затянется, мой брат.
Пожиратель.
Мне кажется, что это имя должно что-то значить для меня.
– Имплантанты в твоем мозгу были установлены с исключительным недостатком мастерства, – продолжал Вивисектор. – Такой некомпетентностью можно только восхищаться.
Снова возникает краткое ощущение, что я помню событие, которое описывает Перун, но оно мимолетное, ускользающее, а потом и вовсе исчезает, словно клочок бумаги с клятвой, растворяющийся в наркотическом тумане. Я пытаюсь вспомнить, о чем мы говорит, и в тот момент, когда я гонюсь за мыслью, другая ускользает от меня.
Все мои клятвы.
Вся моя жизнь.
Все это лишь бумага, разобранная и выброшенная в безразличные просторы галактики Императора.
Кто я? Где мой брат?
Эти вопросы вгрызаются в меня.
Если бы я был менее сдержан, то вырвал бы себе глаза ногтями и закричал. Но я могу лишь кричать.
– Еще два замедления, брат, и тогда ты получишь свою кровь, - Тийр снисходительно улыбается. – Клянусь чертовым варпом. До тех пор у нас есть только время убивать.
***
Это покой?
Мой мозг купается в эндорфиновой ванне. Мои уши гудят в безумном синкопе с воем цепного топора, вибрирующего в моем кулаке. Изуродованные боевые кличи моих братьев эхом отдаются в воксе шлема. Смертные булькают, когда их разрывают на части некогда смертные звери, а их внутренности разбрасывают по разрушенному окопу, как грузовую сетку с нулевой гравитацией. Запах кишок, потрохов и смазки, которую кто-то когда-то нанес на мой цепной топор, заполняет мой нос и возбуждает обостренные до предела чувства, и я решаю, что да, это покой.
Я смеюсь, как бог с поврежденным мозгом, когда мой цепной топор пробивает бронежилет гвардейца, баллистическое плетение которого обеспечивает слабую защиту. Адамантиевые зубья с наслаждением разрывают его, прорезая амуницию, горчично-желтую форму, плоть, а затем и грудную клетку, пока из грудной полости вопящего солдата не вылетают красные сгустки мяса и не забрызгивают меня.
Мне требуется меньше секунды, чтобы распилить человека пополам, но химическое взаимодействие между неврологией космодесантников, Гвоздями Мясника и тем, что, как я, подозревая, является моей глубинной патологией, изменило мое восприятие времени.
Момент тянется бесконечно долго, и я в восторге.
Лаз-болты разбиваются о мою броню.
Я смеюсь над ними, когда время снова ускоряется, замедляется и останавливается на чем-то линейном и постоянном. Это то, для чего я был создан, в конце концов, то, чего я всегда жаждал, и то, чего никогда не мог дать достаточно, Император, чтобы удовлетворить мои желания несмотря на то, что он возглавляет галактику, вечно охваченную войной.
Один из моих братьев падает.
Он практически без доспехов, гладиатор два с половиной метра ростом с несколькими неработающими пластинами силовой брони старой модели, висящими на цепях. Он заваливается назад, поглощая достаточно огня, чтобы уничтожить разведывательный танк, с пеной у рта нажимает на курок пистолета, слишком измазанного кровью, чтобы когда-либо выстрелить снова, и окончательно падает.
Я признаю, что завидую ему.
Я реву, мой голос усиливается до режущей уши громкости благодаря деформированной системе аугмиттера, встроенной в моей шлем, а мой цепной топор распиливает стреляющих гвардейцев. Я убиваю одну из них и отбрасываю в сторону, а затем набрасываюсь на остальных членов ее отряда в неистовом потоке крови и летящих конечностей. Штыки ломаются о мои бронированные бедра. Лучи лазеров преломляются в упор, отражаясь от покрывающей меня корки грязи. Я отсекаю руку солдата, даже когда он уклоняется от меня. В ней граната. Мои чувства достаточно остры, а разум достаточно быстр, чтобы я язвительно улыбнулся за долю секунду до взрыва. Летящая рука разлетается на куски, мякоть плоти и шрапнель влажно падает на окружающих солдат и беззубо грызет мою исковерканную пластину.
Я не знаю этого мира.
Я не знаю этой битвы.
Если у моих командиров, кем бы они ни были, была для меня цель, помимо великолепной бойни, то я забыл ее или мне никогда о ней не говорили. Это не имеет значения. Меня совершенно не волнует, удержим ли мы, завоюем или бесславно потеряем этот мир.
Окрасить его в красный, вот все, чего я желаю.
На моем экране мигает счетчик убийств. Единственная неповрежденная линза работает с перебоями. Я не помню, когда в последний раз у меня был крепостной, чтобы обслужить броню, или когда я в последний раз задумывался об его отключении, и так он работает, с одного только Императору известного времени.
Готическая цифра гласит 692284.
Я никак не могу понять, является ли это точным подсчетом или смехотворным вкладом в вечные поля смерти владений Кхорна, за которые я буду вечно проклят. Я даже не знаю, вел ли он счет так спорадически, как показывает. Все, что я могу сделать, это убить больше.
Гвардейцы отступают, беспорядочно стреляя в меня. Лазерный огонь осыпает мою броню, когда они поворачиваются, прежде чем побежать через ничейную землю к подготовленной линии запасных окопов и бункеров, которые моя единственная рабочая линза способна различить сквозь дымовые гранаты и периодический артиллерийский огонь. Я вою и пускаюсь за ними в погоню, рубя убегающих имперцев, пробиваясь через заваленные трупами окопы и погружаясь по самый пояс в грязи, размякшей от часов, дней и недель бойни.
Я пробиваюсь вперед, подгоняемый «Гвоздями» за смертный грех потери позиции и лишь отдаленно осознавая, что мои немногие оставшиеся братья пробираются вместо со мной через трясину.
Зарытая где-то в окопе автопушка оживает.
Воина слева от меня вскрывает, как банку с липкой жидкостью. Тот, что справа от меня разорван в клочья. Оба ревут в последний раз, пока кровь вытекает из их разбитой брони, но моему богу сегодня не до меня, и я, отделавшись лишь царапинами, запрыгиваю на заваленный мешками с песком бруствер второго имперского окопа.
Вида моей треснувшей лицевой пластины и разлетевшейся глазной линзы достаточно, чтобы сломить гвардейцев в траншее. Они бегут, все, кроме одного, офицера в длинном черном штормовом плаще и шляпе с козырьком и золотой аквилой на козырьке. Он поднимает свой пистолет, затем отворачивается от меня и с напущенным спокойствием делает выстрел за выстрелом в спины своих же бегущих солдат.
Гвозди поют в моем черепе.
Они радуются этому кровопролитию, и нет такой части меня, которая не согласилась с тем, что смертный тоже это не чувствует. Вселенная вращается вокруг нас обоих, я чувствую это, шестеренки из проржавевшей латуни, смазанные резней и вращающие восемь кардиналов в необычной связи.
В этом есть смысл.
Когда последний из его отряда пал или убежал, офицер наконец соизволил посмотреть на меня.
– Слава Императору, – он сплевывает на землю. – Во имя Императора, я отвергаю тебя, – с этими словами он прижимает все еще раскаленное дуло своего лазпистолета к гладко выбритому подбородку и стреляет.
Лаз-заряд пробивает его череп, осыпая стену траншеи дымящимися комками мозга.
Я смотрю на него сверху вниз, я удивлен, но в то же время чувствую себя обманутым и сбитым с толку тем, что я должен был ощутить. Гвозди реагируют на мою неуверенность головной болью, как они реагируют на все, что не является ненавистью или убийством.
Оружейный огонь с наблюдательных вышек и скрытых пулеметных гнезд вверху и внизу по Имперской позиции продолжает прошивать меня. В нескольких сотнях ярдов по ничейной земле позади меня легионеры в красных доспехах уничтожаются сотнями, и ни одного из них не беспокоит бессмысленность происходящего.
Ни одному из них не приходит в голову мысль остановиться хотя бы на секунду и задуматься о целесообразности прямой атаки на орудия Имперской гвардии.
Смерь – это судьба всех, кто выбирает путь крови и ищет славы в глазах Кхорна. Для большинства из нас это происходит скорее раньше, чем позже.
Я знаю это.
Они тоже.
Мы все не можем быть Кхарнами.
На моем лице появляется улыбка, несмотря на боль от Гвоздей: я только что вспомнил другое имя.
Под выстрелами с дюжины направлений, высекающих искры из моих наплечников, я спрыгиваю в траншею. Даже когда я наклоняюсь, мой шлем время от времени подвергается ударам лазганов и автоганов, которые пробиваются сквозь Гвозди Мясника и попадают прямо мне в голову. Я приседаю, отрываю голову мертвого офицера от стенки окопа и наклоняю к себе.
Я смотрю вниз, сквозь обгоревшую фуражку офицера, сквозь провалившуюся верхнюю часть его черепа.
– Такая…хнннг…пустая трата, – рычу я и отправляюсь на поиски другого.
***
Длинный, протяженный треск инструмента для трепанации, пробивающего мой череп, разносился по мрачной лаборатории. Диамантитовое сверло, хотя и специально модифицированное для операций над Астартес, идет тяжело, и я подозреваю, что мой хирург был не слишком щепетилен в сохранении его остроты между использованиями. Я видел, в каком состоянии его театр и ветхая пустотная станция, которую он называет домом, и здесь не осталось ничего, что могло бы меня впечатлить.
Станция Критсиаррк представляла собой скелетообразный коготь из черного металла, подвешенный в сумрачной туманности Обдурум, глубоко внутри созвездия Ореола и в тысячи световых лет от ближайших Имперских сил. Само название Критсиаррк – это адаптация на низкий готик звука, которым называли его ксеносы-шиды, которые утверждали, что построили его. Возможно, они и построили его, хотя я не эксперт, но подозреваю, что они были просто первыми, кто его обнаружил. Дюжина отрядов ренегатов стольких же альянсов разместили свои базы в его стыковочных хребтах. Где-то глубоко в когитационных подуровнях есть колония слаугтов, которую я бы счел мифом, если бы сам не заметил одного из отвратительных людей-личинок, проповедующего на нижнем конкорсе. Были еще многочисленные фракции друкхари с посольствами в завуальрованных, труднодоступных сегментах старой базы. Я видел, как они время от времени выходят, чтобы поторговать наркотиками и рабами.
Формально мира, как такового, не было. Я даже не знаю, как разговаривать со слаугтом или шидом. Но совершенно разные народы и вероисповедания как-то умудрялись уживаться друг с другом лишь с спорадическими вспышками насилия. Это происходило при общем понимании того, что агрессия рождает возмездие и что, поскольку ни одна фракция не обладает достаточной силой, чтобы уничтожить все остальные, открытая война стала бы дорогостоящим и утомительным делом.
Лаборатория моего хозяина – не более чем садовый сарайчик в углу небольшого грязного ларька, отгороженный от пестрого проходящего мимо транспорта фотонным экраном, который, к сожалению, не блокируют странных инопланетных звуков, ни их специфических запахов.
– Где ты нашел этого мясника, брат? – спрашиваю я.
Тенихор ухмыляется.
Его зубы, белые словно керамит с шрамами от плазмы. Его глаза голубовато-зеленые, как океан полузабытого родного мира. На его лбу вырезаны ножом символы – несколько строк из заклинания крови, родного для нашего дома, - достаточно глубокие, чтобы достать до кости.
– Он единственный обученный медик в Туманности Одурум. Я слышал от одного из Лордов Топора, что он много раз проводил эту процедуру для лорда Хурона. До того, как был изгнан из Маэлстрома и начал продавать свои услуги здесь, в Критсиаррке.
– И этот мясник случайно оказался прямо здесь.
Мои глаза поворачиваются в глазницах, но апотекарий Бредек, более известный отступникам астартес, которые посещают станцию Критсиаррк, как Бредек Необремененный, находится в слепой зоне позади меня.
Мое правое веко начинает моргать, один из пальцев яростно дергается, когда он вытягивает все еще вибрирующее сверло обратно через отверстие, которые прорубил в моем черепе. С трепетанием жирного пара, с крюков на спине спустилась пара серво-бесов с вилообразными хвостами и вытянутыми козлиными мордами, они опрыскали мозговое вещество контрсептиками и наркотическими маслами. Я знаю, что в мозгу нет чувствительных нейронов, но от действия бесов я ощущаю неприятное покалывание в самых неожиданных местах.
Я чувствую, как учащается дыхание, напрягается мускулатура, и, к своему стыду, понимаю, что я начинаю сомневаться по поводу этой процедуры. Это последний шаг на первом пути. Он имеет признаки невозврата, но я знаю, что пути назад никогда не было. Мои бывшие братья не приняли бы меня обратно, а мой новый хозяин не откажется от меня так просто, не после всех тех даров, которыми он меня одарил.
Теперь единственный путь – вперед.
Навсегда.
Космодесантник не ведает страха, и, несмотря на все, что я уже сделал, и на все, чем мне предстоит стать, я все еще космодесантник. Я не боюсь боли. Я не боюсь смерти. Я не боюсь травм, но угнетающая возможность повреждения мозга, паралича или даже заражения какой-нибудь инопланетной инфекцией на каталке Бредека Необремененного, все же пугает меня.
Усилием воли я выравниваю дыхание. Я ввожу немного влаги в свой пересохший рот. Постоянная, скрытая жажда всегда была бременем моего гена. Это и обреченная борьба с нашей внутренней яростью. Но теперь уже слишком поздно менять свое мнение.
– Я здесь, брат, – говорит Танихор.
Несмотря на хирургические зажимы, удерживающие мою голову на месте, я делаю попытку кивнуть.
Со скрежетом металла о металл Бредек подтаскивает табурет и садится. Теперь я его вижу. Мой апотекарий – бледная, неопрятная фигура, угнетающая во всех отношениях, так же как истории земной жизни была наполнена одними разочарованиями, с того момента, как одноклеточные цепочки нуклеиновых кислот в химических болтах Старой Земли впервые воспроизвели себя. Бывший член Красных Корсаров до того, как Необремененный отделился от лорда Гурона, его доспехи были более темного оттенка красного, чем у Танихора и у меня, и инкрустированы более космополитичными брызгами крови.
Я тешу себя краткой фантазией о том, что смогу вырваться на свободу, одолеть Необремененного и его бесов, а затем сбежать из Туманности Обдурум туда, где смогу продать его имперским властям в обмен на собственную жизнь и свободу Танихора.
Я вздыхаю.
Уже слишком, слишком поздно.
Не обращая внимания на мысли, пульсирующие под его кончиками пальцев, Бредек проводит беглый осмотр. Он осматривает мои зрачки под ярким светом. Прокалывает конечности иглой, получая мрачное удовольствие от того, что я вздрагиваю, и засовывает палец достаточно глубоко в мое горло, чтобы у меня начался рвотный рефлекс. С задумчивым видом он слизывает слюну с ногтя, покрытого грязью, а затем кивает.
– Параметры пределах стандартного диапазона. Значительных травм от первоначального разреза нет. Приемлемо. Нужное количество Т-клеток реагируют на лечение и снижается. Теперь не двигайся.
Металлический стул снова скрежещет по полу, а апотекарий встает и уходит из поля зрения. Я слышу грохот чьих-то больших рук, манипулирующих тонкими инструментами.
– Я не понимаю, почему мы не смогли дождаться настоящего хирурга из Пожирателей Миров, – выплевываю я.
– Он все, что есть, – отвечает Танихор.
– Ответь мне еще раз, почему лорд Гурон сослал его.
Танихор качает головой, все еще улыбаясь.
Он всегда улыбается.
– Если мы хотим, чтобы нас приняли Клятвопреступники, когда мы их догоним, то тебе понадобится имплантат.
Я облизываю губы. Я почти ощущаю вкус крови, которую мне предстоит пролить.
Бердек Необремененный возвращается прежде, чем я успеваю сформулировать ответ. Он сидит, нахмурившись, словно сам сплав металла возмущается им. Он держит что-то в руках, с недовольным выражением лица, зажав нечто между указательным и большими пальцами. Оно размером с болт, но в нем есть что-то от паука, если бы обычного паука можно было заставить, с помощью всей извращенности и гениальности человечества, превратиться в нечто, еще более кошмарными. Он тонкий, почти не по-человечески элегантный в своей очевидной жестокости, его различные нервные узлы покрыты шипами и электродами.
У меня пересохло во рту.
– Это…Это…?
– Гвозди мясника, – отвечает он. – Да.
– Откуда у одного из изгнанников Лорда Гурона такая технология?
Бредек нахмурился. Он самый безрадостный человек из всех, с кем я сталкивался за многие годы, потраченные на поиски этого места. Я обнаружил, что люди с такими стерильными желаниями, как правило остаются верными Империуму, которому они когда-то служили.
– На самом деле они не так уж редки. Каждый потенциальный тиран и опустошитель жаждет берсеркеров, подобных тех, что были в легионе Ангрона. Но они так быстро сгорают.
На секунду показалось, что он может улыбнуться, но искушение вскоре покидает его, и выражение лица становится еще более мрачным, чем прежде.
– Кровь для Бога Крови, брат, – произносит Танихор.
– Черепа для его трона, – отвечаю я.
– Я завидую тебе, брат. Только один из нас может удостоиться чести идти первым.
Бредек смотрит вверх, словно бы ища духов в воздухе, а затем снова вниз.
– Один вопрос, – говорит он, пока возится с настройками своих инструментов. – Прежде чем мы начнем.
Я хмыкаю.
– С кем ты разговариваешь?
***
Толстые, укрепленные стены штормовой капсулы «Когтя Ужаса» сотрясаются вокруг меня. Мы пересекаем атмосферные слои, сталкиваемся с зенитным огнем, интенсивный стон неосвященного теплозащитного экрана и грохот пуль по внешнему корпусу достаточно сильны, чтобы убедить гвозди, что я радостно несусь навстречу смерти. Это отупляет мои мысли настолько, что я могу наслаждаться спуском. Я всегда наслаждаюсь спуском. С ерзаю в удерживающих меня ремнях, но здесь нет пультов, которые все еще функционируют и конечно же, здесь нет окон. Мы можем мчаться сквозь белые облака девственного мира, токсичную оболочку гиперпромышленного ада или даже, как я смутно припоминаю, погрузиться в водородный слой газового гиганта навстречу добывающим установкам размерам с континент, которые ловили его электрические разряды.
У меня нет предпочтений, но я не могу не задаваться этим вопросом.
Имперцы. Соперничающий легион. Даже ксеносы.
Все они звучат одинаково с высоты десяти тысяч футов.
На фоне повреждений, наносимых броне корпуса, и скрипа внутренних опорных стержней, рычание девяти космодесантников Пожирателей Миров, словно белый шум. Мы не все настроены на один вокс-канал, и рычание и шипение нескольких соседних частот просачиваются через мой шлем, словно безумный шепот богов. Никто из них не похож друг на друга. Некоторые в броне. Некоторые нет. Некоторые из них подверглись сильным мутациям в знак признания их заслуг, но большинство нет. Из тех, кто в броне, многие даже не носят эмблему Пожирателей Миров на плече. Я напрягаю шею, чтобы посмотреть состояние и возраст моих доспехов, и геральдику на моем собственном нагруднике, но мои путы не позволяют мне этого сделать. Единственная объединяющая всех черта, которую мне удалось заметить, это исключительное отсутствие заботы о себе и своем снаряжении. Мы – мерзости, покрытые шрамами изнутри и снаружи, свисающие с крюков над потолком, словно туши. Там, где сквозь пробитую броню видна голая кожа, она испещрена синяками и распухла от неправильно заживших костей.
Боль от вступления в бой на раздробленной ноге, от дыхания через разорванное легкое меркнет по сравнению с пыткой Гвоздями Мясника. Мы даже не чувствуем ее.
Взрыв батареи «Гидры» с неба стал бы милосердием, но, увы, оно не приходит.
Наш воздух тоншнотворный.
Он имеет привкус крови и пота в равных частях, усиленный тесным помещением и другими выделениями, которые наши сломанные нервные системы уже не в состоянии полностью контролировать. Я чувствую кисловатый привкус боевых стимуляторов космодесантников, они быстро разрушаются, но у каждого воина свой набор феромонов, тонко очерненный его падением в ересь и затянувшийся, как чувство вины.
– Я был там, – слышу я, как бормочет один из них про себя, словно демон, которого видит только он, насмехается над ним в дюйме от нагрудника. – Я был там, когда Красный Ангел спустился на Тронный Мир. Я был там, когда пали Врата Вечности.
Берсеркер рядом с ним дергается в своих оковах, словно криоконсервированный труп, которому насильно вводят высокоразрядную искру жизни.
– Я видел, как Ангел сражался с Ангелом, – рычит другой, борясь с собственными стиснутыми зубами.
Пожиратель Миров повисает в своих путах, пока пытается говорить.
И так далее, хвастовство безумцев, лишь поверхностно осознающих, что они говорят не с собой. Интересно, сколько их на самом деле было на Терре? Я знаю, как мы, Пожиратели Миров, сражаемся. Я видел, как беспечно мы разбрасываемся своими жизнями. Невероятно до абсурда, чтобы кто-то из ветеранов Терры сражался и сегодня, десять тысяч кровавых лет спустя, без чрезвычайной удачи или благосклонности. Говорят, что воины, сражавшиеся в присутствии Ангрона, неизгладимо отмечены им. Ярость примарха навсегда омрачила их душу.
Я впитываю прерывающуюся, рычащую, горькую быструю чушь, которую изрекают окружавшие меня воины, и ничего не чувствую.
Я не могу описать ни видов и запахов Терры, ни звука разрывающихся Врат Вечности, ни того, что чувствовал в своих ничтожных битвах, даже когда Ангел сражался с Ангелом над моей головой. Но я знаю, что я был там. Я знаю это с такой силой и уверенностью, что не имеет значения, что я не могу это объяснить. Мой собственный потемневший от ярости дух знает это. Кровь Ангрона, пульсирующая в моих венах, знает это. Я чувствую это каждое мгновение своего затянувшегося пути в пульсации гвоздей. И что с того, что я не помню этого? Я не помню вчерашний день. Или битву перед этой. Или сколько смертных крепостных должно было умереть, чтобы удалось загрузить в штурмовую капсулу «Коготь Ужаса» десять Пожирателей Миров.
Я Пожиратель Миров. Я был там, когда горела галактика. Мы проиграли, я это помню, но галактика все еще горит и с тех пор не гасла. Вот что важно.
И я знаю это.
– Я был там… – бормочу я, мой рот влажен там, где металлические зубы снова прокусили язык, освещая абсолютную правду, которую я чувствую в своих слова. – Я был там…
***
Космодесантник надвигался на меня с силой, придавая импульс своей огромной броне так, и к этому мог быть готов только другой космодесантник. Он пробивается сквозь мешающие обломки и баррикады, сквозь дождь, размазывая под своими огромными сапогами все препятствия, покрытые илом. Я тоже бегу, но едва ли осознаю это, с пеной у рта и с воплями размахивая цепным топором.
И вдруг мы больше не бежим. Мы врезаемся друг в друга со звуком, словно столкнулись два танка. Скала под нами рассыпается, подземные воды бьют между нами и угрожают смыть грязь с наших доспехов. Мокрый керамит стирает краску с мокрого керамита, мы оба одеты в одинаковые серые доспехи и в верхнюю одежду такого-же серого цвета. Шипованный орнамент моей старого боевого доспеха глубоко врезается в гладкую обшивку его доспеха Марк Х. Замена керамита на бронзу: это тоже невозможно. Терранские дикари перешли на железо не просто так. Но для Кхарна внешность ничто, а символизм все. Украшения моих доспехов настолько же состоят из бронзы, насколько я человек.
После столкновения мы расходимся. Силовой меч космодесантника уже несется по дуге к моей шее, шипя под дождем. Я отклоняю свое тело в сторону и отражаю меч цепным топором. Его зубы жужжат, как орда адамантиевых берсеркеров, пытаясь прогрызть молекулярное разрушающее поле, осыпая нас обоих металлической стружкой и заряженными частицами. Он бьет плечом в сцепленные клинки, из-за чего мой цепной топор вгрызается в мой нагрудник. Я кричу от ярости, когда он с воплем пробивает цепи, которыми украшена моя броня, и начинает пробивать керамит под ней. Когда я спотыкаюсь, из корпусов аугметттеров космодесантника, раздается глубокий рев. Он наседает на меня, уже восстановив хватку своего меча и готовясь нанести удар сзади. Рыча, я хватаю его одной рукой за плащ и дергаю к себе. Мой удар головой вминает его горжету, но почти полностью разрушает мою лицевую панель. Оставшаяся линза разлетается вдребезги, оставляя счет убийств на 982001.
Дождь падает мне на глаза.
Сплюнув в слепой ярости, я опускаю его плащ и отшатываюсь назад, взяв свой цепной топор в обе руки, словно дубину, и с остервенением бью о силовой меч космодесантника. Я уже почти не вижу его. Я не знаю, то ли из-за дождя в моих глазах, то ли из-за красного тумана, застилающего их изнутри. Теперь он для меня лишь бирюзовая тень, ненавистная фигура, украшенная символами, на которые я не могу больше смотреть. Космодесантник парирует мои удары с такой же яростью, с какой я их наношу. Мне доставляет удовольствие знать, что он ненавидит меня так же сильно, как и я его. Все, кто сражается, славят Кхорна, независимо от того, хотят они этого или нет.
Ненависть это восславление души. С помощью болтера я могу убить человека один раз. С ненавистью в моем сердце я могу убить его миллион раз, мысленно.
Но я бы хотел, чтобы он умер сейчас. Я устал от этого вызова и желаю поскорее вернуться к бойне в другом месте. Гвозди побуждают отвечать на него сильнее, с еще большей самоотдачей. Череп, прибитый к моей броне, булькает и словно бы болтает, как будто он может говорить, если бы только не дождевая вода, заливающая его глазницы и выливающаяся через вечно улыбающийся рот.
Даже он ненавидит этого космодесантника, и, в отличии от меня, я почти уверен, что он знает, почему.
Не думая о защите, я раз за разом бью своим цепным топором по защите Космодесантника. Я бью, бью и бью, пока бронированный кожух, скрывающий ремень и двигатели, не раскалывается, и последнее действие моего цепного топора перед тем, как ремень лопнет, это разбрасывание адамантия во все стороны. Несколько осколков пробиваю мою броню. Один застрял между глаз нагрудной аквилы космодесантника.
Однако, последним ударом мне удается преодолеть поле энергетического меча космодесантника. Он оступается от натиска, даже когда его оружие умирает в руках.
Мое собственное оружие трещит цепями и пружинит, словно шутовской марот. Этот космодесантник хорош, словно бог среди детей. Он делает выпад, который я совершено не понимаю, посылая меня в сторону, а затем использует острие своего обесточенного меча, чтобы подсечь мои ноги и повалить на спину.
Он ставит мне на грудь сапог, отбрасывает свой треснувший меч и достает из кобуры болт-пистолет. Золотые линзы глаз смотрят на меня, Чемпион сверкает под дождем. Я злюсь на то, что он еще не умер, но на один дразнящий ясный момент я уверен, что уже смотрел в такие же глаза.
– Куррион, – произносит он. То, что он говорит мое имя, поражает меня, как удар по совести. Отмершая часть, но она все еще может причинить боль. – Капитан Пламенных Драконов.
Я яростно качаю головой.
– Нет. Нет. Я Пожиратель Миров. Легионер ХII. Я был там, – я смотрю вниз на свои разбитые доспехи. На них есть еще один цвет, скрытый между красным цветом крови и серым керамита. Бирюзовый. Он направляет на меня пистолет. Я смотрю на его широкое дуло.
– Я чемпион Су’ул Мархен из Пламенных Драконов, и я пришел вершить суд Капитула.
***
– Брат, – слово застревает у меня в горле точно так же, как розовая пена, поднятая и брошенная волнами высотой в милю, скапливается на рокритовой морской броне крепости-монастыря. – Мы победили, брат.
Волны Наутилоса, моего родного мира – настоящие чудовища. Без каких-либо значительных массивов суши, которые могли бы их сдерживать, они могут свободно стареть и становиться огромными. Редкие из них получили имена и место в примитивном пантеоне богов этого мира, кружась вокруг его бесконечного океана, словно знаменитое красное пятно Юпитера в далекой Солнечной Системе. Но даже щенки без собственных имен достаточно сильны, чтобы разбить полутонный труп Пожирателя Миров о рокрит.
Большинство видимых мной мертвых, запутались в приливных заграждениях и сетях, окружающих монастырь. Другие разбросаны по нижнему рокриту, наваленному на отвесные стены Прециптиума, где они были пробиты. Я вижу отряд Астартес Предателей, плавающих лицом вниз и бьющихся своими мертвыми головами в бесконечном и повторяющимся чистилище о неприступную адамантиевую решету морских ворот.
– Бой окончен, – шепчу я, и мой голос становится хриплым.
Милосердие, сдержанность и прощение: эти качества являются основополагающими среди Ангельских Милостей, философии, которую Пламенные Драконы унаследовали от наших генетических предков. Но мне хочется, чтобы это было не так. Одной победы недостаточно. Одна смерть, даже если она наступит снова и коснется тысячу падших душ, не станет достойным наказанием за то, чтобы совершено здесь.
Мой мир мертв.
И мой брат…
Мой мир – это бескрайние океаны, малонаселенные, крошечные, сильно укрепленные острова, на которых расположены крепости-монастыри Пламенных Драконов и те немногие разрозненные поселения, которым удалось уцелеть. Он никогда прежде не подвергался нападениям и несмотря на то, что богатства и ресурсы здесь были невелики, это родной мир Адептус Астартес, и он имел хорошую защиту. Но Пожирателей Миров это не остановило. Они вышли из Пустоты внезапно, отказавшись от традиционных первых вылетов с орбитальной бомбардировкой и воздушной атакой, и, по сути, протаранили атмосферу, чтобы как можно быстрее запустить капсулы с десантом и штурмовые катера. Огонь от входящих в атмосферу двух десятков боевых кораблей еретиков, был виден невооруженным глазом.
Несколько сотен берсеркеров пережили атаку противовоздушной обороны Прециптиума и столкновение с морем и попали на остров. Настенные орудия сильно потрепали выживших, но они продолжали наступать.
Пламенные Драконы не знали страха.
Но Пожиратели Миров не знали здравомыслия.
Стены были разрушены, пушки замолчали.
Пламенные Драконы пали.
Напевая успокаивающее мантры Солус Енкармин, я наклоняюсь с горьким чувством цели и начинаю пилить шею космодеснтника подо мной ножом.
Я медленно прорезаю жгуты и кольца горжета, пока с хриплым звуком отделяющегося хряща, не начинает сочиться через разорванные мягкие ткани, свернувшаяся кровь.
Закончив, я увидел нечто более сложное.
Пламенные Драконы всегда поедали плоть своих мертвецов и забирали головы убитых на память и в качестве трофеев. Есть те, кто смотрит на такую практику с опаской, кто шепчет о деградации геносемени или еще чего, но я никогда не заботился о тех, кто сидит в своих дворцах и рассуждает о том, чего не понимает. Черепа, которые мы собираем, предназначались для гравировки, резьбы и высекания, для создания украшений, которые украсят величественный зал Прециптиума, где Реклюзиарх ведет нас в размышления о смирении, которые проявляем в победе, и о силе, которые мы черпаем в поражении. Предметы, имеющие личное значения, находятся свое место на тумбах и в молитвенных шкафах в келье воинов.
Именно такая судьба уготована этой голове.
Вот только моей кельи теперь нет.
Все крыло превратилось в руины, когда берсеркеры подорвали цитадель в своих безумных попытках прорваться внутрь и зарубить тех из нас, кто остался. Все черепа, которые я собрал за двести шестьдесят лет битвы: уничтожены за одни час безумной резни.
Я чувствую сожаление, что не смог убедить Главу Ордена выйти и встретиться с ними в открытом бою. Мы бы убили меньше. Я вполне мог бы лежать мертвым вместе со своим братом. Но моя коллекция оказалась бы нетронутой.
С влажным чавкающим звуком и щелчком последних нескольких кабелей голова отделяется от тела.
Я бросаю свой нож. Он с грохотом падает в темную лужу на камни у моего колена, а голову я держу повыше, чтобы лучше ее рассмотреть.
Красный шлем, как, и без сомнения мой, вместе с бирюзовой пластиной, почти полностью потемневшей от жестокого боя.
Я просовываю руку в шлем через шею, раздавливаю сухожилия и хрящи, пока я вытаскиваю отрубленную голову, по моим наручам стекает кровь. Я опускаю шлем, держа обнаженную голову в сложенных чашечкой ладонях, и смотрю вниз в эти знакомые сине-зеленые глаза.
Танихор.
Мой брат.
Его любимый отрывок из стихов Морипатриды вырезан у него на лбу, достаточно глубоко, чтобы отметить кость. Это традиция, которую соблюдают все Пламенные Драконы при восхождении в линейные роты с Десятого. Какой бы мудрости они не научились, какое бы последнее послание не хотели оставить после себя, оно будет там, написанное на кости, когда их братья придут за их головами.
Я читаю эти две строки и, как и было задумано, чувствую, как они вызывают во мне Черную Ярость, и изо всех сил стараюсь подавить ее.
– Это не конец, брат, – шепчу я.
Я беру его мертвую руку в свою и прижимая к своему первичному сердцу. Смолистые отложения, которые она напитала за многие часы, проведенные в каменном бассейне, оставляют черный отпечаток на моей покрасневшей броне. Я поворачиваю голову так, чтобы мое ухо было обращено к его холодным губам, представляя, что слышу Мессу Судьбы как его последний завет мне. Я помню, как, когда за ним спускались орбитальные лихтеры снабжения, местный тралмейстер поднимался на борт, украшенный ракушками и раковинами. Жители Наутилоса всегда верили, что можно приложить ухо к таким фетишам и услышать море, словно с помощью квантовой запутанности или колдовства, порожденного варпом, пантеон Наутилоса мог сделать так, чтобы их приказы были услышаны на любом расстоянии безвоздушного пространства.
Теперь я слышу, и я слушаю, ибо боги говорят со мной.
Оба моих сердца учащенно бьются в груди.
Я поклялся преследовать Пожирателей Миров в Пустоте. Я буду преследовать их до края реального пространства и за его пределами, где буду убивать их, и продолжать убивать, пока чернота пространства не покраснеет.
Я прижимаю голову Танихора к своей груди и повторяю.
– Это не конец.
***
Чемпион Су’ул Мархен стоит надо мной. Из-за веса его сапога на моей груди из трещин в нагруднике сочится старая кровь и грязь. Его крупнокалиберный болт-пистолет нацелен на короткую костяную перемычку между моими глазами, выражение его бирюзового лица оледенело.
– Пламенные Драконы мертвы, – сумел выплюнуть я. – Я был последним.
Теперь я помню и воспоминания причиняют мне боль. Я покинул Наутилос в ярости, полный решимости выследить Клятвопреступников и наказать всех до единого за смерть моих братьев. Не знаю, скольких Пожирателей Миров мне удалось найти и убить, но каким-то образом, за бесчисленные световые годы, после десятилетий кровопролития, я сбился с пути.
Пока не забыл его совсем.
– Орден был уничтожен, – подтверждает Су’ул Мархен с меньшими эмоциями, чем я, когда слышу это. – Флот Факелоносцев, посланный вам на помощь, основал новый Орден, занял руины крепости-монастыря на Наутилосе и отстроил его заново. Мы приняли ваше имя и, хотя мы происходили из другого генофонда, мы гордились тем, что является продолжателями вашего наследия. Но вскоре до нас стали доходить слухи. Говорили, что двое из первоначальных Пламенных Драконов стали предателями и присоединились к отряду, убившему их братьев. И вот я и другие были посланы с Наутилоса, чтобы узнать правду. Только мне выпала честь покончить с тобой, брат, но все же это принесет мне сильную рану. Мне придется преклонить колено перед капитулом и преподнести ему голову предателя.
Я улыбаюсь: в Прециптиуме появился новый род космодесантников, но старые обычаи не умерли.
Дробное подергивание болт-пистолета, нависающего надо мной, возвращает мое внимание к оружию Дракона.
– Покайся, – говорит он. – Сдай второго, кто присоединился к тебе в предательстве, и я буду милосерден. Или не дай ни того, ни другого, и встретишь смерть, не позволив мне сначала снять бремя ереси с твоей души.
Я вспоминаю то время, когда я лежал на столе Бредека Нобремененного, словно проживаю его сейчас. Тогда я сомневался. Я боялся. Но тогда для меня было слишком поздно, как и сейчас. Гвозди уже пульсируют внутри моего черепа, протестуя от бездействия болью, а Гвозди Мясника умеют очищать разум от таких слабостей, как сомнения.
Боль возвращаются ко мне, воспоминания распадаются на части и разлетаются по всем углам моего сознания, и я чувствую, что ясность уходит, как солнце за ощетинившимся готическим форштевнем боевого корабля.
Я показываю пистолету Дракона свои зубы. Слюна наполняет мой рот и медленно стекает по подбородку.
- Я Пожиратель Миров.
Су’ул Мархен вздыхает. Его палец сжимает спусковой крючок.
– Это не конец, – шепчет мне Танихор.
И я верю ему. Месть существует в вечном настоящем, как и я. Для тех, кто отдал свои души Кхорну не может быть конца.
Горячий ветер обдувает красный керамит.
Частички песка яростно стучат о доспехи Сестер, забиваясь во все щели. Визор Августы заносит песком, и каждый раз, когда она протирает его, через некоторое время все просто возвращается обратно. Сестра-настоятельница Верадис, идущая прямо перед ней, представляет собой пятно красного, черного и белого, неумолимо продвигающаяся вперед под звуки молитвы.
— Какой бы мир тьмы и ужаса мы не посетили, ты всегда идешь рядом с нами! — Слова перекрывали шум бури. — Мы не знаем ни сомнений, ни страха, прославляя имя твое! Аве Император! Держитесь плотнее! — Ее молитву заканчивает приказ. — И не отставать! Ветер почти ураганный, а земля под ногами коварно подвижна. Упасть и умереть — такой вариант не подходит Сестрам Битвы.
Августе не нужно напоминать о том, кто бормочет на краю слышимости, голодный, почти умоляющий ее прыгнуть — погрузиться в кромешную тьму, в невообразимую пучину. Она старается не слушать, но ее ботинок скользит по камешку, и она чуть не падает. Под урчание живота она крепче сжимает болтер и продолжает пробиваться вперед, не обращая внимания на шторм.
— Мы идем в свете Императора и несем Его волю в самые темные уголки галактики…
Насколько позволяет местность, отделение движется вплотную к возвышающейся и изрытой песком скале, состоящей из слоев бесчисленных оттенков коричневого, оранжевого и желтого. Местами виднеются древние полуистертые ниши, где когда-то могли быть жилые дома или часовни. Находясь где-то на полпути до огромного круглого отверстия, достигающего пяти тысяч футов в диаметре, юная Сестра не может представить размеры машины, которая его проделала. Непрекращающийся вихрь заполняет промежуточное пространство. И из сокровенных глубин памяти всплывают легенды о Великом Враге, о безымянных чудовищах, которым нет числа. Рассказы о чемпионах ксеносов и призраках, которые до сих пор бродят среди руин.
— Сохраняйте бдительность, сестры мои! — напоминает Верадис. — Мы не знаем, что здесь обитает, но завершим нашу миссию во имя Его!
Сестра Люсьен едва слышно бормочет Августе: «Призраки».
Термин едва ли передает суть причудливых созданий, но Августа ощущает их присутствие, как кто-то украдкой смотрит на нее, как призрачные пальцы скребут по ее шлему. Люсьен, Эмлин и Леона идут позади нее. Они не нуждаются в указаниях Верадис. Они медленно и с осторожностью, перебарывая страх, спускаются по спирали …
Уже недалеко.
— Он дает нам силу и оружие, чтобы противостоять врагам и всем, кто нас ненавидит…
Где-то у самого основания этой колоссальной перевернутой башни, похоронена великая и почитаемая реликвия. Здесь находится оставленное на пять с лишним тысяч лет место упокоения одной из самых уважаемых воительниц: Святой Мины, Сестры Безмолвия, которая видела становление Империума. К ней прислушивался сам Император. По крайней мере, так гласит легенда, и именно здесь, в этих бесплодных и обдуваемых ветрами развалинах, она нашла свою смерть и упокоение.
— Держать строй!
Отработанным движением Верадис ныряет в укрытие полуразрушенной стены. Августа и остальные делают то же самое, беря периметр под прицел.
Вокруг них бушует и воет ветер, царапая скалу и руины. Безголовые остовы зданий и башен поблескивают золотом в лучах угасающего света второго солнца Саадет. Первое уже село за край горы, и причудливые тени начинают удлиняться.
Они ничего не видят и не слышат, кроме завываний шторма. Края руин причудливо сглажены временем и песком, но Августа может разглядеть следы гравировки на покосившейся колонне. Символ достаточно узнаваем — это череп с линиями молний, расходящимися от него. Что-то ждет их впереди: демон или псайкер, от символа у нее бегут мурашки по коже.
Это не простое совпадение. Все ее инстинкты подсказывают, что в этом месте есть что-то или кто-то. И оно ждет их.
— На радаре ничего, сестра, — говорит Эмлин. — Ауспик ослеп из-за шторма.
— Тогда мы воспользуемся дарами, которыми Он благословил нас, — совершенно спокойно отвечает Верадис, — нашими глазами, ушами и разумом.
Августа снова протирает визор. Песок повсюду, он забился в стыки перчаток. Движения пальцев неловкие и скованные. Она уже три года на службе, и если это очередное испытание, то она не подведет Его. Она прислушивается, бормоча Литанию Божественного Наставления.
— Веди меня, Император. Яви мне свой божественный свет.
Только ветер пронзительно свистит сквозь древние щели мертвого города. Ее слух улавливает шепот: целые предложения или фрагменты слов. Святая Мина потерпела здесь неудачу. Она была убита каким-то прожорливым монстром. Она умирала в мучениях и перед смертью потеряла веру. Именно ее голосом теперь шепчет город, рассказывая о ее ереси.
Юная Сестра вздрагивает, чувствуя, как мурашки снова бегут по коже. Он с ними, даже здесь. И никакие глупые слухи не смогут…
Что-то падает, шум выделяется на фоне воющего ветра.
— Трон!
Августа молится, сохраняя твердость и силу. Она чувствует Его прикосновение, спускающееся с лучами второго солнца. Он защищает галактику, Его свет озаряет звезды. Он замечает все, что происходит, где бы это ни было, изгоняя скверну, ведьм или демонов.
— Мы не одни. — Предостерегает Верадис.
Снова шум. Это, что… смех
Августа сильнее сжимает болтер. Эхо гуляет по руинам. Тени мелькают среди развалин заброшенного храма и пустых проходов, глаза будто наблюдают за ними из-за каждого угла. Тени колеблются, словно в свете костра. А потом…
— Там!
Снова протирая визор, она видит свет. Не искусственный свет люменов, а бледно-перламутрово-желтый, как от заходящего солнца. Но он какой-то неправильный и жутковатый. Снова слышится смех, словно обволакивая их со всех сторон. Что-то падает совсем рядом, искушая пойти и посмотреть, проверить себя.
— В Его свете я буду тверда!
Она замирает на месте. Верадис шепотом отдает приказы. Леона по воксу зачитывает первые строки боевой литании.
Августа по-прежнему ничего не видит, кроме непрекращающейся песчаной бури. Но что это? Ей показалось? Или она уловила какое-то движение? Она отгоняет страх, и усердно молится. Эмлин присоединяется к пению, Верадис раздает команды. Августа и Люсьен должны продвинуться вперед до поворота впереди и затем идти дальше.
Августа оглядывается назад, видит, как Сестра кивает и жестикулирует. Они обе могут видеть, куда их направляет Верадис — это сохранившийся кусок стены с арочным проемом, который когда-то мог быть окном. Это хорошее укрытие — если они смогут добраться туда. Августа ждет, она вскидывает болтер, позволяя Люсьен пробежать мимо. Теперь ее черед бежать вперед, пока сестра прикрывает ее.
Вокруг в завесе из пыли и песка мелькают тени, то появляясь, то исчезая из поля зрения. Что это такое? Она не может вспомнить ни одного аспекта Древнего Врага, использующего подобную тактику. Но если это не Враг, то откуда это странное ощущение…?
Смех снова звучит, проникая в вокс. Несмотря на доспехи, по ее спине струится горячий пот. Святая Мина все еще здесь, падшая еретичка — она защищает свое последнее пристанище от всех, кто хочет побеспокоить ее. Бесконечный шторм — это продукт ее воли, угрожающий всем, кто идет этим путем…
— С Его именем на устах я не убоюсь еретиков, ведьм и ксеносов!
Молитва заставляет ее остановиться. Глупо и даже кощунственно думать так. Она Адепта Сороритас. Такие вещи не испугают ее.
Она молится, затем снова бежит и прикрывает Сестру. Она и Люсьен достигли цели. Используя закрытый канал, Люсьен говорит: «Сестра… Во имя Трона!»
Что-то двигается, почти прямо над ними. Августа вздрагивает, у нее есть всего лишь секунда, прежде чем песок скрывает нечто. Судя по форме, это был маленький сгорбленный человек, его лицо и тело закутано в какие-то грязные пожелтевшие тряпки. Они такого же цвета, как песок, как полосы на скале. Ясно были видны только темные глаза.
— Ты это видела? — Спрашивает Люсьен. Чем бы ни было это существо, она тоже заметила его.
— Я видела врага. — Приложив усилие, Августа сохраняет спокойный тон. — Сестра-настоятельница, мы заметили врага.
— Что за враг? — Уточняет Верадис. — Будь конкретней.
— Культист, сестра. Или слуга… — Августа не успевает продолжить объяснение, когда замечает движение.
Сначала шесть, затем восемь, двенадцать, потрепанная одежда делает их почти невидимыми — даже для острого зрения Сестер и все из-за жары и бури. Все фигуры гуманоидные, но выглядят странно: одни крупные, другие маленькие, сгорбленные и странно передвигающиеся. Мутанты? Августа не уверена. Предупреждая остальных членов отделения, она поднимает болтер.
Его заклинивает из-за песка.
— Во имя Трона!
Сдерживая разочарование, она убирает его и принимает боевую стойку. У Люсьен дела обстоят не лучше: она встряхивает заклинивший болтер раз, другой и затем делает то же самое. Фигуры уже вокруг них, очевидно, буря не беспокоит их. Один прыгает на нее, протягивая руки, завершающиеся какими-то вживленными металлическими лезвиями. Августа перехватывает его и резко отбрасывает в сторону, сбивая второго. Люсьен окружена, она пинается и бьет кулаками. Металлические когти касаются ее плеча. Она хватает нападающего, отшвыривая его в сторону.
—Сбоку!
Ощущая прилив адреналина, Августа забыла об осторожности. Внезапно ее охватывает страх, и живот скручивает спазм. Закутанные фигуры пытаются оттеснить Сестер к краю обрыва.
Но дорога, спиралью уходящая вниз, достаточно широка, чтобы не опасаться падения во время сражения. Слышится топот сапог, и среди них мелькают красные доспехи. Кто-то кричит: «Пригнуться!», и Верадис открывает огонь.
Болтер Сестры-настоятельницы не заедает, а культисты или мутанты отлетают назад. Их кровь растекается, образуя густую темную жижу.
Леона и Эмлин следуют за Верадис.
— Используйте болтеры! — Сестры обступают их, стреляя одиночными. Пристыженные, Августа и Люсьен, оставаясь в центре, быстро помолясь, извлекают болтеры.
Но враги исчезли, растворившись среди руин, снова скрывшись в песчаной буре.
— Кто это был? — спрашивает Верадис.
— Не знаю, сестра. — Отвечает Люсьен напряженным голосом. — Я не ощущаю присутствия Великого Врага, здесь что-то иное…
— Это место воняет колдовством, — мрачно произносит Верадис. — Возможно, — она делает паузу, как будто обдумывая, что сказать, а затем продолжает, — что некоторые из слухов верны. Но что бы ни таилось на дне этой ямы, мы выполним миссию. А теперь вперед. И держите оружие под рукой!
Они снова двигаются по спирали вниз.
Становится все темнее и темнее. Второе солнце Саадет садится, и последние лучи света исчезают. Становится холодно. Они включают фонари на броне, лучи света не пробиваются через завесу из песка. Сестры обнаруживают, что по мере того, как они спускаются все ниже, вихрь только усиливается. Их черно-белые плащи полощутся на ветру. Держа болтер в одной руке, Августа использует другую, чтобы опереться о стену и сохранить вертикальное положение.
Ощущение, что за ними наблюдают, усиливается. Она улавливает движение и уверена, что враги все еще там. Но кем бы они ни были, они держатся на удалении и не показываются.
«Возможно», — думает Августа, — «они хотят, чтобы мы достигли дна».
Даже Верадис выглядит напряженной, это видно по ее плечам. Она приказывает им держаться вместе, держа оружие наготове и прикрывая друг друга.
Они продолжают спуск. И вот, наконец, фонари выхватывают противоположную сторону спирального ствола, они почти достигли дна. Их окружает кромешная тьма.
— Он направляет нас, — резко произносит Верадис. Возникает ощущение, что она что-то не договаривает. — Реликвия должна быть здесь. Помолитесь со мной, мои сестры, чтобы мы благополучно вернули тело святой.
Но призраки не покинули их. Несмотря на плохую видимость, разум Августы наполняется образами, яркими, как всполохи костра. Она видит постройки, стройные ряды возвышаются над проезжей частью. Их омывает желтый перламутр, жители толпятся, разговаривают, работают, учатся. Бури нет, вокруг бурлит жизнь, но нечестивая.
Вздрогнув, она понимает, что каким-то образом видит город, существовавший до крестового похода, видит его таким, каким он был до прихода света Императора. Она знает историю и помнит, чему ее учили в схоле — достигая очередного мира, Великий крестовый поход не стремился разрушить местные традиции и обычаи, обычно встраиваясь и ассимилируя их. Таким образом, учение Императора избегало яростного сопротивления.
Но не здесь.
Она снова вздрагивает, и образы исчезают, испаряясь, как сон перед утренней молитвой. Они оставляют пульсирующую головную боль, но она заглушает ее. Сестры почти на дне.
— Стой! — командует Верадис.
Фонарь ее брони обследует последние несколько витков. Буря, наконец, стихает, и на самом дне Сестры видят какую-то огромную каменную могилу, покрытую какими-то знаками. Этот язык им не знаком. Склеп полностью покрыт коркой засохшей крови. По непонятной причине это заставляет сердце Августы трепетать от неописуемого ужаса.
— Император защищает! Я верю в Его силу и свет!
— Мне это не нравится, — рычит Эмлин. — Это место источает ересь. Оно кишит колдовскими силами и неконтролируемой энергией. И… мне кажется, что это испускает волны ужаса.
— Найдите Его свет в своем сердце и отбросьте сомнения! — произносит Верадис. Она не пытается как-то прояснить ситуацию. — Эти отголоски прошлого не могут коснуться вас, пока мы стоит в Его свете.
«Ты явно что-то не договариваешь», — Августа не озвучивает сомнения вслух. Но здесь определенно что-то есть…
…и Сестра-настоятельница это знает.
— Вот, — говорит Верадис, направляя свет фонаря. — Место упокоения святой Мины. Не будем мешкать, Сестры!
Перед ними стоит небольшое здание, почти нетронутое временем и стихией, с аркой, покрытой гравировкой. Когда они входят внутрь, буря резко стихает, и они чуть не падают из-за отсутствия уже привычного сопротивления. Впервые ничто не ухудшает обзор, и они могут осмотреться…
Это гробница. Свет скользит по стенам, покрытым резьбой, но это не священные тексты. Они видят символы, подобные тем, что попадались снаружи, на языке, которого Сестры никогда не встречали.
Верадис произносит молитву, ее тихий голос придает им сил. Августа не уверена, кто посмел осквернить это место и потревожить покой святой Мины. Возможно, здесь произошло какое-то иное святотатство…
Ее воображение рисует женщину в доспехах с аквилой на шлеме. Куда бы она ни шла, одно ее присутствие вызывает агонию у жителей древнего города, и они в ужасе разбегаются. Кажется, что сами здания испытывают боль. Люди кричат, когда бронированная фигура приближается к ним, и прыгают с обрыва.
Они воют, пока не достигнут дна.
Но здесь есть что-то еще, что-то поднимается ей навстречу…
— Куда бы Он ни шел, везде восторжествует Его воля! — Голос Верадис разгоняет призраков. — Это место все еще может хранить скверну. Но мы выполним задание и заберем останки нашей Сестры из окружения мерзости.
«Мерзость?» — Сердце Августы сжимается от нехорошего предчувствия. — «Что именно Верадис умалчивает?»
— Сестра! — Фонарь Эмлин освещает надгробную плиту, выступающую из пола. Ее края со временем растрескались, какие-либо надписи отсутствуют, кроме единственного вполне узнаваемого символа — стилизованный череп с глазом во лбу — геральдический знак Сестёр Безмолвия, но он осквернен: глаз покрыт царапинами.
— Они ослепили ее, — с явной дрожью в голосе призносит Люсьен.
— Она пришла, чтобы принести им Его свет, вернуть в лоно Империума, но они предпочли убить ее, чтобы прекратить мучения, вызванные ее присутствием. — Заключает Леона.
— Сестры Безмолвия причиняют страдания как псайкерам, так и Великому Врагу, — напоминает Верадис. — Она пришла, но они не могли прикоснуться к ней, но именно это стало причиной провала ее миссии.
— Они возненавидели ее, — произносит Эмлин. — Что бы ни лежало под этой плитой…
— Довольно! — Сурово обрывает ее Верадис. — Не допускайте сомнения в ваши мысли, это путь к грехопадению!
По словам Сестер Августа отчетливо понимает, что они испытывают одни и те же переживания, и их посещают одинаковые видения из прошлого. Они видят смерть святой Мины и ее заточение здесь, на самом дне.
— Убив святую, — говорит Верадис, — они обрекли себя. Гнев Императора обрушился на еретиков и принес опустошение.
Тени приходят в движение, они извиваются, но держатся на удалении. Сестре-Настоятельнице, кажется, все равно — она словно бросает им вызов, приглашая на битву.
— Саркофаг нужно вынести отсюда, — говорит она. — Шаттл не сможет опуститься здесь, а путь долог. Вернём святую Мину в Его свет.
Гроб каменный и тяжелый. Нести его выпадает Августе и Люсьен — наказание за плохой уход за священным оружием. Леона ведет группу назад, Эмлин с Сестрой-настоятельницей замыкают, они постоянно осматриваются.
— Не ослаблять бдительности! — напоминает Верадис. — Не уроните гроб… — Она не доводит мысль до конца. — Этот город полон грехов.
«Она хочет предупредить их?» — не уверенно предполагает Августа.
Юная Сестра держит изголовье гроба, ее руки напряжены, сервоприводы доспеха перегружены весом саркофага. Они осторожно и медленно двигаются дальше. Она чувствует себя уязвимой, это усиливает беспокойство. Если их атакуют, она не успеет отреагировать. Она молится за благополучие членов группы и за павшую Сестру Безмолвия, ее не покидает чувство, что они здесь не одни. Что бы ни было похоронено здесь, они повернулись к этому спиной, и Августе это не нравится. Страх ослабляет ее физически, вызывая тошноту. Она больше не ощущает, что за ней следят, скорее, что что-то проникло под ее броню и теперь касается ее тела. Словно мелкие насекомые ползают по ее коже. Видения из ночных кошмаров преследуют ее. Голоса в воксе, кажется, шепчут ее имя.
— Иди к нам, — шепчут они. — Присоединяйся к нам. Все, что нужно сделать, это прыгнуть… Прыгай… Прыгай!
Эмлин убирает бесполезный ауспик и обеими руками выхватывает оружие. Леона вскидывает тяжелый болтер. Время от времени она выпускает короткую очередь, сопровождая ее словами молитвы.
Снаряды бьют в стены, которые покрываются трещинами и местами обваливаются, но единственный ответ на стрельбу — шуршание песка и каменной крошки.
Они поднимаются все выше к поверхности. Ветер пронзительно завывает, словно стонет множество неприкаянных призраков. Где-то высоко в ночном небе Саадет мерцают звезды, едва различимые из-за пылевой бури.
— Пойте со мной, мои сестры! — твердым голосом произносит Верадис. — От молнии и бури…
Они поют, но даже боевой гимн не может развеять видения — они кружатся вместе с ветром: святая Мина стоит на дне той ямы, лицом к лицу с какой-то раздутой массой плоти, когда-то бывшей человеком. Ее дар проявляется как какая-то темная сингулярность, из-за чего появляется ветер, поднимающий песчаную бурю и высасывающий ее душу.
У Августы сводит руки. Что-то внутри нее не хочет прикасаться к этому гробу. Она все больше убеждается, что святая… С внезапным криком она роняет его. Ее колени подгибаются, а Люсьен произносит: «Я не могу это нести. Он определенно источает порчу».
Ожидая выговора от Сестры-настоятельницы, Августа с удивлением слышит ее приказ: «Оставьте реликвию!»
Они достигли разрушенной церкви, которая когда-то перекрывала проход, ее стены разрушены. Сохранилась одна единственная башня без шпиля. Она полая внутри, но стены в основном крепкие. Это создает временное убежище для них.
— Что ты видела? — спрашивает Верадис.
— Святую, — отвечает Августа. — Она столкнулась с каким-то существом, неким аспектом Великого Врага…
Люсьен молча, но решительно кивает. Она вытирает руки о бедра, словно пытаясь их очистить.
— Это не Великий Враг, — произносит Верадис. — Считайте это проверкой вашей стойкости и веры. Во имя Его вы выстоите, и будете уверенно идти вперед. Мои приказы не изменились — вы должны нести реликвию.
Помолимся, чтобы Он придал нам сил, — говорит Эмлин, хотя ее голос звучит напряженно.
Приближается Леона, ствол тяжелого болтера смотрит на дорогу.
Люсьен повторяет: «Реликвия осквернена. Что бы ни скрывалось здесь, что бы ни лежало в этом саркофаге, это не святая Мина…»
— Содержимое осквернено. — Поддерживает Августа Сестру. Возникающие образы теперь более четкие и сильные. Перед ее мысленным взором снова возникает раздутая, болезненная фигура. Возможно, когда-то оно было человеком, но теперь уже нет. Через него проходят бурлящие потоки силы, наполненные ужасом и жестокостью. Невозможные цвета вторгаются в ее разум и сердце. Она вздрагивает, пытаясь изгнать это. — Там что-то есть
— Очисти свой разум, Августа! — Рычит Верадис. — Единственная сила здесь исходит от Бога-Императора. Он покарал этот город и его обитателей. Именно Он…
— Сестра Мина потерпела неудачу! Она не смогла противостоять ужасу! — говорит Люсьен. — Это сломало ее! То, что мы несем, это…
Убрав оружие, Сестра-настоятельница подходит и ударяет рукой в нагрудник Люсьен, отбрасывая ее к стене. — Во имя Его, сестра! Как ты смеешь произносить эту еретическую ложь в Его присутствии!?
— Это не ложь! — Августа хватает Сестру-настоятельницу за плечо и пытается развернуть к себе лицом. — Этот гроб таит в себе какое-то чудовище, что-то безымянное, древнее и ужасное…
Верадис поворачивается, ударяя Августу по затылку. Она отвешивает ей оплеуху, и уши юной Сестры зардели от внезапно нахлынувшего стыда. Сестра-настоятельница кричит им обеим: «Поднимите реликвию!»
— Нет! — кричит в ответ Люсьен.
На мгновение воцаряется абсолютная тишина — даже буря, кажется, стихла. Мысленным взором Августа видит, как ломается крышка гроба, через трещины льется желтый свет, с оттенками перламутра.
— Оно приближается. — Произносит Леона.
С ужасом Августа понимает, что свет не иллюзия. Его источают оборванные фигуры, они держат какое-то оружие. Как и у тех, что нападал на них раньше, их руки заканчиваются острыми лезвиями. Их бежево-желтые тряпки колышутся, но теперь в их глазах горит некое подобие сознания. Она видит там голод.
— Вы пришли в наши владения, — едва слышно шепчут они. Их голоса словно проникают в вокс. — Вы пробудили нас.
«Пробудили?» — У Августы нет времени обдумать услышанное, так как существа уже вокруг них.
Засада! Сестры мгновенно занимают круговую оборону вокруг реликвии. Тяжелый болтер оглушительно ревет. Болтеры остальных Сестер присоединяются к его грохоту. Чужая кровь с шипением орошает пыль, образуя лужи.
Но враг слишком близко, и существ слишком много – визг металла о керамит режет Сестрам слух.
Августа стреляет в одного, затем в другого, третий получает пинок ногой. Кругом движение — «должно быть, они поджидали их. И что, во имя Его, могло вызвать столь дерзкое нарушение дисциплины не только со стороны Августы, но и самой Верадис? Сестра-настоятельница всегда была иконой силы и спокойствия, рассудительной и бесстрашной, всегда сражающейся на переднем крае. Что так вывело ее из себя?!»
Осознание факта, что Верадис обычный человек, вызывает шок.
Однако, мысли о провале миссии рассеялись перед лицом полномасштабного боя. Литания отражается от стен полой башни. Сестры едины в порыве ярости.
— Не потерпим богохульства Падших!
Литания битвы отдается в голове Августы, проникая в ее сердце, разгоняя страхи. Ее ведет вера и огонь, сила и ярость. Остатки чуждой энергии все еще витают в воздухе, намеки на что-то ужасное, сокрытое в этом саркофаге, но это больше не пытается вторгнуться в ее разум — и Августа отметает мысли об этом. Кем бы ни было то существо, оно могущественное и опасное. Продолжая стрелять, она молит об отпущении грехов и ясности действий, чтобы они не забыли, что должны сделать. Должны ли они раскрыть правду о смерти святой Мины?
И со словами гимна к ней приходит ответ — это не им решать. Эта истина принадлежит Ему. Они должны выполнить задание и забрать гроб Мины.
Успокоившись, она продолжает стрелять, каждый выстрел несет смерть во имя Его.
Затем возле нее встает Леона.
Эмлин выкрикивает слова молитвы и предупреждения. Сестра-настоятельница, не мешкая, хватает тяжелый болтер.
— Император, защити нас!
Августа теряет Леону из вида. Она не знает, жива ее Сестра или мертва, но битва продолжается. Одно существо слева от нее, другое справа. Тяжелый молот ударяет по плечу, и ее колени подгибаются. Лезвие врезается в ее броню. Их слишком много, и Сестры не могут позволить ослабить огневую завесу, чтобы поднять гроб и продолжить движение. Они должны удерживать периметр.
Но Он всегда приглядывает за ними — существа, кажется, остались в основном позади них. Их темных глазах и оружие мерцают таким же желтым перламутром. Августа догадывается, что ими каким-то образом управляет то, что скрывается за крышкой гроба.
Очередное существо прыгает на нее. Она сбивает его и опрокидывает на землю, придавливает сапогом и стреляет. Оно визжит, пока не умирает. Дорога впереди выглядит достаточно свободной.
— Мы должны двигаться! — Кричит Леона, поднимаясь на ноги. Быстрый взгляд назад сообщает Августе, что рука Сестры сломана и болтается вдоль тела.
Не говоря ни слова, Верадис протягивает Леоне свой болтер, и Леона берет его здоровой рукой.
— Мы не может провалить задание, — говорит Верадис. — В этом месте сокрыто древнее и редкое зло, и это выходит за пределы вашего понимания. Если мы пробудили их… — Она не заканчивает фразу, как будто правда слишком ужасна, и ей требуется обдумать дальнейшие слова.
— Мы обязательно должны убить их, — произносит Эмлин. — Нельзя позволить оставаться…
— Вы доставите реликвию, как и было приказано. — Голос Верадис не терпит возражений. — Выдвигаемся сейчас же!
Услышав приказ Сестры-настоятельницы, Августа испытывает ужас от внезапного осознания. — «Она знает, с чем мы столкнулись, она …»
— Древнее зло воздействует на наш разум, — говорит старшая Сестра. — Наша вера и выдержка подвергаются давлению. Также оно управляет существами, что нападают на нас. Такое вторжение в мое личное пространство совершенно недопустимо! Вы завершите миссию!
Желтое свечение становится ярче. И это не просто свет, это нечто большее. Разрушенная часовня кишит чужаками. Существа что-то бормочут и тянут к ним свои руки, сверкая лезвиями на концах.
— Сестра… — кричит Эмлин. — Что ты собираешься делать?
Сердце Августы колотится от дурного предчувствия, ощущения утраты и беспомощности. Она хочет попросить старшую Сестру одуматься, но сдерживается — это было бы равносильно сомнению в чести и решительности Сестры-настоятельницы.
Люсьен выпускает короткую очередь, и дорога впереди чиста от врага. Свет за спиной становится ярче.
— Диапазон действия существа ограничен, — говорит Верадис. — Я искуплю допущенную ошибку и дам вам возможность уйти. С Его благословения я искореню зло и освобожу этот город от кошмаров.
Опять в ее голосе звучит эта странная нотка, как будто она столкнулась с заклятым врагом, с каким-то ужасным злом, которое она стремилась найти и покарать во имя Его. Это кульминация ее жизни и служения, итоговая проверка чести и мастерства.
— Идите, — говорит она. — Сейчас же! И пусть Он идет с вами!
— Поднимите гроб, сестры мои! Мы близки к завершению миссии! — решительно произносит Леона.
— Да, сестра! — Одновременно отвечают Августа и Люсьен.
Верадис крепче сжимает тяжелый болтер. Ее боезапас израсходован на половину, и Эмлин, молча, снимает патронташ с плеч Леоны и передает Верадис.
— Пусть Его свет озаряет твой путь, — говорит она.
Августа стискивает зубы и сдержано произносит: «Да не оставит тебя Его милость, Сестра-настоятельница».
Верадис слегка кивает. Свет за спиной становится все ярче и ярче. Песок все еще кружится вокруг, стуча по броне, а ветер все также вопит. Что бы ни было там внизу, оно почти полностью пробудилось.
Читая молитвы, Сестра-настоятельница открывает огонь, подальше отгоняя существ. Их стало еще больше, они заполоняют всю округу, но ее это не страшит.
— Если мы не встретимся у шаттла, то обязательно увидимся у Трона. — Произносит Эмлин.
С громким ревом Верадис бросается в бой, и существа разлетаются по сторонам.
Не нуждаясь в дальнейших приказах, Августа и Люсьен поднимают гроб.
И потрепанный отряд продолжает подъем.
Они почти на вершине спиралевидного спуска, когда их достигает предсмертный крик Верадис. Они слышали яростный стрекот тяжелого болтера, слышали слова молитвы по воксу — пели вместе с ней — но крик непередаваемой боли заставляет их замереть на месте.
— Во имя Его! — Звучат в воксе последние слова Верадис. — Святая Мина не поддалась порче! И мы тоже! Мы — дочери Императора! Мы — воины Кровавой Розы! Мы — твоя погибель! И мы утверждаем
Ее крик обрывается ужасным грохотом падающих камней. Желтый свет тускнеет и гаснет, как будто кто-то щелкнул выключателем. В воксе царит тишина.
Августа, дрожа, выдыхает. — Она…
— Она пожертвовала собой, — отвечает Леона. — Заперлась в ловушке с этим существом. Что бы это ни было, она знала, с чем мы столкнулись, и понимала, что необходимо сделать. Видимо, ее вера оказалась сильнее скверны и она пожертвовала собой, как ранее святая Мина. Она будет стоять у Трона, и мы не подведем ее!
— Да будет благословенно ее имя и память, — срывающимся голосом произносит Люсьен.
Остальные вторят ей, слова едва перебарывают нахлынувшее горе из-за смерти Верадис.
Видения прошлого снова приходят и исчезают: Сестра Мина, вихрь, который она вызвала, могущественный псайкер, носящий мантию. А потом что-то еще, что-то нечеловеческое, что-то едва видимое и источающее скверну. Оно обвивает фигуру в мантии и смотрит единственным глазом…
А потом остается только саркофаг, безмолвный и холодный камень.
Над ним кружится великая буря.
Семь фонарей разгоняли тьму, даря надежду в окружающем холоде. Керамитовые сапоги хрустели по льду, шесть пар алого цвета и одна — черного. По воксу в идеальной гармонии звучали голоса, произносящие литании:
— Святой Император, мы твоя сила и гнев, твое мужество и честь. Ни враг, ни колдун, ни ксенос не помешают нам на нашем пути.
Сестра-настоятельница Августа Санторис не могла открыто признаваться, но это место вызывало у нее мурашки.
— Это ангар, — сказала сестра Зурихья. В отличие от остальных сестер, носивших ничем ни примечательные доспехи, керамит ее брони покрывали священные письмена Ордена Диалогус, и она не носила шлема. — Почувствуйте Его святое предзнаменование. Воистину, Сестры, Он благословил нас стать свидетелями чуда — честь, оказываемая немногим.
Фонарь Августы подсветил белый пар дыхания Зурихьи, скользнув по напряженному, покрытому шрамами, загорелому лицу. Луч задержался на ее необычайно сложной аугметике: покрытое гравировкой с молитвами приспособление из стали с алой линзой в центре заменяло ее левый глаз. Оно грациозно обвивало ее висок, соединяясь со сложным слуховым аппаратом.
— Веди нас, сестра, — ровным голосом произнесла Августа. — Мы обеспечим твою безопасность — наша задача следовать за тобой и служить Его воле.
— Ноосфера мертва, — прокомментировала Зурихья. — Если еретики действительно напали на кузницу, то их больше нет здесь.
— Тем не менее, — сказала Августа, — сохраняйте бдительность.
— По Его милости мы вернемся с победой…
Зурихья не ответила. Сестры «Кровавой Розы» окружили Сестру-диалогус плотным кольцом. Вокруг них вздымались высокие каменные стены большого флигеля, внутри царило безмолвие и абсолютная неподвижность. Покрытые инеем стены и колонны были темно-серого цвета. Лучи фонарей выхватывали искусно вырезанные письмена и изящные барельефы, посвященные святым и эпическим битвам.
— Мы верим, что Он всегда с нами.
Лучи света скользнули по барельефу Себастьяна Тора, перескочив на эклезиарха Деациса VI, держащего по розе в каждой руке. А в центре виднелось изображение святой Мины со щитом Катерины, стоящей перед еретиком. Это заставило Августу остановиться и прошептать молитву.
— Праведным мечом и щитом…
Но отряд не мог задерживаться здесь. Какое бы кощунство Темных Механикум не остановило священную работу этого объекта…
— Трон! — Внезапно вскрикнула сестра Кайя, свет ее фонаря был направлен вверх. Стоящая рядом с ней Виола мгновенно припала на одно колено, вскинув свой трижды благословенный тяжелый болтер…
— Глаза Доминики! — Слова застряли в горле Августы.
Над ними, головой вниз, висел побледневший, обескровленный человеческий труп — крепкий мужчина средних лет с обритой головой, во все еще узнаваемой экипировке Астра Милитарум, складки которой застыли на морозе. Его застывшие темные глаза были открыты, и, словно, неотрывно смотрели на них. На его погонах торчало по три шипа.
Виола выругалась, и сестра Альсина тут же велела ей замолчать.
Сестра Августа внимательно изучала мертвеца. Мужчина был неподвижен, его лицо покрывали темные точки. Его горло было перерезано от уха до уха одним идеальным ударом. Увеличив радиус луча, сестра-настоятельница увидела, что его руки и ноги были связаны, и что он болтается на остром металлическом крюке, пробившем лодыжку и ботинок. За ним виднелись роскошные своды часовни, на потолке которой была скрупулезно вырезана сцена священнодействия.
Сестра Зурихья произнесла молитву, но только Акеми поддержала ее. Остальные Сестры стояли с оружием наготове.
Замыкающая строй сестра Мелия выдохнула: «Святой клинок Мины». Она увеличила мощность фонаря, чтобы они тоже могли увидеть.
По всему потолку, расходясь во все стороны, ряд за рядом висели застывшие человеческие тела, все вниз головой. Тут были старики и дети, мужчины и женщины, бледнокожие и темнокожие. На одних была форма Астра Милитарум с различными званиями, на других — мантии ученых и писцов, сползшие им на голову, оставив обнаженными тощие ноги. Еще больше людей когда-то носило одежду с эмблемами Администратума.
Каждого подвесили на крюке также, как и первого мертвеца. У каждого виднелась прикрепленная к уху бирка и такой же идеальный разрез на горле. Когда Августа посветила на пол, она обнаружила длинные металлические желоба, покрытые изысканной филигранной резьбой с молитвами и хлопьями застывшей крови.
— Во имя Его, — выдохнула Кайя, ее глаза все еще изучали потолок, а напряженная рука сжимала ауспик. — Я никогда не видела ничего подобного…
— Мне напомнить вам основные моменты брифинга, Сестра? — Недовольно произнесла Августа. — Это святое место, воздвигнутое в честь и во имя Его.
— Да благословит Он их души, — произнесла Сестра Мелия. Ее обычно мягкий голос звучал напряженно.
Старшая Сестра поддержала ее, хотя сердце Августы колотилось так сильно, что это можно было услышать — от остекленевших глаз капитана у нее побежали мурашки по коже. Отогнав глупые страхи, она посветила на его ушную бирку, пытаясь прочесть надпись, но она была на бинарном коде, который она не понимала.
Она повернулась к Акеми, но Зурихья опередила ее, прочитав: «Капитан Тео Томас из Восемнадцатого Бересмарского… Отдал жизнь за своих людей, за что получил благословение Императора и был доставлен сюда для Возрождения… Умение понимать язык механикус входило в мое обучение. — Поскольку никто из присутствующих ничего не сказал, Зурихья продолжила чтение: «Эта комната неприкосновенна и предназначена для тех, кто совершает скромные, но похвальные подвиги во имя Его. Далее расположены покои для тех, у кого впереди было… великое будущее».
Она старалась, чтобы ее голос звучал ровно и бесстрастно, как у истинного ученого, и все же в нем проскальзывала напряженность.
— Сестра-настоятельница, нам нужно идти вперед, к центральной кузнице. Если враги еще здесь, мы найдем их там.
Все еще полная беспокойства, Августа отдала команду, и отделение двинулось вперед, их прожекторы периодически светили на потолок. Экран ауспика Кайи мерцал приглушенным зеленым светом, не обнаруживая и намека на движение.
— По Твоей милости я преодолею страх…
Тысячи остекленевших глаз смотрели им вслед.
Следующая камера была гораздо больше. Здесь также царила тишина, и, кажется, было еще прохладнее.
Часть крыши здесь была повреждена, и сверху падал косой луч дневного света, подсвечивая запыленный пол коричневого цвета. Он давал минимальное освещение, но достаточное, чтобы видеть покрывающие стены надписи с молитвами, балконы на скрупулезно выверенном расстоянии друг от друга, обитые витой кованой сталью, и зияющие темные ниши. На тщательно выложенном мозаичном полу неподвижно стояли упорядоченные ряды сборочных линий, массивные механические серворуки застыли в том положении, в котором были обесточены. Инструменты блестели инеем, диагностические экраны безжизненно потухли, а стационарные латунные когитаторы терпеливо стояли с торчащими распечатками последних сообщений. Рабочие и технорабы застыли на месте, во главе каждого конвейера стоял адепт Механикус, и каждый, на кого падал ее взгляд, был столь же неподвижен, как и все остальные. Их красные плащи покрывал лед, их металл и плоть источали холод.
— По Твоей милости, сила наполняет наши сердца.
«Кузница Черепов», как назвала ее канонисса, принадлежала Экклезиархии, и ее существование на этой крошечной и далекой луне было скрыто от обычных людей. Снаружи огромный коричневый шар планеты заполнил половину неба — фантастическое и красивое зрелище. Падающий отраженный свет, придавал всему оттенок высохшей крови.
Взгляд упал на конвейер…
— Трон!
На каждой ленте лежали фрагменты тел, куски плоти, кости — все, что осталось от некогда живых людей. Часть Его слуг благословлена вечно служить в Его войнах. Кое-где лежали целые скелеты — производственный процесс остановился, когда с них уже сняли всю лишнюю плоть. У некоторых были сломаны руки и ноги, видимо, поврежденные в момент очистки, но их туловища и черепа были целы. Рядом виднелись освященные купели, большие стальные резервуары, которые можно было подсоединить к конвейеру; по углам стояли клетки и стеллажи с емкостями для образцов, все было покрыто инеем. Ближе к концу лент можно было узреть застывший финальный акт создания сервиторов: переноса человеческого мозга, позвоночника и души в новые, священные тела. Повсеместно можно было увидеть тела, которые замерли в процессе сдирания кожи, благословления, освящения и погрузки.
От конвейеров, расчерчивая прямыми линиями священную мозаику, расходились заполненные засохшей кровью желоба кровотоков.
Сестра Мелия что-то прошептала. Суровая и бескомпромиссная сестра Алсина бросила на нее суровый взгляд.
— Пусто, — сказал сестра Кайя, проверив показания ауспика. — Это место против моей воли навевает страх.
Хотя Старшая Сестра никогда не призналась бы в подобном, но она ощущала то же самое. — Это место священно. Держите эмоции под контролем, Сестры.
— Нам надо двигаться к сердцу кузницы. — Уверенно произнесла Зурихья. Оторвавшись от созерцания конвейерных линий, она повернулась к Сестрам, ее взгляд остановился на Кайе. — Думаю, не нужно напоминать вам о клятве сохранить все увиденное в тайне, Сестры? Это учреждение Экклезиархии, и на кону стоит не только наша честь, но и право носить эти доспехи, если мы не сохраним конфиденциальность. Вы все предупреждены о последствиях раскрытия тайны.
Кайя не произнесла и слова, а Августа почувствовала прилив гнева. Ни одна Сестра не нарушит обет молчания — сама мысль об этом была из разряда невероятного. Все они, преклонив колени перед канониссой, произнесли священную клятву. Тем не менее, окружающая обстановка сильно нервировала — было ли это только из-за особого характера миссии?
Старшая Сестра уверенно произнесла: «Мы — Адептус Сороритас! Мы не изменяем нашим клятвам!»
— Очень хорошо, — ответила Зурихья.
Сестры неосознанно сократили дистанцию между собой, лучи фонарей отражались от виднеющихся фрагментов из меди и стали. Мертвые адепты Механикус выглядели зловеще, их механодендриты слегка позвякивали, покачиваясь от движения воздуха, используемые инструменты и приспособления застыли, не завершив движение. У одного частично сохранилось человеческое лицо, замерзшая кожа приобрела синий оттенок. Остановившись на мгновение, Зурихья вознесла молитву, ее голос скрежетал, как леденящий душу бинарный визг.
— Он умер совсем недавно, — прокомментировала Мелия. — Роговица сохранившегося человеческого глаза еще не полностью помутнела. — Ее голос отдавал хрипотцой, у нее перехватывало дыхание, как если бы она испытывала страх или возбуждение перед боем. — Если еретики действительно захватили эту кузницу…
— Значит, они не так далеко, — перебила Акеми.
— Мы уже сталкивались с ними ранее, — произнесла Виола с явным удовольствием. — И снова уничтожим их во имя Его.
Кайя встряхнула ауспик, но он по-прежнему ничего не фиксировал. — Похоже, машинный дух ауспика не любит холод, — сказала она. — На экране ничего.
— Не теряйте бдительности, — сказала Августа. — Мы должны осмотреть прилегающую территорию. Если впереди нас ждет засада, мы явим им Его гнев.
*
За стенами благословенной мануфактуры небо стало совсем черным, наполовину заполненным коричневым пятном планеты. Под тусклым светом раскинулся мемориал с симметричными гравийными дорожками. Но это было не кладбище — вместо могил здесь возвышались кенотафии правильной квадратной формы, на каждой был вырезан большой почетный список имен миллионов тех, кто остался служить Императору даже после смерти. Кое-где стояли статуи, как воинов, так и адептов: тех, кто отличился актом самопожертвования или иным проявлением верности.
— Эмилия Ламанна, — прочитала Зурихья, увидев, на что смотрят Сестры. — Уморила себя, объявив голодовку, требуя отправки критически важного отчета в Муниторум. Рядом с ней покоится сержант Аскар Киратов, вызвавшийся и поведший солдат своего отделения в бой, чтобы остановить наступление противника. — Она встретилась взглядами с Августой, ее глаза увлажнились от нахлынувших чувств. — Моя учеба охватывала обширный спектр вопросов, сестра-настоятельница. В том числе и… это место! — Говоря, она слегка покраснела. — Я — ученый, моя работа связана с текстами и данными. Я знала о существовании этой кузницы, но не думала, что смогу увидеть ее собственными глазами! Что увижу такой пример жертвенности и мужества! Эти люди — душа Империума. Они упокоились здесь под сенью Его величия! Они не отнесены к лику святых, и об их деяниях не будут рассказывать истории. Но здесь их помнят и чтят! Они были избраны, чтобы служить и дальше!
— Аве Император, — произнесла Августа, и отделение повторило за ней. Страсть, наполняющая слова Зурихьи, была на удивление заразительна, но все эти мертвые, остекленевшие глаза…
— И вы станете свидетелями! — Продолжала Сестра Диалогус, указывая на одно из зданий. — Собор кузницы — средоточие благословения Императора! Там хранится величайшее из Его чудес, дарящее свет надежды!
По краям сооружения пристроилось еще несколько хозяйственных блоков. За его стенами, возвышаясь над прочими постройками, ждала темная громада собора. Он был соразмерен с тем, что они видели на далеком Лаутисе, с надгробиями, покрывающими блестящие кремневые пластины. Огромный список имен тянулся до самой вершины, достигая шпиля колокольни.
— Для кого звонили эти колокола? — спросила Виола.
— Они звонили во время служений, как и во всех Его церквях, — ответила Зурихья, слегка раздраженная невежеством Виолы. — Адептус Механикус чтили свое святое дело, Сестра, и Того, кому они служат.
— И кому они служили? — Мрачно произнесла Мелия.
— Хватит! — прорычала Алсина.
— Тише! — рявкнула Августа. — Вы находитесь в благословлённом Им месте, и чтоб я больше не слышала споров.
Кайя снова взглянула на ауспик и покачала головой. Рядом с ней стояла Виола, нетерпеливо поводя стволом тяжелого болтера, выискивая врага. Глубокая тень таила угрозы, но ничто даже не шелохнулось. Августа подняла взгляд на массивную планету, окаймленную едва различимым золотым ореолом. Как и пламенные речи Зурихьи, это, несомненно, поднимало боевой дух.
— По Твоей милости не познаю я поражения…
Сестра Диалогус, кивая самой себе, изучала окрестности, на ее лице отразилось благоговение. Она явно была взволнована, как будто участие в славной, святой миссии, являлось кульминацией ее жизни и учебы. Августа махнула рукой, и распевая священные гимны, полные мужества и веры, они двинулись к главному зданию. Не встретив врага, отряд подошел к открытой двери под каменной аркой с вырезанными человеческими черепами.
— Эти черепа принадлежали людям, которых сочли недостойными восстановления, — сказала Зурихья. — Их тела привезли сюда, но отделили от остальных избранных. Тем не менее, при жизни они верно служили Императору, и поэтому они пусть и по-своему, но удостоены чести.
— Да будет воспета их память, — снова пробормотала Мелия.
Отряд поддержал ее, но Зурихья, не останавливаясь, пошла дальше. Теперь от нее исходило почти осязаемое волнение и энтузиазм. Старшая Сестра видела, как Сестра Диалогус благоговейно коснулась ближайшего черепа и погладила его, возможно, поддерживая слова благословления, которые только что произнесла Мелия. Она что-то произнесла на странном бинарном наречии, но на этот раз звуки были мягче. По спине Августы пробежали мурашки — слышать, как эти звуки выливаются из человеческого горла, было жутковато.
Возможно, у Зурихьи было больше аугметики, чего было видно снаружи.
— Она просит благословения у Императора и Омниссии, очистить это оскверненное еретиками место. Просит объединить Их волю, чтобы мы могли заново освятить эту кузницу и увидеть, как она снова засияет в лучах славы. — Передала Акеми по вокс-каналу отделения.
Тем временем бинарное пение достигло пика и оборвалось. Когда ей ответил непередаваемый жуткий визг, все неподвижно замерли.
Сердце Августы затрепетало. — Защищать Сестру-диалогус! — Скомандовала она.
Сестры тут же повиновались. Виола активировала тяжелый болтер, нестерпимо желая пустить в ход свое мощное оружие.
— Пока ничего, — ответила Кайя, хотя ауспик начал мерцать более активно.
Машинный дух был верен — врага поблизости не было. Никто не ждал в засаде ни на кладбище, ни внутри здания. Вместо этого они обнаружили в соборе дополнительные линии производственных конвейеров, которые были гораздо крупнее, кранов и робототехники было в разы больше, а их устройство более сложным, и все они вели к выделяющемуся отделкой алтарю. Провода и цепи свисали или обвивали своды и колонны, на потолке виднелись устройства для переноса частей и компонентов между конвейерными линиями. В дальнем обращенном к Солнцу конце собора виднелось витражное стекло, на котором был изображен сидящий на Троне Император. Вместо лица у него был такой же череп, как и на внешней стене. Раз его было видно даже отсюда, витраж должен был быть колоссальных размеров. Огромные остывшие ленты конвейера тянулись вдоль узких проходов и апсид, а на балконе, на котором обычно располагался орган, сверкал ряд потухших экранов.
В самом дальнем конце стояла, застывшая на месте, массивная фигура адепта Механикус, выглядящая так, будто жизнь и силы покинули его за какие-то доли секунды. Возле него застыли охраняющие его скитарии, такие же неподвижные и мертвые, как и все остальные.
«Что бы здесь ни случилось», — подумала Августа, — «это заняло одно мгновение, а потом просто… исчезло. Было ли это делом рук еретиков?» — Вспоминая виденное на Личеате, Райосе и Виусе, она уже не была столь уверена. Темные Механикум полностью разграбили бы комплекс, забрав все, что могли…
— Тишина оглушает, — произнесла Зурихья. — Нам туда.
Прочитав молитву машинному духу, Кайя слегка встряхнула ауспик.
Пройдя через дверной проем, Сестра Диалогус повела отряд вверх, между двумя линиями, иногда останавливаясь, чтобы прошептать благословения создаваемым ими вещам или прочитать надписи с молитвами, выгравированными на каждом изделии. Кажется, здесь создавали механические конечности и оружие. Одна машина напоминала пресс для штамповки массивных стальных наплечников. Технорабы и автоматы безмолвно замерли на своих постах, огромные изогнутые серворуки и подъемные краны возвышались над головами Сестер. Меньшие автоматоны застыли в процессе закручивания болтов или приваривания готовых компонентов. Они тоже были покрыты священными текстами молитв.
Одну из них Акеми прочитала вслух: «Очисти грешника, чтобы этот заблудший негодяй снова мог стоять в лучах Его славы. Аве Император!»
— Я думала, здесь обретают вторую жизнь герои Империума. — Удивилась Виола.
— Только не здесь. — Зурихья нежно погладила машину, как до этого черепа входной двери. Ее пальцы оставляли на инее следы. — В первом факторуме мы видели героев, проявивших особенную доблесть, — сказала она, — и получивших за это новую жизнь. Но есть и другие, которых доставляли сюда, в центральный комплекс. Они должны были предстать перед Его светом, чтобы пройти процесс преобразования и искупить свои грехи, прежде чем предстать перед Его троном.
Ближе к концу сборочной линии висела почти полностью собранная массивная фигура. Удерживающие тросы крепились к металлической арке, силуэт окружали свисающие, остывшие сопла электросварки. Витраж с изображением Императора располагался за ним, Он словно наблюдал за процессом. У изделия были массивные металлические ноги, огромные изогнутые руки, оканчивавшиеся вращающимися резаками и тяжелыми огнеметами, а в центре виднелась закутанная в плащ фигура пилота, теперь такого же обмякшего и мертвого, как и всё остальное.
— Машина Покаяния. — Не удержалась от комментария Акеми. — Клянусь Императором, я никогда не видела…
— И не одна, — перебила ее Зурихья. — Их здесь полно. — Ее голос приобрел необычный оттенок. — Здесь, мои Сестры, дарили шанс на спасение заблудшим. Те, кто навлек на себя великий позор или поддался скверне, не имеющие возможность получить прощение через покаяние, попадают сюда. Здесь они становятся Его славными орудиями и обретают новую цель…
— Ты хочешь сказать, что им сохраняют жизнь? — резко оборвала ее Мелия.
— Так и предполагается. — Зурихья бросила на Сестру недовольный взгляд. — Часть претендентов неизбежно погибает в процессе. Их черепа занимают свое место на внешней стене, как и остальные. Таким образом, они получают шанс заслужить искупление грехов. Есть и те, кто поддается страху. Их не убивают, а бросают в «Яму Забытых» — темницу, которая находится в дальнем конце этого огромного здания. Большинство, такие как этот пилот священной машины, которую вы видите перед собой, мужественно принимают свою судьбу и благословение, которое она принесет. Их рвение помогает им искупить свои грехи.
Проходящий через витражное стекло луч света, словно взгляд Императора освещал Машину и замершую внутри фигуру со скрывающим лицо капюшоном. Зурихья потянулась и погладила машину.
— Должно быть, ужасно дойти до финального акта преображения и не завершить его. — Она провела кончиками пальцев по одному из сопел, расправив свиток с молитвой, быстро прочитав ее про себя. — Чтобы в итоге оказаться среди отвергнутых, когда его уже поместили в самое сердце священной машины.
Августа никак не прокомментировала ее реплику, ей было нечего сказать. Она искала подходящую молитву, но близость благословленной Машины лишила ее слов, заставляя думать лишь о великой мощи, надежде и жестокости, представляя тотальное разрушение, которое она может принести во имя Императора.
И такая машина здесь, действительно, была не одна. Оглянувшись, она насчитала еще четыре «Машины Покаяния», также подвешенных на тросах, а в некотором отдалении ряд меньших конструкций с огромными хлыстами, безвольно свисающими с предплечий.
— Аркофлагеллянты. — Произнесла она с придыханием. — Я видела подобных на поле боя, и они ужасны. И все же… — Ее кожа снова покрывалась мурашками. Она словно встрепенулась и сменила тему. — И все же это не проливает свет на то, что здесь произошло. Что стало причиной остановки кузницы…
— Что бы это ни было, оно не коснулось реактора и пустотных щитов, — подметила Акеми.
— Еретики наверняка сохранили их, планируя закрепиться здесь. — Фыркнула Зурихья.
— Но реактор находится глубоко под землей, — задумчиво продолжила Акеми. — Мы уже сталкивались с такими врагами раньше, Сестра, и я не уверена, что мы видим плоды их работы.
— Я тоже, — глядя на Сестру Диалогус, сказала Августа.
— Здесь нет иных вариантов, — несколько надменно ответила Зурихья. — Я изучила данные по объекту и его…
— Прости меня, Сестра, — перебила ее Августа, — но ты не воин…
— Это правда, я — ученый, — ответила Зурихья, чуть вздернув подбородок. — И мои познания об этом месте…
— Сестры к оружию! — Прервал их крик Кайи, все еще сжимающей мерцающий ауспик. Его экран все также мигал зеленым, но враг уже был рядом.
Боевой скафандр, словно из ниоткуда, появился у дальней стены собора, как будто все это время был здесь и просто наблюдал за ними. Он был достаточно крупным, хотя и не таким большим, как подвешенная «Машина Покаяния», и окрашенным в белый цвет. Его тело было непривычно вытянутым, а к одной руке крепилась огромная четырехствольная пушка. Августа выругалась, проклиная собственную невнимательность — она даже не подумала, что тут могли похозяйничать ксеносы. Она едва успела отскочить в сторону, как вражеское оружие открыло огонь.
Распевая боевой гимн, Сестры, включая Зурихью, нырнули в укрытие.
— Да воспылают наши души праведным гневом!
Плазменные болты с треском ударили по конвейерной ленте, машинам и кранам. Металл заскрипел, во все стороны посыпались искры и полетели осколки. Вспышки света ослепляли, а вой резал по ушам, причиняя боль. Сестра-настоятельница слышала его только однажды, в пустошах Индиры, но этот ужасный, проникающий в душу вой оставался с вами, воздействуя на барабанные перепонки даже не смотря на защитный шлем.
— Нас атаковали Тау! — Передала по воксу Старшая Сестра.
Объяснять более подробно, не было времени. Металл кранов крошился и сминался, камень рассыпался в прах. «Машина Покаяния» с ужасающим грохотом упала на пол. Зурихья кричала, вознося яростные молитвы и ругательства, но внимание Августы было полностью сосредоточено на противнике. Ее коробило, что враг застал ее врасплох. Это бросало тень на ее прежние заслуги.
— Не оставлять ксеносов в живых! — Выкрикнула она, слыша, как Сестры вторят ей. Сплоченность придавала им сил и воодушевляла. Она даже надеялась, что, услышав их боевой клич, «Машины Покаяния» снова обретут жизнь, встанут на ноги и дадут отпор врагу, но они и трупы пилотов оставались неподвижными.
Новые вспышки и колебание воздуха сказали им, что атаковавший их тау был не один.
Кайя выкрикнула предупреждение. На экране ауспика появлялось все больше точек — одна, потом другая. — «Как им удалось подобраться так близко и столь незаметно? Были ли они тут все это время?» — Новые вспышки света и еще два ксеноса оказались почти прямо над ними.
Сестры были окружены.
— Боевые скафандры-невидимки! — крикнула Августа. — Это разведчики, которые помечают цели для поддерживающего огня. Мы должны уничтожить их и быстро! Они здесь не одни и их союзники где-то неподалеку!
— От молнии и бури!
Продолжая петь, она перескочила через конвейерную ленту, прицелилась и выпустила очередь из десяти патронов в ближайший боевой скафандр, оставив вмятины на его броне и заставив ксеноса отступить. Но ей надо было следить за боеприпасами, учитывая, что ксеносов может быть гораздо больше.
Тау продолжали вести подавляющий огонь, мощь их оружия ужасала. Августа резко опустила голову и почувствовала, как над ней пронесся трескучий разряд, по Его милости, пройдя мимо. Голос Виолы наполняла ярость, и на глазах старшей сестры она, укрывшись за здоровенным сервитором, активировала тяжелый болтер. Выкрикивая боевой клич, она обрушила всю его мощь на ближайший скафандр.
— Император, избавь нас от нечисти!
Тау отшатнулся назад, его броня покрылась вмятинами, но он устоял.
— Концентрированный огонь, Сестры! — приказала Августа. — Схема Альфа, первая цель точно перед нами. Перебьем их по одному. Мелия, держи остальных подальше от нас!
— Слушаюсь, Сестра-настоятельница! — Отозвалась Мелия и тут же выпустила струю пламени.
Зурихья вытащила болт-пистолет и намеревалась присоединиться к бою, ее аугметика мерцала красным, но Акеми сказала ей: «Не высовывайся! Если они решать заговорить, ты ведь сможешь понять их речь, а при необходимости заблокировать их сигнал?
— Думаю, да, — ответила Зурихья. — Моя аугметика способна подключаться к ноосфере Механикус, так что я могу просканировать каналы. С Его благословения…
Тут же приступив к сканированию, она не закончила фразу, и Акеми, коротко кивнув, отошла, чтобы выглянуть из-за укрытия.
— Они держат нас в кольце, — сказала Августа, не скрывая напряжения в голосе. — Но мы — Адептус Сороритас и Он здесь с нами, как и всегда. Основная цель: не дать им шанса подать сигнал. Огонь!
Трижды благословенное тяжелое орудие и четыре болтера открыли огонь по ближайшему, уже поврежденному броне-скафандру тау. Существо содрогалось от сильных ударов. Он пошатнулся, на мгновение завис, а затем упал, врезавшись в конвейер за спиной и обрушив на себя детали, провода и гидравлические шланги. Запутавшись, он не мог подняться.
— Убереги нас от чумы, соблазнов и погибели!
Оставшаяся пара врагов продолжала стрелять. Плазма ударила в шлем Августы и из глаз посыпались искры. Ее пение достигло яростного крещендо, когда Альсина взревела от ярости и боли.
— Я ранена!
Августа слышала, как она ругается, но продолжает вести ответный огонь. Яростный обстрел заставил второго тау раскачиваться на своих странных, похожих на копыта ногах.
— Третий пытается обойти нас, — сообщила Мелия. — Он ищет подходящую позицию для прямого выстрела.
— Отвлеки его, — прорычала Августа. — Закончив со вторым, мы обрушим на него весь Его гнев!
— Император, избавь нас от нечисти!
— Мой огнемет не может повредить ему, — ответила Мелия, — но я могу задержать его.
Первый тау все еще изо всех сил пытался высвободиться, но его скафандр был слишком тяжелым и громоздким, чтобы с легкостью справиться с задачей. С яростным криком Виола снова обстреляла его, полностью израсходовав заряд тяжелого болтера, но оставив скафандр тау дымящимся и неподвижным.
— Убереги нас от бича Кракена!
Тем временем второй тау стабилизировался и поспешил вперед, перескакивая через ленту конвейера, где запутался его павший собрат. Тау хорошо сдерживали свои эмоции, но Августа могла бы поклясться, что этого они явно разозлили. Он был уже достаточно близко и в более высокой и выгодной позиции, чтобы свести на нет их защиту. Его пушка устремилась вниз.
Коверкая слова, он провозгласил на низком готике: «Во имя Высшего Блага!»
Его уцелевший собрат повторил этот клич, почти как мантру.
«Заблудшие дураки», — подумала Августа, а вслух сказала: «Отвлеките его, Сестры!» — Она вытащила меч и запустила механизм, ощущая прилив уверенности от привычного скрежета полотна.
Виола перебегала между линиями конвейера, Кайя и Альсина продолжали стрелять. Алсина была в ярости, и, выкрикивая боевой клич, стреляла в автоматическом режиме, в то время как Кайя производила одиночные выстрелы, пытаясь поразить уязвимые места твари. На глазах Августы, ее точный выстрел разнес вдребезги красное стекло визора тау.
— Император, защищает!
Сзади раздался оглушительный грохот, словно, упало что-то огромное и металлическое. Мелия пела, успешно преграждая путь третьей машине, но Августе некогда было оглядываться на источник шума. Второй тау был прямо над ней.
— Прекратить огонь! — Передала она по воксу.
Выскочив сбоку, она ударила тау в грудь. Меч завизжал, преодолевая сопротивление металла. Она могла слышать Мелию, все еще распевающую гимны. Она знала, что Альсина и Кайя уже спешат к ней. Она видела прикрывающую Зурихью Акеми. Сестра Диалогус нахмурилась, ее темное лицо выражало напряжение. Она бормотала что-то напоминающее молитву о Его руководстве и сохранении этого святого места.
Виола перезарядила тяжелый болтер и снова вскочила на ноги. Не заботясь о прикрытии, она вскинула оружие. Но ее Сестры были уже близко — Мелия с одной стороны, Августа — с другой. Ругаясь, Виола продолжала петь, но в ее голосе сквозило разочарование.
Повторяя свой боевой клич, второй тау ударил Августу свободной рукой по голове. Удар оказался достаточно сильным, что чуть не сломал ей шею, вызвав болевой спазм в плече и звон в ушах. Кипя от ярости, она отбросила болтер и, взявшись обеими руками за рукоять меча, еще раз вонзила острие в грудь скафандра ксеноса.
Он глубоко погрузился в броню. Меч взвыл. Ксенос во второй раз ударил ее, а затем нацелил свою пушку на Виолу и открыл огонь. Снова раздался ужасный, как в ночных кошмарах, вопль. Попавшая под обстрел Виола, как воплощение чистейшей ярости, продолжала стоять, выкрикивая слова молитвы. Видимо, сам Император решил защитить ее.
— Даруй смерть Твоим врагам!
— Алтарь! — прокричала предупреждение Акеми.
Августа смогла бросить взгляд в сторону новой угрозы. Она все еще давила всем весом на меч, когда увидела мерцание, предвещающее появление четвертого боевого скафандра с красной лицевой пластиной на визоре. Выкрикивая боевой клич, Виола перевела огонь на нового противника, но тот отступил, укрывшись за мертвым адептом Механикус и окружающими его скитариями.
Виола, продолжая петь гимны, обрушила огонь на новую цель. Пораженный градом снарядов, массивный адепт Механикус покачнулся и упал навзничь, перевернув стоящего рядом скитария и укрывшегося за ними тау, чей скафандр запутался среди конечностей. Резким движением, которое вполне могло означать гнев, тау отшвырнул придавившее его аугметическое тело техножреца, сбивая оставшихся стоять скитариев.
Замороженный металл раскалывался и рассыпался на осколки.
— Вижу, — радостно и внезапно выкрикнула Виола.
Августе потребовалась секунда, чтобы понять, что имела в виду ее младшая Сестра, а затем вознесла молитву за сообразительность Виолы.
Один из отброшенных тау скитариев задел еще одну «Машину Покаяния», вынудив ее опрокинуться. Кран не выдержал смещение столь тяжелой Машины, сломался и зацепил еще один, а затем следующий, и все начало рушиться, как домино. Массивные гидравлические краны врезались один в другой, обрушивая следующий. Шум стоял невероятный. Зурихья кричала, то ли от ярости, то ли от ужаса.
Августа все еще была занята со вторым скафандром. Она надавила всем своим весом на лезвие, погружая его все глубже в броню второго тау и в саму плоть пилота. Свободная рука снова и снова била ее по голове, но удары становились все слабее и слабее. Она услышала грохот болтеров за спиной и предположила, что ее Сестры берут верх над ксеносами.
Бросив взгляд на алтарь, она увидела, как тау повернулся к ее Сестрам, поднял пушку и прицелился, но не в Виолу, а в Сестру Диалогус. Видимо, тау видел в Зурихье большую угрозу.
Когда тау открыл огонь, Акеми, защищая Сестру, бросилась под выстрелы. Разряд плазмы рассек воздух и ударил в Акеми.
— Никакой пощады…— Младшая сестра обмякла, ее клич оборвался.
— Никакой пощады!
Ярость придала ей сил, и ее меч проткнул второй боевой скафандр. Свет его визора погас.
Уцелевший тау переключился на Виолу.
— Император, дай мне сил уничтожить врагов твоих! — Опустошив очередную ленту тяжелого болтера, Сестра разорвала врага на части.
*
— Вы были правы, Сестра-настоятельница, — сказала Зурихья. — Это сделали не еретики.
Сестра-диалогус дрожала, кожу на ее лице покрывали ожоги, но Акеми уберегла ее от смертельного выстрела, закрыв своим телом. Сама Акеми была едва жива, но в сознании, ее обуглившиеся доспехи покрывало множество пробоин. Мелия, приготовив свой медицинский чемоданчик, присела рядом с ними и проверила зрачки Сестер.
Алсина, Кайя и Виола охраняли периметр. Августа расхаживала взад и вперед перед лежащей Зурихьей.
— Иногда опасно слишком полагаться на знания, — сказала она.
Зурихья опустила взгляд. — Я допустила ошибку, Сестра. Я позволила… эмоциям взять верх над здравым смыслом, и я готова заплатить за это.
— Этот объект был захвачен и выведен из строя вероломной атакой тау, — подытожила Августа. — Во имя их Высшего Благо или, возможно, просто для устранения угрозы, они преодолели защиту кузницы и оставили команду для наблюдения.
Зурихья ничего не ответила, сохраняя неподвижность, пока свет Мелия проверяла реакцию на свет ее уцелевшего глаза. Мелия нахмурилась. Августа знала ее достаточно хорошо, чтобы понять, что ее так раздосадовало. Мелия обучалась в Ордене «Серенити», и не скрывала, что думала по поводу его представителей.
— Но, полагаться только на боевые навыки, — продолжила Августа, — также опасно. Если бы не твое руководство и аугметика, мы бы не осознали всей святости этого места. Разве пример Святой Екатерины не учит нас тому, что работая сообща, мы приносим радость Ему?
— Чисто, — вклинилась Кайя. — Ауспик больше не обнаруживает угроз. Похоже, они не успели вызвать подкрепление. Воистину, мы были благословлены Им.
— Сохранять бдительность! — приказала Августа.
— Да, Сестра!
— Надо послать сообщение на «Дыхание Света», — сказала Августа. — Пусть перешлют его канониссе. Нужно усилить защиту этой кузницы и возобновить ее работу.
Мелия бросила на нее один единственный взгляд, и хотя она ничего не сказала, Августа поняла, что ее смущает.
Она тщательно подобрала слова и произнесла: «Я понимаю вашу озабоченность, Сестра. Но это место возрождения, угодно Императору. Здесь также изготавливается оружие для нашего Ордена, а верным сынам даруется новая жизнь во имя Его. Боль и ужас избранников ничто, когда на кону сохранность Трона! Разве мы сами не превозмогаем боль по той же причине?
— Тогда почему существование этого места держится в секрете? — спросила Мелия. — Для чего мы приносили клятву?
На самом деле, Августу мучил тот же вопрос. Она замолчала, раздумывая над ответом. Тем временем Зурихья поднялась и направилась туда, где лежала упавшая «Машина Покаяния», раздавившая своего несостоявшегося пилота.
Опустившись на колени рядом с ней, она сказала: «Любой солдат Астра Милитарум или служащий Администратума, узнав о такой кузнице, будет в ужасе». — Она взглянула на Мелию. — Вы — Адептус Сороритас, сестра Мелия, и все же даже вы с вашей верой и мужеством находите это место… ошеломляющим. Сложно ожидать от простого пехотинца или клерка, какими бы верными и набожными они ни были, понимания важности этой кузницы. Есть вещи, которые следует держать в секрете. И вы, как Сестра ордена «Серенити», должны это понимать.
Мелия склонила голову, осматривая Акеми, полулежащую у нее на коленях. — Вы, кажется, кое-что знаете обо мне. Да, я Адептус Сороритас, и я понимаю, как велика потребность в надежде. И все же иногда я думаю, что, возможно, лучше бы я не покидала Орден «Серенити».
— Это попахивает ересью, — сказала Августа. — Ты воин, Мелия, та, кого Он выбрал, и та, кем я горжусь. Мы многократно обязаны вам своими жизнями и возможностью сражаться в Его войнах. А теперь посмотри на эту кузницу, как на своеобразное место исцеления душ заблудших и праведников.
Мелия подняла глаза, и встретилась взглядом с Августой.
— Вы правы, Сестра-настоятельница, — сказала Мелия.
Августа какое-то время смотрела на нее, затем одобрительно кивнула. — Тогда давайте помолимся, Сестры, за Его покровительство и возвращение на эту обезлюдевшую луну, чтобы эта кузница снова воссияла в лучах Его славы!
Яркие они были, но скованные тенями – измученные узами своей крови, слишком тугими, чтобы смертная плоть выдержала их без последствий равно пагубных и вечных.
«Тени Сияющие. Инфернальный реквием»
Старший хищник ворвался в небо, будто кошмар, извергнутый в явь. Взмыв на кружащих вихрях торнадо, зверь обозрел свои новые угодья множеством глаз, не испытывая ни удивления, ни любопытства. Его тело – плоский кожистый диск – колыхалось, вращаясь, и хвост тянулся за ним так, что казалось, будто тварь связана пуповиной с Морем Душ. Рядом летело немало её сородичей, также выдернутых в материум бурей, что бушевала в разных реальностях. В измерении, откуда пришли существа, водились куда более скверные создания, поэтому они инстинктивно собрались в неплотную стаю, надеясь, что сама их численность защитит их.
Удовлетворившись тем, что сейчас ему ничего не угрожает, вожак уступил своим главным побуждениям – голоду и необходимости утолить его. Хищник широко разинул пасть и втянул насыщенный варпом воздух, стремясь отыскать резкий запах добычи. Он уловил аромат съедобных душ, далекий, но явственный, и розовые складки на его шкуре затрепетали. Хрипло вскрикнув от нетерпения, тварь помчалась по принесенному ветром следу, ведя к его источнику менее расторопных собратьев.
Время здесь шло иначе, без хаотичных задержек и скачков, что сотрясали Море Душ. Оно текло ровнее и ощущалось таким же унылым, как и всё прочее в этих небесах, кроме невыносимо сладкого запаха жертвы. Тот означал, что стаю ждет пир более сытный и роскошный, чем когда-либо прежде…
Блестящий вертящийся диск, возникнув из ниоткуда, промчался перед вожаком. Хотя все небесные хищники различались между собой, поскольку непостоянство лежало в основе их бытия, ни одна из особей не отклонялась от базовой формы настолько далеко, как этот кристаллический чужак. Старшая тварь зашипела, увидев в нем возможного соперника, но новоявленное существо почти сразу же унеслось прочь, волоча за собой полосу индигового света.
Ярость вожака рассеялась под натиском голода: он учуял, что струящийся из-под облаков аромат духовного мяса усилился. Забыв о конкуренте, зверь ринулся вниз, и сородичи последовали за ним. Навстречу им устремились семь стройных шпилей, расположенных идеальной окружностью, в центре которой находилась намного более массивная гора, чья вершина пылала белым сиянием, обжигавшим глаза старшего хищника. С внешним кольцом этот исполинский пик связывали дуги каменных мостов.
Вожака обуяло желание напасть на уязвляющий свет, однако он сдержался. Существо, выживавшее так долго, умело не бросаться на столь опасных врагов. Когда многие особи его стаи метнулись к сиянию, хищник отвернул в сторону и направился к лабиринту горящих берлог, что покрывали склоны горы. В проходах между ними толпились двуногие животные, объятые паникой, – высокие и тонкие, но сочные. Вид лакомства взбудоражил рассудок твари.
«Добыча!»
Издав пронзительный вопль, вожак спикировал на стадо и проложил в нем алую борозду, рассекая тела краем своей круглой туши. Шкура хищника покрылась пятнами крови и ошметками мяса, но по-настоящему он алкал душ, разбросанных среди осязаемых останков. Тварь носилась туда и обратно по проходу, всасывая в себя порхающих призраков. Сбитые с толку внезапной смертью, тени даже не успевали испугаться, погружаясь в еще более глубокое небытие.
Ненадолго утолив голод, древнее существо снова взмыло в небо. В челюстях оно сжимало извивающуюся жертву, которую хотело разгрызть не торопясь. Но блаженство вожака рассыпалось в прах: из дымки перед ним вырвалась гигантская птица, громоздкое угловатое чудовище с одним стеклянистым глазом и неподвижными, загнутыми вниз крыльями. Выронив двуногого, хищник заложил вираж, и исполин промчался мимо него, изрыгая пламя из хвоста.
«Похититель добычи!»
Разъяренный присутствием еще одного соперника, кожистый диск устремился за непрошеным гостем. Опьяненный душами, он не думал об осторожности – лишь о том, что эти изобильные земли должны принадлежать только ему.
Штурмовой корабль пронзал облака под рёв турбин, борющихся с напором поперечных воздушных течений. На скамьях, тянущихся вдоль стен его транспортного отсека, сидели десять великанов, по пять с каждого борта. Они прижимали к груди оружие, а из динамиков в форме лепестков, что висели над головами бойцов, лились аккорды боевой арии. Беспокойная мелодия звучала в такт с ритмом, по которому непрерывно менялась окраска мерцающей брони пассажиров, принимавшей любые мыслимые цвета. Таинственная энергия, пропитавшая пластины доспехов, вела себя своенравно, однако всегда создавала изящные сочетания оттенков, подобающие их носителям. Все они, несомненно, – непоколебимо – ценили свою индивидуальность.
Каждый из воинов-искусников переделал свои латы с шиком и размахом, несовместимыми с уложениями большинства орденов Адептус Астартес. На их шлемах с пышно украшенными гребнями и лицевыми пластинами встречались как плюмажи, так и рельефные изображения благородных зверей, рыцарей или чего-то намного более оригинального. Каску одного великана венчала башня из изумрудных волн, другого – кисть руки с языками огня на кончиках пальцев. Три бойца носили вычурные гербовые накидки, тогда как с плеч их командира спадал плащ из багровых чешуй змееподобной твари, голова которой покрывала его шлем. Объединял пассажиров только символ на левом наплечнике их доспехов – крылатая фигура, что воздевала руки пред каким-то невидимым чудом.
Оглядывая своих братьев-по-своду, Игнасио Верлен ощутил прилив гордости. Хотя определенную независимость поощряли во всех Ангелах Сияющих, в подобные крайности дозволялось впадать только воинам Рапсодии Вечной, то есть Девятой роты капитула. Со времени преобразования братства они странствовали по Галактике в поисках всего возвышенного и великолепного. Направление им, как муза – поэту, указывало наитие их Рыцаря Образцового. Да, по такому пути шли и другие Рапсодии, но Вечная шагала отважнее всех.
«Так ли?..»
Беспощадная мысль расколола панцирь гордости Верлена, и в трещину неминуемо просочились сомнения. Ныне они никогда не отступали далеко.
«Просвещение связано с вдохновением, а не со здравомыслием, – подумал Игнасио. Беспокоясь, он неизменно обращался к мудрости “Свода сияющего”. – Искательство затмевает нахождение, равно как путешествие заключает в себе свою цель».
– Как внутри, так и снаружи, – твердо прошептал Игнасио.
Он благоговел перед кодексом своего ордена и наслаждался фразами-загадками, проникая в их суть с помощью особой пси-подготовки в Либрариусе Лучезарном, однако очень многое по-прежнему ускользало от него.
– Такова суть наших трудов, – однажды вразумил Верлена его наставник. Привычно улыбнувшись, Сатори добавил: – Даже я стою ближе к началу нашего странствия, чем к его окончанию.
Еще недавно подобные слова взволновали бы Игнасио – он счел бы, что завоевал доверие своего загадочного учителя. Теперь же Верлен задавался вопросом, не сказал ли ему Сатори лишь то, что он хотел услышать. Порой он подозревал, что старший библиарий Рапсодии Вечной полон фальши, что им сплетена сеть полуправд и откровенных выдумок, в которой запутались окружающие. Что все они, от нижайшего страдника ордена до самого Образцового Червантеса, стали его добровольными пешками. В особенности Варзивал, ведь именно его приказы определяли маршрут роты.
Нелояльное соображение, но Игнасио не мог его опровергнуть. Хотя в этот океанический храмовый мир, в сердце которого располагался неестественно правильный круг островов, воинов привел Червантес, решение за него принял Сатори. Рапсодия пробыла здесь почти два года, и бойцы, стоящие гарнизоном в одном из внешних пиков, понемногу теряли терпение, пока Варзивал предавался раздумьям, а старший библиарий что-то исследовал в одиночку.
И вот началась буря.
«Не ее ли ты ждал, Сатори?» – спросил себя Верлен, вспомнив, как воодушевился его наставник, когда стало известно о шторме.
Впрочем… нет, новость вызвала у древнего псайкера не совсем такую эмоцию. Игнасио не верил, что Сатори еще способен воодушевиться, если вообще когда-либо мог.
Воин, сидевший напротив, словно бы уловил сомнения Верлена.
– Какая у нас тут задача, брат Лучезарный? – поинтересовался он. – Почему мы кружим в небесах над гибнущим городом, будто стервятники?
Броня этого бойца неизменно расцвечивалась в белесые тона, что указывало на его должность апотекария. Доспехи Игнасио меняли окраску в пределах оттенков синего, как и полагалось библиарию. Такое относительное постоянство выделяло их как воинов-специалистов в составе братства.
– Я не могу сказать, – ответил Верлен, надеясь тем самым закрыть тему.
– Не можешь или не станешь?
Вокс-решетка, модулируя голос апотекария Велено Фьоре, превращала его в глухое хрипловатое контральто. Забрало шлема выглядело как привлекательное лицо, составленное из двух разных половин. Одна улыбалась, другая хмурилась, и обе случайным образом краснели или чернели. Апотекарий утверждал, что его маска символизирует почтение к раненым, однако ему никто не верил. Велено, пусть и целитель по призванию, не ведал, что такое сострадание.
Игнасио не имел ни друзей, ни желания завести их, а во Фьоре он нашел кого-то вроде врага. Такая пара странно бы смотрелась на каком угодно задании, но Сатори настоял, что сейчас требуются они оба. Собственно, он лично подобрал всех бойцов отделения.
– Ты – питомец Сатори, – не отступал Велено. – Конечно же, он объяснил тебе что-нибудь?
Верлен представил, как апотекарий ухмыляется под забралом.
– Конечно же, он верит в тебя?
– Дело здесь не в вере, Фьоре.
«Разве?» – подумал Игнасио с горечью, удивившей его самого.
– Тогда просвети меня, брат. – Апотекарий подался вперед. – Что мы тут ищем?
– Ты поймешь, когда найдешь это, – ответил Сатори, когда Верлен задал ему тот же самый вопрос. – Только тебе хватит проницательности, чтобы распознать такое откровение, Игнасио. – Наставник по-товарищески улыбнулся, как и предполагал его ученик. – И страсти, чтобы вцепиться в него.
– Или мы не братья на Зеркальном Пути? – льстиво добавил Фьоре.
– Довольно, апотекарий! – рявкнул свод-сержант Висконти, командующий отрядом. – Мы патрулируем небо, ибо так распорядился наш Образцовый. У него есть на то причины.
– «Образцовый»? – фыркнул Велено. – Ты правда веришь, что…?
Отсек сотрясся – в него врезалось нечто более увесистое, чем ветер. Музыку прервал тревожный сигнал, после чего раздался голос пилота:
– Мы не одни над землей, братья, – предупредил он из кабины. – Небеса здесь кишат тварями.
– Сколько там врагов? – уточнил Висконти с радостью в голосе.
Искусство и война занимали равное положение в натуре Ангелов Сияющих, к тому же Рапсодия Вечная уже подзабыла вкус битвы.
– Точно не определить, свод-сержант, – доложил летчик. – Мой ауспик заполнен ложными сигналами. Готов поспорить, не меньше десятка.
– Уклониться и истребить.
– Так точно, свод-сержант!
Пилот отключил связь, и музыка зазвучала вновь. Через пару секунд корпус завибрировал в унисон с приглушенным рокотом очередей из тяжелого оружия.
– Эпистолярий, послужи нам глазами, что видят незримое, – велел Висконти.
– Есть, свод-сержант, – отозвался Верлен, скрыв свою обеспокоенность. Он обладал могучим разумом, но опасался направлять свое сознание в бурю, пронизанную варпом.
«Оно там, Сатори? – беззвучно спросил Игнасио. – Это твое откровение…»
Закрыв глаза, библиарий пробормотал мантру отсечения, чтобы ослабить цепи, приковывающие его дух к телесной оболочке. В следующий миг он оказался снаружи как корабля, так и самого себя. Паря среди стремительно несущихся туч, Верлен воззрился на шторм ничем не стесненными глазами. На него обрушился вал противоречивых образов – виды перерождались в звуки утопали в запахи оборачивались горько-сладкими и паляще-холодными и обрастали шипами шипучих ароматов мелодий ласкающих его вкус…
Душа Игнасио поперхнулась, потрясенная этим синестетическим беспорядком. Он осознал, что буря чудовищна, но также восхитительна, ибо в ней бурлит безграничный творческий потенциал. Если какой-нибудь мечтатель сумеет орудовать таким потоком ощущений, словно клинком или кистью – а еще лучше, тем и другим вместе, – тогда, безусловно…
«Нет! Подобная мечта поглотит мечтателя», – осудил себя Верлен.
Утвердив свой дух в непоколебимой материи корпуса, он сосредоточился на своей задаче и начал выискивать врагов на облачном пейзаже. За кораблем следовали существа, похожие на скатов, которые плыли по воздуху, извиваясь, будто океанские хищники. Их ауры выглядели как лиловые пятна голода.
«Варп-паразиты», – решил Игнасио.
Менее просвещенный наблюдатель мог бы назвать их «демонами», однако ученые мужи Сияющих презирали столь бессодержательные термины. Если ты достаточно прозорлив и упорен, то обнаружишь логику во всем и вся.
Одна из тварей ринулась к библиарию, несомненно, учуяв запах его обнаженной души. Автопушка на турели справа от Верлена повернулась и, открыв огонь, изрешетила хищника шквалом разрывных снарядов. К счастью, такие паразиты не были неуязвимыми для обычного оружия, но Игнасио встревожило то, как их много.
Далеко внизу он заметил сияние Светильника, что пробивалось через темные тучи, словно луч маяка.
«Какой у него источник?» – в который уже раз спросил себя Верлен.
Этот секрет охраняла Последняя Свеча, одна из маргинальных сект имперской Экклезиархии. Ее адепты утверждали, что там блистает священное пламя, тысячи лет назад зажженное их пророком в ознаменование милости Бога-Императора. С тех пор оно горело без перерыва, подпитываемое одной только верой… По крайней мере, так утверждали те, кто поклонялись свету. Смотреть на сам огонь разрешалось только наиболее благочестивым боевым сестрам секты.
«А ты видел его, Сатори? – подумал Игнасио. – Нашел, за какие ниточки их потянуть?»
Из облаков вылетел переливчатый кристаллический диск, который помчался прямо к эпистолярию. Вращаясь в вертикальном положении, как циркулярная пила, он проскользнул между всеми секторами обстрела штурмового корабля, то пропадая из виду, то возникая вновь. Там, где проносился диск, сам воздух кричал так, будто его резали.
Отшатнувшись в свое тело, Верлен что-то гаркнул, зная, что уже опоздал с предупреждением. Он вырвался из привязной системы и бросился в сторону за долю секунды до того, как диск пробил корпус у него за спиной. Брат Чимино, сидевший рядом с Игнасио, взревел: ему оторвало левую руку чуть ниже плеча. По телу раненого поползли потрескивающие разряды энергии, и его окутало голубоватое пламя, но оно испускало ледяной жар, и воин не сгорал, а колыхался в огне. Кровь, хлеставшая из обрубка, застыла наподобие абстрактной композиции из стекла.
Меж тем диск, наполовину утопленный в полу, прогрызал себе дорогу через отсек. Несколько бойцов выстрелили в неприятеля, однако их снаряды прошли насквозь и детонировали, попав в корпус.
«Он не полностью здесь», – ощутил Верлен. Зрелище зачаровало его, невзирая на опасность.
Пару мгновений спустя варп-тварь покинула челнок через стену напротив. По пути она рассекла надвое брата Удерцо. Следом в развороченный корпус ворвался завывающий ветер, который выбросил наружу останки воина, а с краев бреши, запятнанных порчей, взметнулись языки сапфирного пламени. Они потянулись к Фьоре, оказавшемуся ближе всех.
– Беги, брат! – рявкнул Игнасио, но апотекарий не послушался. Сидя у пробоины, Велено пристально смотрел, как неудержимый огонь ползет по его латным перчаткам.
Пока Верлен пытался уцепиться за что-нибудь, хвостовая часть отсека отвалилась и унесла с собой в бездну Гюйгенса и Рембо, все еще пристегнутых к скамьям. «Ария потаенная» по-прежнему звучала, но ее аккорды удлинились и лениво ползли, словно имитируя растянутые муки корабля. Вполне уместно, ведь они делили и название, и судьбу: согласно обычаю Рапсодии Вечной, музыку написали специально для этого транспортника. К каждой достойной машине привязывалась уникальная мелодия. Если первую уничтожали, вторая уходила следом, и больше никто ее не слышал.
«Ты отправил нас на погибель, Сатори», – рассудил Игнасио, потрясенный картиной разрушений.
Пламя распространялось быстро, обволакивая все, к чему прикасалось, но ничего не сжигало. Сержант Висконти что-то кричал, пока языки огня обвивали его ноги, однако Верлену не удавалось ничего разобрать.
Хотя отсек тряхнуло еще несколько раз, неминуемый финал так и не наступил.
«Мы уже давно должны были сгинуть», – оцепенев, осознал Игнасио. Корабль не мог не разрушиться после таких критических повреждений. Почему он не взорвался?
– Озарение, – произнес Фьоре шепотом, но музыка подхватила его слово и унесла ввысь, обратив в исступленный вопль. Апотекарий смотрел прямо на Верлена, и за пеленой пламени непохожие половины его забрала сливались воедино. – Озарение!
Что-то ударило по корпусу, и корабль вошел в бешеный штопор. Игнасио, не сумев удержаться, полетел к бреши. Кувыркаясь, он пронесся мимо Фьоре и выпал наружу, в яростный вихрь.
Тварь-вожак кружила возле вертящейся, пылающей туши угловатого исполина, опасаясь высшего хищника, который сразил его. Из раны во вращающемся трупе птицы что-то вывалилось – двуногое животное, похожее на добычу внизу, только более крупное и защищенное синим панцирем. На мгновение существо заподозрило ловушку, но затем учуяло запах души создания – неодолимо притягательный и насыщенный, сулящий пикантное пиршество. Издав пронзительный вой, чтобы отогнать сородичей, оно бросилось за трофеем в синеватой оболочке.
– Мы воспарим на пылающих крыльях! – прокричал Верлен в падении, не покоряясь ни року, ни буре.
Словно услышав это, к нему ринулся один из небесных скатов – огромный зверь с раззявленной пастью, которую окружали вертикально поставленные глаза. Врезавшись в него наподобие торпеды, тварь заглотила левую руку воина до подмышки и стиснула челюсти на наплечнике. Повиснув, будто рыба на крючке, Игнасио начал отмахиваться правым кулаком и бить монстра по глазам, пока тот тащил его через облака.
С треском ожил вокс-динамик.
– Небо плачет звездами, что истекают бессонной ложью, – пропел Фьоре под аккомпанемент искаженных нот «Арии потаенной». Его голос как будто размножился, превратившись в хор помешанных. – Больные светила облучают рану, что кровоточит инфернально. Узри же девятеричные кандалы, удушающие…
Верлен отключил связь. Сейчас его заботило нечто более важное, чем речи безумца, обреченного на скорую гибель.
«Думай!» – призвал он себя, глядя, как на тактическом экране шлема вспыхивают красные тревожные значки. Хищник меж тем грыз зажатую руку воина, стараясь расколоть керамитовые пластины. Красочно выругавшись, Игнасио выдернул из кобуры болт-пистолет и ткнул стволом в один из глаз твари. На доспех брызнула маслянистая жижа, однако враг никак не отреагировал – то ли он не чувствовал боли, то ли впал в такое неистовство, что не обращал на нее внимания. Вдавив оружие еще глубже, Верлен коснулся спускового крючка, но помедлил и всмотрелся в проносящиеся мимо тучи. На какой он высоте?
«На слишком большой», – решил библиарий.
В лучшем случае он выживет после падения, однако получит такие серьезные раны, что все равно быстро погибнет: кто знает, какие чудовища рыскают по городу под ним? Даже если Игнасио сумеет убить нападавшего, это его не спасет.
– Невезение обернется удачной возможностью, если тебе достанет ума, – процитировал Верлен.
Уставившись в один из уцелевших глаз существа, воин оценил способности врага. Тот не принадлежал к материальному миру, но наверняка имел какое-то сознание, иначе не смог бы функционировать. А любой рассудок можно подчинить.
– Как внутри, так и снаружи! – провозгласил Игнасио, фокусируя свои мысли в копье из беспримесной воли.
Резко выдохнув, он метнул собственный дух внутрь непроницаемого черного глаза, чтобы отыскать скрытые за ним струны разума: Верлен сумел бы вцепиться в них и сыграть на них, словно музыкант на каком-нибудь инструменте. Зверь ощутил вторжение, и по Игнасио прошлись когтями его необузданные, отвратительно яркие эмоции. Хотя тварь не ведала никаких чувств, кроме ярости, голода и ненависти, воина почти ошеломило то, насколько они неистовы.
Или упоительны.
«Мы ошибались», – потрясенно осознал эпистолярий.
Подобные особи не относились к какому-то редкому ответвлению живой природы. Нет, они принадлежали к совершенно иному уровню бытия – их порождали влечения самой души. Неупорядоченные, первозданные, сверхъестественные существа…
«Демоны», – признал Верлен.
Такой вывод встревожил его, но Игнасио не позволил себе отвлечься. Неважно, какова природа этого отродья: оно все равно подчиняется неким механизмам. У него есть ключ, который можно повернуть.
Все сущее познаваемо, так учит «Свод сияющий». Несомненно, он применим и здесь?
Потея здравомыслием, дух библиария попробовал углубиться в шипастую трясину, однако не нашел там ничего постигаемого, – и тем более осязаемого, – за что ему удалось бы ухватиться. Невероятно!
Монстр взбрыкивал и вертелся в небе, стараясь вытолкнуть волю Верлена, но даже не помышлял о том, чтобы разжать пасть и уронить его. Инстинкт не позволил бы хищнику поступить так.
«Покорись! – требовал Игнасио. – Ты… покоришься».
Миг спустя в разум воина хлынул поток нездешних ощущений, и он безгласно завопил. Облачная панорама разверзлась перед ним, преобразившись в калейдоскопический вихрь: теперь эпистолярий смотрел множеством глаз твари. Он встретился взглядом с самим собой – точнее, увидел свое золотое забрало, выполненное в форме солнца с пятью руками. Он почувствовал, как сжимает в зубах собственное плечо – загадку под панцирем, которая щедро одарит его, если ее получится раскусить. Он испытал голод-вожделение, подгонявшее этого хищника, побуждавшее его стиснуть челюсти крепче.
Крепче!
Верлен отчаянно боролся с приливом диких – адских – порывов, грозивших затопить его. Библиарий осознал, что демон применяет его же тактику против него самого. Проникает в разум воина, повинуясь обычному чутью. Так начинается одержимость…
– Ни за что! – прорычал Игнасио и, высвободившись, мгновенно вернулся в свое тело.
Рассвирепев от непокорности добычи, тварь устремилась вниз, снижаясь почти под прямым углом к земле. Тучи проносились мимо них испещренной молниями лавиной, что распевала дрожащими ароматами. Как бодряще! Никогда прежде Верлен не чувствовал чего-то столь настоящего. Его прежнее бытие в сравнении с этим казалось блеклым сном – концепцией цвета в голове слепца, основанной на бессвязных речах глупца. Эпистолярию отчасти хотелось прекратить сопротивление и поддаться демону, пока не угасла позаимствованная у него трансцендентность. Ведь тут еще столько всего можно увидеть!
«Нет, – предостерегла его бесстрастная мысль. – Тебе еще нужно пройти намного дальше. Глубже».
Игнасио нахмурился.
– Кто…
Они неожиданно вырвались из облаков, продолжая мчаться к поверхности на такой скорости, что при падении их тела разбились бы в лепешку. Но затем, поразительно плавно извернувшись, демон вышел из пике и ринулся ввысь. Собрав волю в зазубренный хлыст презрения, Верлен стегнул им неприятеля. Туша твари затряслась в конвульсиях, ее полет вверх сменился дерганой пляской в воздухе.
Яростно заверещав, вожак рванулся прочь от создания в синем панцире, пытавшегося покорить его. Взмыв над землей, он возвратился в убежище среди облаков и завертелся там, наслаждаясь свободой. Теперь надо сильнее остерегаться этого странного океана и существ, которые…
Послышался резкий визг. Затем хищник ощутил вспышку мучительной боли и понял, что падает, глядя на мир сразу из двух точек, что отдаляются друг от друга, кувыркаясь вниз. Обе половины тела видели, как блистающий диск, рассекший его надвое, уносится прочь, став неоспоримым хозяином небес. Вожак попробовал непокорно закричать, но его разрубленная пасть уже не годилась для этого.
Хотя неровные куски туши развеялись дымкой до того, как рухнули бы на крыши зданий, злоба демона не угасала еще долго.
«267… 268… 269…»
Красные числа прожигали тьму, равномерно увеличиваясь, и каждое изменение отзывалось болезненным прострелом в черепе Игнасио.
«270… 271…»
Он сообразил, что смотрит на тревожный счетчик забытья, встроенный в шлем. В тех редких случаях, когда брат-по-своду терял сознание на поле битвы, такое устройство отсчитывало прошедшее время и старалось пробудить воина, стимулируя разрядами нервную систему.
«Четыре минуты и тридцать одна секунда», – подсчитал Верлен, отключив систему. Целая вечность в боевых условиях. Сколь долгим вышло его падение? Хотя нет… Нет, это не имеет значения.
«Шевелись!»
Не слушая возражений пострадавшего тела, Игнасио одним движением поднялся в низкую стойку и огляделся по сторонам. Он находился на какой-то плоской крыше, с которой открывался вид на улицу, идущую между высоких строений с мраморной облицовкой. Судя по изысканным домам, Верлен попал в верхние районы города, где селились люди среднего положения в секте. Правда, улицы пустовали – очевидно, жители бежали от бури.
«Грядет нечто худшее», – рассудил библиарий, посмотрев над крышами на торнадо, что вращалось на горизонте. Колоссальный ураган служил сердцевиной шторма.
Впервые Игнасио увидел его из крепости своей Рапсодии, но тогда вихрь имел серовато-синий цвет, а теперь стал тошнотворно-зеленым с желтыми пятнами, как будто… заболел.
«Может, так и есть, – мрачно подумал Верлен. – Или же он несет в себе более тяжкую хворь».
Повернувшись, воин заметил путеводный свет, более крупный и яркий, чем когда-либо на его памяти. Значит, он недалеко от вершины горы и собора, венчающего ее.
«Часовой переход», – рассчитал Игнасио.
Если бежать, он доберется быстрее, но это неразумно. Данные биомониторов указывали, что у него разорвано несколько внутренних органов, а также есть трещины в костях, включая длинный разлом реберной пластины. Левая рука плетью висела вдоль тела, броня над ней смялась под челюстями демона. В целом, Верлен не сомневался, что устоит на ногах, однако бег может навредить ему.
«Тогда не будем спешить», – решил библиарий.
Он тщательно изучил улицу внизу с помощью тепловых сенсоров, ища скрытые угрозы в темных дверных проемах, но ничего не нашел. Удовлетворившись этим, Игнасио вызвал штурмовой корабль.
– Отделение «Мифодея», говорит Верлен, – передал он. – Как слышите меня, братья?
Вместо ответа раздалось шипение белого шума. Воин попробовал снова, ведомый скорее чувством долга, чем надеждой. На сей раз он уловил какой-то ритмичный шепот, однако тот умолк до того, как Игнасио сумел что-либо разобрать. Возможно, ему вообще почудилось. Восприятие библиария все еще не восстановилось после падения и более серьезного удара – мысленного единения с тварью из варпа.
«Я поборол демона», – подумал Верлен с гордостью, но и со стыдом, поскольку до сих пор чувствовал отголоски желаний хищника. Он испытывал голод… Вернее, ему хотелось пожирать.
Насупившись, Игнасио вновь посмотрел на свет. Тот блистал неоспоримой красотой, однако же отвращал его. Хотя воин никогда не доверял этому сиянию, такого омерзения он прежде не ощущал. Может, дело в том, что Верлен впервые оказался так близко к собору? Бойцы Рапсодии редко бывали в городе и нечасто вели дела с его жителями.
«Все, кроме Сатори», – вспомнил он.
Старший библиарий поддерживал тесные связи с богословами из Последней Свечи, хотя с пренебрежением относился к имперской религии. Что же это говорит о секте? Неужели за ее благочестивыми писаниями скрывается нечто потаенное?
«Так вот что я должен найти здесь, Сатори? – задался вопросом Игнасио. – Тьму позади света?»
Приняв решение, Верлен прикинул расстояние до улицы под ним. Метров пятнадцать-двадцать… Мелочь по сравнению с высотой, с которой он недавно упал, и неопасный прыжок для космодесантника в доспехах, однако с такими травмами ему стоило бы спуститься через здание.
«Спешка сулит скверную судьбу», как уведомляет «Свод сияющий».
Игнасио взглянул на торнадо, нависшее над городом.
– Времени мало, – буркнул он и прыгнул.
«Мы снижаемся на истерзанных крыльях».
Однажды так сказал Сатори, а потом уклонился от прямого ответа, когда Верлен спросил его о смысле фразы. Наставник много раз поступал так в прежние годы. Почему это не затронуло тревожные струны в душе ученика гораздо раньше?
«Потому что я благоговел перед ним, – признался Игнасио, падая. – Хотел стать таким, как он».
Рухнув на мостовую, воин раздробил покрытие. Его броня смягчила удар, но расколотые половины реберной пластины заскрежетали друг о друга, отчего Верлен пошатнулся и упал на колени. Терзаемый жуткой болью, он заставил себя подняться и забыть о муках. Страдания могут принести пользу, однако он ничего не добьется, если уделит им внимание сейчас…
Игнасио замер. Дальше по улице, примерно в двадцати шагах впереди, стоял и смотрел на него большой пес.
«Нет, – понял библиарий. – Не пес».
Просто что-то напоминающее собаку. У животных этого вида гораздо меньше ног и суставов, чем у зверя перед ним. Ничего схожего.
«Еще один демон», – рассудил Верлен.
Он выпрямился во весь рост, и тварь зашипела. Свой болт-пистолет Игнасио потерял в воздушной схватке, но у него сохранилось намного более мощное оружие.
– Ну, давай, – с вызовом произнес воин, добавив к словам пси-нотку презрения. Пес-монстр направился к нему, затем помедлил и принялся скрести лапой дорогу. – Давай!
Верлен оскалил зубы под забралом и сам удивился своему воодушевлению. Заскулив, демон бросился прочь. На бегу он больше напоминал какое-то насекомое, чем собаку, а сзади у него болтался хвост, похожий на человеческую руку без костей.
«А какова подобная добыча на вкус?» – задумался Игнасио, и из уголка рта у него поползла ниточка слюны.
С омерзением растоптав эту мысль, библиарий снова осмотрел улицу. Убедившись, что шум от его приземления больше никого не привлек, Верлен порадовался этому – ему понадобятся все оставшиеся силы, чтобы добраться до собора. Больше идти некуда. Если он попробует вернуться в бастион Рапсодии Вечной, то не сумеет обогнать торнадо, а укрываться от вихря бесполезно. Нечто в крови воина говорило ему, что ни один уголок горы не спасется от заражения, несомого варп-ураганом.
– Пусть так, – проворчал он, вперив взор в отталкивающий свет наверху.
Дул ветер, и мощный ливень барабанил по склонам, сражаясь с синим огнем, который расползался по улицам. Как и пожар, охвативший штурмовой корабль, фантомное пламя обволакивало все, но не сжигало ничего. Возможно, его языки горели в другом измерении или в ином слое времени. Допустимо, что Игнасио видел даже не огонь, а какой-нибудь эфирный сорняк или метафизическую инфекцию. Он уже перестал интересоваться пламенем, как и всеми прочими аномалиями, увиденными им по дороге через обреченный город. Странствие продолжалось гораздо дольше, чем предполагал Верлен в начале пути: казалось, он идет уже несколько часов, постоянно поднимаясь к вершине и не теряя свет из виду, однако не приближается к нему.
«Возможно, буря наделила улицы жизнью, – подумал воин. – И от потрясения они стали злобными».
Повернув за угол, Игнасио заметил, что в его сторону движется процессия из трупов. Возглавлял их человек, ростом и статью похожий на космодесантника, но полностью обнаженный, если не считать набедренной повязки и ленты на глазах, из-под которой струился дым. Если изувеченные тела мертвецов вздувались от разложения, то алебастровая кожа их вождя выглядела безупречно чистой. Впрочем, когда он подошел ближе, Верлен понял, что из его глазниц выползают мухи. Их крупные родичи – огромные чудища, покрытые хитином, – парили над шествием и с гулким жужжанием носились вдоль колонны, как будто выпасали проклятых.
Отступив, эпистолярий присел за грудой обломков и подождал, пока трупы не минуют перекресток. Игнасио чувствовал, что они тоже стремятся к свету, однако идти за ними бессмысленно: у мертвецов совершенно иная дорога и место назначения. Как ни несуразно звучала такая догадка, Верлен не мог отвергнуть ее.
– Я что, теряю рассудок? – пробормотал он.
Затем спросил себя, имеет ли это теперь какое-то значение.
Позже, когда Игнасио пересекал какой-то внутренний двор, где рыскали бестелесные вопли, его вокс внезапно ожил. Из динамика полилась музыка, искаженная помехами, но он сразу же узнал в ней «Арию потаенную». Мелодию сопровождал голос, воспаленный и возбужденный, говорящий нараспев:
– …породит Пустоту и отменит все, что было и могло быть, однажды и навсегда, до того и во веки веков, ибо как снаружи, так и…
– Фьоре? – перебил Верлен. Голос умолк. – Ты слышишь меня, апотекарий?
– Брат… Лучезарный…
Слова прозвучали как вздох.
– Да, брат! Доложи обстановку! Еще кто-нибудь выжил в катастрофе?
– В катастрофе… – эхом отозвался Велено.
– Наш корабль, апотекарий, – подсказал Игнасио. – Где он упал?
– Упал? Нет, мы все еще здесь. Всегда… здесь.
– Все еще в воздухе? – нахмурился Верлен.
– Вне круга лжи, – ответил апотекарий и снова заговорил нараспев: – Внутри круга неумирающих. Не связаны ни с каким местом или временем, ни со слепящим ритмом, ни с переменчивым смыслом, ни с вероломным разумом.
– Фьоре, свод-сержант с тобой?
– О, мы все тут… в некотором роде. Даже дорогой брат Удерцо.
– Удерцо мертв, – возразил Игнасио, вспомнив жуткую гибель товарища.
– Мертв и возрожден в разделенном единении, – промурлыкал Фьоре. – Мы потеряли то, что когда-то воображалось, и обнаружили, что нас не хватает: одних больше, чем других, но каждый сыграет свою роль в последнем передвижении фигур.
Вздох… или легкий смешок?
– Именно так, как задумал Сатори.
– Сатори?
– Естественно, брат Лучезарный! Но тебе уже все это известно, ведь ты тоже здесь. Вечный любимчик старого паука! – Еще один неразборчивый вздох-усмешка. – Пока ему не попадется на глаза новая яркая мошка.
Музыка достигла крещендо в тот же миг, как над Верленом с воем промчался сверкающий диск, летящий почти у самых крыш.
– Совпадений не бывает, – пробормотал воин, глядя, как кристаллический демон пропадает в свете собора.
Когда-то Сатори открыто делился этой фразой – произносил ее с таким серьезным видом, словно разглашал некую ужасную тайну. Раньше она казалась банальным высказыванием, но то было до…
«До чего?»
– До бури, – ответил себе эпистолярий.
До того, как он вкусил души демона и прошагал по разбухшим сосудам искаженного города, что с самого начала замыслил для него наставник. Подобные откровения невозможно объяснить или показать. Их нужно прожить, миг за жестоким мигом. Но почему?
Хотя вокс замолчал, Верлен не собирался тревожить его. Живы его братья или мертвы, они уже потеряны для воина.
«999999».
Вспыхивающие цифры вывели сомнамбулу из забытья. Правда, они уже давно светились на дисплее, застыв на максимальном значении, поэтому, вероятно, его пробудило что-то иное, но уж точно не уколы нейроразрядов, связанные с отсчетом. Очнувшийся Игнасио почти не ощущал их сквозь завесу боли и голода.
«Одиннадцать дней», – подсчитал он, глядя на число.
Данные на его хроне оказались еще менее осмысленными. Устройство отсчитывало время назад.
– Невозможно, – прошептал Верлен, зная, что это не так.
Здесь не действовали законы природы, иначе его слабеющее тело уже давно впало бы в кому. Сколь долгий путь он прошел по непостоянным улицам, пока его разум дремал?
Игнасио тряхнул головой. Неважно, ведь он наконец достиг вершины. Перед ним простиралась каменные ступени, что вели к ряду колонн с желобками, уходящих за облака. В промежутках между ними сиял свет, теперь уже дразняще близкий.
То, что это место ничем не походило на собор, который Верлен видел в пикт-роликах, совсем не удивило его.
– Удел отражает искателя, – рассудил он, начиная последнее восхождение.
– Я верю, что реальность порой изнашивается, Игнасио, – по секрету поведал ему Сатори вскоре после их прибытия на эту непокойную планету. – Или даже расплетается, если ее общепринятый вариант растянут мечты, ставшие слишком вещественными. – Тогда древний светлоглазый псайкер улыбнулся с неожиданной и, возможно даже, искренней грустью. – К такому разладу нужно готовиться. Вот в чем мое истинное призвание. Ты понимаешь, брат?
– Да, – торжественно ответил Верлен, лишь воображая, что понимает.
Но теперь он постиг эту идею, хотя бы отчасти. А все остальное находилось впереди, всего в паре сотен шагов.
Умирающий воин шумно втягивал воздух, когда дошел до вершины лестницы, но не задержался там, чтобы отдохнуть. Даже секундное промедление могло лишить его победы, добытой тяжким трудом. Когда он прошел между столпами, мир всколыхнулся, словно Игнасио преодолел какой-то невыразимый, но крайне важный барьер.
«Как внутри, так и снаружи».
За колоннами его ждала площадь, выложенная переплетающимися спиралями из стеклянных плиток синего и розового цветов. Тысячи пропавших жителей города собрались здесь, будто мотыльки, привлеченные светом. Их с геометрической точностью разместили вдоль розовых извивов. Кажется, тут встречались люди любых возрастов и занятий, но их объединяла некая общая цель: все они стояли в полной неподвижности и безмолвии, воздев руки и обратив лица к небу. Верлен подавил желание посмотреть туда же, хотя и не вполне сообразил, почему. Разве он пришел сюда не ради откровения?
– Еще рано, – буркнул Игнасио, ковыляя вперед.
Участники ритуала не обращали на него внимания, пока он пробирался через внешние ряды. Вероятно, они настолько углубились в размышления, что не замечали библиария. Горожане сохраняли ту же позу, что и фигура в рясе, украшавшая левый наплечник воина – она изображала Ксёрена Кастанеду, зодчего духовного перестроения его ордена.
И, как полагал Верлен, отнюдь не случайно. Само это место, этот момент и эта композиция воплощали собой извращенный порядок.
Шагая дальше, он увидел, что спирали сходятся в центре площади, у кристаллического возвышения. Оно имело форму… диска. Игнасио понял, что перед ним не помост, а тот самый объект, который напал на его отделение. Диск парил менее чем в метре над землей.
– Совпадений не бывает, – прохрипел Верлен, впервые прочувствовав суть фразы.
Библиарий попытался разжечь в себе гнев, но тот остыл до вялой неприязни, которая слабела с каждым шагом, как и голод, прежде терзавший его. Сохранилось только любопытство, пылавшее столь же ярко, как и луч, испускаемый верхней стороной диска.
«Нет, – осознал Игнасио. – Он не испускает, а отражает».
Объект отбрасывал путеводный свет в небо, преображая его: изначально чисто-белое сияние приобретало синеватый оттенок. Что же, диск укреплял или отравлял поток сияния?
Подходя к объекту, Верлен заметил, что его почитатели становятся менее обычными – несомненно, сама близость к свету благословляла их. Плоть людей трансформировалась в белый кристалл, хотя их одеяния и волосы не изменились. По их лицам протянулись тонкие серебряные нити, а ноги разделились на стеклянистые корни, сросшиеся с плитками покрытия. Из их ртов доносилось ритмичное гудение, кажущееся особенно громким из-за множества источников.
«Это рабство или гармония?» – задумался Игнасио, миновав дородного пастыря, чье лицо застыло в гримасе удивления. Следующей молельщицей оказалась женщина в броне – ее болтер лежал среди перепутанных корней-ног, отринутый вместе с прежней верой. Возможно, она втайне жаждала такого апофеоза?
Еще через пару шагов двойные сердца Верлена начали биться в такт гимну, издаваемому паствой. Хотя его тело уловило мелодию, она ускользала от разума, держась неподалеку, но оставаясь недосягаемой.
«Сатори расшифровал бы напев!» – пожурил себя библиарий.
Опять же, вероятно, что Сатори написал эту музыку… Впрочем, даже такая мысль не пробудила в воине гнев. Если наставник сумел подстроить вечное проклятие – или вознесение? – города, значит, он намного могущественнее, чем когда-либо представлял его ученик. Подобный разум не подлежит порицанию.
+Ты переоцениваешь мои способности, Игнасио,+ ответил на его мысль знакомый голос. +Эта буря не моя, как и желания, породившие ее, хотя я проанализировал ее маршрут и вероятные последствия.+
– Мастер Сатори, – прошептал Верлен вслух, хотя в том не было надобности. – Где ты?
+Вдалеке, но и с тобой,+ отозвался его повелитель. +Перед вашим отбытием я привязал свое сознание к твоему. Ты послужил мне глазами в этой круговерти, брат. Но ты должен пройти дальше – в ее сердце.+
«А если я откажусь, ты принудишь меня?» – задался вопросом эпистолярий.
Сатори наверняка услышал его, но промолчал. Наставнику и не требовалось отвечать, ведь его ученик уже зашел так далеко, что не сумел бы вернуться, даже если бы захотел.
+Тебя не ждет смерть, Игнасио,+ сообщил Сатори. +Разве что изредка. В большинстве конфигураций сплетения ты выживешь, как и твои братья. Вы будете сберегаться на нужном подуровне, пока в вас не возникнет нужда.+ Последовала пауза, преисполненная значимости. +Вы переродитесь в огне душ – станете новой Рапсодией, которая затмит все прочие.+
«И я возглавлю ее?» – уточнил Верлен, завороженный, несмотря на свои опасения.
+Ты будешь ее вестником,+ уклончиво заявил наставник. +Для этого тебе хватит интеллекта, Игнасио. И увлеченности.+
Эпистолярий замер в паре шагов от диска, обдумывая выбор, который ему не предоставили.
– На благо ли все это «Своду сияющему»? – наконец спросил он. – На благо ли это человечеству?
+Неизменно+.
– Такова жизнь, – шепнул Игнасио, принимая свой удел сначала со вздохом, затем с рвением. Он снял и отбросил шлем, чтобы ничего не отделяло его глаза от света.
+Такова жизнь,+ повторил Сатори, когда его пешка вступила на диск и превратилась в рыцаря.
«Покажи мне!» – беззвучно взмолился Верлен, воздев здоровую руку. Сломанная конечность поднялась следом, исцеленная по его желанию. Свирепо улыбаясь, воин обратил лицо к ждущему его свету наверху… и внизу… и внутри, и снаружи…
Сияние расплелось вихрем эмоций, обнажив искристую, непрерывно меняющуюся сеть лучей, сплетенную в черной пустоте. Она полнилась преображениями и возможностями столь же бесчисленными, как и блистающие диски, что сновали по ее прядям. Там содержался каждый ответ, достойный того, чтобы вцепиться в него, насладиться им и превознести его, но все они лгали, ибо выросли из семян обманных вопросов, отравленных надеждами и алканиями тех, кто задавал их.
Игнасио понимал, насколько все это бесцельно, но не прекращал смотреть.
Или вожделеть.
– Там больно от звезд[2], – выдохнул Верлен, когда диск начал подниматься, унося его в рану между измерениями, где он воссоединится с братьями. Игнасио уже слышал песнь их корабля, хотя и не ту, которую знал прежде. Чтобы исполнить столь замысловатую мелодию, не подошли бы никакие материальные руки.
– Рапсодия Потаенная, – проговорил воин, отыскав в музыке название своей будущей когорты.
Он содрогнулся, осознав сокрытый в ней потенциал и мощь тех, кто однажды понесет ее послание обратно в Серое бытие. Кровь Игнасио затанцевала в ритме великолепного гимна, распаляя неудержимый огонь творчества в его плоти. По доспеху эпистолярия пробежали волны эфемерных разумных цветов – броня меняла форму, подстраиваясь под очертания новой фигуры своего носителя.
+Никогда не забывай себя, Зодчий Лучезарный,+ предупредил Сатори. Связь между ними разрывалась, ведь теперь их разделяло расстояние, измеряемое только мечтами. +Как и того, за что ты стоишь.+
С псионическим треском он исчез.
– Никогда, – поклялся сияющий вестник, говоря множеством зеркальных ртов. – Мы воспылаем вознесенными!
Расправив крылья из лазурного пламени, создание взмыло с круглого насеста и унеслось в эмпиреи.
«Группа двинулась колонной по одному. Возглавлял шествие Тайт, вооруженный мечом и плазменным пистолетом Харуки. В арьергарде шла Индрик. Сверкающий пейзаж снаружи менялся всякий раз, когда Иона выглядывал в новое окно. Однажды он заметил остов вместительного катера, запутавшийся в паутине. Несмотря на серьезные повреждения челнока, по искореженным орудиям Тайт определил в нем боевой корабль. Прищурившись, он рассмотрел эмблему на корпусе: создание в рясе, которое воздевало руки, словно пыталось поймать ответ, теперь обреченный навсегда остаться недосягаемым. А может, и нет… “Это и есть то, что ты искал?” – спросил себя Иона. Его спутницы ничего не сказали о разбитом катере – вполне вероятно, потому, что вообще не видели обломков. Возможно, каждый замечал в паутине что-то свое: разные места или даже другие времена». - "Инфернальный реквием".
It’s full of scars (“It’s full of stars!”, «Космическая одиссея-2001»)
С высоты разбившийся десантный корабль выглядел как скелет какого-то огромного монстра. Почерневшие макроконтейнеры образовывали позвонки титанического хребта, по бокам которого растянулись посадочные стойки и отработавшие атмосферные двигатели. А от утыканного шипами мастика, словно монолитные рога, назад тянулись высотные двигатели.
Лейтенант Оргун стоял на гребне нависшего над изрытой шрамами равниной холма, обдуваемый крепчавшими ветрами. Он осматривал окрестности через камеру своего парящего в вышине
Из обломков сочились извивающиеся столбы сине-чёрного дыма, подхватываемого свирепыми ветрами. Острый глаз Туйаа подметил мерцающие у основания столбов дыма огоньки, переливающиеся пурпурными отливами неестественного пламени, которое всё ещё продолжалось гореть, даже спустя месяцы после крушения корабля.
Беркут пронёсся вдоль упавшего корабля, выискивая среди обломков малейшие намёки на движение. Любой признак того, что кто-то из команды всё ещё прячется среди его фрагментов.
Когда поиски завели птицу в дальний конец посадочного модуля, она развернулась в потоке воздуха и вернулся обратно к хозяину.
Оргун стиснул зубы и, моргнув, отключил видеопередачу. Сняв украшенный золотым орнаментом шлем лейтенант сплюнул себе под ноги. Ветер холодил непокрытую голову и колыхал свисавшую за ухом прядь волос. Оргун подошёл к ожидавшему неподалёку боевому мотоциклу, и ввёл в когитатор следующую точку в своём поисковом списке.
Когда Оргун забрался в седло, в ухе раздался мелодичный перезвон. Он хмуро взглянул на мигающую на экране мотоцикла руну и завёл двигатель.
Лейтенант свистом подозвал к себе Туйаа и направился к крепости-монастырю Белых Шрамов.
По расположенному в самом сердце Цюань-Чжоу зале собраний разносилось пение слуг ордена. Внутри собрались две дюжины воинов в сияющих доспехах — люди Оргуна. Остальных уже отозвали с тренировок и подготавливали к отлёту с Чогориса. Оргун прошёл через братьев отвечая на их вопросы, но не останавливаясь. Лейтенант искал того, кто его вызвал и он стоял в дальнем углу зала, прямо перед медной стеной, где хорчинскими иероглифами была выгравирована эпическая поэма о ранних годах примарха.
— Оргун, наконец-то ты вернулся к нам. Как прошла охота? — Лицо капеллана Габеша было покрыто морщинами и шрамами, которые тот накопил за прожитые лета, но в горящих глазах космодесантника по-прежнему виднелся блеск веселья.
— Я ничего не нашёл, учитель, — ответил Оргун, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. «Пустая земля» получила довольно удачное название. Почему вы вызвали меня назад?
—
Два воина вошли в наполненный запахом ритуальных благовоний зал. Помещение освещалось лишь проецируемым из диска в полу гололитом. Напротив Оргуна стояла тёмная, изучающая голографическое изображение фигура. По нависшему над плечами психическому капюшону и ястребиному изгибу лба лейтенант узнал Провидца бурь Отагая.
— Добро пожаловать, туслах, — донёсся из тени голос Отагая.
— Нам,
— По-настоящему редкий шанс, — добавил Габеш, подходя к грозовому пророку.
— Следуя за нитью, за которую мы потянули, в систему Гартули был отправлен разведывательный отряд, — продолжил Отагай, настраивая гололит. На звёздной карте появился круг, и нужная планетарная система в секторе Ясан отобразилась красным огоньком.
— Ты знаешь о Хелака?
— Одна из лун Гартули. Такая же укреплённая, как и её родитель, — сказал Оргун, указывая на карту. — Она находится во власти Тирана, да выклюют ястребы его глаза.
— Истинно так.
Изображение на гололите снова изменилось, фокусируясь на луне, о которой шла речь. Вокруг спутника развернулись цепочки символов на хорчине, они указывали на статус, защищенность и ключевые объекты на поверхности.
— Наши разведчики выяснили, что Хелака является источником огромного количества порченных боевых машин, — продолжил Отагай.
— Эти механические уродства — одна из причин, по которой сама Гартули пока остаётся вне нашей досягаемости. И хотя луна хорошо оснащена и готова к осаде, военный корабль предателей недавно покинул Хелаку, для набегов на другие части системы. На луне остался лишь небольшой гарнизон. У нас не будет лучшей возможности для того, чтобы уничтожить расположенные там тёмные кузни вместе с их хозяином.
Отагай оторвал взгляд от карты, ища глазами Оргуна.
— Вокс-перехват подтвердил личность этого извратитель машин — Лугор Васк, один из тех, кто опустошал Чогорис и дожил до сегодняшнего дня, чтобы об этом рассказать. Ты возглавишь эту охоту, туслах.
Оргун сжал челюсти.
— Вы оказываете мне честь, учитель.
— Я заберу его голову, разрушу его печи и уничтожу тех, кто оскверняет Хелаку своим присутствием.
— Братства бороздят звёздное море, Империум нуждается в нас больше, чем когда-либо. У нас нет ни сил, ни времени, чтобы вернуть эту луну, — сказал Грозовой пророк, покачав головой, от чего его амулеты звякнули. На гололитическом планетоиде появилась руна, обозначающая крепость Васка — окружённую бункерами и стенами камнебетонную гору с башнями нефтеперерабатывающего завода на вершине.
— Ты уничтожишь это пятно на нашей чести, сожжёшь логово Васка и покинешь Хелаку прежде, чем враг узнает, что ты вообще был там.
Оргун жестом повернул гололит, изучая оборону цитадели.
— Я поведу половину своих сил на штурм здесь, — сказал он, указывая на укреплённую сточную трубу на склоне, у основания горы.
— Мы будем словно лёгкий ветерок — быстрые и бесшумные. И когда мы приблизимся к нужной точке, подразделения поддержки начнут лобовую атаку на десантных капсулах и шаттлах. Ещё одна руна появилась у подножия крепости, среди складов оружия и алхимита.
— А когда предатель предпримет попытку помешать нам, я нанесу решающий удар и покончу с ним. Я отомщу за Чогорис.
— И вместе с этим нанесёшь тяжёлый удар Тирану, — задумчиво произнёс Габеш.
— Мудрая стратегия. Пойдём, туслах, я хотел бы поделиться с тобой кое-какой мудростью, прежде чем ты уйдёшь.
На прощание они поклонились грозовому пророку и вышли из комнаты через окованную сверкающей медью дверь. Выйдя из темноты космодесантники попали в длинный коридор с высоким потолком. По одну сторону коридора стояли ряды трофеев Белых Шрамов — покрытые серебром головы именитых врагов. Рядом с головами военачальников хаоса висели черепа инопланетных чудовищ и ведьм-мутантов, каждый из этих трофеев был с гордостью насажен на острие охотничьего копья. С противоположной стороны были установлены высокие окна, выходили на равнины Чогориса. Оргун знал, что в искусно сработанных окнах были мастерски спрятаны защитные устройства, которые в любой момент были готовы отразить нападение на Цюань-Чжоу. Он уже видел их в деле.
Космодесантники продолжили идти по коридору.
— Это задание поручили тебе не случайно, Оргун. Я просил за тебя. У тебя есть больше причин ненавидеть этого ублюдочного сына варпа, чем у любого из нас. Я знаю, что тобой движет. Знаю бремя, которое ты несёшь. После обороны Чогориса я увидел в тебе потенциал и, как ты уже знаешь, порекомендовал назначить тебя туслахом.
Капеллан повернулся к Оргуну, в его глазах горел огонь.
— Это не только шанс, но также и выбор. Ты уже сотни раз оправдывал моё доверие, Оргун, но тебя по-прежнему сковывает ярость. Ты должен быть выше этого. Стань чем-то большим, чем просто мстителем. Я верю, что перед тобой лежит великая судьба, но твой путь омрачён гневом.
Габеш указал на ближайшую реликвию — голову гигантского орка. Серебряное покрытие трофея уже успело потускнеть от времени, ведь это был один из самых древних артефактов этого зала. В далёкие времена его заполучил сам примарх.
— Вспомни судьбу Кагана, величайшего воина нашего ордена. Он одержал множество побед и собрал несчётное количество трофеев, но в своём стремлении преследовать врага до конца он был потерян для нас. Возможно, если бы у примарха был выбор, он бы снова принял такое же решение, мы не можем этого знать. Но это был его выбор.
Оргун окинул взглядом залитую солнцем степь.
— Великий Джубал-хан тоже пострадал за своё рвение.
Капеллан пристально посмотрел на Оргуна.
— Путь Великого хана снова изменился. И хотя сейчас он заперт в своих покоях, глаза Джубала видят всё, что делают его воины, а его рука сильна так же, как
— Вы очень мудры, учитель. Я не стану рабом жажды мести.
Дальше они шли молча, пока не достигли большой двери, которая вела в оружейную комнату.
— Запомните эти слова, — сказал Габеш. — И продолжай помнить о них в грядущем. Там, где месть — это признание боли, долг — это самоценная награда.
— Спасибо, брат. Я буду держать эту мысль при себе.
— Хайджав.
— Возвращайтесь к нам, Хайджав.
— Почтенный Хайджав?
Сенсоры активировались, отобразив целый каскада данных. На мгновение он растерялся, ошеломлённый потоком информации. Датчики мониторинга атмосферы, индикаторы состояния, диагностические отчёты. Сервоприводы в ногах дёрнулись и напряглись, удерживая торс. Расположенный в его сердце реактор запульсировал, и в сенсориуме зазвенели предупреждения о перегреве.
— Спокойно, Хайджав. Не для того я месяцами ухаживал за вашим могучим телом, что бы вы всё разрушили.
Дредноут отбросил большую часть окутывающих его данных, сосредоточившись на одном только голосе.
— А, тот-же. Вот. Видитеменя?
Он видел. Приёмник визуальных сигналов показал высокого воина в доспехах технодесантника. Устройства показывали лишь состав бронепластин и слабые места доспеха, но он каким-то образом понимал, что они были красного цвета.
Кастраферрум-дредноут был окружен клубами дыма, которые резкими порывами вырывались из расположенных по всему помещению механизмов. Он не ощущал дуновения ветра, но приводы компенсировали его воздействие на корпус. Дредноут повернул торс, чтобы осмотреть ремонтный отсек. Сервоприводы зажужжали, а визуальные сенсоры стали отслеживать развивающуюся на ветру ленту, пока не дошли до огромного портала справа, через который открывался панорамный вид наружу. Инстинкты воина ожили и зазвенели новые сигналы сенсоров.
Вокс-излучатели дредноута разразились треском помех, прежде чем прозвучал его голос:
— Мы на Чогорисе...
— Да. Я пробудил вас ото сна, поскольку орден вновь нуждается в вас. Меня зовут Биргуун. Вы меня не узнали?
— Воспоминания возвращаются, — ответил он после паузы. — Я узнаю тебя. Ты починил эту машину после того, как она была повреждена во время… Гостейна, вторжения тиранидов. С тех пор ты несколько раз призывал меня, чтобы я мог поделиться с остальными своей мудростью.
Еще одна пауза.
— Мы победили на Гостейне?
Биргуун улыбнулся.
— Да, победили. Джохатен-хан оказал вам честь в своём отчёте.
— И теперь… тебе снова нужен мой совет, кузнец?
— Не в этот раз. Я должен подготовить вас к войне. Вы станете участником легендарной охоты, почтенный! — Технодесантник подошёл к подъёмнику, на котором стоял дредноут, и подключил к машине инфошип.
— Сейчас я загружу информацию о миссии, но доставят вас на десантной капсуле. Ваша цель — настоящий монстр. Он совершил ужасное преступление против нашего ордена, но его грехи перед машиной ещё серьёзнее. Биргуун посмотрел на череп в шестерне на своём нагруднике. — Когда-то он, как и я, носил Махина Опус[3], но отвернулся от святости Омниссии. Теперь этот негодяй оскверняет своё ремесло, даруя жизнь созданным им машинам при помощи заключения в них демонических сущностей. Биргуун согнул закованные в броню руки, будто держал в них шею врага. Затем технодесантник перешёл к проверке боезапаса штормболтера.
— Предатели, подобные Васку — это поистине низшие существа, — прорычал Биргуун.
Реактор дредноута вонь активировался и люмены вспыхнули вместе с сигналами тревоги. Технодесантник подошёл к когитатору, быстро нажимая руны.
— Успокойтесь, Хайджав! Приберегите свою ярость для Васка.
Боевая броня часового представляла собой лоскутное одеяло из деталей различных силовых доспехов, которые владелец объединил шипастой отделкой и цветами Красных корсаров. На нём так же был искажений шлем модели "Максимус", забрало которого украшали зазубренные медные клыки. Горжет венчало злобно ухмыляющееся лицо, в глазницах которого горело тёмное пламя. С пояса свисали металлические диски, на лицевой части которых были выгравированы рунические знаки, а рядом висели черепа, на некоторых из которых ещё сохранились лоскуты кожи и пряди волос. Рукоять болтера была отделана кожей рептилии, а на корпусе виднелась потёртая метка в виде когтя — знак избранных Тирана.
Когда Оргун взглянул на отталкивающий символ, вырезанный на наплечнике воина-предателя, то у него перехватило дыхание. Он опустил магнокль.
— Уберите его, — сказал туслах.
Раздался одиночный выстрел, и шлем космодесантника хаоса лопнул, а из разбитых глазных линз брызнула органика. Тело упало, откатившись назад от удара идеально пущенного снаряда «Палач». Мёртвый космодесантник с грохотом ударился о пластальную сторожевую башню.
Оргун и его отряды уже пришли в движение. Белые Шрамы растянулись вдоль укреплений перед сточной трубой и теперь направлялись к отдалённому бункеру. Яркие солнечные лучи резко контрастировали на фоне тусклой каменной кладки укреплений.
— За мной, сыны Чогориса! Быстрее беркута при попутном ветре!
Стоящий рядом с Оргуном сержант заступников по имени Джамал перемахнул через невысокую баррикаду. Его броня модели «Тактикус» делала и без того высокого воина на целую голову выше Оргуна, но лейтенант легко поспевал за своим боевым братом. Его доспех модели «Корвус» носили воины Белых Шрамов на протяжении десяти тысячелетий, и потому его машинный дух очень хорошо приспособиться к скорости.
Джамал открыл приватный вокс-канал.
— Этот Кинджал — отличный стрелок, а, туслах?
— На фоне твоих умений этот выстрел выглядит просто, — ответил Оргун.
— Не будь я так хорош в обращении с клинком, до сих пор ходил бы в устранителях, — сказал Джамал, бросив взгляд на своего командира. Неровный шрам, пересекавший его щеку, казался бледным на фоне загорелой кожи.
— Воистину, ты проклят, — со смехом сказал Оргун. Не останавливаясь, он посмотрел на камнебетонный пик, возвышавшийся над ними, и проверил хронометр в шлеме. Оставшаяся часть его сил должна была начать боевое развёртывание там менее чем через час. Группа Оргуна высадилась незамеченной и проникла за внешнюю оборону крепости, но перед проникновением в саму крепость им нужно было дождаться вспомогательной атаки. В противном случае Белые Шрамы рискуют угодить прямо под орудия и клинки многочисленных сил Васка.
Бункер, к которому они бежали, был теперь всего в сотне ярдов. Джамал уже нацелил болтер на бронированную дверь.
В шлеме Оргуна прозвенело уведомление от сержанта Бату.
—
— Постой, — приказал Оргун, прижимаясь к стене бункера и жестом показывая отделению Джамала подойти. — Подождите, пока мы не окажемся внутри, Бату. Потом глушите связь. Ответственный командир в первую очередь доложил бы о бреши в обороне, но хищный налётчик… он может просто разузнать всё самостоятельно.
Дверь бункера со скрипом открылась. Изнутри вышел Красный Корсар, Оргун ворвался внутрь, держа перед собой меч, а оказавшегося позади предателя уложили воины Джамала. Оргун в этот момент подрубил ноги другому воину в тёмном бункере. Лейтенант взмахнул клинком и вонзил его в грудь поверженного врага.
Невысокое помещение освещалось лишь через узкие смотровые щели в стенах и светом нескольких мониторов. Полумрак осветился яркой вспышкой, когда чемпион хаоситов активировал пару молниевых когтей с длинными лезвиями.
— Сколько вас? — Голос еретика с хрипом вырывался из пересохшего горла.
Оргун держал клинок перед собой, направив острие в голову чемпиона. Древний воин был без шлема, но на его скулах и бровях виднелись изогнутые костяные наросты.
— Более чем достаточно, — ответил Оргун, поворачиваясь, чтобы закрыть за собой дверь, в которую вошли Джамал и один из его заступников.
— О, очень сомневаюсь, — ответил еретик.
Еретик двигался невероятно быстро. Казалось, что он даже не сделал рывка, но оказался у самого клинка Оргуна, шипастый наплечник врезался в меч с такой силой, что лейтенанта отбросило назад. Создавалось впечатление, что еретик был окружён танцующий тенью, будто он был окутан подрагивающей паутиной.
Как только Оргун упал на землю, когти еретика впились в грудину воина, который последовал за Джамалом. Одним рывком Красный Корсар разорвал заступника надвое.
Крик Джамала потонул в грохоте его же цепного меча. Он замахнулся, целясь в пояс чемпиона. Еретик уже развернулся, отражая удар сержанта одной рукой и целясь ему в лицо другой. Джамал уклонился от рубящей атаки, нанося ответный удар в живот. Острые, как алмаз, зубья зарикошетили по бункеру, когда Красный Корсар сжал цепной меч скрещёнными молниевыми когтями. Двигатель цепного меча заглох.
Затем Оргун нанёс удар со спины и острие клинка вырвалось из перекошенного предательского рта.
— Ещё чуть-чуть, и он бы тебя достал, — сказал лейтенант, поднимаясь с колен и откашливаясь. Когда он вытащил клинок, пронзённое тело упало на пол.
Джамал горько рассмеялся, вытирая кровь с лица.
— Ты бы уже был мёртв, если бы не мы с Субеком. — Он подошёл к растерзанному телу у двери.
Оргун поморщился. Преимущество его отряда заключалось во внезапности; его стратегия не предусматривала потерь при проникновении в крепость. Он ворвался в бункер в спешке, и не был уверен, что двигало им в тот момент — месть или долг.
Оргун положил руку на наплечник своего сержанта.
— Благодарю тебя, брат. Мы вернём Субека домой, в погребальные храмы Кардунна[4]. Но сейчас мы должны действовать, иначе упустим шанс, за который он заплатил жизнью. Оргун указал на один из мониторов. — Под нами находится труба, которая ведёт в самое сердце логова Васка.
Рампы распахнулись, шипя пневматикой. Ветер и снег ворвались в десантную капсулу, когда дредноут ступил на широкую площадку сборочного цеха, в центре которой образовалась воронка от удара капсулы.
По всей площадке стояли подданы с бронированными ящиками. На востоке, в направлении их добычи, возвышалась высокая каменная стена с чёрными, железными воротами посередине. На крутой стене лежал снег, но на воротах снег не оседал. Они были усеяна высохшими трупами и испещрены зазубренными рунами, которые сенсоры дредноута отказывались распознавать.
Уже слышались выстрелы — крупнокалиберные снаряды
Ауспик показывал более десятка обороняющихся — смертных в рваных шинелях и шипастой броне. Они прятались за камнебетонными зубцами на вершине стены, ведя огонь по наступающим Белым Шрамам из автоматов. По дороги к воротам Хайджав открыл огонь из штурмовой пушки, посылая плотные очереди снарядов, которые оставляли следы на каменной кладке и разрывали солдат, в которых попадали.
Какой-то негодяй с налитыми кровью глазами, которые виднелись даже через линзы, удерживал гранатомёт на высоком парапете слева. Первая мина попала по верхней части лобовой брони дредноута, повредив керамит и оставив обожжённый шрам на блестящей белой краске.
Прежде чем еретик успел сделать второй залп, стоящий слева от дредноута заступник снёс ему голову.
— Не беспокойтесь, почтенный древний, мы не подпустим врага к вашим флангам, — крикнул молодой воин. Он остановился за ящиком и снял шлем, открыв ухмыляющееся лицо и тёмную щетинистую полоску волос на голове. Заступник сделал глубокий вдох.
— Меня зовут Барутай, из отделения Гатоха. Меня называют Сыном Бури. И это прекрасно — отомстить тем, кто разорил Чогорис, не так ли?
Барутай широко раскрыл рот, поймав снежинку на язык. Он нахмурился и несколько раз сплюнул себе под ноги, прежде чем надеть шлем.
— Их поганый дух отравляет всё вокруг.
Снежинки с шипением превращались в пар, когда касались ствола штурмовой пушки дредноута. Он продолжал обстреливать стену, приближаясь к воротам с каждым громоподобным шагом.
— Нога этих ят-скотов[5] никогда не ступала на Чогорис, — ровным голосом произнёс вокс-излучатель дредноута. — Час расплаты настанет только тогда, когда мы отыщем их хозяина.
— Сержант, мелта-заряды, — крикнул Барутай, указывая на ворота.
— В этом нет необходимости, — ответил Хайджав, с грохотом врезав кулаком по воротам.
Кулак дредноута был украшен каллиграфически выведенными хорчинскими иероглифами, а короткие пальцы обвивали разрушительные поля. Столкнувшись с воротами кулак выбил сноп искр, разорвав металлическую обшивку, но сами ворота выстояли. Дредноут отвёл кулак, развернув торс в сторону и сделал несколько шагов назад, чтобы нанести новый, титанический удар. И когда он его нанёс, ворота ворота распахнулись вовнутрь, а их сломанный запорный механизм вылетел во двор, растворившись в снегопаде.
Дредноут шагнул вперёд, раздвигая проломленные панели ворот. Три отделения заступников ворвались в крепость вслед за ним. Внутренний двор окружило ещё большее количество культистов, поливая атакующих космодесантников огнём. На дальней стороне двора зияли входы в три огромных туннеля.
Барутай не отходил от Хайджава.
— Какой удар! Метко пущенному копью шит не помеха, а? Должен сказать, для меня большая честь сражаться бок о бок с воином, что принёс такую жертву.
Дредноут нацелил пушку на привод охлаждения в верхнем гулу площадки, издав при этом всплеск белого шума, который можно было принять за ворчание. Хайджав открыл огонь и ствол штурмовой пушки загудел, переходя на рёв.
Охлаждающий привод взорвался, выбросив в сторону ближайших культистов облако чёрного дыма и поток раскалённой добела плазмы. Те, кого не задело взрывом, бросили позиции и убежали обратно в крепость, забыв о нападающих.
— Они бегут, не дождавшись начала охоты! — крикнул Барутай, стреляя по убегающим. — Будем надеяться, что в этой цитадели найдётся более достойная добыча.
— Наша цель уже близко, — медленно ответил Хайджав, — И это не смертный культист. Он старый как мир предатель, с демонами в качестве подручных. Держи свой ум острым, как клинок, юный брат.
Барутай, не сбавляя шага, сменил магазин и осмотрел уходящий в темноту тоннель впереди.
— Ваше беспокойство свидетельствует о мудрости, древний, — ответил Барутай. — Я должен спросить, как вы получили своё прозвище? Почему вас называют «Хайджав»?
Молчание дредноута нарушало лишь жужжанием сервоприводов и глухой стуком тяжёлых шагов.
— Наконец-то, вопрос, — ответил древний монотонным голосом. — Хочешь чему-то научиться? Ты…
По двору разнёсся рёв — вопль чудовищного, искажённого омерзительными механизмами зверя.
Перед ними, тоннеле, появились две демонические машины в форме собак. Тела существ были закованы в багровые пластины, а по видневшимся за бронёй кабелям скользили языки пламени. Из боков «собак» торчали отмеченные рунами выхлопные трубы, из которых валил обжигающий дым. Одно из этих кошмарных созданий несло на плечах пару шипящих плазменных пушек; и ещё один, сочащийся пламенем ствол, торчал из её пасти. Второе существо обладало массивными челюстями, как у выращенного в ямах мастиффа и передвигалось на огромных, потрескивающих тёмной энергией металлических лапах.
Демонические машины атаковали, и Белые Шрамы бросились в укрытия.
Барутай бежал, пригнувшись, когда над головой заструилась зеленоватая плазма. Одного из его товарищей по отделению задело выстрелом и его керамит расплавило за мгновение до смерти самого космодесантника. Несколько заступников открыли по машинам прицельный огонь из болтеров и запустили гранаты из подствольных гранатомётов, но их огневая мощь казалась для этих существ лёгким дуновением ветра.
— Мерзости. Голос дредноута звучал бесстрастно, но при этом настолько громко, что перекрывал грохот орудий демонических машин. Штурмовая пушка окатила ближайшую машину градом разрывных снарядов.
—
Дредноут с рёвом двинулся вперёд.
— Мы покончим с вами, а затем разберёмся с тем, кто вас породил.
По логову Васка разнеслись звуки серен. Группы культистов натянули на себя грубые пластинчатые доспехи, схватили оружие и устремились к назначенным им постам. Около дюжины еретиков-астартес проверили оружие и ждали приказа своего повелителя.
— Эти псы решили напасть на самое защищённое место? Обычно они проявляют больше благоразумия, — сказал Васк, и его голос напоминал скрежет древних шестерёнок. Кузнец войны стоял на возвышении и изучал широкий дисплей, на котором были видны оборонительные сооружения крепости. Васк был облачён в искусано сделанную силовую броню, дополненную металлическими пластинами на плечах и поножах. Череп еретика покрывали татуировки из тайных символов и алгебраических вычислений. Свисающие со спины Кузнеца механодендриты змеились, подключаясь к портам дисплея.
— Горстка воинов, идущих в лобовую атаку… О чём отродья Хана вообще думали?
Оргун наблюдал за их разговором с платформы в нескольких ярдах над пластальным полом пещеры. Они сидели там вместе с отрядами Джамала и Бату. Неподалёку лежали тела отмеченных варпом охранников. Из кузниц под ними поднималась волна пахнущего железом пара, но и он не мог скрыть от глаз все ужасы владений Васка. По кругу платформы, с которой Кузнец Войны командовал обороной крепости, стояли восемь шипастых алтарей. От них расходились покрытые патиной каналы, ведущие к огромным тиглям, в которых шипел и брызгал расплавленный металл. За ними, ближе к восточным воротам крепости, находились сборочные цеха. Над мастерскими висели огромные цепи с блоками, готовые в любой момент поднять выкованные в крови детали для тварей Васка; каркасы и бронепластины. Ещё дальше Оргун мог разглядеть верхушки огромных загонов, на которые были натянуты ещё более массивные цепи с выгравированными на них связующими рунами. Белые Шрамы были достаточно близко, чтобы слышать скрипучий голос Васка, но не могли подойти ещё ближе не выдав себя.
Оргун железной хваткой сжал рукоять меча и уставился на свою цель.
— Шрамы хотят отомстить за Мундус-Планус, господин, — ответил Красный Корсар в роскошных доспехах. — Они так отчаянно жаждут насадить наши головы на пики, что забывают, что у нас есть свои. Сказав это, еретик с гортанным смехом поднял булаву с острым лезвием.
— Нет, — отрезал Васк. — Когда мы сражались на их родном мире, Шрамы никогда не атаковали в лоб без плана. Они стремились использовать нашу численность против нас самих даже тогда, когда это дорого им обходилось и старались выбирать самые выгодные для себя бои. Шрамы здесь не для того, чтобы тратить свои жизни впустую. Кузнец Войны повернулся к своим Красным корсарам, его запавшие глаза искали взгляды чемпионов.
— Но в этот раз мы сделаем выбор за них. Я опустошил хранилища душ и отправил свои творения на нападавших. Культисты тоже могут немного отвлечь внимание. Вы останетесь здесь, со мной, в качестве арьергарда. Как и моё самое ценное творение.
Напоминающая огромного механического паука машина, взобралась на платформу и нависла над Васком. Брюшко существа раздувалось от зловещей энергии. Прежде чем продолжить, Васк взглянул на машину.
— Кюулак. Собери свой отряд и убедитесь, что наша защита не порвана.
Чемпион-предатель двинулся прочь, его шаги сопровождались лязгом шипа, который заменял ему левую ногу от колена. Оргун не сомневался, что чемпион уже пытается связаться со своими подчинёнными в горной крепости. Времени оставалось в обрез.
— Отряд Кинджала, докладывайте, — сказал он лаконичным тоном.
— У нас нет времени, сержант, — гневно ответил Оргун.
Отвлекающий манёвр сил поддержки продлится недолго. Мог ли он позволить себе ещё мгновение промедления? Васк был так близко, что Оргун почти мог дотронуться до него. Его сердца забились быстрее.
Оргун на мгновение поймал взгляд Джамала, прежде чем сержант отвернулся. Туслах моргнул, переключившись на общий вокс.
— Мы выдвигаемся немедленно. Отделение Бату, заглушите их вокс и прикройте нас огнём с текущей позиции. Кинджал, стреляй, как только будет возможность. Джамал — со мной.
Оргун, Джамал и его оставшиеся заступники как один спрыгнули с платформы, огонь по еретикам на соседней платформе они открыли уже в воздухе. Лазутчики Бату поддержали их огнём сверху. Ближайших Красных Корсаров сразило шквалом болтов.
Остальные предатели быстро пришли в себя и бросились навстречу атакующим Белым Шрамам. Стоящий позади них Васк с довольным выражением лица потянулся за тяжёлым кузнечным топором. Демонический паук встал перед кузнецом войны и перелез через перила платформы.
Оргун выстрелил из пистолета в предателя, за которым волочился кольчужный плащ. Когда космодесантник хаоса повернулся плечом, чтобы встретить снаряд, окутанный разрушительным полем клинок Оргуна пронзил его живот, едва не разрубив надвое. Оргун зарычал и бросился на другого Красного Корсара.
Джамал сражался с вооружённым булавой еретиком. Вместо сломанного цепного меча у сержанта был изогнутый боевой нож. Оргун увидел, как брат уклонился от размашистого удара булавы, поднырнул под блок предателя и вонзил клинок между бронированным бедром и нагрудником. На пол хлынул поток крови, а предатель пошатнулся и выронил оружие. Джамал уже перешёл к следующему противнику, предоставив раненую жертву отделению Бату.
— Джамал, мне нужно, чтобы ты вывел из строя эту раздутую демоническую машину, — позвал Оргун. — Варповый кузнец не должен сбежать.
— Клянусь честью, туслах, — ответил Джамал, обмениваясь ударами ещё одним Красным корсаром.
— Отделение, за мной. За Кагана! — Джамал выстрелил в линзы над жвалами демонической машины, и та рванулась к нему, поднимая передние лапы для удара.
Оргун убрал клинок от горла своей жертвы и стал подниматься к платформе, не сводя глаз с Васка.
— Только ты один? — Васк взглянул на Оргуна, прежде чем вернуться к осмотру развернувшейся внизу битвы. — Это самоуверенность или излишняя самоотдача?
Оргун выстрелил из пистолета, но тот попал в энергетическое поле. В воздухе запахло озоном.
— Сыны Чогориса не забывают. Каким бы ни было твоё колдовство, я отомщу за твои злодеяния.
— Значит, самоотдача. — Васк рассмеялся, и его морщинистые губы обнажили острые металлические зубы. — Я что, сжёг твоё любимое пастбище?
Оргун сдержал рык, убрал пистолет в кобуру и взялся за клинок обеими руками. Слова Габеша резанули его по сердцу. «
— Ты убил моих кровных братьев. Моё отделение. Твоя смерть не вернёт долг, но подарит им отмщение.
— Тогда тебе лучше поторопиться, — рассмеялся Васк.
Варповый кузнец многозначительно посмотрел туда, где отделение Джамала окружило паукообразную машину. Болты рикошетили от конечностей и раздутого тела демонической машины. Оргун в ужасе наблюдал, как машина схватила Джамала и оторвала ему ногу своими острыми жвалами. Ещё одного Белого Шрама залило пламенем, вырвавшимся из раздутого брюха монстра, пока Джамал изо всех сил пытался выбраться из зоны досягаемости паука.
Оргун позволил ярости вести его. Адреналин заструился по венам, и он сделал выпад, целясь в корпус Васка. Топор кузнеца взметнулся вверх, блокируя удар. Скорость этого движения нельзя было объяснить даже сверхчеловеческой физиологией астартес. Оргун увидел в навершии топора сверкающий глаз, спрятанный в нервном шраме на лезвии. Глаз моргнул.
Васк крутанул топор, и от шлема лейтенанта разлетелось множество раскалённых искр.
Отшатнувшись, Оргун швырнул повреждённый шлем на пол. Кровь стекала с его головы, превращаясь в маску. Туслах снова шагнул к Васку, держа меч в левой руке. Варп-кузнец замахнулся, чтобы ударить его по голове, но Оргун увернулся, переложил меч в правую руку и рубанул сверху вниз, врезавшись в противника плечом.
Васка отбросило назад, и он врезался в стоящие на краю платформы когитаторы. Варп-кузнец моргнул, ахнув, когда его топор упал на пол вместе с сжимающей рукоять рукой.
— Твоя оборвётся закончится здесь, — выплюнул Оргун.
Васк зарычал, и механодендрит изогнулся, чтобы поднять топор. Благодаря неестественным дарам его покровителей левое запястье предателя уже покрылось чёрной коркой.
— Твоё стремление отомстить — это детская истерика, сын Чогориса. Ты ничего не знаешь о ненависти.
Из вокса Оргуна донёсся надрывистый голос Кинджала:
—
Раздался влажный хруст, и связь оборвалась.
Затем платформа подпрыгнула, когда что-то огромное упало сверху и с грохотом приземлилось между Оргуном и Васком.
Демоническая машина не поддавалась описанию. Она передвигалась низко, на шести конечностях с лезвиями. Вдоль её сегментированной спины тянулся ряд зазубренных шипов, обрамленных нездорово-зелёным пламенем. Голова существа представляла собой отвратительную мешанину из острых, железных зубов и алых линз. Прежде чем лейтенант успел среагировать, существо навалилось на него сверху, вдавливая в стальную обшивку. Оргуна обдало запахом тухлого мяса. Прижав его руки своими похожими на когти передними конечностями, машина попятилась назад, сегменты его насекомоподобного тела подрагивали в предвкушении.
Оргун отвернулся. А Васк поднял отрубленную руку и улыбнулся ему, сверкнув острыми зубами.
Затем демоническая машина вонзила голову в торс туслаха, погрузив острые зубы в силовую броню. Боль была невыносимой, но Оргун не мог думать ни о чём, кроме довольной ухмылке Васка.
Когда в глазах потемнело, он увидел чистое голубое небо и бескрайнюю равнину с колышущейся на ветру травой. Неосквернённый Чогорис.
Дредноут сжал огнедышащую голову демонической машины и потянул. Когти волкоподобного существа стали царапать по его броне, пока шея механического отродья не разорвалась в снопе искр и брызгах горячего масла. Демоническая машина рухнула на пол. Из разбитой оболочки вырвалась какая-то сверхъестественная сущность и по всему двору разнеслось эхо его вопля.
Остывающие стволы штурмовой пушки шипели на холодном воздухе. Бронированное тело Хайджава было покрыто царапинами, а некогда сверкающая, белоснежная краска почернела от копоти и брызг демонического ихора.
Хайджав, пошатываясь, двинулся вперёд, к туннелю. Было заметно, что сервоприводы одной ноги уже почти отказали. В живых осталось лишь несколько его братьев — остатки высадившегося неподалёку отделения.
— Я обязан вам жизнью, Хайджав, — сказал один из выживших. Это был Барутай, молодой хвастун. — Эта тварь нависла прямо надо мной.
— Ты хорошо стреляешь. Монотонный ответ дредноута и его слова эхом отразился от стен туннеля. — Но тебе не следовало покидать укрытие. Храбрость приведёт тебя к гибели, Барутай.
— Остальные тоже так говорили... Но я прислушаюсь к вашим словам, мудрейший. — Барутай посмотрел на покрытый шрамами саркофаг дредноута, который раскачивался взад-вперед в такт поступи машины.
— А теперь скажите мне, почему Хайджав? Это имя означает «ищущий освобождения»… Какого рода освобождение вам нужно?
— Я... однажды я потерпел неудачу. Подвёл тех, кто мне доверял. — Он сделал короткую паузу. — Я подвёл себя, и я искуплю вину.
— Именем орду, я надеюсь, что вскоре вы обретёте освобождение. Возможно, вы даже искупите свою вину сегодня?
Дредноут разразился лаем помех.
— Возможно, Сын Бури.
Остатки ударного отряда веером высыпали из туннеля, окружая варп-кузнеца. Тот стоял на возвышении из чёрного камня, окружённый телами облачённых в мантии смертных. Людей поместили в ритуальный круг и принесли в жертву. Лезвие предательского топора было мокрым от крови, а на его поверхности виднелись моргающие глаза. Вокруг плеч Васка играл нимб из зелёного пламени, окружая татуированный череп, из которого торчали два маленьких рога.
— Он убил собственных слуг, — сказал Барутай. — Этот предатель пытается заручиться помощью якши.
Ауспик дредноута обшарил зал, выискивая среди искусно выполненных скульптур и каменных порталов балконы, ведущих в другие помещения.
— Здесь есть что-то ещё. Мы ещё не встретили его последнее творение.
— Подходите, пастухи, заберите свой трофей, — сказал варп-кузнец. Механодендриты вились вокруг космодесантника хаоса словно змеи. Голос Васка отдавался зловещим эхом, как будто какой-то дух шипел одновременно с его словами.
Затем, позади Васка на дыбы встало насекомоподобное чудовище. Демоническая машина перепрыгнула через возвышение и приземлилась на двух Белых Шрамов, пронзив тех передними конечностями и выбив из каменных плит искры. Вытащив из безжизненных тел свои бритвенно острые конечности, монстр бросился к дредноуту. Древний отбросил существо штурмовой пушкой, и осколки паучьих линз-глаз разлетелись по залу.
Демоническая машина развернулась, пронзив ещё одного заступника хлёстким ударом металлического хвоста. На пол хлынул фонтан крови. Барутай укрылся за упавшей статуей обстреливая существо из болтера. Каждый выстрел оставлял на панцире порченной машины воронку.
Штурмовая пушка Хайджава вновь настигла чудовище, на этот раз оторвав ему нижние конечности вместе с кабелеобразным хвостом. Из ран засочился чёрный огонь. Демонический-инсектоид попытался скрыться, волоча за собой повреждённый повреждённое брюшко. Он начал карабкаться по стене, выбивая искры из тёмного камня. Но дредноут неуклюже ринулся вперёд, прижав повреждённый сегмент машины ногой к полу.
Голова и передние конечности чудовища изогнулись, в штурмовую пушку вцепилось множество зубов, но древний схватил демоническую машину за шипастую спину и сжал могучие пальцы, от чего сервоприводы заскрипели. Штурмовой болтер тоже заговорил, масс-реактивные снаряды откалывали фрагменты брони и кромсали скрытые за ней трубки из плоти и металла. Наконец, Хайджав рванул силовой кулак, разорвав демоническую машину надвое.
Васк спрыгнул с возвышения, чтобы выпотрошить одного из Белых Шрамов. Сержанта рваными движениями потянулся за выпавшим и рук пистолетом, но механодендрит предателя разинул пасть и размозжил ему череп.
— А теперь, — сказал дредноут, и его вокс-излучатели затрещали от помех, — ты.
Хайджав убрал ногу с разбитой демонической машины и неровными шагами направился к Васку. Барутай и трое других воинов прикрывали древнего огнём.
Васк стоял спиной к основанию помоста, кружа и размахивая топором слева направо. Левая рука предателя теперь представляла из себя пришитое к запястью бионическое лезвие.
— Сыны Чогориса не забывают, — сказал Хайджав.
Лицо Васка расплылось в довольной ухмылке.
— Ты! — сказал он, широко раскрыв глаза. — Ты просто не мог меня упустить. Варп-кузнец покачал головой, и от его рогов повеяло пламенем.
— Интересно, сколько миров сгорело, пока ты искал меня... Предатель уставился на саркофаг Хайджава, как будто мог увидеть изувеченное тело, спрятанное внутри. Улыбка не сходила с его лица.
— Какую цену ты заплатил.
Затем Корсар ударил топором по повреждённой ноге дредноута. Лезвие вонзилось глубоко в бронь и механизмы под ней. Хайджав пошатнулся, раскачиваясь взад-вперед, пока вторая нога не взяла нагрузку на себя.
— Здесь твоя жизнь будет окончена, — нараспев произнесли вокс-излучатели дредноута.
Хайджав схватил один из механодендритов Васка и развернул торс. Варп-кузнец потерял равновесие, завалившись вперёд, Затем дредноут повернулся в другую сторону швырнул Васка на помост и кости предателя захрустели при встрече с каменными плитами.
Васк попытался подняться на ноги, опираясь на длинную рукоять топора, но изломанное тело больше не могло его удержать. Он прислонился к возвышению.
— Ты... — прохрипел Красный корсар. — Ты понапрасну… тратишь свою ненависть.
Дредноут, с воем сервоприводов, занёс свой кулак.
— Я исполняю свой долг.
Затем, со звуком, похожим на звук падающей на планету десантной капсулы, Хайджав превратил верхнюю половину тела Васка в кашицу из расплавленной плоти и разорванного металла.
— Значит, он будет жить?
— Будет, капеллан Габеш. Его органы были практически разрушены, но новая форма поддержит его тело. Технодесантник посмотрел на саркофаг дредноута. — Он нас не слышит. Пройдёт много недель, прежде чем он оправится настолько, чтобы вновь отправиться на войну.
— Благодарю, брат Биргуун, — сказал Джамал, переминаясь с ноги на ногу. Сержант всё ещё привыкал к бионике, которая теперь заменяла ему правую ногу. — Я навещу его, когда позволит служба.
— Благодари эмчи[6], — сказал Биргуун. — Апотекарии сказали, что им никогда не удавалось стабилизировать состояние воина, получившего такие повреждения. Просто доставив его сюда, вы уже совершили славное деяние, сержант.
В открытый проход влетел беркут. Птица миновала вздымающиеся от машин потоки воздуха, села на неподвижный саркофаг дредноута и принялась чистить перья.
— Воля Оргуна не позволила бы ему покинуть нас, — сказал Габеш. — Он может многое дать ордену. Теперь Оргун идёт по новому пути и несёт иное бремя. Капеллан достал из висящего на поясе футляра кисть с чернилами и подошёл к сверкающему болезной корпусу дредноута.
— Пока Оргун не вернёт свой долг, его будут звать Хайджав, — сказал капеллан, выводя на саркофаге иероглифы.
— Ищущий освобождения. Будем надеяться, что он найдёт его прежде, чем его путь будет окончен.
1
На ее визоре что-то было.
Это не было самым важным — она знала это — но это было все, о чем могла думать коммандер Рива Вистрена. Она провела рукой по лицу, что-то вытирая. Кровь? Грязь? Или ей все это привиделось? В ушах звенело. Она осознала, что лежит на спине. Она ничего не видела из-за комков грязи, залепившей ее визор.
Она попыталась собрать воедино обрывки последних воспоминаний. Она и ее отряд удерживали хребет. Орда гнусных мертвецов была перед ней, примерно в пятидесяти ярдах, и лазерный огонь ее солдат удерживал их на расстоянии. Ее плазменный пистолет обжигал руки, убивая одного из неуклюжих мертвецов каждый раз, когда набирал заряд для выстрела. А сразу за ее спиной трещали автопушки их «Таурокса». Оружейный огонь подсвечивал бледный нездоровый окруживший их туман.
Затем послышался рев двигателей. Огромный темно-зеленый бронетранспортер незнакомой конструкции остановился в нескольких ярдах от их линии, рядом с «Химерой». Он издавал всепроникающий жужжащий звук, и она заметила, что он не касается гусеницами земли, а парит над нею примерно на ширине ладони. «Не может быть!» — подумала она. — «Святые ангелы? Рядом с нами?» Его задний люк открылся, и из машины вылезло пять огромных темных фигур…
А потом что-то случилось. Луч болезненно яркого света вырвался из тумана с правого фланга и ударил в одну из фигур. Со всех сторон доносился треск болтерного огня. Затем раздался ужасный вой, и что-то приземлилось посреди ее людей, и прежде чем она успела крикнуть: «Граната!» — перед глазами побелело, затем почернело, и вот она здесь.
Ей удалось стереть большую часть грязи с визора. В ней были вкрапления из розоватых комочков.
Встряхнув головой, чтобы прояснить сознание, все еще оглушенная взрывом, она огляделась. Бледный туман скрыл все вокруг. Все еще сжимая плазменный пистолет в руках, она поползла к неопознанной груде искривленных обломков, лежащей неподалеку, прямо под хребтом, который она удерживала несколько мгновений назад. Тяжело дыша, она спряталась за ним.
Звон в ушах стал стихать. Его сменила… тишина. Вернее, было почти тихо. Издалека доносились чириканье и стоны, от которых у нее свело челюсть, но еще хуже была эта тишина, и ей потребовалось мгновение, чтобы осознать причину.
Звук лазерного огня исчез.
Она медленно поползла к задней двери «Таурокса». Ее товарищи по отряду, видимо, куда-то ушли.
Хотя нет, вот они. Она увидела Джекпота, его воротник, как обычно, был поднят, что противоречило уставу: он получил осколочное ранение, оторвавшее ему кусок шеи. Тут был седовласый Бумер, ее лейтенант, с идеально выжженной дырой в груди, в которую она могла бы просунуть кулак. Ни один из них не двигался. По самому хребту были разбросаны обломки доспехов и куски плоти, которые, вероятно, принадлежали остальной части ее отряда.
Поблизости оказались и другие тела. Огромные темные фигуры воинов, которые на ее глазах вылезли из неопознанного бронетранспортера, были разбросаны вокруг. Они носили доспехи насыщенного темно-зеленого цвета, их лица скрывали шлемы. «Ангелы Императора!» — подумала она с благоговением и ужасом. Она изобразила знак аквилы и инстинктивно пробормотала молитву; только однажды она мельком видела одного из Астартес. Она была далеко от него: но даже тогда она не смогла сдержать дрожь. Она и представить себе не могла, что увидит так близко сразу пять великих Ангелов.
Она всем сердцем надеялась, что это все ей снится, но, увы. Тела лежали в неестественных позах, их броня была покрыта шрамами от попаданий болтов и осколков, местами были видны обожженные открытые раны, как у Бумера. Присмотревшись, она узнала плазменные ожоги. Их транспорт, чем бы он ни был, больше не парил, а лежал разбитый в грязи.
И вот из тумана вышел великан.
Он носил черную броню, очень похожую на доспехи Ангелов Смерти, но массивнее и явно древнее — броня терминатора, припомнила она брифинг. Его наплечники и поножи были отмечены шрамами многих боев, он гудел и скрипел при каждом движении, из пробоин вытекала какая-то жидкость. Он шел странной аритмичной походкой, как будто прихрамывая. Едкий и явно вредный для здоровья дым, вырывался из вентиляционных отверстий на его спине и двух курильниц, закрепленных на плечах. Его шлем не имел прорези для глаз; изогнутый клинок выходил изо лба, как рог. На его левом плече был золотой знак из трех черепов, образующих треугольник.
Он что-то говорил. Древний вокс жужжал, словно миллион мух, вьющихся над полем боя, полным гниющих мертвецов. Но она смогла уловить нечто похожее на смех.
— Это оказалось проще, чем я думал, — прогремел он. — Мои менее просвещенные родственники всегда меня разочаровывают.
В одной руке, так же легко, как она держала свой пистолет, он держал древний плазменный комбиболтер. С него капало масло и охлаждающая жидкость, и казалось, что он был изъеден ржавчиной и слизью, и все же каким-то образом его катушки все еще нестерпимо ярко сияли. Другая его рука превратилась в огромный зазубренный черный клинок с зеленоватыми линиями, бегущими по его поверхности, как вены по коже.
Она сразу поняла, что это тоже был ангел, но тут же отшатнулась от столь богохульной мысли. Она встречала и сражалась с полками Астра Милитарум, ставшими предателями, но разве Астартес могли пасть так низко? Мысль о том, что совершенные воины Императора тоже подвержены порче, не укладывалась в ее сознании.
Терминатор заметил, как дернулся одного из Ангелов, и медленно и почти заботливо опустился на колени рядом с ним. Затем он пронзил клинком горло павшего воина. Тот еще раз дернулся, и больше не двигался.
Еще один Ангел лежал ближе к ней, укрытый «Тауроксом». Со своей позиции она видела, что он тоже двигается. Броня на его ногах была разбита, а одно колено согнуто под неестественным углом, на его шлеме виднелась большая вмятина, но он был жив. Он лежал лицом вниз и пытался перевернуться на бок. Рядом с ним лежал болтер; его рука с видимым огромным усилием тянулась к нему.
Снова раздался гулкий шум: великан смеялся. Он подошел к раненному Ангелу и снова присел перед ним — на этот раз, придавив своим огромным бронированным коленом изуродованную ногу космодесантника. Астартес корчился, явно испытывая неимоверную боль, хотя если бы он и кричал, поврежденный вокс не издавал ни звука.
Спокойно отложив комбиболтер в сторону, великан протянул руку и осторожно перевернул Ангела. Затем он разомкнул зажимы на шлеме Ангела и снял его с ловкостью, непривычной для такого огромного и уродливого существа. Шлем скрывал довольно молодое лицо. Он был бледен и светловолос; на одной стороне лба виднелся большой багровый синяк, а на щеке засохла кровь. Его лицо пылало ненавистью, и — хотя это явно причиняло ему боль — он набрал полный рот слюны и плюнул в лицо великану. Коснувшись кожи, слюна громко зашипела. Снова раздался громкий смех. Затем великан потянулся и снял собственный шлем.
Его лицо сохранило правильные черты. Это было лицо сильного, уверенного в себе мужчины средних лет, несмотря на болезненную бледность кожи. Она поразилась, что оно могло принадлежать такому обрюзгшему, чудовищному воину.
Подготовка и опыт, в конце концов, взяли верх, и недавний шок начал рассеиваться. Она медленно подняла пистолет, пытаясь, не привлекая к себе внимания, прицелиться.
Терминатор снова заговорил, и теперь, когда он не использовал вокс, она могла слышать его настоящий удивительно чистый голос. Как и его лицо, он не подходил под внешний облик воина: глубокий, сочный бас, чистый, почти певучий. В нем все еще угадывалось веселье, когда он произнес: «Привет, младший брат!»
Плазменный пистолет Вистрены застыл. — «Что?»
Космодесантник нашел силы ответить. — Ты… мне не брат, — выдохнул он и снова попытался плюнуть, хотя на этот раз ничего не вышло.
Гигант подался вперед и провел клинком по щеке поверженного Астартес, рассекая кожу до кости. Зеленоватая жидкость с его кончика попала в рану. Затем он наклонился еще ниже и начал говорить тихим шепотом. Вистрена смогла уловить лишь несколько слов: предательство, труп, месть.
Затем великан встал. — Ко мне! — прогремел его сладкозвучный голос.
Словно ждали только его команды, из тумана начали появляться еще громадные фигуры, бронированные так же, как и первый, все были вооружены огромными топорами или мечами, с которых также сочилась какая-то мутная жидкость. В свободных руках они держали древние ржавые комбиболтеры или тяжелое оружие не знакомой ей модели. Она насчитала пять десантников Хаоса. Они молча расположились на гребне, за их спинами собрались шаркающие мертвецы. Один из них повернул голову в ее сторону, его глазные линзы, светящиеся болезненно-зеленым светом, смотрели прямо на нее.
Ее рука, держащая пистолет, непроизвольно поднялась. Ее униформа тихо зашуршала.
Услышав столь слабый шум, лидер гигантов с удивительной скоростью встал и развернулся лицом к «Тауроксу». Она увидела другую сторону его лица, вернее то, что от него осталось: кожа на щеке прогнила насквозь, а язык безвольно вывалился из-за сломанных зубов, глазница была пуста. Большой лоскут скальпа отсутствовал, обнажая подергивающиеся мышцы и пожелтевшие кости. Кабели и трубки входили в его нос и рот.
Она почувствовала, как к горлу подступила желчь, но пистолет уже захватил цель, и, даже испытывая ужас, она нажала на курок. Невероятно яркий луч вырвался из дула пистолета, попав в истерзанную половину лица гиганта, и, к ее изумлению, тот пошатнулся и упал с таким грохотом, словно где-то опустилась нога Титана.
Она пришла в движение. Она нырнула в кабину водителя «Таурокса» и захлопнула за собой дверь. При этом она заметила темную фигуру, метнувшуюся к задней двери. Был ли это Ангел или одна из мерзостей? У нее не было времени проверять это. Комбиболтеры гигантов уже стучали; она могла слышать их рев и взрывы болтов, ударяющих в броню транспорта. Она включила передачу и изо всех сил надавила на педаль. Гусеницы «Таурокса» ожили, и, перемалывая грязную землю, он сорвался с места, его задний люк все еще был распахнут.
2
Она гнала целый час, прежде чем осмелилась снизить скорость. «Таурокс» явно получил несколько попаданий; его трясло при движении и тянуло вправо. Она предположила, что вражеские болты повредили одну из четырех гусениц, или же — она сглотнула — что-то сумело зацепиться за задний люк и все еще держалось. Но транспорт все же ехал.
Уезжая, она видела великанов на экране заднего вида. Первый неподвижно лежал на земле; остальные двигались за ней, дула болтеров извергали огонь. Но они двигались медленно, некоторые хромали, как и их предводитель, и вскоре туман скрыл их из виду. Неужели одному из них удалось запрыгнуть внутрь? Он застрелит ее, как только она остановится? Не обращая внимания на протестующий лязг машины, она ехала дальше. Ее сердце было готово выскочить из груди. «Ангелы», — подумала она. — «Ангелы! И…» — Она не могла подобрать слов для тех других существ. — «Богохульство. Непристойные оскорбления света Императора. Падшие ангелы? Могут ли они вообще существовать? Она убила одного из них?» — Она продолжала гнать машину.
Она проехала еще около сорока миль, прежде чем отпустила педаль акселератора, и «Таурокс» остановился. Она побоялась открыть дверь, поскольку мысль о том, что она может найти за нею, была для нее слишком тяжела. Вместо этого она выскочила из кабины и, держа наготове плазменный пистолет, обошла машину, чтобы осмотреть повреждения.
Как она и ожидала, болт попал в щель между двумя звеньями правой задней гусеницы, разъединив их. Она надеялась, что это был не достаточно критичный ущерб. Затем она взяла себя в руки и, подняв пистолет, приблизилась к открытой задней двери.
Там, лицом вниз и ухватившись за поручень бронированной рукой, неподвижно лежал раненый Ангел, его ноги слегка торчали из отсека машины. Испытывая облегчение, она опустила пистолет и присела рядом с ним. Его лицо не скрывал шлем, глаза были закрыты. Ее нисколько не удивило, что свободной рукой он крепко сжимал болт-винтовку. Сделав знак аквилы, она осторожно наклонилась поближе, чтобы проверить его дыхание.
За долю секунды рука сжала ее горло, и она оказалась на спине на полу «Таурокса», а бледный окровавленный Ангел спокойно смотрел на нее сверху вниз. Она попыталась закричать, но ей не хватило дыхания.
— Имя и звание, гвардеец, — спокойно произнес он, немного ослабив хватку.
— Коммандер Рива Вистрена, седьмая рота, сорок третья карпатская стрелковая, — выдохнула она, ощущая огромный вес его доспеха.
Он отпустил ее и, вздрогнув, с усилием принял сидячее положение. Броня правой ноги была разбита, пластина на коленях отсутствовала.
— Боевой брат Клеребальд, Восьмая рота Темных Ангелов, — сказал он. — Благодарю за оказанную помощь. Я ранен. Сомневаюсь, что смогу ходить. Скажи, где мы находимся.
— Мы двигались на северо-запад от того места, где встретились, господин, — ответила она. — Мы проехали где-то тридцать пять или пятьдесят миль, в этом тумане приборы бесполезны.
— А враг?
— Они бросились в погоню, но мы оторвались. Кажется, я застрелила их лидера. Когда он упал, они открыли огонь по «Тауроксу», но повреждения, вроде, поверхностные.
Она заметила, что отрапортовала с некоторой поспешностью. Присутствие Ангела ошеломляло ее. Она умолкла. Он сидел, такой огромный и внушительный, его рука покоилась на винтовке, его необычно юное лицо оставалось бесстрастным.
— Северо-запад? — уточнил он, в конце концов. — Это прискорбно, но мы должны вернуться.
— Повернуть назад? — переспросила она и со стыдом поняла, что в ее голосе слышен страх. «Назад к этим монстрам». За годы службы в Гвардии она столкнулась со многими вещами: дикими орками, еретиками с бешенными глазами и вероломными тау. Но никогда не встречала мерзость, подобную той, что видела совсем недавно. Это потрясло ее до глубины души, и мысль о том, чтобы снова увидеть их, наполняла ее ужасом.
— Да, надо вернуться. Наш капеллан и отряд Крыла Смерти сражался к югу от того места, где мой отряд соединился с вашим. Они взаимодействуют с твоим полковым командованием. Мы должны немедленно вернуться. Я должен сообщить моим командирам о том, что мы видели. — Он вздрогнул, словно от болезненного воспоминания. — Считается позором сбежать от врага, не отплатив им за то, что они сделали с моими братьями. Но Орден должен все узнать.
— Мы можем передать по воксу… — начала она и тут же осеклась. Вокс был бесполезен большую часть дня. Возможно, этот неестественный туман мешал прохождению сигналов. Вокс не работал.
Она сглотнула, собирая всю свою смелость. Огромный воин был одним из Ангелов Императора, но он также был слугой Империума, как и она. Она была командиром роты Астра Милитарум, ветераном дюжины сражений, а не зеленым новобранцем, только что прибывшим из Белощита. Она смогла заговорить с ним как солдат с солдатом.
— Мы поедем на юг, господин, — сказала она. — Я должна сообщить своему командованию о потере позиции и гибели моих людей, а также об обнаружении нового врага. Линия соприкосновения проходит почти точно с севера на юг. Мы не должны встретить врага, если не отклонимся слишком далеко на восток.
— Что ты знаешь об этом мире, коммандер? — спросил космодесантник.
— Мы приземлились три дня назад, — ответила она. — Из дворца губернатора поступил сигнал бедствия. Мы прибыли на крейсере
Она рассказала, как их корабль немедленно изменил курс; половина их бронетанковых сил была выведена из строя, и общая численность стала на целую треть меньше, чем до столкновения с орками, но чрезвычайная ситуация требовала быстрого реагирования. Мантид VI, ранее мирный и не примечательный сельскохозяйственный мир на восточной окраине сгорел. Жители главного города-улья оказались поражены какой-то чумой и, ковыляя, расходились от него большими концентрическими волнами, пока не заполонили единственный континент планеты.
— К тому времени, когда мы приземлились, — сказала она, — прошло уже три месяца. Планетарное ополчение отступило в последний анклав. Мы рассредоточились вдоль его линии.
Рота Вистрен находилась в паре сотен миль от северного побережья. Было замечено большое скопление ходячих мертвецов, и им приказали выдвигаться к защитному гребню, лежавшему на пути бездумно бредущего врага.
— Через несколько часов показались ходячие мертвецы, — продолжала она. — Тысячи. Я расположила 43-ю роту вдоль хребта и заняла позицию с отделением 5-го взвода. Мы сдерживали их, когда вы…
Она остановилась. Она ощутила укол вины, что с тех пор совсем не думала об остальных членах своего подразделения.
— А почему вы здесь, господин? — спросила она, чтобы отвлечься.
— Мое отделение получило приказ усилить вашу позицию, — серьезно произнес он. — Я не знаю, зачем или для чего мы высадились на этой планете, если уж на то пошло. Но, уверен, что встреча с этими космодесантниками-предателями не случайна.
«Космические десантники-предатели, значит, это правда», — она все еще не могла поверить в увиденное собственными глазами.
Он снова вздрогнул. Она осмотрела порез на его щеке: рана была глубокой, а края покраснели и воспалились. Ей вдруг неодолимо захотелось отвести взгляд, как будто внутри раны корчилось что-то нездоровое.
— Тебе нужна медицинская помощь, — сказала она.
— Эта рана нанесена одним из мерзких орудий Архиврага, — сказал он. — Сомневаюсь, что кто-то из ваших медиков сможет хоть чем-то помочь.
— Тогда твоя нога. Мы можем наложить шину.
Он покачал головой. — Наши тела быстро восстанавливаются. — Он слегка подвигал ногой. — Думаю, что теперь она выдержит мой вес. Еще немного покоя и я скоро снова буду полностью боеспособен. Но мы должны выдвигаться и прямо сейчас. Мы должны найти моих братьев.
Она покачала головой. У нее были свои приказы. — Я отвезу тебя так далеко, как смогу. Но сначала мне также нужно доложить своим командирам.
Она ушла и, найдя набор инструментов, как могла скрепила разорванные звенья гусеницы, затем пробормотав, как она надеялась, подходящие благословения машинному духу, вернулась в кабину и завела двигатель. Прокашлявшись, «Таурокс» тронулся в путь.
3
Они ехали на юг. «Таурокс» жаловался менее шумно, и не так сильно тянул вправо; полевой ремонт на скорую руку несколько улучшил положение. Когда они натыкались на какие-либо препятствия, она по возможности ехала на запад, избегая двигаться на восток. Когда они достигли старого лагеря ее отряда, она снова ощутила укол вины — она бросила их — но должна была двигаться дальше.
Ландшафт был мрачным. Враг еще не добрался до этого места, но какая бы мерзость ни поразила этот мир, она уже погубила растения и местные деревья. Они ехали через бескрайние поля гниющих зерновых культур, пересекая потоки прогорклой желтой воды. Они не видели других людей. Она предположила, что местные жители, если не погибли, то сбежали. Гвардия заняла тонкую линию обороны на востоке.
Они ехали уже два часа. Время от времени она пробовала включать вокс, но, кроме помех, она слышала лишь нечеловеческий визг, а иногда влажные хриплые звуку, словно на том конце что-то пытался сказать умирающий.
Наступила ночь. Она очень устала и давно не слышала ни звука из десантного отсека. Она остановила машину и пошла проверить, что творится в кузове. Клеребальд, казалось, был в трансе: его глаза были открыты, но он никак не отреагировал на ее появление. Правда, через несколько мгновений, он словно пришел в себя.
— Простите, коммандер Вистрена, но я обеспокоен, — сказал он. — Наступила ночь. Тебе нужно поспать, а моя нога еще не зажила. У тебя сохранился паек?
Она кивнула, достала из сумки протеиновый батончик и открыла его. — Что здесь происходит? — спросила она. — Почему эти существа высадились на этой планете?
— Не знаю, — ответил он. — Трудно понять мотивы Гвардии Смерти. Скорее всего, именно они занесли сюда чуму, но зачем, я не готов сказать.
Она посмотрела на него, не скрывая сомнения. — И ты не знаешь, почему ты и твои братья прибыли сюда?
— Нет.
Она была уверена, что он что-то скрывает, но понимала, что вряд ли получит от него более подробную информацию, даже если она у него есть.
Не в силах больше противостоять усталости, она использовала свой рюкзак в качестве импровизированной подушки, и тут же заснула.
*
Она резко проснулась, вырвавшись из кошмара о гигантских воинах с красивыми изуродованными лицами. Смеясь, они преследовали ее по гниющим темным полям. Что-то гудело снаружи «Таурокса»: неприятный звук действовал ей на нервы. Она осмотрелась. Клеребальд, двигаясь бесшумно и гораздо меньше хромая, с винтовкой наготове, подкрадывался к задней двери.
Она выхватила плазменный пистолет и последовала за ним, стараясь ступать так тихо, как только могла. Темнота стала еще гуще, на западе что-то источало слабый серый свет. Жужжание то усиливалось, то ослабевало.
Затем оно перешло в крещендо. Она уловила какое-то движение, и тут же услышала три резких трескучих звука и увидела, как тьму рассекли три молнии. Клеребальд произвел три выстрела и жужжание прекратилось.
Он пошел туда, где она заметила движение. Все еще держа плазменный пистолет наготове, она последовала за ним. Он отошел на двадцать шагов от места их стоянки. Света оказалось достаточно, чтобы она смогла разглядеть трех гротескных крылатых насекомых размером с человеческую голову, каждое получило по одному попаданию в брюшко. У них были длинные суставчатые ноги и мясистые гниющие тела. Их вид вызвал у нее беспокойство: у одного было лицо плачущего ребенка, у другого — семь человеческих глаз, налитых кровью и подернутых пленкой.
Тот, что с детским лицом, дернулся. Клеребальд наступил на него, раздавив с неприятным хрустом. Он повернулся. — Надо уходить, — сказал он. — Эти штуки — разведчики. Не знаю, успели ли они доложить своим хозяевам, но мы должны предположить худшее.
Они вернулись к «Тауроксу». Клеребальд забрался в кабину и сел на пассажирское сиденье. Вид получился комичный: сиденье не было рассчитано под его габариты, и ему пришлось сгорбиться, чтобы не выдавить головой потолок. Ему явно было не комфортно, на юном лице ярко поблескивали встревоженные глаза. Рана на щеке, так и не затянулась и гноилась.
— Пора ехать, — снова сказал он. — Чем раньше мы доберемся до моих братьев, тем больше шансов спасти эту планету.
— Нам угрожает еще большая опасность? — спросила она. — Что может быть хуже, когда мертвецы бродят по миру, воздух и вода отравлены. А еще эти… — Она замялась. — Эти существа тоже здесь. Чем может быть хуже?
Он мгновение смотрел на нее, как будто обдумывая, что сказать.
— Предатель говорил со мной, — сказал он, наконец. — Упиваясь гордыней, он хотел позлорадствовать над побежденным врагом. На этом мире хранится одна святыня, и они хотят осквернить ее. Нельзя позволить этому случиться.
— Тебе нужен храм? — Она посмотрела на него с недоумением. — Мне очень жаль, если над святым местом нависла угроза. Но мои люди мертвы, и сама планета умирает. У нас есть более важные дела, требующие нашего внимания.
— Им нужно помешать, — настойчиво повторил Клеребальд. — Если они преуспеют, последствия выйдут за пределы этой планеты. — Что-то в его тоне остановило уже рвущееся возражение.
Он закашлялся и поморщился. Мокнущая рана на его лице как будто извивалась. Она хотела хоть как-то помочь и потянулась к нему, но он перехватил ее запястье.
— Оставь, — сказал он. — Никакой бальзам не поможет. Я должен найти своих братьев. Возможно, тогда наш апотекарий сможет помочь мне. — Он смягчился и отпустил ее руку. — Расскажите мне о себе, — сказал он. — Расскажите о твоей службе Императору.
— Мой отец служил в гвардии, — ответила она. — Он был лейтенантом и погиб на каком-то далеком мире, сражаясь с некронами. Моя мать умерла при моем рождении. Я выросла в улье на Карпатах в семье моей тети. Когда я достаточно подросла, то записалась добровольцем в формирующийся полк.
— Я страстно желала быть достойной своего отца, — продолжала она. — В возрасте девятнадцати лет мне дали взвод и звание лейтенанта и отправили сражаться с осколком флота Великого Пожирателя возле сектора Октариус. Нас практически уничтожили, но мы удерживали позиции, пока не подошло подкрепление. — Говоря, она неосознанно коснулась цветной медальки на груди, видимо, полученной за тот бой.
— Человеческая храбрость, — прокомментировал он. — В каком-то смысле она более благородная и чистая, чем наша. Вы так хрупки, и ваша жизнь так коротка. И вы способны испытывать страх.
— Каково это не ведать страха? — спросила она. — Что ты чувствуешь, когда сталкиваешься со смертью и различными ужасами?
Он задумался. — Могу сказать, что не стремлюсь бесполезно умирать, — сказал он. — Я испытываю сильное желание сохранить боеспособность и избежать ненужного риска или травм. Вчера я покинул поле боя, поскольку решил, что так будет лучше и правильно, как бы мне ни было противно. Но я не испытывал страха. Если моя смерть принесет победу, то я готов заплатить ее и не стану колебаться.
— Я видела… я однажды видела Ангела, — сказала она. Это было на Фиериаксе, пятнадцать лет назад, она только недавно получила лейтенанта, вскоре после битвы с тиранидами. — Он носил красное с черным, — продолжала она. — Я видела, как он один бился на поле боя, усеянном телами повстанцев. Я сама убила двоих. Враг удерживал губернаторский дворец — сам губернатор оказался предателем. Позже я узнала, что этот воин был одним из пяти, штурмовавших дворец и пробивших внешние стены. Для меня было честью увидеть одного из Ангелов Императора собственными глазами.
— Ваша преданность делает вам честь, — торжественно произнес десантник. — Вера — ваш лучший щит.
Через пять часов наступил рассвет. Она прикинула, что они преодолели примерно двести миль, держась направления на юг. «Таурокс» все еще исправно ехал вперед. Она долила в бак прометий из канистр, закрепленных на боку. Иногда ее беспокоил шум, возникающий в двигателе. Она немного отпустила газ. Клеребальд посмотрел на нее, но ничего не сказал.
Прошло еще два часа, сейчас они были примерно к западу от нужного места. Она повернула налево. Вскоре они подъехали к ряду обломанных голых деревьев рядом с наспех выкопанным земляным валом, который был едва виден в густом тумане. Но Вистрена не увидела там ни солдат, ни космодесантников.
Из тумана показался громадный силуэт, и она вздрогнула от неожиданности. Но она была неподвижной. Она поняла, что это мобильная артиллерийская установка «Василиск», которая выглядела неповрежденной. Она остановила «Таурокс» и отправилась на разведку.
Она шла, а вокруг нее клубился густой туман. Ее нога наступила на что-то податливое. Она посмотрела вниз. Это был карпатский кавалерист в оливково-сером мундире. Он был мертв — череп проломлен, а лицо ужасно изуродовано. На мгновение ее желудок взбунтовался, и она едва сдержала рвоту, прежде чем смогла собраться.
Дуновение ветерка слегка разогнало туман. Вокруг нее лежали десятки солдат. Все было избиты и изодраны. Тут же лежали тела ходячих мертвецов — в гораздо большем количестве, с некоторой гордостью отметила она. Карпатские кавалеристы дорого продали свои жизни. Но Темных Ангелов здесь не было. «Мои братья и сестры умирают», — подумала она. — «Я бросила их, чтобы доставить Астартес к его собратьям, которых больше беспокоит какой-то храм». Усилием воли она попыталась прогнать еретические мысли.
В мертвой тишине она уловила шаги и прерывистое дыхание. Она обернулась. Худощавый скрюченный человек шел прямо к ней, вырисовываясь на фоне бледного тумана.
Дуновение ветра еще сильнее разогнало туман и открыло гниющий, ухмыляющийся труп, с глазами, горящими зеленоватым светом, с бледной рваной кожей. В одной руке он держал лазган, но так, как будто это дубина. Она с ужасом осознала, что на нем был оливково-серый мундир ее полка. Он приближался, и она подняла пистолет и выстрелила.
Луч плазмы пронзил его, насквозь пробив грудь. Но он проигнорировал увечье, продолжая приближаться. Она прицелилась более тщательно и отстрелила ему большую часть головы. Тем не менее, он сделал еще один шаг, прежде чем, казалось, наконец, понял, что мертв и упал лицом на землю.
Позади нее кто-то застонал. Держа пистолет наготове, она развернулась. Но никого не увидела. Стон повторился, и она поняла, что он исходил от одного из бойцов, лежащих на земле. Она осторожно приблизилась.
Гвардеец в форме лейтенанта лежал, прислонившись головой к гусенице «Василиска». Темно-красное пятно растеклось по его животу, а лицо было сильно изрезано. Но его открытые, человеческие глаза смотрели на нее. Она подошла к нему, все еще держа пистолет, направленным ему в лицо.
— Докладывай, солдат, — сказала она, как можно мягче. — Имя и подразделение. Что здесь случилось?
Голос лейтенанта был слаб, но она услышала. — Масклин, сэр, — произнес он. — Тридцать вторая рота. Мы были атакованы. Наш командир погиб. Мертвецы… Их было слишком много. Они прорвались где-то на севере и атаковали нас с фланга.
Она знала, что там была ее рота, которая также была уничтожена. Мертвецы прорвали участок обороны, за который отвечала она. Она снова ощутила укол вины.
— Где Ангелы? — она спросила. — Они были здесь?
Странное выражение проскользнуло в глазах лейтенанта. — Были. Их было десять и череполикий лорд. Они… Я благодарю Императора за возможность увидеть их своими глазами, сэр.
— Где они? — спросила она.
— Они оставили нас, сэр, — сказал он, и она поняла, что в его взгляде было отчаяние. — Они направились на юг. Всадник весь в черном привез новости. Они сказали, что нужны в другом месте и ехали на юг. Они оставили нас без поддержки, и все мои люди погибли. — На его лице отразилась боль, на которую было тяжело смотреть.
Клеребальд открыл дверцу кабины и, держа винтовку в руке, вылез наружу, уже едва прихрамывая. Глаза лейтенанта расширились, и он вздрогнул.
— Коммандер Вистрена, какова обстановка? — спросил Клеребальд. Кожа вокруг пореза на лице стала серой.
Она передала ему то, что сказал лейтенант.
— Тогда мы тоже должны отправиться на юг, — произнес космодесантник.
— Этому человеку нужна наша помощь, — сказала она.
Клеребальд посмотрел на лейтенанта. — Его нельзя спасти, — сказал он. — Он умрет в течение часа. Мы должны идти.
В этот момент раздался звук хриплого дыхания, и к нему присоединились еще и еще. Вистрена вгляделась в туман. Ей показалось, что она заметила какое-то движение, хотя не была уверена, что это не была игра света и тени.
— Нам нужно удержать этот хребет! — ответила она. — Ты можешь остаться и помочь нам!
— Мы должны идти, — повторил он.
— Тогда иди, — сказала она. — Ты уже можешь ходить, и способен ездить. Я больше не брошу своих людей.
Выражение его лица изменилось. — Я должен сказать тебе правду, Вистрена. — Он впервые использовал ее имя без упоминания звания.
— Вы мне ничего не должны, господин, — сказала она, хотя и помнила недосказанность в их предыдущей беседе. Хриплый, скрежещущий звук снова донесся из тумана. Она уже не сомневалась, что может разглядеть очертания силуэтов.
— Вы были вынуждены покинуть свой пост, и это давит на ваше понятие о чести, так что я обязан сообщить вам кое-что, прежде чем попросить снова сделать это. Это касается космических десантников-предателей. Их присутствие здесь — неслучайно.
Она посмотрела на него.
— Как я уже говорил, здесь есть святыня, — продолжил он. — Место упокоения великого воина нашего Ордена. Их ложный бог пообещал им великую награду, если предатели осквернят его. Но это еще не все. Тот предатель сказал мне, что знает, где это святилище, потому что он когда-то был членом нашего Ордена.
У нее закружилась голова. — Мой господин, что это значит?
— Он солгал. Темные Ангелы верны Императору. Он говорил о тысячах мятежников, таких же, как он, скрывающихся по всей галактике и сражающихся на стороне Архиврага. — Он замолчал, как будто убеждая в этом самого себя. — Его слова сплошная ложь, — он снова сделал паузу, — но мои братья должны узнать об этом, чтобы остановить распространение лжи.
Она не могла переварить услышанное. Слова метались в голове, не давая сосредоточиться и собраться с мыслями. Она хотела, чтобы он никогда не говорил ей такого. Сама возможность того, что праведные Темные Ангелы могут предать, была немыслима. Больше всего ей хотелось, чтобы она этого никогда не слышала. Ангелы казались ей святыми и непогрешимыми, и эта вера рушилась на ее глазах. Возможно, инфекция, попавшая в рану, проникла в его душу, усиленная ядом слов предателя.
Она понимала, что должна пойти с ним, и ненавидела себя за это. Когда она приняла окончательное решение, из тумана, наконец, появились мертвецы. Чувство вины теперь отдавалось физической болью в ее груди, но она вернулась и села в «Таурокс», завела двигатель и поехала. На заднем обзорном экране она видела Масклина, пытающегося укрыться от приближающихся мертвецов.
Десантник сказал ей двигаться на юг, и она поехала. Прошло еще четыре часа. А затем они попали под обстрел.
4
Дорога была прямой, а пейзаж однообразным. Грязные дамбы, наполненные мутной водой, были единственным, что вносило разнообразие, если не считать отдельных разрушенных зданий, мельниц или мертвых деревьев. Поэтому, сначала показалось, что снаряд прилетел из ниоткуда.
Он ударил в лобовую часть «Таурокса», пробив ее. Двигатель разлетелся, а неуправляемый транспортник съехал на обочину и с хрустом завалился на бок в кювет, его гусеницы вращались еще несколько секунд. Она распахнула дверь со стороны водителя и вылезла наружу. Клеребальд разбил лобовое стекло прикладом винтовки. Они укрылись за разбитой машиной в илистой канаве.
Десантник привстал, чтобы определить, кто именно атаковал их, но внезапно припал на одно колено.
— Господин! — Она схватила его, тщетно пытаясь удержать его.
Он уперся руками в землю. — Яд проник в мою кровь, — сказал он. — Но я все еще могу сражаться.
Она осторожно выглянула из-за «Таурокса». На краю дамбы, покрытой грязью и водорослями, она увидела массивные фигуры шести космических десантников в терминаторских доспехах. Из ствола тяжелого оружия вилась струйка дыма.
Они снова открыли огонь. Вистрена нырнула за «Таурокс». Болты врезались в его броню.
На этот раз у нее не было шанса спокойно прицелиться в предателей. Укрываясь за транспортником, она выстрелила практически вслепую. Клеребальд высунулся из-за края канавы, произвел несколько выстрелов и быстро нырнул вниз. Грохот комбиболтеров приближался, а вместе с ним и топот тяжелых ног.
Вистрена запрыгнула в кабину и отчаянно нажала кнопку вокса.
— Всем имперским подразделениям! Мы под огнем! Десантники-предатели наступают! — Очередь болтов ударила в нижнюю часть машины. Но, к ее изумлению, из динамика раздался хриплый голос, но ясно слышный даже сквозь грохот выстрелов.
Она выскочила и уже была готова стрелять, когда позади нее раздался знакомый веселый голос.
— Постой, смертный, — произнес он. — Опусти оружие и сдавайся, и останешься в живых.
Она повернулась. Клеребальд лежал на земле. Его подстрелили: болты попали в раненую ногу и живот. Над ним стоял великан, поставив огромный сабатон ему на грудь. Правая израненная сторона лица гиганта, теперь несла дополнительный ожог от ее плазменного выстрела, оставившего рубец от глазницы до уха. Она могла поклясться, что могла видеть стенку мозга в конце глубокой раны.
Она посмотрела на Клеребальда, этого полубога, чье появление совпало с гибелью ее людей, который заставил ее отказаться от долга и проехать сотни миль по дороге смерти и отчаяния, чтобы послужить его Ордену. Она задавалась вопросом, может ли позволить ему умереть и принять предложение гиганта.
И она знала, что не может.
Поэтому она попыталась, пусть и в последний раз, но выполнить свой долг перед Императором и спасти жизнь Ангела, которого она должна была доставить к его братьям, даже ценой своей собственной жизни. «Я — орудие Императора», — подумала она. — «Я стану Его рукой и карающим мечом». Она вскинула пистолет, но прежде чем успела навести его на цель, великан небрежно ударил ее тыльной стороной лезвия. Удар сломал ей челюсть, и она беспомощно упала на спину.
Великан какое-то время смотрел на нее, но, потеряв интерес, повернулся к Клеребальду. — Твои командиры обманули вас, — сказал он со смехом. — Вас послали туда, где, как они думали, нас не будет.
Клеребальд ничего не ответил.
— У нас есть глаза даже в этом тумане. Полагаю, за время своего путешествия вы встретили некоторые творения «Дедушки». В отличие от вас, они способны видеть многое. Когда они приказали тебе занять позицию этой смертной, тебя и твоих братьев буквально отдали нам в руки.
Снова тишина в ответ.
— Они не доверяют тебе. Как и всей новой породе. У них есть старый секрет – они держат в тайне, что существуют такие как я. Они скорее позволят этому миру сгореть, чтобы посторонние не узнали об их позоре. А ты как раз посторонний. Ты — питомец Жиллимана. И я с радостью раскрою их ложь, пусть мне и пришлось ради этого отклониться от основной цели.
Клеребальд явно не мог больше молчать.
— Ложь! — выплюнул он. — Все твои слова гнусная ложь! Ты — типичный извращенный отпрыск Мортариона. Ты не из «Первого». Мои братья не лгали мне.
Монстр снова усмехнулся и заговорил почти ласково. — Ты знаешь, что я говорю правду, мой маленький брат. — Он вложил меч в ножны и потянулся к своему правому наплечнику. Затем он смахнул налипшую за годы грязь, открыв иконку, которую Вистрена уже видела раньше. Это был крылатый меч. Такой же, как у Клеребальда.
— Ложь. — Прокашлял Клеребальд. Рана на его лице заметно пульсировала. Края разреза шевелились, как губы, шепчущие какую-то молитву. Великан снова рассмеялся.
— Говори, что хочешь. Я читаю в твоем сердце, маленький брат, и знаю, что ты способен распознать, где правда, а где обман. В любом случае это не имеет значения. Вы привели нас на нужное место.
Вистрена смутно осознала, что выронила пистолет. Пока великан отвлекся на беседу, она осторожно шарила по земле вокруг себя.
— Твои братья знают, где находится святилище, которое я ищу — они прибыли на эту планету, чтобы забрать реликвии — и оно должно быть где-то неподалеку. Я знал, что они попытаются спасти все, что смогут. Поэтому и принес дары Нургла в этот мир. Скоро мы найдем храм, и «Дедушка» вознесет меня.
Она могла видеть измученное лицо Клеребальда, все еще пытающегося сопротивляться. А потом раздался рев. Она подняла глаза, ошеломленная и обессилевшая.
Огромный черный байк вылетел из тумана, сдвоенные плазменные пушки изрыгали яркий огонь, а через несколько мгновений следом выскочили громоздкие фигуры в доспехах с белыми плащами. Их громогласная поступь разносилась по округе. Некоторые великаны имели огромные богато украшенные щиты и золотые булавы; другие — штурмовые болтеры и потрескивающие силовые кулаки. Предатели быстро развернулись и открыли огонь, но из-за эффекта неожиданности они не могли помешать врагу подобраться вплотную. «Император снова спас меня», — подумала Вистрена, и в этот момент ее пальцы нащупали рукоятку плазменного пистолета. Словно прилив свежих сил напитал ее конечности, и среди разносящегося эхом рева дерущихся богов, она встала и побежала за мстящими Ангелами. Она плохо видела в тумане, и ее цель была неимоверно сильной, но она не останавливалась и стреляла.
Когда шум боя внезапно стих, она обнаружила, что стоит на коленях в грязи, измученная на столько, что невозможности выразить словами. Она подняла глаза и увидела огромного воина в черных доспехах, но это был не тот оскверненный Ангел. Этот воин носил маску в форме черепа, он держал плазменный пистолет и огромную булаву, которая все еще светилась и искрила. Вокруг него образовали кольцо терминаторы в белой, как кость, броне. Один из них помог Клеребальду подняться.
Медленно и превозмогая боль, она встала и огляделась в поисках предателей. На земле она насчитала пять изуродованных тел, а также одного Ангела в бледных доспехах, но великан с изуродованным лицом исчез. Она в ужасе обернулась, ища его.
— Мы взяли его в плен, дитя, — произнес гулкий трансчеловеческий голос. Это изрек череполикий лорд. — Он уже скован цепями и вскоре отправиться на Скалу.
Вистрена заплакала, это были слезы облегчения и боли, благоговения и гордости. Она сделала это. Она привела Ангела в безопасное место. Она помогла исполниться воле Императора. Она поспособствовала поражению предателей и срыву их планов. Она стояла рядом с Астартес и сражалась вместе с ними. Сломанная челюсть мучительно болела, но это ничтожная цена за возможность оказаться здесь, рядом с избранными воинами Императора.
Шлем-череп повернулся к Клеребальду. — Эта женщина. Думаю, она через многое прошла.
Клеребальд, ослабевший, но держащийся прямо, кивнул. — Она помогла мне пробраться через эти отравленные земли к вам, — сказал он. — Ее помощь была неоценима, возможно, я бы не справился один.
Лорд капеллан, — добавил он, — предатель пытался сбить меня лживыми речами о…
Воин с черепом поднял руку и опустил ее на плечо Клеребальда, заставив замолчать.
— Знаю, брат. — С грустью произнес он. — Тебе было рано знать некоторые вещи. Некоторые из твоих собратьев-примарисов уже знают истину, но таких еще не много. За последние десять тысяч лет мы научились действовать осторожно.
«Так это было правдой». — В ушах у нее зазвенело, как будто рядом взорвалась бомба. Она ощутила головокружение и чуть не упала.
— Мы знали, что предатели будут здесь, и использовали вас как приманку. Я сожалею, что нам пришлось так поступить.
Печаль в тоне воина противоречила его ужасной маске и столь жестоким словам.
Он продолжил. — Мы будем охотиться на Падших, пока не умрет последний из них. И этот секрет нужно оберегать любой ценой. Если истина вскроется, это будет означать конец для Ордена, мы больше не сможем служить Императору. Никто из посторонних не должен узнать об этом. И ты понимаешь, что нам придется сделать. — Он указал на Вистрену. Ее желудок сжался, когда она поняла, что он имеет в виду. Она снова опустилась на колени.
Но Клеребальд все еще выглядел озадаченным. «Он действительно ничего не знал», — смогла понять она, несмотря на всю горечь и боль. Но потом в его глазах появилось понимание, и он впервые после окончания битвы посмотрел прямо ей в глаза.
— Мой господин! Она верный солдат и слуга Империума. Вы ведь не собираетесь…
Раздался треск одиночного выстрела. Пока Клеребальд был отвлечен, один из терминаторов поднял штурмовой болтер и выстрелил раненому космодесантнику в затылок. Клеребальд упал.
Она закричала, ее прошило болью от сломанной челюсти, и она чуть не потеряла сознание.
Череполикий лорд печально покачал головой. — Как жаль, что ты заколебался, брат, — произнес он, глядя на тело Клеребальда. Затем он повернулся к Вистрене.
Она инстинктивно попыталась отползти подальше, но уперлась в ноги одетого в белое Ангела. Космодесантник наклонился и одной рукой легко поднял ее за шкирку.
— Прости, малыш, — сказал капеллан все тем же печальным голосом. — Это причиняет мне боль. Ты хорошо поработала. Орден благодарит тебя за службу. Ты отправишься к Императору в лучах славы и с честью. Благодаря тебе, мы призвали к ответу еще одного предателя.
Чувствуя горечь, она чуть не рассмеялась от нелепости ситуации.
«Я бросила своих людей, опозорила имя своего отца. Я привела к вам Ангела, которого вы собственноручно убили, чтобы сохранить свой секрет. И после этого вы говорите, что я должна гордиться этим?»
Она вспомнила, как Клеребальд плюнул предателю в лицо, и подумала, что сейчас было бы уместно сделать то же самое.
Но прежде чем она смогла это сделать, капеллан приблизился и приставил пистолет к ее забралу — она успела подумать, что он все еще испачкан грязью, — и выстрелил.
Едва оправившись после того, как Колокол святого Гершталя чуть не уничтожил Призматическую галерею, Тразин отправляется навестить ещё один коронный мир некронов. Его цель? Подтвердить догадку, что звон предвещает новый Чёрный крестовый поход, движущийся на Кадию…
Зиккурат стоял ещё с тех времён, как среди звёзд ходили боги. Башни его венчали установки излучателей, способные разрезать космолёты на орбите, а куртины с барбаканами, обрамлявшие основание, имели в толщину целую лигу. И, как если бы этого было мало, защиту обеспечивали также могильные комплексы сами по себе.
Несметные эоны они охраняли заключённую внутри бесценную реликвию разрушительной силы, и столетиями они выдерживали непрерывную осаду.
Однако этой ночью могло статься так, что зиккурат падёт.
От парапета над Волаханскими вратами поднимался густой изумрудный пар, вырываясь из перегретых гаусс-бластеров бессмертных Орускарской династии.
— Ни шагу назад! — скомандовала Ревкка, шагая вдоль своей фаланги. Она настолько погрузилась в считывание боевой сферы, что вымолвила приказ вслух одновременно с передачей его по межузельной связи. — Ствердите свой некродермис! Укрепите члены! Они идут опять!
Она простояла на Волаханских вратах шестьдесят миллионов лет. Простояла вместе с этими гордыми стражниками в нефритовой синеве орускаров, ни единого разу не позволив приспустить или скинуть мозаичный стяг, пока остальные члены династии мирно почивали в своих криптах. Мало кто осмеливался выступить против них, а тех, кому отваги хватало, презрительно отшвыривали прочь. Даже во времена заключительных катаклизмов Войны в небесах, когда стену попытался преодолеть сам бог Смерти, они сумели дать ему отпор.
А теперь ублюдочное семя того божества вполне могло победить там, где потерпело неудачу оно само.
— Вероятность семь-девять-три! — прокричала Реввка. — Выпустить волну скарабеев и усилить огонь!
Её бессмертные снизили угол обстрела, срезав карабкающихся по стене скорпехов. Сотни тварей сорвались вниз, и их обломки упали в бурлящую массу. Но те, кто следовал за ними, продолжали лезть дальше, поочередно вонзая ноги и клинки в фас куртины.
Из лючков с пространственными порталами-диафрагмами выбрались скарабеи и, озаряемые проносящимися над ними энергетическими гаусс-лучами, образовали подвижную решётку, что покрыла каждый дюйм поверхности стены, после чего устремились вниз и захлестнули уничтожителей-верхолазов.
— Прекратить огонь! Пускай скарабеи сделают свою работу. Перевести стрельбу на плазмацитов. Атомизировать их, не допустить реанимации.
Бессмертный выстрелил из тесла-пушки, выпущенная им молния объяла одну из конструкций и сплавила с инертным металлом. Треснувшая сфера, из которой заструился зелёный пар, бахнулась на бойцов внизу, проломив череп одному из скорпехов.
Подходящая смерть для заражённого безумием Уничтожителя — быть разбитым на части, сокрушённым, аннигилированным. Разве не это толкал их делать недуг? Искоренять? А искоренённым в итоге оказался он сам.
До чего много карденатских отребий пали жертвами сумасшествия. Они веками осаждали зиккурат, желая воспользоваться сокровищем внутри для того, дабы раз и навсегда покончить с органической жизнью, на которую они взирали с ненавистью и ужасом.
И за всё время карденаты ни разу не были настолько близки к цели, как этой ночью. Восточней и западней им уже удалось проделать бреши, каждую из которых частично или полностью заделал конклав хрономантов, остановив локальные темпоральные потоки, пока куски кладки ещё только разлетались по воздуху, а после — обратив их течения вспять, так что разрушенные стены сложились обратно воедино.
Однако в итоге они сожгли столько энергии, что сделать подобное снова у них вряд ли получится.
— Если они прорвутся, то не здесь, — пообещала Реввка солдатам. — Целостность Галактики зависит от удержания Волаханских врат, и мы, её стражи, не обесчестим себя…
Внезапно зажглась матрица оповещения о периферийной угрозе, и, резко крутанув на шарнире верхнюю половину тела, она направила излучающие трубки гаусс-бластера на возникающую позади неё опасность.
Мёртвые боги, стена.
Они преодолели стену.
Но не в горизонтальной плоскости. В вертикальной. Поднявшись сквозь пол на боевую платформу, они взмахнули из-под брусчатки зловредно сияющими гиперфазовыми цепами, и те, обжёгши воздух, отсекли ноги воинам её почётного отряда. Нечестивцы хлынули вверх через полуматериальный проход подобно клубку вылупившихся змеюк, пробивая длинными когтями черепа и обвивая сегментированными хвостами глотки. Их движения мерцали в режиме пространственного перемещения, словно на испорченной хризопразовой проекции.
Уничтожители-офидиане. Вырабатывай Реввка до сих пор желчь, то сейчас непременно её бы из себя исторгла.
— Не дайте им пройти! Закрыть туннель! Закрыть…
Она поняла их замысел за миг до того, как те успели претворить его в жизнь. Пара левитирующих тварей тянула из квантового туннеля саркофаг. Наверху его чернокаменной поверхности, зависнув между двумя полеизлучающими вилками, вибрировала и искажалась бесцветная сфера размером с её кулак.
Ускоритель антивещества с уже запущенным ядром воспламенения.
— Ряды два и три, нагнуться! — мгновенно скомандовала она.
Бессмертные подчинились, с идеальной синхронностью наклонившись вперёд, чтобы освободить ей место и сложиться в своеобразный мост.
Реввка тяжело приземлилась на спины воинам и понеслась вперёд, грохоча ногами, словно кузничными молотами, по рёбрам, хребтам и головам. На неё прыгнул визжащий уничтожитель. Выстрелом она расщепила существо на атомы и пробежала сквозь пылающее облачко пепельной золы, что повисло на его месте.
Она достигла последнего бессмертного и подскочила, дав ещё залп парными лучами, который деассемблировал одного из уничтожителей, пытавшегося установить саркофаг на земле, так, чтобы взрыв оказался направлен внутрь стены. Уничтожители издали вопль статики, словно у них были расстроены преобразователи голоса, но скрученное хроночутьё подсказало Реввке, что они ликующе кричали одно-единственное, исполненное ненавистью слово.
— Брешь! Брешь! Бреееееееешь!
«Не на моей стене», — подумала она, приземляясь рядом с оружием.
Реввка вогнала лезвие подвесной глефы в панцирь уничтожителю и крутанула зверя вокруг себя, одновременно разрядив в него сдвоенные лучи, которые прошили его насквозь и выплеснулись на двух других монстров.
К активационной руне на саркофаге потянулась когтистая лапа, но Реввка тотчас выхватила из-за спины трёхгранный гиперфазовый топор и рубанула по кистевому суставу.
Однако отсечённая конечность всё равно вдавила руну.
Ядро из антивещества, рябя, завращалось и пошло иглами.
Реввка хлопнула по нему плоской частью лезвия, отчего фазовое поле топора с грохотом сколлапсировало, однако антивещество прилипло к навершию из некродермиса, начав сворачивать оружие в лишённую света пустоту.
Она изо всех сил метнула топор прочь, чтобы тот оказался как можно дальше от стены.
Реввка не увидела имплозии, поскольку к тому времени её уже погребло под растущей горой уничтожителей.
— Повреждения обширны, — огласил главный техномант Дзукар, великий сберегатель. Он показал хризопразовую проекцию разбитых Волаханских врат. Один крупный участок стены, севернее ворот, выглядел так, словно его надкусил голодный бог. По наружной части каскадом ссыпались обломки некродермиса, и по меньшей мере три тысячи уничтожителей уже карабкались по импровизированной аппарели из мусора.
— Там уже находится надзиратель Вораш и его лич-стража. Они удержат брешь, пока каноптеки проводят ремонт, а плазмациты собирают бессмертных.
Следующие три минуты прошли в тишине, пока Конклав Небесных Хранителей разглядывал дыру в стене. Больше времени они себе позволить не могли, несмотря на всю серьёзность положения. Века тягостной осады лишили криптеков такой простой роскоши, как длительные размышления.
Одно из многого, что отнял у них фаэрон Аканабех, когда собрал воинства карденатов и устроил им блокаду.
— Сколько продержится лич-стража Вораша? — спросила наблюдательница Зота. Она наклонила голову, словно желая прочесть мысли Дзукара с помощью пышной гривы анализаторных сфер и астролябий, что обрамляли её череп.
Как и у каждого из трёх членов конклава, стоявших в ритуальном круге, позади Дзукара в дельтовидном строю застыли двадцать четыре избранных последователей с разумами, полностью открытыми для его потребностей. Он воспользовался совокупной вычислительной мощностью их нейронных катушек, прежде чем выдать ответ.
— Двенадцать часов, — произнёс он. — Если ничего не изменится. К тому времени мы должны собрать достаточно подкреплений, чтобы отразить штурм. Нам повезло, что ядро устройства сдетонировало в воздухе, а не внутри стены. В таком случае её могло разнести до основания.
— Почему они продолжают атаку? — спросил верховный плазмомант Ашенти. — Их бомба из антивещества не сработала, но они дальше в отчаянии бросают на нас войска. Им наверняка же понятно, что прорыв невозможен.
— Ты ищешь логику в действиях тех, кого затронуло безумие, — возразила ему Зота. — Аканабех и его легионы осаждали нас столетиями, год за изнурительным годом, и ты думаешь, что он отступит сейчас?
— Это лишь подкрепляет мою точку зрения, коллега. — Ашенти поднял длинный палец. — Если он вёл осаду так долго, к чему этот внезапный рывок к крошечной бреши? Почему не попытаться заминировать стену снова, чтобы разрушить её ещё больше, прежде чем послать войска? И почему именно Волаханские врата, которые очень близко к центральному зиккурату и могут быть легко усилены?
В зале повисло молчание, пока каждый задействовал для анализа нейронные сети своих криптеков и аппрентеков.
— Ты думаешь?.. — спросила Зота, затем умолкла. По шарообразному окуляру наблюдательницы пробежала вертикальная полоска данных-глифов, пока она перепроверяла то, что собиралась сказать — нервирующая привычка. — Ты думаешь, это связано с тем астрономическим феноменом?
— Невозможно, — заявил Дзукар, возможно, слишком поспешно. — Феномен пролегает далеко от наших владений.
— Небесный планетарий черпает от него информацию и связан с ним квантовой запутанностью, — возразил Ашенти. — Мы не знаем, как уничтожение шедевра может повлиять на Галактику в целом. Нет причины считать, что катаклизм начнётся здесь, на Танатосе, или даже в космическом пространстве орускаров. В прошлом, когда мы пользовались его силами, результаты часто вызывали… неожиданные цепочки событий.
— Ты полагаешь, что планетарий предрекает собственное уничтожение? — с ноткой раздражения в голосе спросила Зота. Она была наблюдательницей, поэтому интерпретация космических явлений входила в сферу её компетенции.
— Я говорю, что с тех пор, как кровоистечение планетария ускорилось, карденаты усилили натиск. И это объяснило бы, почему трижды проклятый фаэрон Аканабех решил бросить своих спятивших слуг на наши стены.
— На самом деле, — раздался голос из глубины фаланги криптеков, — всё несколько проще. Аканабех атаковал Волаханские врата, потому что я попросил его это сделать.
Конклав Небесных Хранителей крутанулся на месте, выхватывая из пространственных карманов посохи и проекционные жезлы. Троица направила оружие на незваного гостя, их силовые сферы уже искрились, а проводники эонов были заряжены до максимума.
Чужак с поднятыми руками вышёл из рядов бездействующих криптеков. Он был высок и горбат, тонкое лицо скрывалось внутри бронекапюшона.
— Извиняюсь за вмешательство, — продолжил он, — но ваш разговор начал уходить в сторону, и я хотел бы попросить плазмоманта Ашенти подробней изложить свои опасения касаемо планетария.
Дзукар издал всплеск статики, условно выражающий символическое сплёвывание.
— Ты оскверняешь священное место. Это святая святых, и её стерегут. Как ты…
— Если разговор и впрямь не может продолжиться без моих объяснений, то так и быть, — вздохнул чужак, хотя, судя по тону, ему очень даже хотелось поведать всё в деталях. — Ваша защита действительно внушительная. Достаточно внушительная, чтобы преодолеть её можно было только под прикрытием кризиса, вроде того, что вынудил лич-стражу покинуть обязанности в санктуме ради удержания стены, а обслуживающих криптеков — заняться её починкой. В такой неразберихе может открыться окошко. Вы скажете, это невозможно? Для большинства может и так. Однако перед вами стоит не какой-то карденатский берсерк, а никто иной как…
— Мы знаем, кто ты такой, Тразин с Солемнейса, — рявкнул Дзукар, и его реактор полыхнул от раздражения. — Если память мне не изменяет, когда тебя поймали здесь в прошлый раз, мы издали указ об изгнании. Возвращение для тебя будет означать смерть.
— И всё же… — Тразин развёл руками, словно готовый принимать бурные аплодисменты, — вот он я.
Тразин купался в их испуге. Как-никак, попасть в комнату было вовсе не так просто, как это прозвучало из его уст, и в качестве награды он позволил себе насладиться мгновением их потрясённого молчания. Археовед не стал заходиться смехом — это было бы пошло, — однако записал момент, чтобы вдоволь нахохотаться позже.
— Нам следует немедленно исполнить приговор, — сказал Дзукар.
— Он безоружен, — отозвался Ашенти, — но указ есть указ.
Зота схватила их потрескивающие посохи и резко толкнула вверх.
— Глупцы, вы забылись? Нельзя использовать таинственные энергии в такой близости к планетарию. Даже с экранированием мы не можем рисковать его дестабилизацией.
Тразин шагнул в сторону, косясь на оружие криптеков.
— Её слова мудры, коллеги! Предлагаю прислушаться к…
— Говори тише, вор, — прошипела наблюдательница в ответ. — Один вскрик здесь может погасить звёзды, будто масляные лампы на ветру.
— Ещё одна причина вести себя дружелюбно.
— Дружелюбно? Хранители вроде нас не друзья ворью, — бросил Дзукар. — Тебе мало было прошлой попытки выкрасть Небесный планетарий? Это совершенная запутанная модель галактической спирали, владыка Солемнейса. Один мельчайший сдвиг в матрице, микронная разница способны повлечь симпатические катастрофы, взрывы сверхновых, уничтожение материи…
— Да, да, да, вы объясняли мне это в прошлый раз. Хотя я снова должен повториться, что моей целью было вовсе не забирать планетарий. Я лишь хотел осмотреть шедевр, чтобы изучить возможность его перемещения на Солемнейс.
— Переме…
— Исключительно на временной основе. Впрочем, я и без вашей помощи понял, что эта задача невыполнима, поэтому ограничился всесторонним сканированием модели.
— Сканирование запрещено, — прошептал Ашенти, воздевая плазмическое копьё. — Позвольте мне проткнуть его. Луч будет узконаправленным, я обещаю.
— Может, так и следует поступить, — добавил Дзукар. — Нельзя, чтобы он усугублял момент кризиса.
— Я бы этого делать не стал, — произнёс археовед, открывая пространственный карман и извлекая из него пустотно-чёрный куб. — Если откроете огонь, я буду вынужден активировать вот это. И, поверьте, досточтимые коллеги, вам не понравится, что там внутри.
— Ты возьмёшь в заложники всю Галактику? — осклабился верховный плазмомант. В его груди полыхнул доменно-синий отравленный свет. — До чего потрясающий эгоцентризм. Своим бдением мы оберегаем каждое живое создание в космосе. Даже столь презренное как ты, Тразин. Хочешь, чтобы твоя драгоценная галерея обратилась в пепел?
— О, моя галерея уже и без того сильно пострадала. Вот почему я пришёл к вам. — Он издевательски поклонился.
Вокруг черепов троицы замерцали данные, и Тразин понял, что они между собой совещаются.
— Поясни, — велел Дзукар.
— Три солярных цикла тому один мой артефакт — колокол, который, согласно пророчеству, грянет в начале катаклизма, — зашёлся звоном.
Ашенти зажужжал со смеху, достаточно громко, чтобы Зота предупреждающе прижала третью руку к его преобразователю голоса.
— Ты пришёл, потому что зазвенел колокол? Ты что, рыскающий плазмацит?
— Он зазвенел без физической причины. В него не били молотом и не толкали рукой. Не было никакого сейсмического явления. И он содержался внутри стазисного поля, которое не отключалось.
— Невозможно. Право дело, до чего бесстыдная ложь. Видимо, с нашего последнего разговора у тебя перегорел виток в нейронных катушках. Всё это слишком фантастично даже для…
— Я бы очень хотел, чтобы сказанное было выдумкой, главный техномант Дзукар. Но это не так. Призматические галереи получили урон континентального масштаба. Сбои стазисных камер, рассинхронизации твердосветовых голограмм, повреждения редких образцов. Сквозь них прокатился мощный эмпирейский резонанс, пси-вибрационные волны. Тринадцать волн. Если источник именно тот, что я думаю, все мы в огромной опасности, с вашим планетарием включительно.
— И ты, стало быть, явился совершенно бескорыстно нас предупредить? Какая досада, что для этого тебе пришлось ворваться в нашу цитадель и поставить под угрозу внутренний санктум.
— Что ж, да, звучит и впрямь не очень, но из-за нашей, эм, истории, я знал, что вы не ответите на запрос об аудиенции.
— Существует такая вещь как квантумические посыльные лучи, владыка Солемнейса. Тебе не требовалось приходить лично, чтобы отправить предупреждение.
— Всё так. Но помимо того, чтобы оповестить вас, я прибыл проконсультироваться с Небесным планетарием. Согласно людским пророчествам, звон колокола предвещает новое наступление эмпирейских сил. Если это правда, и эпицентр там, где я подозреваю, то планетарий это покажет. Возможно, с некоей… дестабилизацией на галактическом северо-западе, около владений Альтимора?
Он молча подождал.
— Не утруждайтесь ответом. По вашим межузельным инфовспышкам я вижу, что прав.
— Нам нет дела до того, пострадают ли в результате люди, — произнёс Ашенти. — Планетарий существовал до того, как они выползли из океанов, и будет существовать после того, как они испепелят себя. Апокалипсисы смертных — не наша забота.
— Если Могильный Убийца Абаддон спустит на Галактику свои противоестественные армии, это станет заботой для всех, включая вас. Я сверюсь с планетарием в спокойной обстановке, просто чтобы понять масштаб проблемы. Если всё не так, как я опасаюсь, то я вернусь на Солемнейс и спокойно себе займусь восстановлением галерей. В противном случае я отправлюсь к огромной ране в реальности, чтобы самому увидеть её появление и сделать всё, что в моих силах.
Мысли троицы замерцали, по мере обмена становясь всё осязаемей. Он прочёл в них решимость. И когда они пришли к решению, то заговорили одним голосом на всех.
— Не Могильный Убийца угрожает планетарию, владыка Солемнейса.
— Не Могильный Убийца пробил нашу стену.
— И осквернил наш санктум.
— Это сделал ты, действуя заодно с Бешеным Зверем Аканабехом.
— Который осаждает нас прямо сейчас, стоя за стенами со своими….
— А тут вы заблуждаетесь, коллеги. Аканабех не там. — Тразин с улыбкой поднял тессерактовый лабиринт. — Он прямо здесь.
Они застыли, их сферы-окуляры в смятении замерцали. У Дзукара отвисла челюсть.
— Что? — только и смог он выдавить через преобразователь голоса.
— Вы были настолько сфокусированы на том, как я преодолел вашу защиту, что не стали спрашивать, каким образом мне удалось пройти через целую армию спятивших уничтожителей. Собственно говоря, меня пропустил сам проклятый фаэрон Аканабех.
Тразин вытянул палец-передатчик и соткал в воздухе записанную хризопразовую голограмму.
Только Ашенти невольно не отступил назад при виде полноразмерной проекции карденатского фаэрона. Состоящего из сплошных клинков и напоминающих резцы ног. С панцирём, слабо светящимся от реакторных жидкостей поверженных орускарских вассалов.
— Это не переговоры, археовед, — произнесла голограмма. — Мы сожжём планетарий. Взорвём его. Отсечём. И тем самым приведём пагубный эксперимент под названием жизнь к окончательному завершению. Всеобщее уничтожение. То, что ты предлагаешь, идёт вразрез с данной целью.
— Вовсе нет, великий фаэрон, — гулко ответил голос Тразина, и стало ясно, что хризопразовая запись велась с его перспективы. — Во-первых, это самые что ни на есть переговоры. С моей помощью ты сможешь проникнуть в их санктум. Без неё, сколько ты ещё здесь проторчишь? Мне нужна всего лишь крошечная часть планетария — владение Солемнейса, чтобы сберечь его и удостовериться, что моя галерея не пострадает, когда ты достигнешь желанной цели.
— Монстр, — прошептал Ашенти, хотя Тразин не понял, имел криптек в виду его или повелителя уничтожителей.
— Это фаворитизм. Несправедливое преимущество. Истребление прекрасно тем, что оно уравняет нас. Не останется малых и великих, фаэронов и подданных. Живых и мёртвых. Все исчезнут. Воцарится мир. А ты просишь об исключении.
— Ты всегда сможешь уничтожить Солемнейс позже, хотя к тому времени я, скорее всего, укрою его в потайном измерении. Не лучше ли выполнить задачу неидеально, чем трудиться вечно, но так и не закончить дело?
— Я…
— Добровольно войдёшь в лабиринт, обрушишь стену устройством, которое я тебе дал, а взамен я доставлю тебя вместе с избранной знатью в зал планетария. В этом я даю тебе свою клятву как владыка коронного мира Геден и член нигилахского двора.
Пауза.
— Возможно… в твоём предложении что-то есть…
— Чтобы вы не решили, будто я клятвопреступник, — произнёс Тразин, выключая проекцию, — мой статус владыки Гедена и место в совете в настоящее время отозваны. Небольшое недопонимание из-за одолженного плаща. Такое случается — мне всё вернут, когда страсти поулягутся.
— Это уловка, — заявил Ашенти. — Проекция подправлена. Аканабех никогда бы по своей воле не вошёл в лабиринт вместе с двором вымирания. Он слишком осторожный тактик.
— Осторожный? Я-то думал, он бешеный зверь. Поди разбери, что из этого правда… — задумался вслух Неисчислимый, вытянув лабиринт перед собой и держа палец в положении для активации. — Возможно, лучше спросить у него самого…
— Ты лжец, Тразин, отъявленный и первостатейный. Ты не уничтожишь планетарий. Ты сам сказал, что никогда бы не рискнул своей драгоценной галереей. И мне не требуется оружие, чтобы схватить тебя. — Дзукар воздел посох света, и сорок четыре криптека справа от археоведа разом подняли головы. — Взять его, но только голыми руками.
— Дзукар, — предупреждающе заговорила Зота, — а мы абсолютно уверены, что… Нет!
Тразин выронил лабиринт себе под ноги. Из него полился призматический свет, и перед всеми присутствующими в замедленном хроновосприятии возникло жестокое железное лицо и алчно тянущиеся льдистые пики-когти, которые под аккомпанемент торжествующего воя продолжили падение к чернокаменному полу.
Где из воздуха возникла блестящая отполированная рука и, поймав лабиринт в дюйме от поверхности, деактивировала его и исчезла обратно в пустоте.
Криптеки набросились на Тразина, вцепившись ему в скелетные руки и ключицы, и принялись растягивать его бронепластины до тех пор, пока те не стали со скрежетом отходить друг от друга. Всё это андроиды-циклопы делали в полнейшем молчании, не смея нарушить ритуальную тишину зала.
А значит, Тразину не пришлось повышать голос, когда он заговорил.
— Даю вам три секунды, чтобы сдаться, — произнёс он.
— Сдаться? — фыркнул Дзукар. — Едва ли я…
— Две секунды. — Аппрентек схватил кабель охлаждения под его грудиной и потянул на себя.
— Ты не можешь…
Тогда Ашенти рассеял посох и поднял руки.
— Останови их, Дзукар.
— Почему?
— Сзади.
Дзукару потребовалась миллисекунда, чтобы его сетка выявления угроз засекла сполох.
Он не был уверен, откуда возник смертоуказатель, хотя, если начистоту, знал в точности. Как и все смертоуказатели, он возник из ниоткуда, подобно привидению выйдя из пространственного закутка для стрельбы. И теперь он оказался возле него, у самой границы действия периферийного прорицателя, пустотный плащ струился по его спине словно пар, синаптический дезинтегратор был направлен техноманту в череп.
Дзукар отключил ревущие сигналы тревоги и прозреванием визуализировал призрака.
Смертоуказатель стоял, держа палец на спусковом крючке длинной винтовки, чей ствол он затиснул на сгибе локтя левой руки, отчего тот находился практически в вертикальном положении. В случае выстрела корпускулярный луч войдёт под челюсть Дзукару и снесёт макушку его богато украшенной головы. В вытянутой в сторону ладони существо сжимало тессерактовый лабиринт.
— Позвольте представить Мастера охоты, егеря Солемнейса.
— Ты привёл сюда свежевальщика, — выдавил из себя Дзукар. — Я вижу у него на поясе кровавые трофеи. Он притащил в зал нечистую органику.
— Это научные экземпляры, — лёгким тоном отозвался Мастер охоты. — Образцы экзотических чужаков. Я не таскаюсь с ними — они для изучения и сохранения.
— Наш Мастер охоты добывал всех, от крадущихся убийц Великого Пожирателя до крутских формирователей. Вот только не уверен, становился ли его добычей криптек.
— Был один, владыка.
— Ах да, я и забыл. И не думаю, что нам нужно увеличивать счёт до двух, верно?
— Нет, — согласился Ашенти. — Чего ты хочешь?
— Ты знаешь, чего я хочу — проконсультироваться с планетарием. Потом я уйду и заберу фаэрона Аканабеха с собой.
Свет. Так много света, что его окулярам было сложно что-либо прозреть. Миллион ярких точек. Миллион миллионов. Больше, чем мог обработать и каталогизировать даже его недюжинный ум.
— Мёртвые боги, — произнёс Тразин. — Это ошеломляюще. Я не могу ничего разобрать.
— Тебе потребуется настроить окуляры на максимальное затемнение, — посоветовал Ашенти. — И убавить уровень приёма сигналов. Иначе ты перегрузишь своё восприятие.
Зрение археоведа померкло, и тогда он смог различить всё великолепие шедевра, к которому они приближались на парящей ладье.
На него накатило странное чувство, которое ему не сразу удалось опознать.
— Это трепет, — с удивлением прошептал он. — Много времени прошло с тех пор, как я испытывал благоговение.
Под ним раскинулся спиральный завиток Галактики, сложенный из пылающих магнитных частиц некродермиса. Каждая из них висела в центре сети, тонкостью и сложностью напоминавшей арахнидскую паутину, и лучилась с интенсивностью солнца, с которым была запутана. Глубоко в звёздном облаке вспыхнула искорка крошечного зелёного взрыва, устремившегося наружу дисковидной ударной волной, от которой задрожали нити.
— Сверхновая, — пояснил Дзукар. — Далеко на ободе. Естественный распад, ожидаемая смерть. Мы способны сделать то же самое с любой звездой во всём известном космосе, подравнивая здесь, выдёргивая там. Одним словом мы можем сокрушить юное светило родного мира людей и превратить их столицу в пепел. Но Галактика — это сеть, целая система. Любое изменение тянет за собой неумышленные и страшные последствия. Цепочки непредсказуемых событий. Ты тоже сторонник сохранения, Тразин, поэтому должен нас понять.
— Я понимаю, — сказал археовед, кивая. Он опустил тяжёлые руки на поручень, когда ладья подплыла ближе. — Конечно, я…
Он застыл. Его окулярам потребовалось мгновение на перенастройку, а центральным обрабатывающим катушкам — чтобы поглотить достаточно данных Небесного планетария, прежде чем он понял, на что смотрит. Но когда это случилось, Тразина охватил ужас.
— Вы глупцы.
— Говори тише, — шепнула Зота.
Он так крепко стиснул поручень ладьи, что тот застонал и смялся под неимоверным давлением.
— Вы полные, законченные кретины.
Казалось, словно глотку Галактики разрезало пилой. Звёздные системы истекали кровью, космос вокруг них выглядел воспалённым, будто травмированная плоть.
Багряная расселина, напоминавшая ползущую по вене инфекцию, расходилась под поверхностью Галактики. Никто бы не заметил её, даже живи прямо внутри красного облака, но она была такой же реальной, как внутреннее кровоизлияние.
И выходила она из гигантской раны на теле Галактики. Раны, сделанной Старейшими во время Войны в небесах, заштопанной его сородичами, и распоротой снова безрассудными альдари.
Места, которое люди называли Оком Ужаса. Которое, казалось, было готово запустить процесс разламывания и расколоть Галактику напополам.
Тразин развернулся к спутникам.
— Это не случилось недавно, — тихо проговорил археовед, — оно нарастало постепенно. А вы никого не предупредили. Позволили ране гноиться.
— Я не жду, что ты поймёшь, — отозвался Дзукар. — Лишь после эонов, проведённых за изучением планетария, всматриваясь в совершенное зерцало космоса, ты начнешь постигать бремя, что это с собой несёт. Пробудь здесь достаточно долго, и ты увидишь, как возникают и вымирают тысячи видов. Узришь, как катаклизмы несут разрушение и обновление. А космическое колесо продолжает крутиться.
— Могильный Убийца не просто готовит вторжение. Он ослабляет нашу защиту против пси-измерения. Если реальность будет разорвана, это изменит всю Галактику. Миры-гробницы погибнут наряду с планетами смертных. Даже этот самый планетарий может…
— Этот самый планетарий в световых годах от ближайшего места, где случится катаклизм. Как, судя по всему, и Солемнейс. Ты ведёшь себя так, словно мы в ответе за целую Галактику. Это не так. Мы всего лишь отвечаем за планетарий.
— Вы обрекаете миры на смерть. С тем же успехом вы могли бы скормить их уничтожителям у ваших врат.
— Таков естественный ход вещей. Не нам в него вмешиваться. Это — этическая установка. — Дзукар сделал шаг, выпрямившись в полный рост и обведя руками окружавшее их великолепие. — Оглянись вокруг, Тразин с Солемнейса. Мы — хранители космического порядка, а не его творцы. Наш долг — стоять на страже и следить за сложнейшим механизмом…
Кулак Неисчислимого врезался ему в череп с достаточной силой, чтобы вдавить часть вытянутой посмертной маски и оставить в окуляре дельтовидный узор из трещин. От мощи удара по звёздам прокатилась рябь.
Тразин шагнул вперёд, подавшись к старшему техноманту, который устоял на ногах лишь потому, что его успела подхватить наблюдательница Зота. Археовед издал статический всплеск, символически плюнув на орускарский картуш, что украшал грудную клетку криптека.
— Вот что я думаю о вашей этической установке. А теперь везите меня обратно во внешний зал.
— Что ты собираешься делать? — спросила Зота, настолько испугавшись святотатственного акта, что её преобразователь голоса залился трелью.
— Отправлюсь на планету, чье название мы забыли, планету, которую люди знают как Кадия, и попытаюсь устранить повреждения, причинённые вашей этикой.
— Зачем? — осклабился Ашенти. — Им разве нужен вор?
— Нет, — ответил Тразин.
Он щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовался Мастер охоты, с низким поклоном протянувший археоведу его эмпатический облитератор.
— Им нужен спаситель, — произнёс Тразин, приняв оружие и с треском эфирной энергии воспламенив его навершие. — И пока их Бог-Император не восстанет, сгожусь и я.