«Гибель планет» — это сборник рассказов от хорошо известных авторов, таких как Грэм Макнилл, Мэттью Фаррер, Стив Паркер и других писателей в жанрах боевой и эпической фантастики. Книга выпущена под редакцией Н. Кайма и Л. Пристли, а значит обещает быть интересной. Все произведения объединяет единая тема разрушения планет, масштабность этих событий впечатляет как своим содержанием, так и ужасом происходящего присущим мрачной вселенной 41-го тысячелетия.
v1.0 — создание FB2 — (SoulWar)
ВЕЧЕРНЯЯ ПРОХЛАДА быстро опускалась на горы Сирены I. В уже сгущавшихся сумерках проезжавшие машины казались фигурами из театра теней, чьи угловатые силуэты двигались на фоне коричнево-желтых декораций.
Капитан Саул Гонан из 8-го Амартинского кавалерийского полка высунулся из-под защитной дуги своей полугусеничной машины, наводя турельный тяжелый стаббер на глубокие тени в сумерках. Его конвой проезжал через очередную деревню, окруженную садами. Еще одно поселение, опустошенное войной, дома, похожие на пагоды, соломенные стены подгнили и покрылись плесенью, черепицы крыш поросли мхом. Кое-где разросшиеся чайные кусты цеплялись за остовы пустых домов, не позволяя разглядеть, какой была деревня до войны с сепаратистами.
Это была уже десятая деревня, которую колонна под командованием капитана проезжала за этот день. Мгла сумерек, скука и усталость притупили его бдительность. Не удивительно, что Гонан не заметил бронированную фигуру, прячущуюся в густых зарослях мирта.
Он не заметил выстрела, который убил его водителя. Лишь шипящий треск лазгана и за ним — фонтан артериальной крови, забрызгавшей ветровой стекло. Водитель, неопытный молодой капрал, хрипло закричал от шока и ужаса, и резко нажал на тормоза. Немедленно колонна из десятка машин сбилась в неуклюжую кучу, гусеницы пытались зацепиться за горную сланцеватую почву.
Заглушая визг тормозов и рокот двигателей, Гонан закричал:
— Противник! Слева по направлению движения!
Поздно, враг уже атаковал их. Залп лазганов хлестнул по разведывательным полугусеничным машинам. АМ-10 «Козероги», характерные для 8-го Амартинского, представляли собой двухтонные багги с гусеницами вместо задних колес, вооруженные тяжелыми стабберами. С солдатским цинизмом прозванные «козлами отпущения», они считались смертельными ловушками для своих экипажей из двух человек. Сразу же шесть гвардейцев были убиты и две машины выведены из строя еще до того, как они успели хоть как-то отреагировать.
За вторым залпом лазганов раздался ревущий боевой клич пяти десятков воинов, бросившихся в бой из засады. Ледяная паника охватила Гонана, на секунду парализовав. В полном воинском облачении бойцы за независимость Сирены являли собой устрашающее зрелище. Три десятка атакующих были из секты Учеников Хана, высокие воины грозного вида, облаченные в мозаичные кольчуги нефритового цвета, и вооруженные разнообразными пиками и картечными мушкетами. Еще десяток бойцов пробивался сквозь заросли, эти носили пластичную броню Символистов, они уже отбросили трофейные лазганы и взялись за свои зазубренные сабли. Остальные были из секты Мастеров Клинка, их ярко расшитые узорами одеяния развевались, как крылья огромных хищных птиц.
Начался пандемониум. Когда строй кричащих воинов врезался в левый фланг колонны, это ничуть не было похоже на те героические боевые картины, что были так живописно вытканы на одеяниях Символистов. Вместо этого перед глазами Гонана развернулась грязная, кровавая и страшная схватка, люди убивали друг друга в кипящей ярости ближнего боя.
Амартинский гвардеец вопил и причитал, когда Ученик Хана забивал его до смерти сломанными половинками своей пики. Сержант Гвардии схватился с Мастером Клинка, пытаясь вырвать у него из рук алебарду, и вцепился зубами в шею воина.
Капитан Гонан едва успел выхватить штык-нож, когда Ученик Хана бросился на него, запрыгнув на капот его машины. Гонан никогда не видел более свирепого хищника. Грива густых черных волос, заплетенных в множество косичек, спускалась ниже колен, в скулы были продеты серебряные стержни. На нем были доспехи из сцепленных нефритовых чешуй, коричнево-зеленых от древности, и туда Гонан нацелил свой штык-нож. Он пытался вонзить тридцать сантиметров стали под ребра врага, но Ученик Хана с грацией хищника увернулся, и ударил открытой ладонью. Первый удар разбил нос Гонана, практически размазав его по правой щеке, брызнула кровь и слизь. Инстинктивно офицер ткнул штыком в почки противника, сталь пронзила древний нефрит. Если Ученик Хана и почувствовал что-то, то никак этого не проявил. Следующий удар сломал ребра Гонана, отбросив его на защитную дугу машины.
Гонан не сомневался, что в рукопашной схватке мятежник разорвет его на части. Для воинских сект Сирены рукопашный бой был формой искусства. Теперь он понимал, почему в культуре Сирены столь почитавшей искусство и литературу, эти бойцы считались величайшими художниками. От танца клинка до руки, наносящей удар, движения их были наполнены жестокой, яростной красотой. Сражаться с ними в рукопашном бою было самоубийством.
Вместо этого капитан Гонан выхватил из кобуры лазерный пистолет и выпустил в противника половину аккумулятора. Что случилось дальше, Гонан не помнил. Видимо, он на некоторое время потерял сознание, но насколько точно, он не знал. Когда туман перед глазами рассеялся, Гонан обнаружил, что лежит на решетчатом полу своей машины, а сверху на него навалился мертвый мятежник. Ощущение было такое, словно танк проехался по черепу, и на секунду Гонану захотелось провалиться обратно в бархатную тьму беспамятства.
Но звуки боя, крики и удары прояснили его затуманенный болью разум. Вокруг продолжался бой, оглушительный и жестокий. Гонан оттолкнул труп и, с трудом поднявшись, встал за тяжелый стаббер. Ноги подогнулись, он упал на колени, но выпрямился снова и схватился за стаббер.
— Огонь! — крикнул Гонан охрипшим голосом.
Мятежники словно специально выбрали этот момент, чтобы заглушить команду Гонана громогласным боевым кличем. Вскочивший на капот АМ-1 Символист размахнулся зазубренной саблей. Гонан нажал спусковой крючок. Очередь из стаббера поразила цель с такой силой, что воин отлетел в одну сторону, а его сабля в другую.
Сразу же Гонан развернул стаббер и снова открыл огонь. На этот раз длинная очередь. Мозаичная броня разлеталась на куски, когда Гонан скосил огнем группу Учеников Хана не более чем в десяти метрах от кормы его машины.
Несмотря на опустошительное действие, производимое огнем тяжелого оружия на столь близком расстоянии, было слишком поздно изменить ход боя. Восемь из десяти «Козерогов» АМ-10 были уже превращены в обломки, их экипажи вытащены из машин и безжалостно убиты. Из солдат Гонана осталось в живых не более шести человек, слишком мало, чтобы организовать хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление. И Гонан сделал то, что должен был сделать любой имперский офицер. Выпустив последние заряды из стаббера, капитан достал лазерный пистолет, и, сойдя со своей машины, бросился в бой.
КОГДА имперские патрули обнаружили остатки попавшего в засаду конвоя, было уже за полночь. Они нашли тело капитана Саула Гонана, страшно изуродованное и насаженное на пику. Трупы его солдат были разложены перед ним ровным рядом. С них сняли ботинки и забрали оружие, но капитан Гонан все еще сжимал в руке лазерный пистолет без зарядов. Его глаза были открыты.
Это была вполне обыденная сцена на истерзанной войной поверхности Сирены I. И имперские войска и мятежники проявляли почти демонстративную жестокость. Целые батальоны Имперской Гвардии были найдены распятыми на крестах, в ответ деревни и лагеря беженцев уничтожались огнем артиллерии в замкнутом круге ожесточенного противостояния. Несмотря на все это, позже имперские историки заявляли, что по сравнению с событиями, развернувшимися на поздних этапах войны, акты жестокости времен мятежа выглядят совершенно несущественными.
ГОРЫ были опасны в это время года.
Полярное равноденствие закончилось, и ледяные шапки таяли, массы воды и льда хлынули по склонам. Тысячи людей были в пути тогда. Узкие теснины были забиты караванами вьючных животных и с трудом бредущими людьми. Толпы беженцев, вырвавшихся из истекающих кровью сел и городов, и отряды усталых сепаратистов пытались перебраться через ледяные хребты этих гор.
В таком месте оказался инквизитор Ободая Рот на четвертый год партизанской войны. Он прибыл сюда по приказу Ордо Еретикус. И дело, которое ему было поручено, казалось не слишком важным. Сообщение из ордо гласило: «Умеренные психические сигналы, исходящие с Сирены I. Приоритет второстепенный». Этому явно не придавали значения.
Первые психические сигналы были замечены восемь месяцев назад. Псайкеры имперского военного флота зафиксировали сильный психический поток, исходящий с самой планеты. Потом начали поступать доклады из соседнего субсектора Омеи. Астропаты на аванпосту миссионеров в тундре Алипсии Секундус перерезали себе горло, написали кровью имя планеты и беззвучно шептали «Сирена I», пока не умерли.
Сначала решили, что этот феномен — психическое эхо войны, охватившей Сирену I. Это было необычно, но не являлось чем-то неслыханным. Боль и страдания миллиардов людей могли слиться в психическую волну в варпе. Ученые назвали это
Сирена I не всегда была такой. Затерянная на Восточной Окраине Империума, она плыла, как неяркая жемчужина в темных глубинах Вселенной. Последние из Древних умерли вечность назад, их окаменевшие останки сформировали колоссальные горные хребты и плато. На них архитекторы Сирены строили свои колоннады и украшенные цветами монолиты зиккуратов.
Сейчас это был совсем другой мир. Стоя на неровном каменном клыке, Рот видел угрожающие силуэты «Стервятников», скользивших над горами Сефарди в поисках целей. Еще выше, в тучах, проносились имперские бомбардировщики «Мародер», словно клинки, разрезающие небо.
Под ним горные склоны изгибались в скалистые уступы. Среди каменистых осыпей и булыжников блестели стреляные гильзы, попадались разбитые шлемы. Дальше по склону был виден ржавый остов танка, погруженный в лед. В холодном воздухе ощущался запах горючего.
Несмотря на ледяной холод, Рот был облачен в спатейские боевые доспехи. Хромированные пластины брони покрылись инеем, от них поднимались в воздух завитки пара. Сверху доспехов инквизитор надел табард из мозаичных обсидиановых чешуй. Маленькие пластинки психореактивного материала, хотя и хорошо защищали от вражеских псайкеров, весьма мало способствовали защите от холода. Рот промерз до костей.
Но холод был лишь еще одним источником раздражения в и без того длинном списке. Рот работал на этой планете уже почти месяц и никакие исследования, поиски, допросы до сих пор не дали даже намека на причину возникновения психического сигнала, исходящего от планеты. Миллионы людей страдали и умирали, а он выискивал какую-то незначительную психическую аномалию, до которой никому в Ордо Еретикус по-настоящему не было дела. Рот чувствовал себя усталым, измученным и отчаявшимся. Все это, как он мрачно размышлял, не может считаться хорошим началом его карьеры.
— Они снова начали, сир, — суровый аристократический голос отвлек Рота от его размышлений.
Человека, который говорил с ним, звали Бастиэль Сильверстайн. Один из лучших агентов Рота, охотник на ксеносов из лесов Вескепина, Сильверстайн, конечно, был прав. Профессиональный охотник с аугметическими линзами редко ошибался в таких вещах. Перекрестия прицела, подрагивающие на зрачках его глаз, поймали силуэты «Мародеров», вдалеке пикирующих на цель.
Под разворачивавшимся самолетом вспыхнули фонтаны огня и пепла, сопровождаемые безошибочно узнаваемым грохотом разрывов бомб. Даже без оптической аугметики Сильверстайна можно было видеть, что авиация Имперского флота бомбит цели к юго-западу отсюда.
Рот страшно выругался.
Сегодня будет новая бойня. Это не уничтожение легионов Хаоса, не эпическое изгнание князя демонов, о которых Рот читал в библиотеке Схолы Прогениум. Нет. Это очередное убийство отчаявшихся, до смерти напуганных и измученных голодом беженцев. Бомбы будут сброшены, люди погибнут, но конец войны ничуть не станет ближе. А для Рота не станет ближе завершение этого проклятого дела.
Словно подчеркивая его мысли, резкий гул двигателей, звучавший вдалеке, вдруг стал давить на слух еще сильнее. Посмотрев вверх, Рот увидел «Стервятника», вынырнувшего из-за туч на высоте двух километров, и резко устремившегося вниз. У Рота кровь застыла в жилах. Он почти предчувствовал, что произойдет дальше.
Судя по всплеску паники среди беженцев, бредущих ниже по склону, они тоже поняли, что должно случиться. Не более чем в сотне метров от него горная теснина была заполнена морем истощенных лиц, в немом страхе смотревших в небо. Большинство жителей Сирены не знали, что такое ударный самолет «Стервятник», но они поняли, что этот зловещий силуэт в небе летит к ним.
Сильверстайн, однако, видел его во всех подробностях, в левом верхнем углу аугметического глаза замелькали технические характеристики:
Сильверстайн посмотрел на Рота, явно встревоженный.
Инквизитор обернулся к своему спутнику и прошептал:
— Подожди.
«Стервятник» пролетел мимо их каменного выступа, извергая выхлопы из своих турбин. На высоте сорока метров над охваченной ужасом толпой беженцев самолет резко замедлил снижение, развернувшись носом, и завис над поверхностью на своих векторных двигателях.
Со своего места на склоне Рот видел «Стервятник» почти на уровне глаз. С нарастающим беспокойством инквизитор наблюдал, как из десантного отсека самолета спустился десяток канатов, потянувшихся к земле, словно щупальца чудовища. Солдаты, тяжело нагруженные оружием и снаряжением, начали спускаться по канатам.
Рот немедленно узнал солдат 45-го полка Монтейских штурмовых саперов. Высокие, крепкие люди, широкоплечие и бородатые, с лазерными карабинами на плечах. Их теплое зимнее обмундирование, подбитое мехом мантина и окрашенное в характерный серо-зеленый камуфляж, узнавалось безошибочно.
Много лет назад, когда Рот изучал информацию об элитных горных войсках в Схоле Прогениум, монтейцы произвели на него большое впечатление. Они прославились своим умением сооружать траншеи, полевые укрепления и мосты.
Среди смертельных топей Кечвайо в 609.М41 штурмовые саперы подготовили свое наступление в предположительно непроходимой местности, построив систему осушительных дамб и используя подвижные понтоны. Благодаря их мастерству и изобретательности одна дивизия штурмовых саперов разгромила 80 000 орков. Там, где бои выигрывались маневром, бойцы Монтея прокладывали путь.
Сейчас Рот испытывал совсем иные впечатления, наблюдая, как девять штурмовых саперов высадились с борта «Стервятника» и сразу же изготовились к бою. Развернувшись широким клином, они заняли позиции на крутом склоне, опустившись на одно колено, и вскинув лазерные карабины к плечу, направили их на толпу беженцев. Сильверстайн, стоявший рядом с Ротом, изумленно приложил руку в перчатке ко рту. Конечно, они не должны были это делать. Но они это сделали.
Когда монтейцы открыли огонь, первые выстрелы прошли над головами беженцев. Предупреждение. Зажатые между краем узкой теснины и стрелками, люди в отчаянии начали бросаться вниз по почти вертикальному склону. Обжигающие лучи рассекали воздух с треском и шипением.
— Сделайте что-нибудь! — воскликнул Сильверстайн.
Потрясенный Рот не сразу понял, что охотник обращается к нему. Он напряженно наблюдал за катастрофой, разворачивавшейся внизу. Паника была абсолютной. Караван беженцев почти сорвался с обрыва, вьючный мул, кувыркаясь, полетел вниз. Толпа охваченных страхом беженцев сама себя выталкивала вниз по склону, набирая скорость, как горный оползень.
— Я знаю! Знаю! Только дай мне подумать… — начал Рот.
— Некогда думать! Просто сделайте что-нибудь!
Сильверстайн был прав. Надо было импровизировать. Конечно, умение быстро принимать решения было одним из первых уроков, который должны были усвоить все инквизиторские аколиты. Его учителя называли это
Рот бросился бежать к гвардейцам, размахивая инквизиторской печатью в поднятой руке. Из-за скользкой осадочной породы под ногами бег превратился в весьма рискованный спуск. Половину пути он просто скользил вниз, и несколько раз падал на локти и колени. Завершил свой спуск он быстрым прыжком через каменистую осыпь, перекувырнувшись в воздухе, прежде чем тяжело удариться о землю. Теперь он оказался в самой гуще событий.
— Прекратить огонь! Прекратить огонь! — закричал он.
К чести гвардейцев, их дисциплина была безупречной. Огонь прекратился, но они не опустили оружие. Рот внезапно увидел, что все девять лазерных карабинов направлены на него.
— Опустите оружие. Я Ободая Рот, агент
Солдаты, как им и следовало, смотрели на сержанта, свирепого вида громилу с могучим телосложением лесоруба. Сержант, не отрывая взгляда от Рота, не двигался.
— Не слушайте его, парни, — прорычал он.
Рот глубоко вздохнул. Воздух был наполнен запахом озона. Стволы девяти лазерных карабинов были направлены на него. Он не заметил, когда сиренцы позади перестали кричать, но сейчас они не издавали ни звука. Рот заметил, что сержант смотрит на его хромированный плазменный пистолет в кобуре на плече, словно ожидая, хватит ли у инквизитора храбрости взяться за оружие. Рот вытащил пистолет.
— Опустите оружие, — повторил он свой приказ.
— Не делай глупостей. Мы не хотим, чтобы тут произошел какой-нибудь несчастный случай, — ответил сержант ледяным голосом.
— У меня инквизиторские полномочия.
— А у меня приказы командования, инквизитор. Это не ваша война.
Рот чувствовал, что его сердце стучит, как барабан. Он понял, что они не хотят слушать никаких разумных доводов. Придется разыграть последнюю карту, хотя Рот надеялся, что до этого не дойдет. Инквизитор сжал челюсти и указал вверх, на горный склон.
— Сержант. Там, в трехстах шагах от вас сидит снайпер с винтовкой «Экзитус». Не пытайтесь его разглядеть, он хорошо спрятался. Еще могу вам сказать, что его обучали мастера лож Вескепина, и я видел, как он попадает в глаз аэрораптора в полете. За четыре секунды он уложит половину вашего отделения. Ваш ход, сержант.
— Вы блефуете, — сказал сержант, но его голос уже не был таким спокойным. Теперь это была не его игра.
— Ну, если так…
Наступила пауза. Потом сержант обернулся к своим солдатам и неохотно кивнул. Девять лазерных карабинов опустились. Выше на склоне скатилось несколько камней и вздрогнули заросли утесника. Бастиэль Сильверстайн в отлично сшитом пальто из темно-зеленой кожи пиранагатора вышел из укрытия. В его руках была длинная винтовка.
Рот просигналил ему руками приказ сохранять бдительность и снова повернулся к сержанту.
— Сержант…
— Сержант Клейс Джедда, 2-й батальон 45-го полка Монтейских штурмовых саперов.
— Сержант Джедда, — повторил Рот, позволив имени повиснуть в воздухе, прежде чем продолжать. — Какого черта вы с вашими людьми тут делаете?
— Мы расчищали путь, пока вы не появились, — ответил сержант, все еще вызывающе.
— Путь куда?
— Задание особой важности. Личный приказ полковника. Вас это не касается, инквизитор.
— Теперь это меня касается, сержант. Если вы не скажете мне ничего, я предъявлю обвинения вам и вашему полковнику в военных преступлениях. Он будет очень недоволен, не так ли?
Рот загнал его в угол. Он понял, что Джедда из тех солдат, которые скорее рискнут вызвать недовольство Инквизиции, чем гнев своего командира.
— Ничего преступного здесь нет. Все эти бродяги — потенциальная угроза. Два дня назад мы потеряли патруль штурмовых саперов, направлявшийся в зону потенциальной угрозы. Они все погибли. Я с ребятами не собираюсь зря рисковать.
Зона потенциальной угрозы. Терминология Гвардии. Рот поднял бровь.
— Что это за зона потенциальной угрозы, сержант?
— Неизвестный космический корабль. Патруль из четырех человек обнаружил признаки большого металлического объекта в ледяной пещере в двух километрах к западу отсюда. В своем последнем сообщении они подтвердили, что это корабль, вмерзший в ледник. Должно быть, он был тут у нас под носом еще до зимы.
Рота это определенно заинтересовало. Эта ледяная гробница означала, что корабль проскользнул мимо планетарной блокады по крайней мере шесть или семь месяцев назад. Возможно, он был связан с психическими эманациями, возможно нет, но так или иначе, это надо было проверить.
— Сержант Джедда, вы немедленно прекратите терроризировать этих людей. Более того, вы вообще не должны открывать огонь, пока не получите разрешения.
— Разрешения… — сержанта это явно застало врасплох.
— Да, сержант. Разрешения от меня. Я иду с вами.
КОРАБЛЬ оказался небольшим торговым судном, погребенным под толстым слоем льда. Обгоревшая краска корпуса казалась раскаленной, почти светящейся под намерзшим льдом. Он был скрыт в пещере, как в колыбели, покоясь в ледяной пасти, окруженный клыками сосулек.
Тупоносый корпус корабля был около двухсот шагов в длину, на его носу остались следы ударов от столкновений с метеоритами. Рот предположил, что, судя по уплощенному угловатому корпусу, это блокадопрорыватель, подобный тем, что предпочитали использовать контрабандисты и нечистые на руку вольные торговцы.
Рот и его команда приближались к пещере по узкому ущелью, медленно продвигаясь вдоль каменного пласта. Впереди шел инквизитор, в его руке гудел включенный ауспик. Позади него в колонне двигались Сильверстайн и монтейские гвардейцы, держа под прицелом все подходы. Они дошли до тени от входа в пещеру, когда ауспик издал предупреждающий сигнал. На его дисплее была заметна одиночная цель, примерно в полукилометре от их позиции, почти рядом с кораблем.
Рот сигналом дал команду остановиться и занять укрытия. Осторожно пригнувшись, он подошел к входу и заглянул в пещеру, держа наготове плазменный пистолет. Пещера была огромной, превосходя даже колоссальные ангары имперских линкоров. Перед ним возвышались ледяные колонны, подпиравшие сияющий голубовато-белый потолок. Ручьи талой воды тянулись, как кровеносные сосуды по полу пещеры, разветвляясь между снежными дюнами. Рот не мог разглядеть, кто там прячется.
— Бастиэль, — позвал он почти шепотом. Охотник, пригнувшись, поспешил к нему.
— Сир, что вы нашли?
— Ничего. В этом и проблема. Посмотри, может быть, ты что-то разглядишь, — Рот показал охотнику ауспик.
Сильверстайн опустил винтовку «Экзитус» и начал осматривать пещеру, аугметические глаза поворачивались с жужжанием механизмов и собирали данные. Он разглядел цель почти мгновенно.
— Сир, похоже, там некая леди сидит на снежной дюне, примерно в трехстах метрах впереди. Что я должен делать? — спросил Сильверстайн.
— Пока ничего. Хорошо сработано, Бастиэль.
Рот обернулся туда, где укрылся сержант Джедда, и нажал кнопку вокса, чтобы привлечь его внимание.
— Сержант, в пропавшем патруле были женщины?
Сержант покачал головой.
— В полках штурмовых саперов не служат женщины, сэр.
Рот прикусил губу, нервная привычка, от которой он так и не избавился. Наконец он встал и подал сигнал своей команде сделать то же самое.
— Бастиэль, мы продолжим идти вперед, но я хочу, чтобы ты держал ее на мушке. Смотри, чтобы она все время была у тебя в прицеле, и говори, что ты видишь. Понятно?
— Понятно, сир.
Команда продолжила осторожное продвижение вперед, пробираясь по снегу. Силуэт корабля, как ледяная гора, вырисовывался впереди, и вскоре стала видна одинокая фигура у его подножия.
— Сир, это определенно женщина. Она увидела нас и встала.
Сейчас они были на расстоянии менее двухсот пятидесяти метров.
— Что ты видишь, Бастиэль?
— Она молода; я бы сказал, что ей не больше тридцати стандартных лет. Она вооружена. Какое-то древковое оружие. Возможно, она из мятежников, сир.
Двести метров и еще ближе. Взгляд Рота скользил по ледяной поверхности, ожидая возможную засаду за каждым гребнем, каждой дюной. Несмотря не беспощадный холод, Рот был очень доволен, что его тело защищают доспехи.
— Она смотрит прямо на меня, сир, — сообщил Сильверстайн.
Теперь до цели оставалось меньше сотни метров, и Роту больше не нужна была помощь Сильверстайна, чтобы разглядеть молодую женщину на снежной дюне. Она была стройной и казалась еще тоньше из-за расшитых узорами шелковых тканей сапфирового цвета, в которые была облачена. Там, где узорчатые широкие рукава заканчивались, на руках были вытатуированы воинские литании, стих за стихом. Несомненно, она была из секты Мастеров Клинка.
— Убейте ее! — потребовал сержант Джедда.
— Нет! Стоять! — приказал Рот.
Впереди на гребне дюны Мастер Клинка воткнула свое оружие в снег: если это не был знак мира, то, по крайней мере, жест перемирия. Оружие было длиной с нее, что-то вроде тонкой алебарды, половину длины составляло обмотанное кожей древко, половину — прямой клинок.
— Подойдите и назовите себя! — твердым голосом приказала она.
Рот был настороже, но решил, что дипломатия сейчас будет самым полезным средством в его распоряжении. Он повторил жест перемирия, убрав плазменный пистолет в кобуру.
— Я инквизитор Ободая Рот из Ордо Еретикус, а это, — он указал на гвардейцев позади, — слуги Бога-Императора.
— Будьте осторожнее, инквизитор. Я Бикейла, Мастер Клинка, и охраняю этот корабль.
— Это ты убила солдат, которые пришли сюда два дня назад?
— Нет. Корабль убил их.
После этого ответа Рот услышал гудение лазерных карабинов — гвардейцы сняли оружие с предохранителей. Они были обозлены, и если Рот не добьется от этой мятежницы четких ответов, ситуация выйдет из-под его контроля.
— Мастер Клинка, тебя убьют, если ты не расскажешь, что произошло.
Бикейла, казалось, ничуть не была устрашена этой угрозой.
— Убейте, если вам так хочется. Но клянусь своей верностью Монарху Сирены, я не сражалась с вашими солдатами.
— Хорошо… Что на этом корабле?
— Ничего. Все. Шестнадцать лун назад
Это был не тот ответ, которого Рот ожидал. Монарх, насколько было известно, являлся номинальным правителем Сирены, этот титул был традицией, восходившей к до-имперской истории планеты. Нынешний Монарх Сирены отказался признавать власть Империума и изгнал лорда-губернатора Вандта. Довоенные записи показывали, что, когда изолированные имперские аванпосты и миссии были захвачены, у жителей Сирены не было доступа к межпланетным путешествиям, и нигде не было упоминаний о детях Монарха.
— Потомки? — спросил Рот.
Бикейла кивнула.
— Да, его дети прилетели на этом корабле шестнадцать лун назад. Монарх принял своих детей и приветствовал их возвращение. Это была торжественная церемония, многие воины кланов пировали там. Я знаю, потому что я тоже там была.
— Монарх Сирены скрывается с тех пор, как началась война, если он еще не мертв, — возразил Рот. Он чувствовал, что-то страшное и отвратительное происходит на этой планете, и часть его не хотела в это верить.
— Он не мертв. Я знаю, где он прячется, — сказала Бикейла.
Пожалуй, это было слишком много информации за один раз. С самого начала войны имперские силы неустанно охотились за неуловимым Монархом, считавшимся духовным лидером мятежников-партизан. Сотни воздушных налетов, тысячи патрулей пехоты не добились ничего. А теперь вот это.
— Почему ты сообщаешь нам эту информацию? — спросил Рот.
— Потому, что я видела, что находится на этом корабле, и если
Только теперь Рот понял, что Бикейла не охраняла корабль от нарушителей. Она охраняла его, чтобы не позволить выйти наружу тому, что скрывалось внутри него.
Однако сержанта Джедду это не убедило.
— Это ловушка. Наверное, эта ведьма так же вешала нашим ребятам лапшу на уши, прежде чем убить их, — прорычал он. Его солдаты хором выразили согласие.
Рот не делал таких поспешных выводов. Важность этой информации — если это правда — была слишком велика, чтобы ее игнорировать. Его долг как инквизитора требовал расследовать это более основательно. Немного отойдя в сторону от солдат, Рот вызвал сгусток ментальной энергии и слегка прозондировал разум Бикейлы. Мастер Клинка напряглась, почувствовав ментальное вторжение.
— Что ты делаешь?! — прошипела она.
— Проверяю твои намерения.
— Не делай этого больше, или я убью тебя, и твоя смерть будет болезненной.
Рот кивнул. Он уже выяснил все, что требовалось. Она говорила правду — в обоих случаях.
— Я и моя команда должны исследовать корабль.
— Тогда я пойду с вами, — сказала Бикейла тоном, не допускающим возражений.
— Ты хочешь помочь нам? — удивился Рот. — Как союзник?
— Нет. Я ненавижу вас. Но я хочу помочь моему народу. Они не знают того, что знаю я. Я была на этом корабле.
— Что там? — спросил Рот.
— Увидишь, — последовал ответ.
КОРАБЛЬ был живым.
По крайней мере, так Роту показалось сначала. Сырые связки мускулов и пульсирующие артерии извивались вдоль стен и решетчатой палубы неподвижного корабля. Воздух был тошнотворно теплым и влажным. Словно что-то бесконечно злобное и безобразное росло в металлическом корпусе судна.
Команда Рота вошла через пробоину в корпусе корабля, и оказалась в давно не использовавшемся ремонтном отсеке. Ряды станков с инструментами стояли вдоль стен, вокруг них обвивались мокрые щупальца. В левом верхнем углу потолка ритмически раздувался и сокращался огромный шар из отекшей плоти, как чудовищное легкое.
При дальнейшем исследовании палубы, коридоров и отсеков корабля обнаружилось только еще большее количество пульсирующих внутренностей. Чем глубже в сердце корабля они заходили, тем больше было этой мерзости. Коридор, ведущий на мостик корабля, оброс ребристыми хрящами. Дальше они пройти не могли — вход закрывала мембрана из розоватой плоти.
— Ты знаешь, где мы находимся? — спросил Рот Бикейлу.
— Нет. Я не заходила дальше первого отсека. Это место проклято, и дальше будет только хуже.
Рот не был уверен, что такой прогноз Мастера Клинка окажется точным, но это было вполне возможно. Он подошел к мембране, стараясь не наступить в лужи вязкой жидкости, скапливавшиеся на палубе. Спрятав пистолет в кобуру, Рот осторожно потянулся к органической мембране, когда все три ауспика в команде одновременно издали предупреждающий сигнал. Рот застыл.
— Что там? — спросил он.
— Сигналы от многочисленных объектов, быстро двигающихся к перекрестку этого коридора, — доложил один из штурмовых саперов.
— Да, сэр. У меня то же самое, — подтвердил другой солдат.
Рот повернулся, достал пистолет и направил его на полость в воспаленной плоти, которая когда-то была Т-образным перекрестком.
— Объекты движутся слишком быстро. Мне кажется, мы засекли электрические разряды от систем корабля, — добавил третий солдат.
Они ждали в напряженной тишине.
— Солдат Вессель, бегом десять шагов назад и сообщи новые показания. Возможно, мы стоим под генератором, — приказал сержант Джедда.
Вессель, не отрывая глаз от экрана ауспика, держа карабин на плече, направился к перекрестку. Всматриваясь во мрак, он вытянул вперед ауспик, чтобы получить более четкий сигнал.
Тварь выскочила из темноты с огромной скоростью, перерубила ему позвоночник и отшвырнула труп. Мелькнув в облаке кровавых брызг, она бросилась на другого солдата в коридоре, и выпотрошила его. Яростный шквал лазерного огня обрушился на место, где она только что была, но тварь опять двигалась.
— Что это за черт?! — крикнул Рот Сильверстайну, выстрелив из плазменного пистолета. Заряд плазмы разорвался в коридоре, как маленькая сверхновая.
Охотник пытался прицелиться в тварь, когда она бросилась на третью жертву, и едва успел прочитать информацию о цели.
— Тиранид, — ответил Сильверстайн. Эффектным выстрелом, предупредившим следующий прыжок твари, он разнес ее бронированный череп.
Еще два хормагаунта выскочили в коридор, прямо под ураган огня команды Рота. Инквизитор целился из плазменного пистолета, приготовившись выстрелить, когда ему показалось, что мир вокруг взорвался. Мембрана, закрывавшая вход на мостик корабля, разорвалась, и из тьмы появился монстр, такой огромный, что ему приходилось сгибаться чуть ли не вдвое, чтобы пройти в коридор. Четыре громадных костяных косы, выраставшие из его покрытого панцирем туловища, и соединенные с толстыми, как канаты, мускулами, рассекали воздух, как серпы.
Рот, будучи инквизитором, имел доступ к знанию, которое для других считалось непозволительным и еретическим. Иногда знание врага и его силы вызывает страх, который хуже неведения. Рот узнал эту массу мышц и сухожилий в покрытой шипами хитиновой броне, и потрясенно застыл в страхе.
Это был лорд выводка генокрадов, и он бросился на инквизитора так быстро, что тот не успел отреагировать. Единственное, что его спасло — клинок Бикейлы, успевшей перехватить монстра. Мастер Клинка, совершив пируэт в воздухе, ударом сверху вниз отрубила одну из верхних конечностей чудовища. В ответ тиранид со страшной силой отшвырнул ее к стене психическим ударом.
Рот не тратил время зря. Активировав силовую перчатку, он атаковал лорда мощным хуком слева. Чудовище со змеиной грацией увернулось от удара, и взмахнуло тремя оставшимися косами. Рот пригнулся, почувствовав, как костяной клинок скользнул по наплечнику его брони.
Они сражались на двух разных уровнях. Пока их тела боролись в физической схватке, их разумы сошлись в психической дуэли. Тиранид был гораздо сильнее, его разум бушевал, как приливная волна кипящей ярости. Рот не был сильным псайкером, но те возможности, что у него были, он использовал умело, укрепляя и затачивая свою волю, превращая ее в кинжал, разящий врага. Разум лорда генокрадов был подобен сокрушительной силе слепой лавины, Рот наносил удары с изяществом тренированного псайкера, обученного в Схоле Прогениум. Это было подобно смертельной схватке между кракеном и меч-рыбой.
На физическом плане Бикейла снова атаковала. Она была едва в сознании, и сражалась исключительно на мышечной памяти. Вращая алебардой, она надеялась, что попадет в правильную цель. Тонкий клинок глубоко вонзился в бок лорда генокрадов, разрубив связку мышц. Чудовище взвыло так пронзительно, что весь корабль содрогнулся.
Это было именно то, что нужно Роту. Почувствовав открывшуюся на секунду брешь в ментальной защите тиранида, Рот, сжав волю в ментальный клинок, ударил в разрыв в психическом барьере. Оказавшись внутри, он взорвался миллиардом смертоносных игл, разлетевшихся облаком.
Лорд генокрадов умер быстро. После этого последние хормагаунты в коридоре, лишившись синаптического контроля, были буквально разорваны огнем гвардейцев. Когда ментальная броня умирающего лорда генокрадов рухнула, Рот ворвался в его разум, как копьеносец, пробившийся через вражескую стену щитов. И Рот был абсолютно не готов к тому, что случилось дальше.
Он увидел флот-улей на самом дальнем горизонте своего мысленного взгляда. Он видел его приближение, его ярость и голод. Он чувствовал — нет, слышал психическую песню, которая звала его, как пульс, как капли крови в океане. Песня исходила с Сирены I, страшная, чудовищная, вонзавшаяся, как острие, в его разум. Лебединая песня. Все сразу встало на свои места, как фрагменты головоломки. Он видел корабль, и выводок генокрадов на нем, детей Монарха Сирены. Он видел их разумы, пульсирующие в унисон, зовущие свой улей, призывающие спасение. Психический вакуум отключил его нервную систему, и сердце Рота остановилось.
— Сир! Вы слышите меня?!
Голос вернул Рота в сознание, выдернув его на поверхность, как утопающего. Первое, что он увидел, был Сильверстайн, желтые зрачки его аугметических глаз выражали тревогу. Если бы не голос охотника, Рот, вероятно, так и умер бы стоя.
— Сир? Вы очень бледны, — сказал охотник, поддерживая Рота. Инквизитор, еще не придя в себя, отмахнулся, но поскользнувшись на хрящеватом полу туннеля, упал на колени.
— Убейте его… убейте его. Найдите его… убейте… — слабо прошептал он.
— Кого убить?
— Монарха, — сказал Рот немного громче, поднимаясь на ноги. — Монарха. Отца выводка.
ЗА ГОРНОЙ цепью Сефарди имперская артиллерия вела огонь, разнося горы на куски, а куски — в пыль. Постоянное
Атака на лабиринт склепов Сирены началась перед рассветом. Имперское командование, к своей чести, отреагировало быстро, и лорд-маршал Камбрия лично контролировал развертывание сил быстрого реагирования в течение шести часов. Открытие инквизитора Рота прогремело, как взрыв, в имперских штабах, и теперь командование отчаянно стремилось завладеть инициативой. Казалось, тупик в войне, из которого не было выхода, скоро будет преодолен.
Когда восход солнца окрасил небо в оранжевый цвет, штурмовые саперы 45-го Монтейского полка пробились к входу в подземелья. В бой вступили части коммандос Курассианских Уланов, пять эскадронов 8-го Амартинского кавалерийского полка и три батальона штурмовых саперов.
Но это была отвлекающая операция. Главный удар наносила истребительная команда, которая должна была проникнуть в последнее убежище Монарха Сирены, пока силы мятежников связаны боем. Возглавляемые инквизитором Ротом, с Бикейлой в качестве проводника, взвод монтейских штурмовых саперов и отделение могучих коммандос курассианского полка с помощью подрывных зарядов, установленных саперами, пробились к центру комплекса захоронений.
Сейчас команда продвигалась дальше под монолитным базальтовым сводом. Согласно карте, которую нарисовала Бикейла, это был Атриум Монарха. Стены были такими толстыми и черными от времени, что, казалось, поглощали свет и звук. Рот не слышал звуков боя на поверхности. Даже вокс-станции дальнего радиуса действия молчали.
Давящая тишина, как под водой, действовала ему на нервы больше всего.
В Атриуме Монарха было очень тихо и темно. Белый луч солнца проникал с огромной высоты потолка, принося в пещеру призрачный свет. Но не только тишина раздражала, но еще и эта проклятая вода. Вода была здесь везде.
Огромные чаши и тарелки, корыта, урны и целые бассейны — всюду, куда бы ни посмотрел Рот, он видел застойную воду, емкости с ней стояли в самых глубоких тенях зала. Вода в них покрылась пленкой зеленых водорослей, а в некоторых даже расцвели бледные цветки лотоса. Вся вода была застойной и гнилой.
— Когда Монарх Сирены встретится с бойцами Монтейского 45-го, я хочу, чтобы он при этом испытал самые болезненные ощущения в своей жизни! — раздался в тишине пещеры голос сержанта Джедды. Гвардейцы хором поддержали его.
Несмотря на свои недостатки, Джедда был прирожденным командиром. Как инквизитор, Рот был рад, что у Империума есть такие люди, как сержант Клейс Джедда, готовые сражаться с его врагами.
Вся команда перешла на бег, направляясь к тронному залу Монарха, находившемуся впереди.
Позади Рота, не отставая, двигался Бастиэль Сильверстайн. Он переключил прицел своего охотничьего арбалета в активный режим, и зарядил самонаводящуюся ракету. Вескепинская
Впереди команды шла Бикейла, облаченная в одеяния воина-мстителя Сирены. Ее лицо было раскрашено белым и багровым, превратившись в оскаленную маску призрачной ведьмы, которая забирает мертвых. Ее наряд из сапфирового шелка был туго стянут поясом, сотканным из волос убитых врагов, за плечом висел картечный мушкет.
Преодолев тысячеметровый коридор, команда Рота, наконец, вошла в тронный зал. Зал был огромным, превосходя даже впечатляющие размеры Атриума. Базальтовые стены и колонны из мрамора с прожилками поднимались, казалось, к самым небесам, потолка совершенно не было видно. По центру тронного зала проходила дорожка, вымощенная нефритом, по обе стороны от нее стояло великое множество сосудов с водой. Снова Рот заметил, что вода была здесь повсюду. Он не успел спросить у Бикейлы, почему.
— Приветствуем вас при дворе милостивого Монарха Сирены, — послышался плавный мужской, и в то же время женственный голос. Голос раздавался из мощных вокс-усилителей, встроенных в подлокотники нефритового трона. На троне сидел сам Монарх.
Он был облачен в шелковое одеяние рубинового цвета с высоким воротником, шлейф и рукава тянулись на несколько метров, свешиваясь с трона. Пальцы его рук, сдержанно сложенных на коленях, оканчивались длинными серебряными иглами. Лица его не было видно из-за мерцающей жемчужной вуали, свешивавшейся с куполообразной короны. Десять дюжин отпрысков Монарха сидели на скамьях ниже трона, глядя с бесстрастным спокойствием.
Аура неземного величия и достоинства была так сильна, что, как заметил Рот, некоторые солдаты опустили оружие, невольно засмотревшись на это великолепие. Тем не менее, Рот поднял голову и устремил взгляд прямо на жемчужную вуаль.
— Ордо Еретикус здесь, чтобы покончить с тобой, — заявил он в ответ.
Хор отпрысков Монарха разразился пронзительным смехом. Они были именно такие, как описывала их Бикейла при планировании операции.
Евнухи, все до одного. Тонкие и с виду слабые, одетые в длинные, до лодыжек, мантии из шелка розовых, фиолетовых, кремовых и нефритовых оттенков. Они обладали достаточно человеческой внешностью, но даже издали Рот видел их кораллово-розовую кожу, полупрозрачную, с тонкими красными венами.
Странно, но у них всех были ампутированы левые руки. На обрубки их предплечий были надеты золотые чаши с прикрепленными к ним толстыми шелковыми переплетенными шнурами. Сплетенные шнуры образовывали толстые канаты из шелка, более метра длиной. На конце каждого из них, словно некие странные маятники, были навязаны большие узлы, образуя сферы из шелка, величиной с кулак.
Рот не мог понять символическое значение этих ампутаций. Смутно вспомнились архивные данные о тиране Куана, на окраине субсектора Тувалии. Тиран так боялся покушений на свою жизнь, что приказал всем, кто являлся к его двору, надевать перчатки из стеклянных трубок. Трубки в этих перчатках были заполнены кислотой и раскалывались при малейшем усилии. Так сильна была его паранойя, что тиран даже приказал своим женам, которых у него было три тысячи, надевать эти перчатки, приходя в его спальню. Однако, как вспомнил Рот с мрачной усмешкой, эти перчатки не спасли его от выпущенной изо рта ядовитой стрелки ассасина Каллидус.
Если Монарх и был оскорблен дерзкой угрозой инквизитора, то никак этого не проявил. Его мягкий, бесполый голос, раздавшийся из вокс-усилителей, был спокойным и бесстрастным.
— Я не могу этого допустить, — сказал Монарх, вставая с трона.
Воздух немедленно стал колючим и холодным. Алебарда Бикейлы бессильно повисла в руке, глаза Мастера Клинка остекленели. Бастиэль Сильверстайн еле слышно простонал:
— Колдовство!
Рот поднял плазменный пистолет, но опоздал на долю секунды. Удар психической энергии Монарха деформировал воздух, расходясь вибрирующим конусом. Инквизитора отбросило на тридцать футов назад на мраморный пол цвета слоновой кости, в фонтане брызг крови и осколков черного обсидиана. Волны психического удара расходились по залу, как волны от камня, брошенного в пруд, все поверхности покрылись толстым слоем инея.
Удар такой силы размазал бы обычного человека. Но у Ободаи Рота был козырь. Табард из психореактивного обсидиана принял на себя всю силу удара псайкера. Глядя на разлетевшиеся осколки обсидиановых пластин, Рот понял, что второго такого удара броня не переживет. И он тоже. Из его рта и носа текла кровь и желчь. Голова кружилась, и он едва мог видеть.
Он смутно слышал выстрелы, где-то, казалось, очень далеко. Он слышал, как Сильверстайн что-то кричит, но не мог разобрать слов. Единственной связной мыслью в голове было то, что псайкерская мощь Монарха должна была на некоторое время ослабеть после такого удара. Это даст Роту несколько секунд, прежде чем Монарх снова соберется с силами и убьет их всех.
Рот огляделся, преодолевая тошноту. Все вокруг выглядело странно искаженным. Дети Монарха построились фалангой вокруг трона. Они все, как один, опустили свои шелковые шнуры в сосуды с водой, которыми был полон весь зал, чтобы вода пропитала ткань. Безобидные шелковые узлы мгновенно превратились в тяжелые кистени.
— Хитрые ублюдки, — прошипел Рот, выплюнув горсть сломанных зубов. По обеим сторонам от него гвардейцы продолжали поливать огнем отпрысков Монарха. — Готов спорить, что у них под этими платьями броня, — Рот мрачно засмеялся. Некоторые из детей Монарха были сбиты с ног выстрелами, но вставали и бросались в атаку солдат инквизитора.
— Примкнуть штыки! — крикнул кто-то. Голос звучал искаженно в ушах Рота, его слух был травмирован психическим ударом. Штурмовые саперы выполнили приказ, встретив противника стеной штыков. Курассианские коммандос, выхватив свои зазубренные короткие мечи, с ревом всаживали их в бронированные тела врагов. Вместе они встретили натиск отпрысков Монарха.
Рот с трудом поднимался на ноги, пытаясь сохранить равновесие, когда один из евнухов бросился на него. Внезапно перед глазами Рота оказались начищенные ботинки Сильверстайна. Старый вассал встал над оглушенным инквизитором и поднял арбалет. Он перезарядил арбалет скорострельными болтами для охоты на быструю дичь. Все двенадцать болтов можно было выпустить за три секунды. Сильверстайну понадобилась только одна. Град болтов разорвал лицо евнуха, нейротоксины вызвали такие спазмы мышц, что они сломали позвоночник. Евнух рухнул на пол, конвульсивно сжав единственную руку.
— Вы в порядке? Вы в порядке? — кричал Сильверстайн инквизитору.
Рот, наконец, сумел встать на ноги и слабо кивнул.
— Прекрати дергаться и подстрели уже этого ублюдка псайкера, — прохрипел он.
— Не могу попасть. У него что-то вроде генератора силового поля. Гвардейцы уже израсходовали кучу боеприпасов, пытаясь пробить его. Придется атаковать врукопашную, — сказал Сильверстайн.
Рот, сморщившись, вытер рукой окровавленное лицо.
— Он подумал обо всем, да? Ладно, прикрой меня.
Инквизитор снова встряхнул головой, чтобы прояснить ее. Темное пятно мешало видеть левому глазу, и Рот надеялся, что это не признак кровоизлияния в мозг. Отбросив все сомнения, он поднял правую руку, на которую была надета хорошо подогнанная перчатка из синей стали. Силовая перчатка времен Танской войны. Оружие издавало низкое гудение, окружавшее перчатку силовое поле искрилось голубоватым сиянием.
Рот побежал прямо к трону. Краем глаза он видел, что отпрыски Монарха бросились на него, но выстрелы Сильверстайна были смертоносно эффективны. Над плечом и головой Рота мелькали стрелы, одна прошла так близко, что он слышал ее свист, похожий на змеиное шипение. Стрелы поражали евнухов, и Рот продолжал бежать к трону.
Инквизитор мысленно считал каждый болт, выпущенный из арбалета, пока не насчитал двенадцать. Сильверстайну требовалось перезарядить оружие. До трона оставалось лишь десять шагов; Монарх все еще сидел неподвижно, восстанавливая силы. И в этот момент евнух набросился на Рота.
Рот повернулся, его рефлексы были все еще замедлены после психического удара. Евнух, завизжав, ударил шелковым кистенем по ребрам, выбив воздух из легких. Рот попытался поднять пистолет, но кистень обрушился снова, на этот раз на руку. «
Стремясь скорее убить противника, евнух усилил атаку. Кистень устремился к голове Рота. Инквизитор, больше благодаря удаче, чем расчету, увернулся от удара и всадил силовой кулак в грудь отпрыска Монарха. Силовое поле ярко вспыхнуло, перчатка проломила грудную клетку евнуха. Мертвый враг рухнул на пол.
Зная, что у него нет времени, Рот развернулся и бросился на Монарха. Псайкер уже почти восстановил силы. Он уже встал на ноги, его глаза светились молочно-белым светом, он готовился обрушить на противника новый удар психической энергии. Температура резко падала.
— Сейчас! — крикнул инквизитор Рот, бросившись на псайкера. Его силовой кулак врезался в невидимое поле, окружавшее Монарха. Разрушительное силовое поле перчатки встретилось с защитным полем генератора, сверкнул ослепительный свет, и раздался страшный треск. Генератор, встроенный в нефритовый трон, взорвался. Защитное поле исчезло, воздух заполнил оставшуюся после него пустоту со звуком, похожим на удар грома. Рота отбросило на пол перед троном.
Бастиэль Сильверстайн выпустил все двенадцать болтов в Монарха ровно за три секунды. С пятидесяти шагов все болты попали в цель, пригвоздив псайкера к его трону, как сломанную марионетку. Почти сразу же мушкет Бикейлы изверг заряд картечи, прошив труп Монарха дымящимися отверстиями.
Все закончилось так же быстро, как и началось. За исключением порохового дыма от выстрела Бикейлы и боевого клича курассианских коммандос, рубивших на куски последних евнухов, бой закончился. Металлический запах крови и выстрелов наполнял тронный зал.
Инквизитор Рот встал и отряхнулся. Закашлявшись, он выплюнул окровавленный зуб на останки Монарха, и сорвал с головы трупа корону с вуалью.
Нечеловеческое заостренное лицо смотрело на него мертвыми глазами. Темные, мертвые глаза ксеноса. Покрытый костяными гребнями лоб был залит кровью, в полуоткрытом рту виднелось множество зубов, полупрозрачных и острых, как иглы.
— Генокрады, — сказал инквизитор.
Он устало повернулся к своей команде, и посмотрел на поле боя перед собой. Во время своей службы дознавателем Роту довелось участвовать — и выжить — в множестве боев. Его учитель Лист Вандеверн был успешным полевым инквизитором, считавшим, что рейды и облавы всегда дадут больше ответов на вопросы, чем кабинетное расследование. Рот, когда ему еще не было тридцати лет, успел поучаствовать в боях с полудюжиной еретических культов, и даже в осаде крепости наркобарона в мире смерти Санс Гавирия. Но ничего из того не могло сравниться с жестокостью этого боя.
Тронный зал стал местом бойни. Множество трупов, одетых в разноцветные шелка, были разбросаны в беспорядке, как раздавленные бабочки. Десятки огромных сосудов с водой были опрокинуты или разбиты, залив пол зала розоватой, окрашенной кровью водой. Некоторые из мертвецов были одеты в монтейскую или курассианскую военную форму. Недалеко от Рота сидел мертвый курассианский коммандо, вцепившийся руками в перчатках в горло врага. В гвардейца попали более десяти раз, но он так и не разжал руки.
Вокруг бойцы истребительной команды быстро осматривали труп за трупом. Роту казалось, что они делают это лишь по привычке, мощное оружие на таком расстоянии редко оставляет выживших.
— Сир, мы нашли одного живого. Сир? — позвал его Сильверстайн.
Рот вышел из послебоевого оцепенения, и понял, что Сильверстайн стоит у подножия трона и уже некоторое время зовет его. Разбрызгивая ботинками розовую от крови воду, инквизитор подошел за охотником к группе гвардейцев, стоявших с поднятым оружием. Когда солдаты расступились, Рот увидел, что они нашли раненого отпрыска Монарха, сидевшего на полу зала.
Генетически он был больше человек, чем ксенос, Рот заметил это сразу. Но глаза гибрида под выпуклым лбом, похожие на озера черной нефти, были лишены всякой человечности. Самой отвратительной была его пародия на симбиотическое оружие. Шелковый кистень, мокрый и блестящий, был очень похож на живое оружие тиранидов. Правый рукав оторвался, открыв руку, сросшуюся с устаревшим тяжелым автопистолетом, коричневым и блестящим от смазки. Плоть и пальцы руки, как воск, обволакивали крупнокалиберный пистолет, что случайно или, скорее, преднамеренно, напоминало некий органический биоморф.
— Он может говорить, сир, — сказал Сильверстайн, кивнув на тварь.
Отпрыск Монарха был ранен выстрелом из курассианского дробовика. Его левая нога была покрыта кровоточащими ранами и ожогами. Существо подняло голову, посмотрев в глаза Роту, и издевательски рассмеялось, показав ряды острых, как иглы, зубов.
Возможно, если бы Рот был старше, опытнее и терпеливее, он смог бы извлечь из допроса гибрида больше пользы. Но пока молодому инквизитору не хватало ни опыта, ни терпения. Рот просто рванулся вперед и схватил существо за воротник шелкового одеяния.
— Сколько времени планета была заражена?! — закричал Рот в лицо твари.
— Какое это имеет значение? — сказал гибрид, его хриплый голос звучал странно нечеловечески.
— Потому что я спрашиваю! — взревел Рот. Рванув за воротник, он с силой впечатал голову твари в мраморный пол. Существо фыркнуло, очистив ноздри от воды, и снова засмеялось, странный звенящий смех эхом звучал в стенах зала.
Бикейла подошла к Роту, положив руку ему на плечо.
— Убей его. Просто убей его и все, — сказала она.
— Нет, пока он не ответит мне! — прошипел Рот. Все еще сжимая в руках шелковый воротник, он дернул, повалив гибрида и опрокинув его на раненый бок. Существо зашипело от боли.
Удовлетворенный, инквизитор повторил вопрос.
— Когда это началось?
— Три поколения назад, — прошипел отпрыск Монарха сквозь зубы. — Наши отцы пришли на Сирену как миссионеры, чтобы распространять семена великой семьи и ее благословенных детей.
Это признание не удивило Рота. На самом деле, это было почти элементарно. Сирена была пограничным миром, и миссионеры долгое время были единственными представителями Империума на планете. Кроме того, тогда на Сирене только священники и экклезиархи имели доступ к кораблям, способным летать в варпе.
— Это было прекрасно, — вполголоса произнес гибрид. — Через семь зим первородный принц Сирены был благословлен кровью семьи. Он стал отцом отцов. Когда он воссел на трон, этот мир был наш.
— Когда скверна распространилась на остальную часть Сирены? — спросил Рот, стиснув зубы.
— Терпение, терпение. Я как раз подхожу к этому, — хихикнуло существо. Оно явно наслаждалось рассказом, делая театральные паузы. — Нам и не пришлось слишком трудиться. Воинские секты ненавидели имперских оккупантов, и когда наш Монарх поднял мятеж, они сразу стали нашим стадом, а мы — их пастырями. Когда воины перешли под наше знамя, остальные сиренцы последовали за ними.
Мы начали очищать наш мир от всех следов имперского влияния. Те вожди сект, кто еще был против, быстро замолчали, когда их жены были отравлены или обвинены в заговоре. Каждый день проводились тысячи публичных казней имперских лоялистов. Сирена переживала возрождение. СПО даже не пытались сопротивляться, но мы все равно перебили их всех. Эти слабые, ленивые и мягкотелые ополченцы набирались из поэтов, скульпторов и торговцев, ибо ни один настоящий воин не унизился до службы Империуму. Каждый сиренец в коричневой расшитой форме и позолоченном высоком шлеме СПО был предателем. Когда начались казни, они толком не знали, как обращаться со своими автоганами. Большая часть их оружия даже не была извлечена из пластиковых упаковок, в которых его доставили на планету. Они умирали так быстро… На островах Хибера благословенные дети Монарха казнили целую дивизию этих предателей за один день. Представляете? Двенадцать тысяч лоялистов были закопаны в землю живыми. О, это было золотое время…
Бикейла, с покрасневшими от ярости глазами, прервала его:
— Хватит! Нам не нужно слушать это. Позволь мне убить его!
— Еще одно, — прорычал Рот, подтащив ухмыляющегося гибрида ближе. — Психический сигнал, лебединая песня планеты. Это дело вашего выводка?
— Странно, что ты еще спрашиваешь, — самодовольно сказало существо.
Рот отпустил его и отступил назад. Ответ, словно тяжелый камень, сдавил его сердце. Последний взмах кисти, завершающий картину. Он расследовал это дело для Ордо Еретикус, но это будет пиррова победа. Слишком поздно, чтобы спасти Сирену.
— Верно, псайкер. Слишком поздно. Наш хор звал семью, и семья ответила нам.
Рот в ярости выхватил пистолет. Он ослабил ментальную защиту, и гибрид прочитал его мысли.
— Сколько нам осталось? — спросил Рот, подкрепляя вопрос ментальным воздействием.
Отпрыск Монарха запрокинул голову и расхохотался. Звенящий, пронзительный смех оглушительно громко звучал в стенах огромного зала. Это было слишком. Рот поднял пистолет. Его палец скользнул на спусковой крючок. Но прежде чем он успел нажать, лицо гибрида залило кровью.
Рот опустил оружие, тяжело дыша. Рядом стояла Бикейла, ее серебряный клинок был покрыт багровой запекшейся кровью. Ее облик вселял страх. Краска на ее лице размазалась от пота и жара боя, демоническая маска стекала с ее щек. У ее ног лежал отпрыск Монарха, ярко-красная кровь расплывалась в воде на полу, как нимб вокруг его черепа.
Но смех не умолкал. После смерти гибрида его пронзительный хохот еще долго звенел в зале.
АННАЛЫ имперской истории не были снисходительны к Сирене I. В 866.М41 было записано, что армада ксеносов, известная как флот-улей, вторглась в субсектор Орко-Пелика. Благодаря предупреждению инквизитора Ободаи Рота все старшие офицеры и высокопоставленные чиновники были эвакуированы. Имперскому флоту было приказано отступить, перегруппироваться и снова вступить в бой. Сообщения от отступающих сил флота описывали вторжение тиранидов как
На Сирене I семьдесят тысяч гвардейцев монтейских, курассианских и амартинских полков окопались в труднодоступных горах Сефарди, чтобы задержать продвижение ксеносов. В истории говорится, что за три месяца горы были превращены в обширную сеть артиллерийских позиций, укреплений, соединенных туннелями, и огневых точек, позволяющих вести перекрестный огонь. Когда ксеносы начали высадку, гвардейцы рассчитывали продержаться не меньше восьми недель.
Они не продержались и пяти часов.
Последующая кампания по отвоеванию субсектора сама по себе является эпической историей, достойной рассказа. Но о Сирене I там больше ничего не было. От одинокой драгоценности Восточной Окраины осталась лишь смазанная чернильная строка в забытых архивах Терры.
ПАТРИАРХ наблюдал, как вошел молодой человек по имени Асфар. На секунду он остановился на пороге; патриарх видел, что он быстро оценивает обстановку. Этот юноша не был легкомысленным и неосторожным.
— Когда наши предки впервые явились сюда, — начал патриарх, — они увидели этот мир из космоса и назвали его Бахани, что значит, «Лазурный». Ибо когда они явились сюда, пустыни были океанами, ветра были мягкими и теплыми, а земля приносила множество плодов и зерна. Наш народ думал, что этот мир — щедрый дар Императора, и помогал повелителям — имперцам строить их башни и заводы. Мы верно служили им, не зная, что они закроют ядовитыми тучами наше небо, осушат моря и превратят воздух в дым.
Сейчас мы едим лишь то, что привозят с других планет. Все, что мы производим, у нас отнимают. Они украли у нас наш мир, шаг за шагом, забирая одну партию руды за другой, и мы помогали им разрушать его. Это грех нашего народа, грех, за который ты должен стать искупительной жертвой. Может быть, тогда Император снова обратит свой взор на нас, и дарует нашему народу жизнь, даже если этот мир умрет.
Готов ли ты сделать это? Готов ли стать одним из мечей нашего искупления?
— Всей душой. Всей жизнью, — поклялся Асфар.
— Тогда вот твой путь…
МИЧМАН Марчер щурился от резкого ветра. Ветер дул очень сильный, сильнее, чем ожидал кто — либо из отряда, высадившегося с «Безжалостного». Прошло лишь несколько минут с тех пор, как транспорт приземлился и открыл воздушный шлюз, но за это время ветер усилился до настоящей бури. Они приземлились у самой окраины одного из городов западного континента Бахани, на вершине горной гряды, с которой были видны ряды строений на равнине внизу. Если его сдует ветром со скалы, это будет слишком быстрый конец его карьеры. Марчер с усилием сделал еще один к шпилю управления впереди, но споткнулся, упал, и силой ветра его оттащило на несколько шагов назад.
— Задница Императора! — выругался он, и сплюнул песок и мелкие камешки, попавшие ему в рот.
В его ухе раздался треск вокс — наушника, но он не мог расслышать, что говорят. Наверное, лейтенант Роше, сидевший сейчас в безопасности на борту транспорта. Марчер знал, что он должен уважать своих начальников, но этот всячески старался не подвергать свою жизнь никакому риску, если только мог избежать его. Совсем не то поведение, какого Марчер ожидал от офицера. Мичман, поднявшись, сел, вглядываясь в штормовую мглу. Ему пришлось отвернуться. Вокруг нависали тени зданий, огромных длинных строений, направляющих пыль так, что она летела в него со всех сторон. Но вдруг в одной стороне мелькнуло движение. Человек, плотно укутавшийся в плащ, спешил к нему на помощь. Он помог Марчеру встать на ноги и повел его к подветренной стороне одного из зданий. Марчер попытался стряхнуть часть пыли со своей формы. Человек убрал ткань, закрывавшую его лицо. Он был жителем Бахани, но носил имперские татуировки. Один из старших рабочих, вероятно, ему пообещали место на борту транспорта в отправлявшемся конвое, в обмен на его верность.
При эвакуации имущества Империума с планеты возникла серьезная напряженность между представителями Администратума и миллионами законтрактованных рабочих, которых Империум оставлял на Бахани. Это означало конец выплаты десятин. Люди больше не должны будут трудиться до изнеможения на огромных перерабатывающих заводах или на кораблях — испарителях, испарявших морскую воду, чтобы получить минералы, которые она содержит. Они будут свободны, по крайней мере, насколько может быть свободен человек в этой полной скорби галактике. Но эта свобода более чем что-либо была свободой умереть голодной смертью. Вся промышленность на Бахани работала на добычу сырья, которое было нужно другим мирам, и ради этого Администратум и его законтрактованные рабочие тысячелетиями систематически испаряли моря и терзали землю. Сейчас Империум уходил и забирал с собой все, что представляло ценность; и рабочие лишь недавно поняли, что они больше не нужны Империуму. Начались протесты, беспорядки, даже убийства.
— Штормы здесь вдоль берега очень сильны, но никогда не длятся долго, — сказал рабочий. — Слышишь, он уже затихает.
— Вдоль берега? — удивленно спросил Марчер. — Мы на берегу? Я не видел океана, когда мы приземлялись.
— Сейчас берег — лишь название. Здесь уже давно нет океана. Смотри туда, сейчас ты увидишь.
Шторм уже почти прекратился. Марчер посмотрел со скалы на город внизу, и увидел, что это совсем не город. По крайней мере, не обычный город, со зданиями и жителями. Те конструкции, что он видел во время приземления, оказались кораблями. Огромные корабли — фабрики, древние и выпотрошенные, их корпуса были покрыты ржавчиной. Ряд за рядом, эти корабли неподвижно лежали на соляной равнине.
— Мой дед, — продолжал рабочий, — говорил, что это была самая глубокая часть Великого Западного Моря. Вот почему все корабли — испарители пригнали сюда. Чтобы испарить его окончательно.
Эти горные утесы, эти холмы, были когда — то островами, а еще раньше горами глубоко на дне моря. Теперь в это было трудно поверить.
В вокс — наушнике снова раздался треск, отвлекая Марчера от зрелища. Рабочий повел его в шпиль управления. Когда Марчер вошел в здание, он был поражен обрушившимся на него шумом. Пол верхнего этажа огромной спиралью поднимался до самого верха. И повсюду здесь были люди, в основном рабочие. Иногда тут и там попадались чиновники Администратума или Муниторума, заметные по их униформе: они направляли, кричали, отдавали приказы, требовали от рабочих что — то принести или унести, погрузить или убрать. Как только ревизор отходил от оборудования, оно немедленно разбиралось, упаковывалось в ящики, грузилось на тележки и вывозилось вниз по внешнему краю спирали.
Рабочий указал Марчеру на высокопоставленного чиновника. Губернатор — адепт Кейзен шагал вдоль внутреннего края спирали, за ним следовал ряд людей и сервиторов.
— Забрать это. Готово, — Кейзен отдавал приказы со скоростью автопушки. — Нет, не задерживать этот список. Я уже утвердил. Нет, не это. Это приемлемо. Здесь ошибка в расчетах, переделать…
— Губернатор Кейзен! — закричал Марчер, ускоряя шаг, чтобы догнать губернатора и его свиту.
— Это нормально. Уменьшить список наполовину, он всегда завышает оценки. Выполнять. Выполнять. Вы кто такой?
— Я мичман Мар…
— Вы пришли за своим грузом. Следуйте за мной. Продолжать работу, продолжать работу!
Губернатор Кейзен зашагал еще быстрее, направляясь вниз по спирали. Марчеру пришлось забыть о приличиях и перейти на бег, чтобы не отстать от него.
— Мой лейтенант передает вам свои… — начал Марчер.
— Я знаю, вы на флоте строго придерживаетесь формальностей, но сейчас я руковожу последней стадией эвакуации с этой планеты. Я — центр, ядро, мозг всей этой операции. Поэтому пропустим формальности, ибо у меня нет времени, нет времени!
— Да, губернатор.
— Сюда, — сказал Кейзен, подходя к краю ямы. — Вот ваш груз.
Марчер посмотрел вниз. На него уставилось море человеческих лиц.
— Подпишите это, — Кейзен сунул инфопланшет в руку Марчера.
— Я думаю, лейтенант должен…
— Нет времени, нет времени! Подписывайте.
Марчер подписал. Кейзен забрал инфопланшет, оторвал верхний лист и передал Марчеру.
— Они ваши. Забирайте.
Марчер прочел то, что подписал. Это было разрешение на вербовку. Люди в яме внизу освобождались от службы Администратуму и переходили на службу во флот. Они должны были служить в рабочих командах на самых нижних палубах «Безжалостного». Условия труда были тяжелыми, смертность высокой, этим людям предстояло стать живым топливом, которое пожирал «Безжалостный». И они вызвались добровольцами. Им казалось, что лучше сгинуть в недрах военного корабля Имперского Флота, чем остаться на Бахани, когда Империум уйдет.
— Триста человек, губернатор?
— Триста пятьдесят семь. Больше, чем мы ожидали. Мужчины, женщины, примерно поровну, в запросе вашего капитана не уточнено.
— Запрос был от нашего старшего офицера, коммандера Варда. Наш капитан умер несколько месяцев назад.
— И до сих пор не назначили нового? Да, во флоте небрежно относятся к кадровым вопросам, я всегда говорил это. Неприемлемо с точки зрения эффективного управления, совершенно неприемлемо.
Один из сервиторов, со встроенным в голову вокс — передатчиком, издал звуковой сигнал. Его глаза закатились, и рот открылся, передавая сообщение:
— Губернатор, это служба безопасности. Мы атакованы. Толпы местных собираются у главных ворот. Одна машина прорвалась через южный периметр и направляется прямо к шпилю управления.
— К шпилю управления? — Кейзен повысил голос. — Я в шпиле управления! Вызвать резервные части! Пусть все охраняют вход…
Марчер наблюдал, как Кейзен продолжал отдавать приказы бесстрастному сервитору, который послушно передавал их офицерам службы безопасности. Однако Марчер заметил то, что упустил из виду губернатор: все местные рабочие вокруг начали разбегаться. Но они бежали не от входа в шпиль, а, казалось, стремились убежать подальше от губернатора. Марчер услышал шум снаружи, рев мотора, становившийся все ближе и ближе.
Машина, тяжелый погрузчик, защищенный металлическими плитами, приваренными на корпус, как броня, врезался в стену шпиля и пробил ее. Марчер успел схватить губернатора и убрать его с дороги, погрузчик со скрежетом остановился, засыпанный обломками.
В сумрак шпиля хлынул солнечный свет, а следом через пролом ворвались баханийские боевики. Один из них взобрался на кабину погрузчика и поднял автоган, целясь в губернаторских сервиторов, в смятении суетившихся вокруг.
— Я не могу допустить этого, — растерянно произнес Кейзен. — Я не могу позволить им сорвать операцию…
Его прервали выстрелы. Рядом рухнул сервитор, его голова превратилась в месиво из крови и костей. Марчер выхватил свой флотский пистолет и выстрелил в ответ. Голова боевика дернулась набок, и он упал. Послышались выстрелы сверху — охранники службы безопасности у входа поняли, что произошло, и стали перебрасывать силы сюда. Баханийские боевики, оказавшись под огнем с верхних этажей, пытались найти укрытия, отстреливаясь. Марчер оттащил Кейзена подальше от перестрелки, к краю ямы с «живым топливом». Люди в яме слышали выстрелы и в ужасе кричали и плакали, боясь за свои жизни.
Один из баханийцев увидел их движение и присел, готовясь метнуть гранату. Выстрел откуда-то сверху попал в него. Слишком поздно. Марчер увидел, что граната летит прямо к нему. Времени бежать не было; его разум застыл, но тело двигалось. Он выхватил инфопланшет у Кейзена и, размахнувшись, отбил им гранату. Она отлетела обратно к пролому и с тяжелым грохотом взорвалась. Только тогда разум Марчера включился снова, и мичман понял, какую глупость сделал. Этот удар мог взорвать гранату прямо перед его носом.
— Отлично, мичман, — Кейзен потянул Марчера обратно в укрытие. — Вы защитили свой груз.
Кейзен забрал инфопланшет у Марчера и посмотрел в него.
— Я бы на вашем месте все-таки проверил их, потому что, мне кажется, ваш документ более не действителен.
МОЛОДОЙ баханиец по имени Асфар стиснул зубы, когда грузовая ракета преодолевала гравитацию планеты, и давление, будто прессом, сжало его тело. Хотя он чувствовал себя так, словно его сейчас раздавит, он не боялся. Его предупредили, что так будет. Предупредили, чего следует ожидать. Он не боялся, когда над ним захлопнулась крышка грузового контейнера. Он не боялся даже, когда его привели к патриарху, который объяснил, что за миссия ему выпала. Патриарх назвал его одним из баханийских звездных воинов; тем, кто искупит грехи всего народа Бахани в глаза Императора, наказав Его ложных слуг. Асфар знал, что эти имперцы пришли на Бахани с именем Императора на устах, но потом они осквернили Его дар.
Баханийцы были слепы, сказал патриарх, но теперь их глаза открылись. Этот последний груз руды станет орудием гнева Императора, и Асфар будет Его вестником. Тогда, когда их миссия будет завершена, Император направит их на путь домой, как героев.
Они избрали только лучших, так сказал патриарх. Асфар был лучшим в своем классе, самым умным, самым достойным, самым благочестивым. Не было нескромности в том, чтобы сказать это; он радовался талантам, которые даровал ему Император. И, когда грузовая ракета содрогалась от перегрузки, угрожая развалиться, он заставил себя разжать зубы и начал молиться. Он не станет бояться.
«БЕЗЖАЛОСТНЫЙ», крейсер типа «Лунный», военный корабль флота Божественного Императора, неподвижно висел на орбите, пока имперская эвакуация с Бахани продолжалась. От тяжелого носа, защищенного броней многометровой толщины, до мощных двигателей на корме, корабль был более восьми километров в длину и более мили в высоту. Каждая зубчатая стена, каждая башня, украшавшие его корпус, были уникальны, их восстанавливали или заменяли бесчисленное множество раз за столетия службы корабля. Каждое орудие и торпедный аппарат, составлявшие его батареи, имели собственное имя и отдельные орудийные команды, единственной целью которых было их обслуживание.
Человек, командовавший сейчас этими орудиями, старший офицер Вард, сидел в своем кабинете — одной из кают, отведенных под его личные апартаменты. Кабинет был небольшим и казался еще более тесным из-за трофеев, висевших на каждой стене. Переборки каюты были покрыты роскошными мехами; над входом висели ветвистые бритвенно-острые рога; почти все поверхности были заняты головами мертвых животных и ксеносов. Каждому из этих существ в свое время не повезло оказаться на пути «Безжалостного».
Конечно, не все эти трофеи добыл он лично. Нет, это была традиция, которой следовал каждый старший офицер крейсера, пополняя коллекцию уже несколько поколений. Вард тоже пополнил ее своими избранными экспонатами: череп стегадона, кресло, сделанное из панциря драконьей черепахи, и рука ксеноса-инсектоида (голова была слишком уродливой, чтобы выставлять ее). Коллекция стала выглядеть очень внушительно, и вызывала глубокое чувство преемственности: она хранила память о тех великих людях, которые занимали пост старшего офицера до него.
Именно этого чувства он искал сейчас. Он принес с собой рапорты вахтенных офицеров, чтобы прочитать их, но они до сих пор лежали нетронутыми стопкой на столе. Вард смотрел на чучело орла с распростертыми крыльями, и размышлял об амбициях своего заместителя лейтенант — коммандера Гвира. После того, как старый капитан умер столь несчастливым образом, старший офицер и его заместитель пришли к соглашению, что было бы не слишком разумно сейчас же поставить в известность об этом адмиралов Боевого Флота сектора Бетесба на Эмкоре. Старый капитан был так любим офицерами и командой, и его смерть была настолько внезапна, рассудили они, что быстрая замена его новым капитаном, незнакомым с жизнью и традициями на «Безжалостном», может непоправимо подорвать моральный дух экипажа. Поэтому они решили задержать официальное сообщение о смерти капитана, насколько возможно, и обязанности командира корабля принял Вард.
В прошлую вахту, однако, Гвир внезапно спросил, получено ли на это подтверждение от командования сектора. Вард сказал, что нет, и после секундной паузы Гвир оставил эту тему. Но эта пауза говорила о многом. Вард получил сведения от своих информаторов на верхних палубах, и они подтвердили его подозрения. Его власть ставилась под сомнение; пока это были лишь случайные шутки, или насмешливый тон в высказываниях, не более того. Но Вард знал, насколько быстро такие разговоры могут принять серьезный оборот. Возможно, когда-то, в годы славы боевого флота Бетесды, офицеры «Безжалостного» служили самоотверженно, из чувства гордости и преданности Императору. Но сейчас, казалось, их мотивировали только личные выгоды и перспективы продвижения по службе. Будучи старшим офицером, Вард значительную часть времени уделял тому, чтобы офицеры исполняли свои обязанности должным образом, но с тех пор, как он принял на себя командование кораблем, ему пришлось поручить это Гвиру. Возможно, не стоило ему так доверять.
Сейчас Вард жалел о решении задержать сообщение о смерти старого капитана. Он понимал, что им вряд ли прислали бы чужого капитана, скорее, командование утвердило бы этот пост за ним. Хотя повышение до должности командира такого корабля, как «Безжалостный», было большим скачком в карьере, кто лучше него подходил на этот пост? И когда он будет утвержден в звании капитана, его офицерам придется вновь отнестись к службе со всей серьезностью.
А сейчас они слишком обленились и распустились, и позволяют себе лишнее на его счет. Они не считают, что он подходит на пост капитана. Надо напомнить им об их месте и о власти, которой обладает он над каждым из них. Нужен пример. Такой, который вернет ему власть над офицерами, и не укрепит оппозицию. Кто-то, кого легко заменить.
Вард взял со стола стопку рапортов и начал их проглядывать. Один из них еще раньше привлек его внимание. Вот. Доклад об инциденте на поверхности некоего мичмана Марчера…
— …ЗА ГЕРОИЗМ перед лицом врага, проявленный мичманом Дэлом Хенриком Марчером, и засвидетельствованный губернатором Кейзеном, ему пожаловано звание младшего лейтенанта, со всеми обязанностями и привилегиями.
Эти слова все еще гордо звучали в голове Марчера, когда он стоял на своем новом посту на командной палубе. Он был назначен в «Империа Ординатус», и находился совсем недалеко от поста, где сидел внушительного вида мастер артиллерии, окруженный сервиторами, каждый из них был соединен с батареей терминалов, на которые выходили данные о готовности торпедных аппаратов и авиагруппы корабля. В бою этот пост оглашался бы какофонией шума. Но сейчас здесь было тихо. Даже тише, чем обычно. Скоро должна была начаться официальная церемония.
Марчер посмотрел вверх, на капитанский мостик, образующий арку над командной палубой. Он увидел наверху старшего офицера, спокойно стоявшего на центральном возвышении, и рядом с ним губернатора Кейзена, на этот раз не сопровождаемого свитой. Они готовились уничтожить мир.
Тишину в артиллерийском посту нарушил треск вокс-передатчика мастера артиллерии. Он слегка повернул голову, чтобы лучше слышать, и подозвал Марчера.
— Коммандер Вард требует это, — сказал мастер артиллерии, передавая ему инфопланшет. — Отнесите ему.
Марчер застыл.
— Сейчас, сэр? — спросил он. Беспокоить командира сейчас, когда церемония вот-вот начнется?
— Конечно сейчас. Выполняйте, — мастер артиллерии отвернулся к своим экранам.
Марчер поднялся на мостик к центральному возвышению настолько быстро, насколько позволяли приличия. Его сердце стучало от волнения, когда он подошел к старшему офицеру, занятому беседой с губернатором. На секунду Марчер замер, не зная, можно ли ему прервать их, но старший офицер повернулся и заметил его.
— Спасибо, младший лейтенант, — сказал он, взяв инфопланшет. — Губернатор, думаю, вы уже знакомы с нашим новым офицером.
— Да, конечно, — сказал Кейзен, скрывая раздражение от того, что их беседу прервали. — Поздравляю, — произнес он, пытаясь придумать, что бы еще сказать. — Я уверен, Боевой Флот будет вами гордиться.
— Да, сэр, — ответил Марчер. — Я непременно намерен этого добиться, губернатор, сэр.
Губернатор посмотрел на него, и Марчер понял, что ответил слишком неосторожно. Он почувствовал, как все присутствующие на мостике обратили свои взгляды к нему: комиссар Бедроссиан, сидевший рядом с капитанским креслом; старший армсмен Викерс, хладнокровно стоявший в положении вольно, офицеры мостика за своими консолями перед возвышением. Одним из них был лейтенант Роше, он даже наполовину обернулся, чтобы посмотреть. Марчер почувствовал, как кровь прилила к лицу, но усилием воли заставил себя успокоиться. Он больше не мальчишка — мичман, он офицер, и должен сохранять хладнокровие, принимая последствия своих действий.
— Хорошо сказано, младший лейтенант Марчер, — заявил старший офицер. — Ну что ж, губернатор, можем начинать?
Губернатор кивнул, и Марчер, облегченно вздохнув, уже собирался уйти.
— Младший лейтенант, — сказал старший офицер, возвращая ему инфопланшет. — Я разберусь с этим, когда мы закончим здесь. Вы тоже можете подождать и понаблюдать за церемонией. В конце концов, это историческое событие. Не так ли, губернатор?
Губернатор снова кивнул, и они со старшим офицером заняли места на возвышении.
— Я, губернатор Хорсл Кейзен, от имени Адептус Терра, настоящим постановляю все десятинные обязательства этого мира, обозначенного как 129 Тай Д, и известного как Бахани, считать недействительными, и все долги аннулированными, и объявляю этот мир orbis cassi — более не представляющим ценности.
— Я, коммандер Томиас Вард, старший офицер боевого корабля «Безжалостный» флота Императора, от имени командования Боевого Флота сектора Бетесба, настоящим объявляю этот мир orbis non contegnum. Мы вверяем защиту этого мира его народу. Да останутся они сильными и верными, служа Ему в этой новой эре.
Марчер наблюдал, как коммандер Вард спустился с возвышения, подойдя к офицеру вокс-связи, который посмотрел на него, ожидая подтверждения приказа.
— Начинайте.
Связист нажал единственную кнопку. Мгновенно сообщение было передано с его поста в узел связи командной палубы, а оттуда, сквозь космос, транслировано к своей цели: одному из орбитальных маяков Бахани. В ту же секунду, маяк, получив сообщение, обработал его и передал на другие такие же маяки. Само сообщение было сложным, понадобилось несколько дней, чтобы подготовить необходимые коды, пароли и авторизации, но суть его была проста:
«Вы более не часть Империума».
Планета будет вычеркнута из огромных томов Администратума; если ее атакуют, Империум не услышит ее призывов о помощи. Торговые и транспортные маршруты будут переопределены, сюда больше не станут летать торговые флоты, ранее доставлявшие на Бахани продовольствие.
Двенадцать миллионов жителей Бахани, законтрактованные рабочие, недостаточно ценные, чтобы эвакуировать их, еще не знали этого, но их участь уже была предрешена. Их машины выйдут из строя, и они будут замерзать по ночам и страдать от жары днем. Запасы продовольствия подойдут к концу, и неизбежно начнутся схватки и убийства за те немногие участки земли, где еще можно что-то вырастить. Численность населения начнет неуклонно уменьшаться, цивилизация, которую они создали, угаснет, и немногие выжившие станут жертвами разбойничьих нападений ксеносов и монстров, таившихся во тьме.
На мостике «Безжалостного» вокс — связист доложил коммандеру Варду, что сообщение отправлено и получено.
— Отлично, — сказал Вард, повернувшись к Кейзену. — Теперь, когда все сделано, губернатор, не желаете ли пообедать с нами, прежде чем вернетесь на свой корабль? У меня изрядно разыгрался аппетит…
ДВЕНАДЦАТЬ часов спустя имперский конвой покинул орбиту, навсегда оставляя Бахани. В центре конвоя шла «Глориана Вэнс», лайнер типа «Барбакан», на ее борту располагались чиновники Администратума и то ценное имущество и оборудование, которое сочли нужным эвакуировать. Ее окружали «Шпора», «Иллис» и «Оникс», фрегаты типа «Меч», сопровождавшие конвой. За ними следовали три десятка грузовых барж, везущих последний груз обработанной руды с Бахани. Во главе конвоя, затмевая своими размерами меньшие корабли, величественно двигался крейсер «Безжалостный».
Со своего поста на командной палубе Марчер смотрел, как планета отдаляется, исчезая вдали. Как изменилось его положение с тех пор, как они прибыли сюда. С немалым чувством самодовольства он подумал о том, как быстро он продвинулся по службе, и теперь, когда его способности заметил старший офицер, его карьера успешно продолжится.
Асфар, сидя в грузовом контейнере в темном трюме баржи, обозначенной как «Терминус-3», почувствовал, как судно изменило курс, но не придал этому значения. Он верил в то, что скоро увидит свой дом.
Издалека, во тьме космоса, за конвоем наблюдали другие глаза. Те несчастные души, что покинуты на планете, могут подождать, но это добыча, которую нельзя упустить. Прозвучала команда на нечеловеческом языке, и часть тьмы пришла в движение, следуя за флотом людей.
ПЕРВЫЙ ПРЫЖОК этого путешествия прошел благополучно, хотя навигаторам «Безжалостного» он казался мучительно медленным. Каждый раз, когда они обнаруживали благоприятное течение варпа, которое в обычных условиях значительно ускорило бы полет, им приходилось поворачивать и задерживаться, чтобы позволить отстающим грузовым баржам догнать крейсер. Но благодаря тяжкому труду навигаторов, когда флот вернулся в реальное пространство, все корабли были невредимы, и вышли из варпа, сохранив строй. Позволив варп-двигателям перезарядиться, коммандер Вард официально передал защиту конвоя лейтенанту Зиту, командиру фрегата «Шпора». Конвой ушел в прыжок; «Безжалостный» был, наконец, свободен.
СЕРДЦЕ Асфара бешено колотилось, и кровь стучала в ушах. Сейчас он боялся. Он вцепился в борта контейнера, чтобы убедиться, что они по-прежнему из твердого металла. Он мог поклясться, что во время последнего прыжка они текли и покрывались рябью. Он слышал о варп-прыжках; лучшие ученики в его классе награждались привилегией поговорить с одним из торговцев, путешествовавших среди звезд. Большую часть из того, что торговец рассказал о варп-прыжках, Асфар счел тогда выдумкой, рассказанной, чтобы произвести впечатление на детей, но все это оказалось правдой. То, что он видел и слышал во время полета в варпе, было само по себе ужасно, а еще его трясло и бросало в его контейнере, как игральную кость в стакане. Он еще раз проверил свой скафандр и шлем, и возблагодарил Императора, когда снова не нашел ни трещин, ни разрывов. В трюмах грузовых барж не поддерживалась атмосфера, пригодная для дыхания. Без скафандра и баллонов с воздухом Асфар не выжил бы здесь.
Воздух в очередном баллоне уже подходил к концу, несомненно, он дышал слишком часто. Придется экономить воздух, иначе он задохнется здесь. Он взял еще один баллон и собирался подключить его, когда заметил индикатор, показывающий, что баллон пуст. Но Асфар не использовал этот баллон, он был уверен в этом, он очень аккуратно откладывал пустые баллоны отдельно. Он перевернул баллон; может быть, индикатор сломан? Нет, вот причина: трещина в шве. Весь воздух постепенно вышел из баллона. Сердце Асфара снова начало биться чаще. Он не сможет больше оставаться в этом контейнере. Ему придется выйти в отсеки корабля.
ХОТЯ повышение Марчера оставалось неподтвержденным, пока командование Боевого Флота не утвердит его, он получил все привилегии, связанные с офицерским званием. Последним из них было предписание стюарду кают-компании для младших офицеров разрешить Марчеру там обедать. Марчер почувствовал трепет, когда вошел в кают-компанию. Он бывал здесь и раньше, но лишь доставляя сообщения или выполняя какие-либо поручения. Никогда у него не было возможности по-настоящему оценить кают-компанию. Никогда раньше он не входил сюда как равный. Теперь он свободно мог отдыхать здесь после вахты, сидеть в глубоких, украшенных бронзой креслах, или проводить вечер в баре, беседуя с другими офицерами. Это так отличалось от обедов в столовой в обществе легкомысленных мичманов.
Сейчас была ночная вахта, и в кают — компании было почти пусто. Марчер узнал лейтенанта Роше, сидевшего в кресле и погруженного в чтение, и нескольких младших лейтенантов.
Стюард официально приветствовал его, и принес документы, которые Марчер должен был подписать. По крайней мере, он не был смущен тем, как теперь здесь к нему относились.
Марчер поднял стакан в насмешливом приветствии, и, удовлетворенный, отвернулся к бару. Официант вернулся и торопливо прошептал что-то стюарду, стакан остался нетронутым.
— Боюсь, джентльмен отказался от вашего угощения, сэр.
— Что? — Марчер обернулся, но Роше уже уходил из кают-компании. Другие младшие лейтенанты увидели, что он уходит, и, узнав Марчера, тоже вышли.
— Не желаете ли выпить его сами, сэр? — спросил стюард с такой вежливостью, что его тон казался снисходительным.
— Нет, — поморщился Марчер, пытаясь сдержать вспыхнувшую внутри злость и смущение. — Нет, спасибо.
— Я выпью, — произнес голос позади него.
Это был старший армсмен Викерс. Марчер кивнул, и Викерс, взяв стакан своей большой рукой, отпил глоток.
— Мои поздравления, мистер Марчер.
— Спасибо, мистер Викерс.
Марчер даже не знал, что старшему армсмену позволено заходить в кают — компанию для младших офицеров. Формально он не был офицером. Среди мичманов даже ходили слухи, что Викерс впервые попал на крейсер, будучи принудительно завербован в рабочую команду, трудившуюся на нижних палубах. Как он сумел подняться из этого ада до своего нынешнего поста, было предметов множества предположений и догадок, и некоторых невероятных историй. Каково бы ни было его положение сейчас, глядя на множество шрамов, покрывавших лицо Викерса, Марчер сказал себе, что не будет тем, кто попросит старшину покинуть кают-компанию.
— Неплохое вино, — сказал Викерс, указывая на стакан.
— Да, — Марчер едва не сказал «сэр».
— Не такое хорошее, как вина в офицерской кают-компании, но тоже неплохое. Когда вы попадете туда, мистер Марчер, я покажу вам их ассортимент.
— Да… — Марчер немного ободрился. — Это было бы очень любезно с вашей стороны, мистер Викерс.
Старшина задумчиво покачал вино в стакане.
— Мистер Марчер, позвольте дать вам совет. Ваши новые сослуживцы… Вы не сможете завоевать их расположение. Не стоит даже обращать на них внимание. Они просто пережитки, их карьера на этом и закончится, у них нет и половины ваших способностей, и уж точно нет таких перспектив, как у вас. Не стоит пытаться с ними подружиться, лучше постарайтесь их затмить. Превзойдите их, и те, чье мнение действительно важно, не обойдут вас вниманием.
— Спасибо, мистер Викерс, — ответил Марчер, удивленный и польщенный таким вниманием.
Викерс кивнул, допил вино и ушел. Все знали, что командир армсменов — любимчик старшего офицера. Марчера снова охватило радостное волнение; его ждет воистину блестящее будущее, если сам коммандер Вард благоволит ему.
— ПОДТВЕРДИТЬ источник сообщения! — приказал Вард, не в силах скрыть раздражение в своем голосе. — Если астропат ошибся, я ему голову оторву!
— Храм Телепатика подтверждает, сэр, — ответил вокс-связист. — Код сообщения верный — уровень Оптимус.
Вард тихо выругался. Он не имел права игнорировать сигнал о помощи уровня Оптимус; даже малейшее промедление выглядело бы подозрительно.
— Свяжитесь с навигаторами, дайте им координаты.
— Уже сделано, сэр.
— Тогда передайте им вот что, лейтенант. Самый полный ход!
СТОЛ снова вздрогнул, и губернатор Кейзен схватился за стопки инфопланшетов, чтобы не позволить им упасть со стола.
— Свяжитесь с мостиком, — приказал он. — Выясните, что здесь, к черту, происходит!
Один из его слуг побежал исполнять приказ, другие в страхе вздрогнули, не только боясь гнева губернатора, но и слыша шум боя. Кейзен занял лучшие апартаменты на борту «Глорианы Вэнс», и предпочитал находиться здесь, а не на мостике, чтобы его не отвлекали, и он мог сосредоточиться на важной работе: планах индустриализации Ризы. А тут такое!
Корабль качнулся, и на этот раз инфопланшеты просто вылетели из рук губернатора.
— Это отвратительно! — воскликнул он. — Я хочу поговорить с мостиком. Неужели эскадры фрегатов Боевого Флота недостаточно, чтобы защитить нас от нападения каких-то жалких пиратов? Я надеялся, что меня не будут отрывать от работы по всякому ничтожному поводу!
Он бросился к иллюминатору, но там была видна лишь кружившаяся россыпь звезд. Вдруг сверкнула вспышка. Слишком близко для другого корабля; это был выстрел зенитного орудия. Кейзен с ужасом понял, что противник, должно быть, прямо над ними.
— Уходите! — закричал Кейзен своим слугам. — Мы должны вернуться…
Удар сбил его с ног. Оглушительный вой вонзился в мозг. Кейзен оглянулся на иллюминатор. Звезды исчезли. Вместо них он смотрел прямо в пасть чудовищной машины, прорезавшей корпус лайнера.
— Они идут на абордаж!
«БЕЗЖАЛОСТНЫЙ» вырвался из варпа, и на командную палубу сразу хлынул поток новой информации. Вард, сдерживая нетерпение, молчал, сидя в капитанском кресле. Он ничего не мог сделать, чтобы сообщения выводились быстрее. Они и так добрались сюда очень быстро. Вард терпеть не мог навигаторов, и знал, что это чувство было взаимным, но что бы он о них ни думал, он не мог не признать, что свои обязанности они выполняли безупречно. Благодаря им, возможно, у него только что появился шанс спасти свою шею.
— Составляется анализ обстановки, сэр, — доложил офицер — оператор ауспика.
— Тогда выводите его скорее, мистер Аден.
На большом экране появилась картина боя. Конвой был полностью дезорганизован. Десятки грузовых барж рассеялись во всех направлениях, «Глориана Вэнс» кружилась, словно бык, пытающийся стряхнуть с себя наездника, фрегаты…
— Где фрегаты? — спросил Вард. — Где противник? Найдите их, мистер Аден!
— Они рассеялись после последнего прыжка, сэр. «Шпора» и «Иллис» докладывают об атаках бомбардировщиков, повреждения минимальные. «Оникс» вышел из варпа слишком далеко, но направляется обратно к «Шпоре»…
Оператор ауспика на секунду замолчал, когда один из кораблей исчез с его экрана.
— «Иллис» уничтожен.
— Как?
— Это… неизвестно, сэр.
— Сообщение с «Глорианы Вэнс», сэр, — доложил вокс-связист.
— Включите его. Да, и дайте связь со «Шпорой». Покажите мне «Глориану».
Изображение лайнера на экране увеличилось. Его светлый корпус был усыпан темными точками — штурмовые катера, вцепившиеся в его обшивку, как паразиты. Казалось, что они пожирают его изнутри.
Сквозь шум командной палубы раздался голос губернатора Кейзена:
— Коммандер Вард! Я требую, чтобы вы немедленно…
— Что происходит, губернатор? — прервал его Вард.
— … вы должны атаковать их немедленно! Они захватывают моих людей. Они захватывают моих людей! Вы должны вернуть их! Они бесценны…
— Артиллерийский пост! Отделения армсменов на транспорты! Доставить подкрепления на «Глориану».
Ниже мостика, на командной палубе мастер артиллерии приказал своим подчиненным спускаться в пусковые отсеки. Вард заметил, что среди них был и его протеже Марчер, пытавшийся скрыть свое нетерпение под маской хладнокровного профессионализма. Старший армсмен Викерс, стоявший на своем обычном месте позади командирского возвышения, повернулся к старшему офицеру, и Вард кивнул ему. Он не позволял никому другому вести армсменов в бой.
Вард повернулся к офицерам мостика.
— Как только они вылетят, ведите нас к последнему местоположению «Иллис», и прикажите «Шпоре» занять место в строю. Бомбардировщики и штурмовые катера появились здесь не сами по себе. Мы должны найти корабль, с которого они взлетели.
ВРАЖЕСКИЙ огонь разорвал корпус автопогрузчика, за которым прятались Марчер и его подчиненные. Их высадка на «Глориану Вэнс» оказалась не такой легкой, как они надеялись. Как только их транспорт влетел в ангар «Глорианы», Марчер услышал, как по корпусу стучат выстрелы. Было слишком поздно искать другое место для высадки, бой уже начался. Транспорт сел на палубу, опустив трап, и люди Марчера бросились на поиски какого-либо укрытия, пока мультилазеры транспорта прикрывали их огнем. Марчер чувствовал тяжесть в груди; здесь все было не так, как в бою на Бахани. На этот раз он отвечал за жизнь каждого из своих подчиненных. Теперь он не мог думать только о себе, он должен был командовать. А пока он даже не мог четко увидеть противника. Он должен контролировать ситуацию, должен знать, что происходит, и тогда он сможет отдавать правильные приказы.
Выглянув из укрытия, он попытался оценить поле боя. Здесь, с возвышения, он мог что-то разглядеть. Наверху заняла позицию огневая группа противника, возможно, с офицером; следовало принять во внимание их сектора обстрела. Марчер высунулся из укрытия еще немного выше, чтобы лучше разглядеть позицию противника. Может быть, если попытаться обойти слева…
Марчер почувствовал, как что-то ударило его в бой и дернуло вниз, а на место, где он был секунду назад, обрушился шквал выстрелов.
— Я бы на вашем месте не высовывался, — это был унтер-офицер Буллер, один из ветеранов Викерса, который ясно дал понять, что подчиняется Марчеру только потому, что так приказал старший армсмен. — Сэр, — неохотно добавил он. — Какие будут приказы, сэр?
— Необходимо уничтожить огневую группу на верхнем уровне, я думаю, можно зайти с флангов…
— И атаковать со всех сторон. Отлично, сэр, — прервал его Буллер. — Армсмены! Продвигаться парами, прикрывать продвижение огнем! Засуньте дробовики им в глотки! — Буллер оглянулся на Марчера. — Гиббс! Видишь там позицию противника? Прижмите их огнем!
Армсмены действовали четко и слаженно, половина команды стреляла, а другая половина продвигалась к следующему укрытию. Марчер немного приободрился. Эти приказы должен был отдать он сам. А сейчас отрядом командовал не он, а Буллер. Но Марчер не мог упрекать унтер — офицера. Буллер запрашивал приказы, а Марчер мог дать лишь предположения.
— Вперед! — крикнул он, нырнув в укрытие, потом вскочил, увидел цель и выстрелил. Выстрел прошел мимо — враг двигался молниеносно, нечеловечески быстро. Столкнувшись с решительной атакой армсменов, пираты отступили. Марчер на долю секунды успел заметить мелькнувший силуэт. Человекоподобный, но высокий, слишком высокий, конечности длинные и тонкие, как у паука. Потом он исчез. Это был чужак, ксенос.
— ПРОЧЬ с дороги!
— Пропустите нас!
— Очистить путь! Очистить путь!
Марчер и его люди пробивались сквозь толпы охваченных паникой чиновников Администратума, набившихся в главный зал. Высокий узкий коридор был забит людьми, пытавшимися найти безопасное место. Но сейчас нигде не было безопасно; небольшие группы эльдарских налетчиков были замечены по всему кораблю, испуганные пассажиры сбегались со всех направлений, рассказывая о новых нападениях и массовых убийствах, что только усиливало обстановку психоза и смятения. Марчер видел, что Буллер так же растерян, как и он сам, и все, что он мог делать — кричать до хрипоты, расталкивая чиновников с дороги. У Марчера был приказ пройти к носовой части главного зала; если отделения армсменов с «Безжалостного» займут все важные перекрестки, тогда, возможно, удастся блокировать этих проклятых ксеносов.
Внезапно раздался крик, который не был способен издать человек. Крик повторился еще и еще. С верхних этажей вырвались полдюжины налетчиков, с жутким визгом скользивших в воздухе на бронированных скайбордах. Люди в давке внизу оглянулись на звук и запаниковали еще больше, отчаянно пытаясь спастись, они давили друг друга и насмерть затаптывали упавших. Марчер успел заметить одного из пиратов на скайборде, пролетевшего совсем низко над толпой, словно сдувая людей со своего пути. Другие налетчики тоже начали пикировать на толпу, но на этот раз не просто для того, чтобы испугать; они наносили удары своими тяжелыми алебардами, с презрительной легкостью отрубая конечности и головы. Один скайборд, тяжелее остальных, был вооружен устрашающего вида пушкой, изрыгавшей град осколков, оставляя кровавую просеку на палубе, разрывая на куски тела людей, пытавшихся бежать.
— Армсмены! — крикнули Марчер и Буллер одновременно. Те солдаты, которые это видели, подняли дробовики и открыли огонь. По таким целям попасть было трудно, но Марчер увидел, как один из налетчиков был сбит. Казалось, он сейчас упадет на палубу, но, невероятно изогнувшись, он сумел снова запрыгнуть на свой скайборд. Пираты явно не ожидали такого сопротивления, но отреагировали мгновенно: взлетев к верхним палубам, они исчезли из вида.
— Они сбежали, — выдохнул Марчер, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— Подождите, — сказал Буллер, и в этот момент эльдары на скайбордах снова влетели в зал. Они вернулись, и что еще хуже, привели с собой других. Теперь их было в три раза больше, чем в начале. Они держались высоко, без всяких усилий совершая удивительные пируэты и описывая замысловатые узоры в воздухе.
Марчер схватил вокс — передатчик.
— Мистер Викерс, — сообщил он. — Мы столкнулись с большой группой ксеносов на скайбордах в носовой части главного зала. Прошу…
— Они атакуют! — закричал солдат рядом, прерывая его. Четверо налетчиков отделились от воздушного спектакля и бросились вниз к узкому коридору, где прятались армсмены. Буллер заметил их и уже отдавал приказы.
— Солдаты, держаться ближе к стенам. Как можно ближе, тогда они не смогут подлететь слишком близко.
Марчер видел, что солдаты мгновенно исполнили приказ, прижавшись к стенам с каждой стороны коридора, заставляя тем самым налетчиков держаться подальше, чтобы не врезаться в стены. Пираты тоже это увидели, и в атаку бросилась вторая волна, на этот раз возглавляемая тяжелым скайбордом с пушкой.
— Буллер, нет! — закричал Марчер. — Убери их от стен! Рассредоточиться!
Буллер раздраженно посмотрел на Марчера.
— Что?
Но было уже слишком поздно. Первая волна атакующих снова набрала высоту, рассыпавшись во всех направлениях, а за ней летела вторая: это был расстрел целей, так удобно выстроившихся в ряд у стен, бежать было некуда. Пушка снова открыла огонь, очередь разрывов ударила в стену на уровне пояса, поражая присевших солдат в головы и плечи, а стоявших разрывая пополам. От стен поднялась туча пыли и кровавых брызг, на секунду закрыв картину бойни, но ее рассеяли пролетевшие мимо скайборды. Вой их двигателей заглушили крики раненых солдат, с обрубками рук и ног, свисавшими с пробитых тел.
Марчер на секунду оцепенел, но лишь на секунду. Он оглянулся на Буллера, но унтер-офицер был мертв, его голову снес удар алебарды. Голос в воксе приказывал отступать, но Марчер не обратил на него внимания. Он не был испуган. Он был зол. Очень зол.
Двое уцелевших армсменов бросились к своим раненым товарищам. Марчер приказал им вернуться, его голос звучал четко и громко, несмотря на вопли раненых и умирающих.
— Рассредоточиться. Продолжать движение, не останавливаться! — крикнул он, посмотрев вверх. Приближалась новая группа налетчиков, а за ней еще одна. — Стрелять только по моему приказу! Целиться в лидера!
Марчер поднял дробовик, армсмены перегруппировались вокруг него. Теперь они подчинялись ему. Нет, разница была в том, что теперь он командовал ими.
Четверо эльдар, пикировавших вниз, заскользили к ним, намереваясь преследовать разбегавшихся армсменов. Но офицер, командовавший людьми, упорно стоял среди своих солдат, и налетчики инстинктивно нацелились на него. Они решили сначала убить офицера, людишки разбегаются куда быстрее, лишившись командиров. Ближе, еще ближе, они уже чувствовали вкус убийства…
— Огонь! — приказал Марчер. Залп дробовиков поразил первого налетчика. Он попытался уклониться, но от такого залпа увернуться было невозможно. Его тело было разорвано на куски, скайборд завертелся, остальные налетчики завизжали, поняв, что их плотная группа представляет собой слишком удобную цель. Двое из них смогли отвернуть, еще один сманеврировал слишком резко и упал. Изогнувшись в воздухе, он упал на палубу. Вскочив на ноги, он выхватил пистолет, но был убит одним выстрелом из дробовика, снесшим ему половину лица.
Марчер выбросил стреляную гильзу. Приближалась новая волна атакующих.
— Продолжать движение! — приказал он, но армсмены и так двигались, держа оружие наизготовку, и на ходу целясь в налетчика во главе атакующей группы.
— Огонь!
Они выстрелили одновременно. На этот раз пират уже поворачивал, пытаясь прикрыться своим скайбордом как щитом. Бесполезно. Тяжелая картечь пробила двигатель скайборда, аппарат потерял управление, закружился и взорвался. Остальные налетчики, однако, успели рассредоточиться, и были уже прямо над армсменами.
— Присесть и перекатиться! — приказал Марчер, отпрыгнув в сторону. Позади раздался крик армсмена, отреагировавшего недостаточно быстро.
Лидер следующей группы налетчиков видел, что произошло с его предшественником, и сбросил скорость. Армсмены быстро перенесли огонь на другого налетчика, вырвавшегося вперед, сбили его, и снова перекатились. Еще один эльдар, пылая жаждой убийства, не рассчитал расстояние, и, зарубив алебардой армсмена, на полной скорости врезался в палубу. Он слетел с доски, и рухнул на палубу под залпом картечи, его мертвое тело еще долго содрогалось в конвульсиях.
Марчер заметил, что происходит что-то странное. Сейчас их должна была атаковать следующая волна, но все эльдары на скайбордах кружили под самым потолком огромного зала. Они потеряли почти треть своей группы, а люди, вместо того, чтобы в ужасе разбегаться, сбивали их одного за другим. Несколько налетчиков начали пикировать, но как только один из них вырывался вперед, он сбрасывал скорость, и то же самое делали другие. Вскоре они снова набрали высоту, присоединившись к остальным.
Марчер видел, что эльдарский командир на скайборде с пушкой круживший быстрее и быстрее, ругая остальных, заставил их снова идти в атаку. Эльдар на скайборде с пушкой летел впереди, явно целясь в Марчера.
— Бойцы «Безжалостного»! — воскликнул Марчер. — За мной!
И бросился навстречу пикирующим налетчикам.
Эльдар видел, как он бежит, и направил скайборд еще круче вниз, чтобы не потерять цель. Марчер побежал быстрее, и налетчику пришлось еще больше опустить нос скайборда, направив его почти прямо в палубу. Его спутники не решились следовать за ним, и вышли из пикирования, но ему нужна была голова этого человечишки, посмевшего бросить ему вызов. Он начал стрелять из пушки, и увидел, как линия смертоносного огня пересекла путь бегущего. Человек упал, и эльдар резко задрав нос скайборда, направил его вверх, от стремительно приближавшейся палубы. Корма скайборда с лязгом задела палубу, и налетчик почувствовал, как что-то ударило его в спину, нос скайборда дернулся вверх, и аппарат снова начал набирать высоту. Эльдар почувствовал, что соскальзывает, и попытался встать устойчивее, но его ноги не двигались. Он не чувствовал ничего ниже пояса. Схватившись рукой за спину, он ощутил рану от картечи, пробившей его позвоночник. Он успел лишь поднести окровавленную руку к глазам и полетел вниз головой с набиравшего высоту скайборда.
Марчер видел, как падал командир налетчиков, слышал, как с треском сломалась его шея, когда он рухнул на палубу. Лишь после этого Марчер перевел дыхание и перестал сжимать мертвой хваткой рукоятку дымящегося дробовика. К нему подбежали двое армсменов и помогли ему встать. Он закусил губу от боли в бедре, пробитом осколком, когда он отпрыгивал в сторону. Подняв голову, Марчер посмотрел на круживших высоко под потолком налетчиков.
Хотя их оставалось еще около дюжины, никто из них не решался снова лететь в атаку. Они летали широкими кругами, явно в поисках пути отступления.
— Огонь! — раздался приказ откуда — то сверху. С верхних этажей загремели выстрелы, и трое эльдар рухнули вниз, навстречу смертельному столкновению с палубой. Армсмены, помогавшие Марчеру, схватились за оружие, и он болезненно упал на одно колено.
— Огонь! — прозвучало снова, голос казался знакомым. Еще двое налетчиков полетели вниз, остальные рассеялись, спасаясь через любой люк, который могли найти.
— Мистер Марчер! — Марчер посмотрел вверх и увидел Викерса, стоявшего на выступе верхнего этажа, с обеих сторон его прикрывали армсмены. — Мостик зачищен. Когда вы с вашими людьми закончите здесь, присоединяйтесь к нам.
Он говорил резко, но его голос звучал почти весело.
Марчер, с трудом встав на ноги, подтвердил получение приказа. Он приказал своим людям строиться, но они не могли выступать прямо сейчас. У них были раненые, которым следовало помочь, и убитые, над которыми нужно произнести молитву, чтобы их души смогли обрести Мир Императора. Некоторые армсмены, склонялись над трупами врагов, забирая с них трофеи. Взгляд Марчера упал на пистолет первого убитого лично им налетчика. Трофей? Почему бы и нет? Определенно, он это заслужил.
КОММАНДЕР Вард стоял за спиной оператора ауспика. Молодой лейтенант лихорадочно трудился над аппаратурой, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки корабля эльдар. И до сих пор безрезультатно, как заметил Вард. Лейтенант уже начал потеть. В конце концов, Варду это надоело.
— Доложите, мистер Аден.
— Пока ничего, сэр, — ответил лейтенант, слишком торопливо. — Мы все еще пытаемся обнаружить…
— Свяжитесь со «Шпорой», — прервал его Вард. — Запросите векторы курса этих бомбардировщиков и отследите их, ищите что угодно, все, что может выдать этот проклятый корабль!
Вард отошел и снова уселся в капитанское кресло. Подчиненные будут исполнять отданные им приказы, а он сможет наблюдать за результатами их работы на личном капитанском экране. Он едва мог поверить, что эти мальчишки имели безрассудство роптать против него. Они слишком обленились, привыкнув к легким патрулям и «боям», не намного более опасным, чем захват торгового судна, подозреваемого в контрабанде. Они думают, что Гвир лучше подойдет им; что он даст им большую долю трофеев, и возможно, он бы действительно имел глупость так поступить.
— Коммандер, я нашел что-то!
— Я вижу, мистер Аден.
Там действительно было что-то, что можно заметить, только если смотреть прямо на него. Это была тень на фоне звезд; в десятки раз больше, чем может быть любой корабль, но Вард знал, что это лишь иллюзия. Корабль эльдар должен быть там.
— Курс на тот район, заряжайте…
Внезапно по командной палубе разнесся сигнал тревоги.
— Обнаружены торпеды противника!
— Их цель?
— «Оникс», сэр.
— Предупредите их. Прикажите им приготовиться к попаданию.
Вард сохранял спокойствие; получив предупреждение, «Оникс» успеет приготовиться достаточно, чтобы пережить попадание.
— Время до попадания?
— Сейчас!
Экран переключился на фрегат типа «Меч» позади них. Его зенитные орудия еще стреляли, храбро пытаясь расстрелять торпеды, обнаруженные слишком поздно. Один, второй, третий взрывы сотрясли фрегат, разрушив башни в верхней части корпуса и превратив двигатели в обломки. Мгновение фрегат еще держался, но затем серия внутренних взрывов разорвала его корпус.
Офицеры на мостике потрясенно молчали, они слышали сообщение о потере «Иллис», но большинство из них никогда не видело гибель военного корабля так близко. Вард, однако, чувствовал дрожь по другой причине: «Безжалостный» находился между этой тенью и «Ониксом». Эти торпеды прошли прямо над его кораблем, появившись совершенно внезапно.
— «Оникс» запускает спасательные шлюпки, сэр. Они покидают корабль.
— Артиллерийский пост! — крикнул Вард, обращаясь прямо к старшему артиллеристу на командной палубе через голову лейтенанта Роше, артиллерийского офицера на мостике. — Торпедные аппараты к бою!
— Цель, сэр? — попытался вмешаться Роше, этот приказ должны были передать в артиллерийский пост через него.
Вард был не в настроении любезничать с младшими офицерами, которым нужно было объяснять очевидное.
— Вот, мистер Роше! — сказал он, указав на тень. — Торпедный залп широким веером. Отслеживайте курс торпед; будьте готовы взорвать их по моему приказу.
Маневровые двигатели «Безжалостного» включились, и огромный корабль начал поворачивать. В носовых торпедных отсеках, среди мостиков и подъемных кранов, механики произносили последние благословения над торпедами. Их начали готовить к запуску сразу же, как только был получен сигнал о гибели фрегата.
Могучие плазменные двигатели торпед включались в строгом порядке, залп был произведен, когда «Безжалостный» повернулся носом к этой проклятой тени. Вард напряженно смотрел на экраны, оценивая скорость и расстояние.
— Мистер Аден, — сказал он, даже не взглянув на оператора ауспика, — следите за данными. Если вы хоть моргнете, я вам отрежу веки.
Торпеды вошли в тень на расстоянии сотен миль одна от другой. Слишком далеко, чтобы нанести эффективный удар, но их целью сейчас было не поразить противника, а лишь найти его.
— Взорвать торпеды! — приказал Вард.
В космосе расцвели вспышки взрывов, крошечные на фоне гигантской тени, на антенны ауспиков хлынули потоки данных.
— Ну? — спросил Вард.
Лейтенант Аден открыл рот и секунду молчал.
— Да… искажение при одном взрыве.
— Выведите его координаты, — приказал Вард. — Мистер Кричелл, подводите нас ближе для бортового залпа. Мистер Роше, передайте приказ приготовиться батареям левого борта. Никаких оправданий!
— Расстояние, сэр? — спросил Кричелл.
Вард знал, каким должен быть ответ: подойти как можно ближе. Но такой маневр может подставить крейсер под удар. Только Император знает, что скрывается в этой тени, и будь Вард проклят, если он позволит ударным кораблям ксеносов вывести из строя «Безжалостный», как они поступили с «Глорианой Вэнс».
— Дальности действительного огня батарей будет достаточно, лейтенант.
«Безжалостный» завершил маневр, и Вард услышал ободряющий грохот орудий с батарейных палуб, ведущих массированный огонь по району цели. Ему нужно было хотя бы один раз, хотя бы мельком увидеть врага, и тогда Вард сможет уничтожить его.
На командной палубе снова прозвучал сигнал тревоги.
— Торпеды противника!
Вард едва слышно спросил:
— Цель?
— Прямо в нас!
Вард мгновенно вскочил на ноги.
— Зенитные батареи, захват цели и огонь! — Он схватил вокс и нажал руну общекорабельной трансляции. — Экипаж «Безжалостного», это старший офицер. Приготовиться к попаданию! Приготовиться к попаданию!
Силой взрыва Варда швырнуло обратно в кресло, и он изо всех сил вцепился в него. Мостик встряхнуло, угрожая обрушить его на командную палубу внизу. Один из технических контейнеров оторвался от стены и рухнул на палубу. Придавленные им сервиторы завизжали, призывая на помощь. Команда управления щитами и пост борьбы за живучесть приступили к работе, пытаясь удержать щиты и сохранить герметичность поврежденных отсеков. На экран Варда посыпались донесения о повреждениях, но информации, которую он так хотел получить, там не было.
— Ауспик! Ауспик! — крикнул он. — Мы все еще видим их?
Лейтенант Аден обернулся, чтобы доложить, но Вард уже видел ответ на его лице.
Тень исчезла.
— МЫ ПРОБИЛИСЬ к мостику лайнера, но к тому времени большинство налетчиков уже отступили оттуда, забрав с собой тех несчастных, которых они успели захватить. Их главные силы заблокировали остатки экипажа «Глорианы» у атмосферных рециркуляторов. Если бы ксеносы их захватили, они бы заставили нас покинуть корабль!
Марчер стукнул кулаком по столу для большей выразительности, стаканы с напитками зазвенели. Он склонился ближе к столу, и десяток младших офицеров, с интересом слушавших его рассказ, тоже подвинулись ближе.
— Мы немедленно направились туда. Старший армсмен приказал всем отрядам атаковать налетчиков. Мы зажали их там как крыс в ловушке! Как только они увидели нас, то попытались сбежать, но мы уже отрезали им все пути к отступлению. И они бросились прямо на нас, пытаясь пробиться сквозь наши ряды! Вот что я вам скажу, ни один человек не может двигаться так быстро. А их боевые кличи, их жуткие лица… как будто все кошмары ожили и набросились на вас! Мои люди сражались стойко, хотя, скажу вам, были и такие которые такой стойкости не проявили. Мы стреляли и стреляли, пока стволы дробовиков не раскалились так, что стали жечь руки. Наша картечь выкосила их первые ряды, но остальные добрались до нас по трупам своих, и все-таки пробились. Один из них, его броня была вся покрыта лезвиями, заколол штыком солдата рядом со мной, и точно так же убил бы меня, если бы я не ударил его прикладом по голове. Он выглядел страшным, но, поверьте мне, его череп раскололся легче, чем у любого человека, а уж я повидал достаточно расколотых черепов!
Молодые офицеры, собравшиеся вокруг стола, расхохотались. Они восхищались подвигами Марчера; он встречался с врагом лицом к лицу, а не просто видел его на экране на расстоянии тысячи миль. Однако не все присутствовавшие в кают-компании младших офицеров разделяли это восхищение хвастливым младшим лейтенантом, привлекшим к себе такое внимание за столь короткое время. Но пока они сидели молча, терпеливо дожидаясь подходящего момента. Вечер продолжался, и Марчер рассказывал свою историю снова и снова. Слушатели угощали его выпивкой, и он становился все более пьяным и развязным, хватая бутылки и кружки, и вскакивая на столы и кресла к удовольствию слушателей. Он чувствовал, что это и был вкус славы, которой он жаждал. Это и была жизнь, для которой он был рожден.
Было уже поздно. Большинство слушателей Марчера разошлись спать. Наконец, и он поднялся из-за стола, чтобы уйти.
И увидел перед собой трех офицеров старше него.
— Мистер Марчер, — сказал один из них.
Марчер попытался сосредоточить взгляд на говорившем.
— Лейтенант Роше? — непослушным языком произнес он. — Сэр?
— Вы еще не уходите? Мы с друзьями так надеялись услышать вашу историю.
Они снова пригласили его к столу, и Марчер, решив, что никакого вреда от этого не будет, начал рассказывать свою историю еще раз.
АСФАР прятался под платформой подъемного крана в трюме грузовой баржи. Он решил больше не прятаться в контейнере. Первые несколько раз, когда он выходил, потом он возвращался в контейнер, старательно закрывая его изнутри, но сейчас Асфар не видел в этом особого смысла. Никто из немногочисленного экипажа баржи, казалось, не собирался заглядывать в трюм. Асфар видел скафандры, которые они надевали в шлюзовом отсеке, когда заходили в трюм. Все скафандры висели нетронутыми. По крайней мере, отсюда он мог добраться до аварийных баллонов с воздухом, от которых зависела его жизнь. Даже если бы тот баллон не треснул, воздух у Асфара закончился бы почти день назад.
Асфар подумал, знал ли патриарх о том, как долго имперцам придется добираться до их базы. Еще он подумал, знал ли патриарх, что взрыватели, которые ему дали, установлены на слишком короткий промежуток времени. Он разведал отсеки баржи, насколько возможно, и понял, что никак не успел бы покинуть судно до того, как взрыватели сработают. Он перенастроил их, но вопросы по-прежнему не давали ему покоя. Он спросил себя, должен ли он предупредить звездных воинов на других баржах, но патриарх ничего не говорил ему о них. Даже если бы он знал, на каких именно кораблях они были — если они вообще там были — он никак не смог бы связаться с ними. Тогда, на Бахани, все казалось ему таким понятным, но сейчас, когда он был один, далеко не все было так ясно. Даже если бы воздуха было достаточно, даже если бы он смог покинуть корабль, как ему удалось бы вернуться домой? Империум покидал Бахани навсегда. Даже если бы Асфар смог пробраться на другое судно, ни один имперский корабль не вернул бы его домой. Как патриарх узнает, что звездные воины успешно выполнили задание, если никто из них не сможет вернуться?
Ответ был только один — патриарх никак не узнает. А значит, для него не имеет значения, добьются они успеха или потерпят неудачу.
— ПРОСНИТЕСЬ, мистер Марчер, — старший армсмен Викерс постучал дубинкой по прутьям решетки. Молодой человек, лежавший на койке в камере, вздрогнул. Викерс терпеливо ждал, пока Марчер с трудом приходил в сознание.
Коммандер Вард приказал Викерсу присматривать за парнем; убедиться, что он не станет жертвой враждебности своих новых сослуживцев. Проще говоря, Вард велел предоставить Марчеру свободу быть настолько наглым и несносным, насколько возможно. Конечно, у Викерса не было иного выбора, кроме как исполнять приказ, хотя перспектива нянчиться с дебоширом и скандалистом энтузиазма не вызывала. Теперь же, напротив, Викерс чувствовал дружеское расположение к молодому младшему лейтенанту; однако он сомневался, что это чувство разделяли многие офицеры.
Он был в кают-компании для младших офицеров этой ночью. Он видел, как Роше, Кричелл и Астер подошли к Марчеру, намереваясь спровоцировать его на драку. Чтобы спровоцировать Марчера, опьяненного собственной славой не меньше чем вином, не пришлось долго трудиться. После нескольких тычков и пощечин началась желаемая драка. Кричелл и Астер схватили Марчера, пытаясь удержать его, а Роше занес кулак, чтобы преподать урок обнаглевшему выскочке. Викерс уже собирался вмешаться, но на секунду отвлекся, оглянувшись на остальных офицеров в кают-компании, и взглядом заставив их оставаться на своих местах. Когда же он снова посмотрел на драку, у Астера из разбитого носа лилась кровь, Кричелл скорчился, держась за живот, а Марчер уже вцепился в глотку Роше.
Роше думал, что Марчер, пьяный и уставший, будет слабым противником. Викерс решил, что Роше — полный идиот. Он и его приятели были не в лучшей физической форме, отяжелев от долгих часов сидения за консолями на мостике. Марчер был моложе их, отлично натренирован физически, а алкоголь лишь помог ему не сдерживать себя. Роше пытался играть по правилам, неписаным законам того, как один офицер должен решать разногласия с другим. Но боевые инстинкты Марчера все еще были на взводе после ужасного боя с эльдарскими пиратами, где приходилось убивать или быть убитым. Каждая часть его тела была оружием; повсюду он видел противника. Роше отлетел назад, тяжело ударившись о палубу, Кричелл получил бутылкой в лицо, Астер попытался схватить Марчера, и за это оказался со сломанной рукой. Только когда Марчер, взяв голову Роше, начал методично колотить ею о палубу, Викерс решил вмешаться и оттащить его; парень бешено ругался, проклиная офицеров.
Все получилось просто отлично; теперь офицеры, так опозорившиеся в своих попытках вершить «подпалубную справедливость», обратятся за помощью к Гвиру, а Гвиру придется идти на поклон к Варду. Глядя, как молодой офицер поднимается на ноги, Викерс подумал, что Марчер мог бы сделать хорошую карьеру. Только не на «Безжалостном». На крейсере ему больше не быть офицером.
— СЭР, — начал лейтенант — коммандер Гвир. — Есть еще одно дело, которое я хотел бы обсудить с вами.
— И что же это за дело, мистер Гвир? — спросил Вард. Он решил на этот раз пригласить Гвира для доклада в свой кабинет — для разнообразия. Вард заметил, что неподвижные глаза мертвых животных, взиравшие со стен, заставляли Гвира нервничать. Возможно, он боялся, что однажды здесь окажется и его голова.
— Оно касается поведения одного из младших офицеров, младшего лейтенанта Марчера, сэр.
— Марчер? Я слышал о нем. Молодой человек, блестяще отличившийся в бою на борту «Глорианы Вэнс». Должно быть, в будущем его ждут великие дела.
— Ах, да, сэр, — Гвир замолчал на секунду, осторожно подбирая слова. — Собственно, о будущем этого молодого человека я и хотел бы поговорить.
— Продолжайте.
— Хотя он, несомненно… великолепно проявил себя в том бою, последние события бросают тень на его поведение. В этот самый момент он находится на гауптвахте, после того, как этой ночью в кают-компании для младших офицеров учинил драку и нанес тяжкие телесные повреждения трем моим офицерам.
—
— Он был пьян и вел себя вызывающе, — продолжал Гвир. — Он и его друзья набросились на них, когда один из них порекомендовал ему вести себя, как подобает офицеру. Эти трое офицеров в данный момент госпитализированы. Это очень серьезное дело, сэр.
— Разумеется, мистер Гвир. Очень серьезное. Необходимо провести тщательное расследование. Уточнить подробности. Выяснить все факты.
— Сэр, полагаю, было бы не очень благоразумно давать широкую огласку конфликту в среде офицеров. Это был бы плохой пример для нижних чинов. Но у меня есть и другие доклады о поведении Марчера: пренебрежение долгом, неповиновение…
— Возможно, это субъективное мнение офицеров, которые ему завидуют? Боятся, что более способный человек обойдет их по службе?
— Думаю, нет, сэр. Даже на «Глориане» он отказался подчиниться приказу об отступлении, когда был атакован.
— И добился блестящего успеха, не так ли?
Гвир замялся, не зная, что сказать. Вард подумал, не оставить ли его томиться в неопределенности. Офицеры, которые поддерживали Гвира, требовали, чтобы он избавился от наглого выскочки, нанесшего такой удар их репутации, и Гвир обещал им, что так и сделает. И если он вернется от Варда ни с чем, то будет выглядеть слабым. Но не достаточно слабым, чтобы потерять их поддержку, решил Вард. Это может толкнуть Гвира на отчаянные действия, и Вард знал, что Гвир и его офицеры более ценны для него, чем один удачливый младший лейтенант. Он будет придерживаться плана.
— Возможно, в чем-то вы правы, — сказал Вард. — Возможно, мистер Марчер еще слишком молод. Слишком… самонадеян. Возможно, он своим поведением восстановил слишком многих против себя. Возможно, его карьере пойдет только на пользу другое назначение. Думаю, это во многом зависит…
— Зависит от чего?
— Вы все еще интересуетесь, когда нам пришлют другого капитана?
— Ах… нет, конечно, нет, сэр.
— Существуют ли какие-то… сомнения относительно моего командования кораблем, которые вы хотели бы представить командованию Боевого Флота в будущем?
— Офицеры и я полностью уверены в вас, сэр.
— Хорошо.
Коммандер Вард отвернулся к столу, больше не сказав ничего.
Через некоторое время Гвир спросил:
— А что насчет этого дела, сэр?
— Этого дела? — Вард поднял взгляд. — По размышлении я решил, что аргументы одной стороны более убедительны, чем другой. Не так ли?
— Да, сэр.
— Вы свободны.
Гвир кивнул и направился к выходу.
— Да, и еще. Лейтенант — коммандер, скажите «вашим» офицерам, пусть они хорошо запомнят то, что случится с Марчером. Это лишь малая часть того, что я могу сделать с каждым из них, если они посмеют сомневаться в моей власти.
Гвир ушел. Вард связался с Викерсом и приказал приступать к завершающей фазе плана. Младший лейтенант Марчер послужил предназначенной цели, и теперь был лишь помехой. Его действия заставили офицеров искать помощи Варда, более того, они будут благодарны старшему офицеру за удаление молодого наглеца. Теперь его судьба должна послужить поучительным примером для остальных. Вард уже намеревался идти спать, но остановился посреди кабинета, глядя на голову лоикса с белым гребнем. Испытывал ли он какие-то угрызения совести относительно того, что должно случиться с Марчером? Нет, решил он. Марчер был его креатурой, и, значит, Вард мог от него избавиться, когда он перестанет быть полезным. В любом случае, в Марчере слишком много от героя; а «Безжалостный» больше не был местом для героев. У крейсера была славная история, но это именно история. Вард хотел лишь повиновения; оно надежнее героизма.
ВАРД все еще сидел за столом в кабинете, когда пришел старший армсмен Викерс.
— Сделано? — спросил старший офицер, не глядя на него.
Викерс ответил не сразу. Вард посмотрел ему в глаза и увидел в них опасный блеск.
— Не заражайтесь идеей неповиновения от мистера Марчера, старший армсмен, — многозначительно сказал Вард. — Вы знаете, чего это может вам стоить.
— Да, сэр.
— Сделано?
— Не было необходимости, сэр. У него уже было кое-что спрятано.
— Вот как? — Вард улыбнулся. Это была его первая искренняя улыбка за эти дни.
Кому из баханийцев не понравится такая история? Кто не будет восхвалять патриарха за его мудрость? Кто не будет воспевать его имя? А он скромно примет роль правителя и поклянется, что жертва звездных воинов была не напрасной.
Асфар должен вернуться на Бахани; он должен открыть людям правду, что патриарх — ложный священнослужитель Императора. Нельзя позволить ему получить выгоду от этой лжи.
Он может сдаться. Он может пройти в отсеки экипажа баржи и сдаться им, надеясь, что они не застрелят его сразу. Разве он не может быть полезен для них? Патриарх объединит народ Бахани в ненависти к Империуму; если Империум вернет Асфара домой, они могут раскрыть измену патриарха и свергнуть его власть.
Но разве Империуму теперь не все равно? Они забрали с Бахани все, что хотели, бросив его народ ни с чем. «Плевать на патриарха», решил Асфар. Он не обязан ему ничего, но все же Империум совершил великое преступление, опустошив Бахани и бросив его народ на произвол судьбы. Император хочет, чтобы они были наказаны, ибо они свершили это зло, лживо прикрываясь именем Его. Значит, чтобы наказать их, Асфар должен выполнить свое задание? И тогда, возможно, если на то будет воля Императора, он как-то сможет вернуться на Бахани и откроет народу ложь патриарха.
Возможно, так и будет, но что тогда случится с баханийцами? Если патриарх действительно сможет объединить их, спасти их от той участи, на которую обрек их Империум, может ли Асфар позволить себе разрушить это? Принести свой народ в жертву ради мести? Асфар подумал о своей семье, о взволнованной матери, строгом отце. Они тоже погибнут тогда. Но ведь это они отдали его патриарху, убедили своего сына, что патриарх вершит волю Императора. Они знали? Они догадывались, что обещание священника о том, что звездные воины вернутся, было ложью? Они были обмануты? Они предали его? Если да… неужели они были правы?
Асфар знал, самым простым решением было делать то, что ему сказано: сидеть и ждать, вздох за вздохом, пока еще есть воздух в баллонах. Может быть, тогда Император обратит взор на него. Может быть, тогда Он укажет, как поступить. Но Асфар не собирался умирать так. И патриарх и Империум были злом. Они использовали его, погубили его жизнь ради своей выгоды. В голове Асфара стучало, его душа склонялась то к одному выбору, то к другому. Что ему делать?
В СВОЕЙ камере Марчер, совершенно подавленный, просматривал предъявленные ему обвинения: преступное поставление в опасность экипажа и корабля, контрабанда технологии ксеносов. Он едва мог глотать. В животе, казалось, разверзлась зияющая бездна.
— Это были трофеи, мистер Викерс. Вот и все. Я принес их как трофеи победы. Нашей победы.
— Пистолет, некая разновидность электро-ножа, и еще полдюжины предметов, которые мы даже не смогли идентифицировать. Это ксенотех. Строжайше запрещено. Неизвестно, какой вред могут причинить эти вещи, что они могут скрывать в себе. Особенно в закрытом пространстве, например, на корабле; невозможно сказать, на что они способны.
— Я не могу отрицать, я принес их на борт, но это всего лишь несколько предметов! Я имел право! — вспыхнул Марчер. — Они были взяты в бою!
— Если вы признаете это, по крайней мере, у старшего офицера есть какая-то свобода действий в отношении того, как поступить с вами. Ваше положение плохо, но если бы вы пытались все отрицать, то не оставили бы ему выбора. Вас пришлось бы казнить.
Марчер поник.
— Смерть… или позор?
— Мистер Марчер, — сказал Викерс, не без сочувствия, — позвольте дать вам совет.
ЧЕРЕЗ несколько дней после боя с эльдарами, конвой во главе с «Безжалостным» прибыл к первому пункту назначения: орбитальной станции типа «Риза» над планетой 42 Май Т. Здесь люди и машины, доставленные на борту «Глорианы Вэнс» будут застраивать фабриками поверхность планеты, как тысячелетия назад на Бахани. «Шпора» с остальными кораблями конвоя продолжит путь, передав сообщение о потере двух других фрегатов в штаб Боевого Флота сектора на Эмкоре.
Пока «Безжалостный» охранял перегрузку оборудования с «Глорианы Вэнс» на орбитальную станцию, в команде крейсера были произведены небольшие изменения. Разжалованный мичман должен быть переведен на новое место службы — на одну из грузовых барж.
АСФАР стоял в трюме, глядя в иллюминатор на серо-белую орбитальную станцию, закрывавшую небо, подобно гигантской паутине. Вот она. Цитадель имперцев, о которой говорил патриарх. Асфар выжил. Он прошел свой путь до конца, его вера подверглась тяжкому испытанию, и в самый темный час ему пришлось столкнуться с собственными сомнениями, собственной слабостью, но Император указал ему путь. Он сделал свой выбор: он выполнит то задание, ради которого был направлен сюда. Он включил таймер бомбы и побежал.
МАРЧЕР молча сидел в кормовом отсеке челнока, готовившегося к стыковке с баржей. Остальная часть отсека была пуста, за исключением единственного ящика с вещами Марчера. После того, как он подал свое прошение, корабельный комиссар завершил остальные процедуры очень быстро. С учетом его ранее похвальной службы и признания своей вины, высшая мера наказания применена не будет. Как сказал комиссар, ему очень повезло.
— Мичман, — раздался в воксе голос пилота. — Шлюзовой отсек герметизирован. Переходите.
Марчер вошел в шлюз. В иллюминатор челнока он видел уродливый тупоносый силуэт грузовой баржи, на которой ему теперь придется служить. Говорили, что ему повезло. Но теперь он больше так не думал.
ТАЙМЕР досчитал до нуля. Взрыватель сработал. Миллисекунду трюм сопротивлялся взрыву, но потом был разорван. Каждый кусок руды, которую везла баржа, мгновенно раскалился, разлетевшись на тысячи осколков. Баржа «Терминус-3» вспыхнула, как новая звезда, и сразу же погасла. Маленькие смертоносные осколки камней разлетелись, как шрапнель, пробивая металл корпусов и плоть. Народ Бахани, покинутый Империумом, нанес свой последний удар.
Асфар не видел взрыва. Он выпрыгнул с баржи и летел к станции. Он был баханийцем. Он отдал свою жизнь, чтобы искупить грехи своего народа. Если взрыв убьет его, если его размажет о корпус станции или отбросит далеко в космос, он им больше ничего не должен. Если Император решит даровать Асфару жизнь, и он будет спасен, баханийцы не смогут возражать против воли Его.
ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ в трюме грузовой баржи «Терминус-3» и последовавшая цепная реакция взрывов нанесли повреждения станции и остальным кораблям конвоя. Ближайшие к ней баржи «Терминус-2» и «Терминус-4» получили тяжелейшие повреждения, но их экипажи успели спастись в спасательных шлюпках. Шесть членов экипажа «Терминус-3» погибли мгновенно. Все они, как и многие из экипажей конвоя, были уроженцами Бахани.
Повреждения, нанесенные транспортному терминалу станции, были значительны. Обломки от взрыва вывели из строя более десяти отсеков, причинив значительные человеческие жертвы. Почти десять процентов жертв составляли имперские чиновники, самым высокопоставленным из которых оказался губернатор Андерсен. Остальные погибшие были законтрактованными рабочими или рекрутами, служившими на станции, или ожидавшими перевода на планету внизу.
Боевые корабли «Безжалостный» и «Шпора» находились достаточно далеко от взрыва и не пострадали. Оба корабля направили транспортные челноки для спасения выживших. Среди спасенных оказался один баханиец — член экипажа баржи, во время взрыва находившийся снаружи корпуса. «Безжалостный», однако, потерял одного младшего офицера. Это был лейтенант Роше. Оказавшись в опале, он был переведен со своего поста на мостике, и направлен помогать в выгрузке оборудования с «Глорианы Вэнс» на станцию. Он инспектировал терминал станции, когда отсек, в котором он находился, был пробит. Его коллеги считали его вдвойне несчастливым, потому что на этом поручении он замещал другого. Изначально там должен был оказаться младший лейтенант (теперь пониженный в звании до мичмана) Марчер, но в связи с определенными обстоятельствами он был переведен с «Безжалостного» на другое место службы. Когда произошел взрыв, мичман Марчер принимал командование баржей «Терминус-7» и остался невредим.
Губернатор Кейзен, приняв командование станцией, пообещал, что взрыв там или нет, он не потерпит никаких промедлений в процессе монтажа оборудования для добычи и переработки ресурсов на поверхности планеты 42 Май Т, среди рабочих, недавно завезенных сюда, известной как Мсути. Исследования показали, что ресурсов на Мсути хватит как минимум на три тысячи лет, прежде чем планета окажется полностью истощена и непригодна для жизни. Это немного по галактическим меркам, но вполне достаточно, пока Империум не найдет следующую планету.
Чудовище с лоскутным лицом было прямо позади него. Он слышал, как оно пробивает себе путь сквозь буйно разросшийся лес и каждым своим гигантским шагом крушит кропотливо взращенные растения. Он бежал, не останавливаясь. Больше ничего не оставалось — только бежать. Он не мог сразиться со столь ужасным существом, это было выше его сил.
Магос третьего класса Эвлейм в панике несся по лесу — тому самому лесу, который совсем недавно был полон чудес и завораживающих диковин, который в буквальном смысле расцвел благодаря стараниям его коллег. Раньше каждый проведенный здесь день нес в себе восторг новых открытий и наполнял гордостью за достигнутое; теперь же здесь, как в кошмаре, не осталось ничего, кроме страха, расчлененных тел и смерти.
Грузное тело Эвлейма не было приспособлено к таким нагрузкам: каждый вздох резкой болью отдавался в груди, в ушах шумело от пульсирующей крови. Широкие листья и колючие ветки преграждали путь, царапали лицо и руки. Сочный запах свежей зелени пропитал воздух, с подбитых пулями ветвей свисали лопнувшие, сочащиеся соком плоды, каждый размером с человеческую голову. Из-за приторного аромата смятой растительности было трудно дышать, он забивал горло и легкие, с усилием работавшие при каждом судорожном вздохе. Вконец запыхавшись, Эвлейм остановился и огляделся, пытаясь сориентироваться.
Его окружали гигантские деревья со стволами толще, чем нога титана, их верхушки терялись в тумане, обычном для местной атмосферы, влажной и безветренной. Ветви клонились к земле под грузом разноцветных плодов. Тут и там между деревьев стояли распылители химикатов, похожие на серебряные статуи, которые Эвлейму доводилось видеть в парках у храмов. Их гибкие трубы находились в постоянном движении, выделяя в атмосферу четко выверенные дозы пара, насыщенного микроскопическим количеством штамма Гераклита.
У корней высокого дерева с медного цвета корой, крупные золотистые плоды которого были чудесно сладкими и питательными, гудел ярко-желтый генератор. Он был помечен номером семнадцать, из чего Эвлейм заключил, что находится к северу от территории Адептус Механикус.
Где-то за пределами видимости послышался шум тяжелых шагов, и Эвлейм замер, пытаясь определить, откуда доносится звук. Повеяло отвратительным запахом гнилого мяса, резко контрастировавшим с привычными Эвлейму запахами леса. Он огляделся по сторонам.
И увидел это…
Отблеск солнечного света на доспехах, тусклый отсвет на матовой стали, промелькнувшее среди деревьев лицо охотника, серое, кошмарное. Хотя Эвлейм только краем глаза заметил своего преследователя, он не жалел, что не разглядел подробностей, потому что это было мертвенное лицо изуродованного манекена, лицо окровавленной жертвы сильнейшего взрыва.
Эвлейм повернулся и побежал, понимая, что незаметно прокрасться сквозь безудержно разросшуюся чащу и генномодифицированный подлесок не получится. Он бежал на юг, следуя за рифлеными медными кабелями, что извивались на влажной земле, как какие-то местные рептилии. Почва в лесу была покрыта едко пахнувшей мульчей, и Эвлейму казалось, что все это — страшный сон, где ноги вязнут, как в трясине, и как быстро ни беги, чудовище всегда оказывается у тебя за плечом.
Лицо Эвлейма было мокрым от слез, из носа текло, он бежал почти вслепую, моля Бога-Императора и всех святых, которых только мог вспомнить, защитить его от этого ужасного убийцы. Он рискнул обернуться, но никого позади себя не увидел. Потом его нога наткнулась на что-то твердое, он споткнулся и почувствовал, как мир вместе с ним летит кувырком навстречу земле.
Падение выбило воздух из легких, а перед глазами взорвались всполохи яркого света. В рот набилась вязкая фруктовая пульпа, носоглотку обволакивал тяжелый запах свежеразделанного мяса. Эвлейм выплюнул набившиеся в рот семена и кусочки фруктов, встряхнул головой и встал на колени.
Он оказался на поляне, заросшей растениями с огромными яйцеобразными плодами. Большинство были высотой ему по грудь и примерно такого же объема — сочные зрелые плоды, благодаря удобрениям достигшие гигантских размеров. Неподалеку лежало обезглавленное тело. Обрубок, оставшийся от шеи, до сих пор истекал кровью, которую искромсанные артерии выбрасывали на темную, почти черную почву. В залитых соком останках лопнувшего плода обнаружился еще один труп, его грудная клетка была разворочена, как будто взорвалась изнутри. Остальные тела на поляне демонстрировали сходные признаки ужасной насильственной смерти: проломленные головы, отрубленные конечности, распоротые животы.
Онемев от страха, Эвлейм стоял, разинув рот, не в силах осознать всю жестокость и необратимость случившегося на поляне. Встав на ноги, он устремился к жилым куполам, следуя за сплетением кабелей, как за путеводной нитью. Позади послышалось натужное дыхание, словно преследователь был болен чахоткой, и Эвлейм задрожал, ожидая удара, который вспорет его с такой же легкостью, как и гигантские переспелые плоды вокруг.
Но никакого удара не последовало, и Эвлейм быстрее заработал горящими от усталости ногами, скользя в густой жиже из раздавленных плодов и пропитанной кровью земли. Беспорядочно размахивая руками и всхлипывая, он не мог сдержать катящиеся из глаз слезы, вызванные животным ужасом, совершенно неподобающим мужчине.
Наконец сквозь слезы он заметил блеск серебряных крыш жилых куполов, видневшихся между широкими стволами высоких, подпиравших небо деревьев, и в надежде на спасение устремился туда. Конечно же, магос Сзалин скажет, что делать. В исследовательском центре Голбасто размещалась целая рота кибернетически усиленных техногвардейцев, и при мысли о том, что скоро будет спасен, Эвлейм разразился безудержным истерическим смехом.
Выбравшись на опушку, Эвлейм преодолел противопожарные полосы и насыпи из пестицидов, защищающие центр от буйной генетически усовершенствованной растительности леса. После сумрачного, призрачного подлеска сияние теплого желтого солнца планеты ослепляло, и магос прикрыл глаза рукой. Он спотыкался и шатался, как пьяный, и сквозь слезы мог видеть только общие контуры экспериментального центра Адептус Механикус.
Он заметил движение и услышал голоса. Утерев заплаканное лицо рукавом, Эвлейм вскрикнул от радости, увидев множество огромных воинов в вороненых силовых доспехах, чьи рост и габариты безошибочно указывали на их принадлежность к Адептус Астартес.
Космические десантники наконец-то прибыли!
От облегчения усталые ноги Эвлейма наполнились новыми силами, и он помчался к центру, торопясь укрыться от чудовищного охотника за спинами этих храбрых защитников человечества. Он мчался, как сумасшедший, но все же заметил едкий запах химикалий, исходивший из проломов в куполах, и подсвеченные всполохами огня клубы дыма, поднимавшиеся от них в ясное небо.
Земля была усеяна трупами, а кровлю куполов продырявили пули. Очевидно, монстр пожаловал сюда не один…
Но теперь, когда здесь были Адептус Астартес, бояться нечего. Никто не мог бросить вызов этим безупречным воинам, чья плоть была шедевром творения Императора, а генетическое совершенство несло частичку Его величия. Этот священный идеал вдохновлял всех работников Голбасто, и Эвлейм больше всего на свете хотел бы поговорить с этими легендарными героями, рассказать им о блестящих результатах, достигнутых здешними учеными…
— Там, там! — заорал он голосом хриплым и глухим после спринтерского забега по лесу. — На помощь! Оно гонится за мной. Там, в лесу, еще один из них!
Гиганты в доспехах обернулись на крик, мгновенно нацелив на Эвлейма тяжелое оружие немыслимого калибра. Он увидел ничего не говорящую ему смесь эмблем и расцветок брони и рассмеялся, полагая, что его не поняли.
— Нет, нет! Я магос третьего класса Эвлейм, — крикнул он, чувствуя, что прилив сил, вызванный надеждой, иссякает и ноги опять начинают дрожать. Он смеялся и махал руками, как сумасшедший, одновременно напуганный и удивленный иронией ситуации: его чуть не пристрелили его же спасители. — Я здесь работаю, я обслуживаю распылители в лесу. Я…
Выбившись из сил, он замолчал и упал на колени, потом осел на землю и запрокинул голову к небу, натужно борясь за каждый неровный вздох.
Затем он услышал тяжелые шаги, и его накрыла прохладная тень, отбрасываемая высокими воинами. Эвлейм прищурился, глядя против солнца, и протер опухшие от слез глаза тыльной стороной руки. Его окружили трое с жестокими, словно выплавленными из холодной стали лицами, на которых остались шрамы от множества битв. У одного воина было лицо убийцы, злое и безжалостное. Его череп был выбрит так, что только посередине остался неровно подстриженный ирокез. Длинные черные волосы второго воина были затянуты в тугой хвост, и на фоне темной брони его лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами, прикрытыми тяжелыми веками, казалось особенно бледным. Половину лица третьего воина заменяла грубая аугметика, угнездившаяся в переплетении шрамов, а на месте левого глаза сверкал синий драгоценный камень. Его живой глаз светился жестоким весельем, а на коротко остриженных черных волосах виднелись пятна крови.
Воину с лицом убийцы явно не терпелось совершить недоброе, и Эвлейм, начиная наконец понимать истинное положение дел, задохнулся от поднимающегося из самых глубин его естества ужаса.
Никакие это не Астартес, это…
— Так ты здесь работаешь? — спросил воин с изуродованным лицом, присев на корточки рядом с магосом.
Эвлейм кивнул, не в силах совладать с дрожащей челюстью и органами для отправления естественных нужд, которые вдруг решили сработать. Воин протянул руку и взял его за подбородок. Даже теряя сознание от страха, Эвлейм сохранил в себе достаточно от Механикум, чтобы заметить, что рука эта была сделана из блестящего серебра — протез, подобного которому он никогда еще не видел. Холодные, гладкие пальцы двигались, казалось, без каких-либо суставных соединений.
Ледяная ладонь повернула его голову вправо, потом влево. Его изучали, как какой-нибудь необычный экспонат под стеклом.
— Ардарик, — спросил воин с удивительной рукой, — у Цицерина есть все, что нам нужно?
— Он почти закончил со старшим магосом, — ответил воин в черных доспехах, на наплечниках которых красной краской были нарисованы неровные кресты. — Он сломал когитаторы, прежде чем мы добрались до него, но не догадался стереть информацию из собственных мозговых накопителей.
— А что с канистрами?
— Сервиторы уже грузят их на «Грозовую птицу».
— Прикончи этого, последнего, Хонсу, и уходим отсюда, — предложил убийца с ирокезом.
Воин по имени Хонсу посмотрел на что-то за спиной Эвлейма.
— Еще рано, Грендель. Думаю, моему новому телохранителю стоит позволить довести начатое до конца.
Отпустив Эвлейма, воин выпрямился в полный рост. Магос с трудом заставил себя отвести взгляд от его невероятной серебряной руки.
Позади себя он услышал визг автоматических наводчиков и, повернувшись, обнаружил, что выжигатели, которых обычно использовали для контроля занимаемой лесом площади, сейчас нацелены на одинокую фигуру, пересекавшую испепеленное ограждение центра.
Это был тот самый монстр с лоскутным лицом, что убил всех коллег Эвлейма, и магос захныкал от страха. Монстр шел неторопливо, будто на прогулке, но в его потемневших, цвета грозового облака глазах плескалась агония, словно каждый шаг причинял ему боль.
Как и большинство в этой жуткой компании, он носил доспехи Астартес цвета чистого металла с черно-желтыми шевронами. Чем ближе подходило чудовище, тем яснее Эвлейм видел, насколько правильные черты его лица искажены страданием. Кожа монстра неплотно прилегала к черепу, как одежда с чужого плеча, кое-как натянутая на тело. Пепельное лицо перетягивали швы из металлической нити, и магосу показалось, что он смотрит в глаза сумасшедшему, спрятавшемуся за маской из украденной плоти.
— Нет, — шепотом взмолился он. — Пожалуйста, не надо. Я ведь ничего вам не сделал.
Урод с кожистым лицом склонился к нему и сказал:
— Я живу в постоянной боли. Попробуй жить так и ты.
Хонсу из Железных Воинов никогда не нравились путешествия через Эмпиреи, и не было для него худшего наказания, чем вверять свою судьбу в чужие руки и мириться с невозможностью хоть как-то повлиять на события, если что-то пойдет не так.
В стратегиуме «Поколения войны» было шумно: издали доносились монотонный грохот молотов и рокот машин, от которых вибрировал настил палубы. Этот корабль, когда-то принадлежавший бывшему повелителю Хонсу, долго был пришвартован над Медренгардом. Решив присвоить его себе, Хонсу и несколько сотен верных ему воинов прошли долгий путь от развалин Халан-Гола до мифического места, именуемого Кривая Башня. Бесконечная лестница Башни — перекрученная спираль из побитого временем черного камня — одним концом уходила вглубь планеты, к самым дальним кузницам Пертурабо, а другим устремлялась ввысь, к забытым звездам, что вращались вокруг мертвого мира Железных Воинов.
Подъем продолжался целую вечность, и каждый шаг был длиною одновременно в один удар сердца и в целую жизнь. Истерзанная поверхность Медренгарда удалялась, оставаясь далеко внизу, и наконец они взобрались к самим звездам. Вокруг была только тьма, а в ней — флотилия кораблей, дрейфующих в черноте и безмолвии космоса.
Хонсу нимало не смутила нереальность этого места, противоречащего всем законам природы, и он совсем не удивился, когда крутые ступени лестницы вывели их прямо к открытым люкам «Поколения войны».
Было время, когда этот величественный корабль огнем обрушивал гнев Воителя на сторонников лже-Императора, — время, ставшее давно забытой историей для участников тех сражений. Его орудия смели остатки жизни с поверхности Исствана-V, а проведенная с него орбитальная бомбардировка помогла разрушить стены Императорского дворца на Терре. У благородного корабля было славное прошлое, и во всем флоте, что молчаливо замер вокруг вершины башни, Хонсу не нашел бы ему равного.
Стратегиум представлял собой зал со сводчатым потолком и стенами, укрепленными медными балками огромного диаметра. Пространство между ними было увешано черно-золотыми штандартами, повидавшими немало битв. По периметру зала со свистом двигались вверх-вниз исполинские поршни, окутанные клубами шипящего пара. За жизнедеятельностью корабля следили бригады напрямую соединенных с оборудованием техников, каждый из которых был погружен в бак, наполненный насыщенными кислородом маслами. Над этими блестящими поверхностями с шипением сновали на многосуставных ногах механические создания, за которыми волочились кабели, потрескиванием отзывавшиеся на соприкосновение с жидкостью. Очертаниями помещение напоминало конус, в сужающейся части которого расположилась палубная команда более гуманоидного вида: подключенные ко всем основным системам, они чутко реагировали на все изменения в состоянии «Поколения войны», пока тот пробирался меж звезд в изменчивом потоке имматериума. На вершине конуса стояла громоздкая фигура, облаченная в пурпурную мантию. Лучшего навигатора, чем адепт Цицерин, сама природа которого являла собой сплав механики, органики и первозданной энергии варпа, и придумать было нельзя.
— Ну сколько еще? — спросил Хонсу так, что его без труда услышали на другом конце стратегиума.
Цицерин развернул к нему свое массивное механизированное тело. От головы адепта, значительно увеличившейся в размерах, исходило гудение, которое издавали электрические контуры и штаммы органического техновируса. Из-под рукавов потрепанной мантии извивались почерневшие похожие на змей руки. Их мускулы слились воедино с механизмами в подобие жидкой ртути, а пальцы превратились в тонкие механические перья. Желто-зеленые глаза Цицерина раздраженно сверкнули, воздух перед ним внезапно сконденсировался в туман, и адепт жестами нарисовал в нем несколько сложных узоров. Хонсу уставился на навигационный планшет, гололитический экран которого отразил угловатые письмена адепта. Как и раньше, ответ был до безобразия неопределенным, но этого и следовало ожидать. При переходе через варп ничего нельзя было прогнозировать заранее, даже если корабль направлял такой идеальный лоцман, лучше чувствующий предательские течения и глубины имматериума, чем даже самый извращенный патриарх Навис Нобилите.
Когда-то Цицерин был одним из Адептус Механикус, но, попав в плен на далеком мире под названием Гидра Кордатус, он превратился из презренного гибрида человека и машины в нечто несравненно более могущественное. Вирус облитератора проник в равной степени как в его аугметику, так и в биологическую генную структуру, и тем самым вывел его далеко за пределы человеческой эволюции и известных достижений кибернетики. Техновирус наделил его совершенством, но вместе с тем и надменностью.
Собственные воспоминания Хонсу о кампании на Гидре Кордатус были как будто из другой жизни. С тех пор многое изменилось, и память стерла детали той кровавой осады, смешав все в один бесконечный ураган сражений, который раздул тлевшую в нем обиду во всепоглощающий костер амбиций. Его разум терзали, как стервятники, убийственные прожекты, что вырастали из обрывков информации, добытых из разрозненных воспоминаний его нового телохранителя, и подкреплялись данными из кибернетического мозга Цицерина, по объему превосходящего многие библиотеки. В результате был выработан план мести, которому и следовали в данный момент…
Многие на борту «Поколения войны» считали полным безумием браться за такое дело сразу после кровавой битвы с Бероссом и Торамино, но Хонсу понимал, что не найдет покоя, пока не доставит как можно больше неприятностей единственному врагу, сумевшему избежать его гнева.
— Хочешь подстрелить лису — сначала целься в ее детенышей, — прошептал он, вновь принимаясь мерить шагами палубу, словно хищник в клетке. В нем боролись предвкушение и досада: что могло быть мучительнее, чем, запустив в действие столь грандиозную интригу, сидеть в ожидании, столкнувшись с рутиной вроде задержек при варп-переходе?
— От того, что ты тут расхаживаешь, быстрее двигаться мы не будем, — заметил Кадарас Грендель, стоявший чуть позади с болтером в одной руке и пропитанной маслом ветошью для полировки в другой.
— Знаю, — ответил Хонсу, — но я не могу просто ждать. Мне надо чем-нибудь заняться.
— Чем-нибудь, кроме тренировок с твоим новым телохранителем?
— Я поручил это Ваанесу, — Хонсу остановился.
— И поэтому-то ты не спускаешься на боевую палубу?
— Ну да. А что здесь такого?
— Это не он, — сказал Грендель после паузы. — Это не Вентрис. Внешне они похожи, но это не он.
— Мне это известно, — огрызнулся Хонсу. — Не считай меня идиотом, Грендель.
— Если ты не хочешь смотреть на него, я ни в коей мере тебя не виню, — заметил Грендель, проводя ветошью по холодным граням оружия. — В конце концов, он отпрыск единственного воина, что сумел тебя побить.
— Вентрис меня не победил! — заорал Хонсу, хватаясь за топор.
Кадарас Грендель, ранее служивший врагу Хонсу, лорду Бероссу, даже не дрогнул, когда голодное смертоносное лезвие нацелилось на его шею.
— Как скажешь, кузнец войны, — ответил он и, улыбнувшись, стволом болтера отвел лезвие прочь так, что дуло его оружия прошло прямо перед лицом Хонсу. — Он не победил тебя, но и ты не победил его. К тому же, кажется, именно от твоей крепости камня на камне не оставили.
Хонсу отвернулся, не желая усугублять конфронтацию и досадуя, что Грендель так легко вывел его из себя. С тех пор, как пал Халан-Гол на Медренгарде, характер Хонсу приобрел взрывоопасные свойства. Малейшее пренебрежительное замечание касательно его победы над объединенными армиями Беросса и Торамино моментально провоцировало в нем приступ убийственного бешенства.
Но, как бы то ни было, Грендель был прав.
Каждый раз, глядя в лицо своего нового телохранителя (Свежерожденного, как существо требовало себя называть), он видел черты того воина, что посмел бросить ему вызов, нагло отвергнув предложение о сотрудничестве. Уриэль Вентрис и его спутник принадлежали ордену Ультрадесанта, но за какие преступления их изгнали на один из демонических миров в Оке Ужаса, Хонсу не знал. Неизвестными путями оказавшись на Медренгарде, они проявили себя как крайне изобретательные противники. Они выжили в Залах Мортициев и освободили Кровавое Сердце — могущественного демона, заточенного в самом центре Халан-Гола.
— Клянусь всеми двенадцатью печатями Губительных Сил, — сказал Хонсу, глубоко вздохнув, — из-за тебя я почти что жалею, что Форрикс и Кроагер погибли.
— Кто это?
— Капитаны, когда-то командовавшие частями гранд-роты кузнеца войны на Гидре Кордатус, — пояснил Хонсу, а потом многозначительно добавил: — Они умерли.
— Ты их убил?
— Нет, — Хонсу отрицательно качнул головой, — но, если бы они сами не постарались, мне бы пришлось это сделать.
— А что с ними случилось?
— Форрикс попробовал сразиться с титаном. Титан выиграл.
Хонсу рассмеялся, чувствуя, как настроение улучшается при одном только воспоминании о жалкой кончине соперника под огнем пушек гигантской машины войны.
— А Кроагер? Во что он ввязался?
— Не знаю, — признался Хонсу. — Форрикс рассказал, что он исчез в чем-то вроде разлома в варпе, но когда мы разбирали осадные сооружения, мы нашли труп в его блиндаже.
— Его труп?
Хонсу пожал плечами:
— Возможно. Меня это не слишком интересовало. Кроагер исчез, и какая мне разница, куда? Когда эти двое погибли, армия кузнеца войны и его крепость стали моими.
— Да — пока Торамино не взорвал ее прямо у тебя под ногами, — напомнил Грендель с ядовитой улыбкой.
— Точно, — Хонсу мрачно улыбнулся в ответ, — но он не справился с Кровавым Сердцем.
— Никто не справился. Включая и тебя, — сказал Грендель, и его обычно грубый голос зазвучал тише при упоминании о древнем демоне.
Хонсу прекрасно понимал перемену в тоне Гренделя: он сам содрогался, вспоминая, как в гневе от побега Вентриса пробудил демона, наградив его пинком по рогатому черепу.
— Никто, — признал он. — Даже я.
К счастью, тогда демон учуял, что плоть Хонсу когда-то на краткий миг была вместилищем для существа из варпа, и не удостоил его своей ярости, обратив ее вместо этого на армию Торамино у стен крепости. Масштабы кровопролития и разрушений, учиненных демоном, не шли ни в какое сравнение со всем, что Хонсу видел раньше, и веками копившаяся злоба существа была чернее, чем самая бездонная пропасть в логове Пертурабо. Все, что вставало на пути демона, обращалось в прах, и черное солнце Медренгарда вдоволь попировало душами, отлетевшими в тот день к мертвому небу.
— Что ж, будем надеяться, на этот раз ты все учел, — высказал пожелание Грендель.
— Уж будь уверен, — пообещал Хонсу.
— Посмотрим.
— В один прекрасный день я убью тебя за такую наглость, и ты это знаешь.
— Знаю, что попробуешь, — ответил Грендель. — А вот получится ли у тебя… В любом случае этот день будет интересным.
Хонсу проигнорировал вызов в словах Гренделя и вместо этого спросил:
— Так что со Свежерожденным? Ты сказал, он с Ваанесом?
Грендель кивнул:
— Так точно. Он и его неудачники занимаются с ним на боевой палубе.
— Хорошо.
— Ну уж нет, — хихикнул Грендель. — Нет в этом ничего хорошего.
Три воина с оружием наизготовку окружили фигуру, припавшую к полу в центре зала. Даже если их жертва и чувствовала свою уязвимость, то никак этого не показывала, держась спокойно и не проявляя ни малейшей тревоги по поводу готовящегося нападения. Трое атакующих носили силовую броню, но их доспехи разительно отличались расцветкой и исправностью. У одного они были грязно-серого цвета, у другого — выцветшего белого, а третий был облачен в сверкающую черную броню. Единственной деталью, которая объединяла всех троих в некое подобие отряда, были красные кресты, нарисованные на наплечниках, но эта эмблема была практически незаметна из-за отслаивающейся краски и царапин, полученных в боях. Хотя ни один из них не носил знаков различия, не было сомнений, что лидер тройки — высокий стройный воин в черных доспехах: Ардарик Ваанес, бывший десантник Гвардии Ворона. Ваанес показался бы гигантом по сравнению с простым смертным, но на фоне других Астартес выглядел слишком худощавым. Достаточно сильный, чтобы гнуть сталь и одним ударом крошить кости, он также обладал быстротой и великолепной координацией, что делало его чем-то большим, чем простое орудие грубой силы.
Джеффар Сан, стоявший слева от него, когда-то принадлежал к Белым Консулам, хотя теперь бывшие собратья удостаивались от него только горчайшей ненависти. Тщеславные командиры лишили его всех заслуг, но непоколебимая воинская гордость помогла ему пережить все напасти, выпавшие ему по их воле. Гордый и высокомерный, Джеффар Сан воплощал собой идеал превосходства и сейчас стоял в положении ан-гард, держа перед собой изысканный, похожий на рапиру меч.
Справа от него — Свольярд из Волчьих Братьев, ордена, с самого начала отмеченного несчастливой судьбой. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, в мясистых кулаках он сжимал боевой топор. Если Ваанес олицетворял мастерство быстрого и точного удара, то Свольярд был той неистовой силой, что кромсает человека в мясорубке бешеных ударов сплеча.
Всем троим доводилось убивать как людей, так и ксеносов, умения всех троих были отточены в тысячах сражений под тысячами солнц, и каждый из них столкнулся в своей жизни с самыми темными кошмарами Галактики. И все же ни один из троицы не мог избавиться от отвращения, которое вызывала припавшая к земле фигура.
Опустившись на одно колено, Свежерожденный преклонил голову, словно погрузившись в какой-то транс. В отличие от окруживших его воинов, его серая плоть, пахнувшая гнилым мясом, не была прикрыта доспехами, и единственной защитой ему служила кожа, пришитая к мускулам и костям. Кулаки его были сжаты, а каждый вдох давался с таким трудом, как будто был последним.
— Начнем, — сказал Ваанес и выпустил из латных перчаток молниевые когти.
Издав ревущий боевой клич, Свольярд первым двинулся вперед, занося топор над Свежерожденным. Внезапно его цель сместилась, взметнувшись в прыжке и кувырком уходя от удара. Как только Свежерожденный опустился на пол, Ваанес шагнул в сторону, замахиваясь когтями. Потеряв равновесие после своей яростной атаки, Свольярд открылся, но противник увернулся от него и ладонью отбил нацеленный на него меч Джеффара Сана.
Ваанес увидел брешь в обороне Свежерожденного и сделал выпад когтями, энергетическое поле которых отключил на время этого тренировочного спарринга. Противник уклонился от удара и выбросил ладонь вперед, целясь в Ваанеса. Бывший воин Гвардии Ворона отступил, чтобы избежать удара, но не сумел сделать это достаточно быстро, и гнилая вонь, исходившая от Свежерожденного, внезапно оказалась тошнотворно близко — вместе с рукой, подобно молоту врезавшейся в его подбородок.
Ваанес пошатнулся, однако понял, что удар был намеренно ослаблен в самый последний момент. Он встряхнул головой, стараясь избавиться от вони Свежерожденного и сочувствуя Свольярду, для неестественно обостренных чувств которого этот запах, наверное, был настоящей пыткой. Возможно, поэтому-то он и дрался с таким остервенением, надеясь таким образом побыстрее закончить этот бой…
Волчий Брат взревел и бросился в атаку, его топор двигался по замысловатой траектории, ища возможность зацепить Свежерожденного. Ваанес ругнулся, заметив, что бешеные удары Свольярда позволили противнику вырваться из окружения. Джеффар Сан атаковал с мастерской точностью, но его выпадам мешало неистовство Свольярда.
Увернувшись от топора, грозившего снести ему голову, Свежерожденный изо всех сил ударил локтем в бок Волчьего Брата. Подобный удар, достанься он Свольярду от любого другого врага, остался бы им почти не замеченным, но сейчас керамитовая поверхность доспеха треснула, и Волчий Брат как подкошенный упал на пол.
Джеффар Сан отступил, готовя следующую атаку, и Свольярд остался совершенно без прикрытия перед противником, который при желании мог бы с легкостью разорвать ему глотку.
Но Свежерожденный не удостоил вниманием поверженного врага и повернулся к Ваанесу, молниевые когти которого опускались, чтобы разрезать его на части. Свежерожденный попытался блокировать удар предплечьем, но опоздал, и когти Ваанеса вспороли его грудь, вскрыв футляр из кожи и обнажая влажно блестевшую мускулатуру.
Заорав от боли, он упал на колени, и Джеффар Сан, сделав выпад сзади, вогнал свой меч ему между ребер. Пронзив его насквозь, острие клинка вышло из груди в фонтане смердящей крови.
Свольярд вскочил на ноги с яростным ревом и широко замахнулся топором, намереваясь разрубить Свежерожденного пополам, но Ваанес, втянув когти в латные перчатки, остановил воина резким ударом в лицо. Свольярд рухнул на палубу, его лицо превратилось в искаженную гневом маску, залитую кровью, — Ваанес сломал ему нос.
— Хватит! — крикнул Ваанес. — Все кончено.
— Я убью тебя, — рыкнул Свольярд, сплевывая сгусток уже свернувшейся крови. — Ты позоришь меня прямо перед этим его… зверенышем.
— Ты сам себя позоришь своим гневом, — отрезал Ваанес. — Приведи себя в порядок, и мы начнем снова.
Свольярд наградил палубу еще одним кровавым плевком, но все-таки отошел к скамьям, стоящим у края площадки. Глядя, как тот отступает, Ваанес облегченно вздохнул. Без дисциплины, к которой он привык за время, проведенное в ордене, Волчий Брат становился все более диким и непокорным и из-за своей ярости был больше помехой, чем помощником.
— Осторожней, Ваанес, — предупредил материализовавшийся рядом Джеффар Сан, проводя рукой по длинным светлым волосам. — Однажды он все-таки даст волю своему бешенству.
— Знаю, — кисло ответил Ваанес, — но ты же меня прикроешь?
Белый Консул сдержанно кивнул и одним плавным движением вогнал меч в ножны.
— Я ведь поклялся в этом на той мертвой планете, разве не так?
Ваанес безрадостно рассмеялся:
— Когда-то мы все в чем-то клялись, дружище, и посмотри только, что с нами стало.
Джеффар Сан ничего не ответил, так же сдержанно поклонился и, резко развернувшись, направился к своей оружейной стойке. Когда последний из его выживших воинов ушел, Ваанес вздохнул и понурил голову.
— Ты сам восстанавливаешь против себя тех, кто следует за тобой, — произнес глухой голос у него за спиной. — Мне кажется, это не укрепит их преданность. Или я чего-то не понимаю?
— Нет, — ответил Ваанес, оборачиваясь к Свежерожденному.
Мертвая кожа существа уже восстанавливала целостность, и зарастающая плоть издала грубый причмокивающий звук. Из ран, нанесенных Ваанесом и Джеффаром, исходило мутное желтоватое сияние, подобное последнему проблеску угасающего солнца: так энергия варпа, питавшая неестественно быстрый рост этого… создания, поддерживала в нем жизнь вопреки ранам, которые уже давно убили бы обычного человека. Такие серьезные раны стали бы смертельными даже для одного из Адептус Астартес, но Свежерожденный уже почти не обращал на них внимания.
— Сейчас мы в царстве моих повелителей, — сказало существо, заметив, на что смотрит Ваанес. — Здесь я могу исцеляться быстрее.
— Ты и так быстро восстанавливаешься, — ответил Ваанес.
— Величие Хаоса повсюду, и с каждым днем оно усиливается.
— Так говорят фанатики.
— О чем ты? — спросил Свежерожденный с неподдельным интересом.
— Ты как будто повторяешь то, что тебе сказали, а не говоришь, исходя из собственных суждений.
— А разве есть разница?
— Конечно, есть, — сказал Ваанес, чувствуя, что его терпение недолго продержится под натиском ненасытного любопытства Свежерожденного. Он присоединился к Хонсу, чтобы обучать это существо технике боя, а не этике и знаниям о мире.
— Расскажи.
— Разница в том, что тебе говорят о многих вещах, но усваиваешь ты очень немногое.
Свежерожденный задумался, склонив голову набок и покусывая нижнюю губу, как ребенок, погруженный в размышления. Ваанес отвел взгляд от… от существа — он все еще не мог воспринимать его как личность, особенно если всего несколько месяцев назад он действительно был ребенком. Тот факт, что Свежерожденный был вылитой копией человека, которого Ваанес ненавидел, только усугублял ситуацию.
Последний раз Ваанес видел Уриэля Вентриса в горах Медренгарда, прямо перед тем, как этот идиот, вставший во главе стаи безумных чудовищ-людоедов, пошел штурмом на крепость Хонсу. Хотя тогда Ваанес не сомневался, что Вентрис идет навстречу верной смерти, оказалось, что предприимчивый капитан выжил и внес свою лепту в падение Халан-Гола.
— Ты меня ненавидишь? — внезапно спросил Свежерожденный.
— Что?
— Ты меня ненавидишь? — повторило существо. — Мне так кажется.
— Ненавижу? Да я даже не знаю, что ты такое и как тебя следует называть.
— У меня нет имени, — ответил Свежерожденный. — Я его еще не заслужил.
— Имена не заслуживают, их получают при рождении.
— Я помню свое рождение.
— Неужели?
— Да, помню.
— И… на что это было похоже? — спросил Ваанес, проклиная себя за любопытство.
— Было больно.
За исключением того, что Вентрис скормил им, разглагольствуя о чести в Убежище, Ваанес мало что знал о создании существ, подобных Свежерожденному. Однако он знал достаточно, чтобы понять: прежде чем началась трансформация всего его тела, Свежерожденный был не более чем обычным ребенком.
Благодаря биологическому инкубатору Демонкулабы, нечестивому колдовству и бесчестной краже генетического материала, изъятого из геносемени Вентриса, Свежерожденный рос не по дням, а по часам. Демоническая питательная среда внутри дьявольской матки вскормила его, а обличьем ему стала дряблая кожа, срезанная с тел рабов. И хотя его организм полностью отражал строение космического десантника, разумом он был подобен младенцу.
— Больно… — сказал Ваанес. — Думаю, все так и было.
— Было? — переспросил Свежерожденный, качая головой. — Боль никуда не ушла. Она со мной каждую минуту моей жизни.
— Я понимаю.
— Нет, — возразил Свежерожденный и, оскалив зубы, шагнул ближе к Ваанесу. — Ничего ты не понимаешь. Я — сломанное подобие человека, Ардарик Ваанес. Каждый мой вдох — боль. Каждый удар сердца — боль. Все во мне — боль. Почему я один должен так страдать? Я хочу сделать так, чтобы все вокруг испытывали такие же муки.
— И ты изрядно в этом преуспел, — признал Ваанес, глядя в исполненные ярости глаза Свежерожденного и вспоминая ужасную, отнюдь не легкую смерть того магоса на Голбасто.
— А что я еще могу сделать? — огрызнусь существо. — У тебя есть имя и память, а у меня — только кошмары и украденные воспоминания, принадлежащие кому-то другому.
— Ты помнишь то же, что и Вентрис? Об этом я не знал.
— Не совсем, — ответил Свежерожденный, гнев которого пошел на убыль. — Это что-то вроде обрывков полузабытых снов. В одном из них я видел планету, к которой мы направляемся.
— И ты знаешь, как она называется? — спросил заинтригованный Ваанес.
— Нет, но я знаю, что для него она многое значит. В этот мир пришло войско, одержимое страшным голодом, но оно было повержено.
— Это все, что тебе известно?
— Кажется, да. Я… я знаю кое-что о нем, я чувствую в себе тот же дух, что составляет его естество, но…
— Но — что? — настаивал Ваанес.
— Но все, чему учат меня мои повелители Хаоса, требует, чтобы я отверг эти чувства. Я — проводник воли богов, тех, что есть и пребудут в вечности, я оружие, которое может только служить. Ничего более.
— Как и все мы, — ответил Ваанес, подзывая Свольярда и Джеффара Сана вернуться в центр боевой палубы. — Но это кое-что объясняет.
— Что?
— Почему мы каждый раз тебя побеждаем. Все дело в Вентрисе. Все, что есть в нем, — часть тебя. Все, что делает его тем, кто он есть, отпечаталось в твоей плоти, и как бы Хонсу и Грендель ни старались выбить это из тебя, у них ничего не получится.
— Ты хочешь сказать, что я несовершенен?
Ваанес рассмеялся:
— Само собой, но вот это по-детски наивное понимание добра и зла, присущее Вентрису… Оно внутри тебя, оно раздирает тебя на части. Ты дерешься честно, а тут это не принято.
Свольярд и Джеффар Сан присоединились к Ваанесу, и тот, ткнув пальцем в грудь Свежерожденного, сказал:
— Мы сразимся еще раз, и теперь чтобы никаких попыток смягчить удар. Он был беззащитен перед тобой, но ты его не прикончил. Впредь не повторяй эту ошибку, понятно?
— Понятно, — проворчал Свежерожденный, неприязненно глянув на Волчьего Брата.
И вновь три воина окружили Свежерожденного и приготовились к бою.
— Начали, — объявил Ваанес.
Но не успел он договорить, как Свежерожденный пришел в движение. Его кулак врезался в челюсть Свольярда с такой силой, что оторвал ее, вызвав поток крови вперемешку с раздробленными костями. Раненый воин уронил топор и схватился за изуродованное лицо. Рана обильно кровоточила, и из глотки Свольярда вырвался булькающий вскрик. Свежерожденный подхватил упавший топор, развернулся на месте и вогнал его лезвие в нагрудный доспех Джеффара Сана. Керамитовая пластина поддалась, и оружие, рассекая сросшиеся ребра, проникло глубоко в грудную полость Белого Консула. Ноги Джеффара подкосились, он рухнул на колени, и гордые черты его лица исказились в гримасе ужаса, боли и удивления.
Едва Ваанес успел оценить скорость, с которой двигался Свежерожденный, как тот уже помчался к нему, целясь окровавленными руками прямо в горло.
Синхронно отразив движения существа, Ваанес отклонился назад, тем самым выиграв несколько бесценных мгновений. Он развернулся, следуя траектории атаки.
Из перчаток выдвинулись когти.
Он вогнал их в живот Свежерожденного и резко дернул.
Насаженный на смертоносные лезвия когтей, Свежерожденный перелетел через него и рухнул на палубу бесформенной кучей.
Ваанес вскочил на ноги; Джеффар Сан с глухим звуком упал лицом вниз на палубу; Свежерожденный взвыл от боли.
Как могло столько всего случиться за столь короткое время?
Освободив когти, Ваанес отступил в боевую стойку и мысленной командой активировал энергетическое поле вокруг своего оружия. Свежерожденный был настроен биться до смерти, и рисковать не стоило.
Но существо, с трудом поднимавшееся на колени, казалось, полностью утратило боевой дух. Из смертельной раны на животе струились кровь и уже знакомое маслянисто-желтое сияние, сопровождавшее процесс излечения, но Свежерожденному не было до этого дела.
— В этот раз вышло получше? — прошипел он, с усмешкой осматривая учиненные им разрушения.
— Гораздо лучше, — ответил Ваанес.
Имперский линкор медленно удалялся от «Поколения войны»: огромная металлическая глыба, ощетинившаяся древними орудиями, величественно следовала своим курсом, не подозревая, что прямо под ней проскользнул враг. Название корабля осталось тайной, но заметь их хоть один наблюдатель на борту, хоть один ауспекс или истребитель, угроза стала бы более чем реальной.
Как только Цицерин провел корабль через врата, соединяющие Эмпиреи с реальным миром, они легли на изменчивый курс, кружным путем приближаясь к цели: уклонялись от патрульных флотилий, скрывались от мониторов и следящих станций, усеявших всю систему. И вот, наконец, неподвижный белый диск планеты заполнил собой обзорный иллюминатор. Бледную поверхность покрывали уродливые пятна неестественных цветов, похожие на пигментацию на голом черепе глубокого старика. Хонсу не знал, как называлась эта планета, да и не хотел знать. Ее имя имело значение для Вентриса, а остальное было не важно.
Навигационный планшет показал, что имперский корабль удаляется, и Хонсу улыбнулся, чувствуя, как вместе с уменьшающимися на экране сигнатурами двигателей исчезает и его страх быть обнаруженным. В стратегиуме «Поколения войны» было тихо, как будто противник мог каким-то образом услышать их разговоры на таком расстоянии.
— Они нас не заметили! — выдохнул Кадарас Грендель, вцепившись в край прокладочного стола так, что побелели костяшки пальцев. — Не могу поверить…
— Это был последний, — кивнув, сказал Хонсу. — Теперь мы внутри их периметра патрулирования.
Грендель хищно ухмыльнулся и, все еще не веря, покачал головой.
— Теперь нам нужно только что-нибудь сделать со следящими кораблями у планеты. Стоит одному из них нас почуять — и мы покойники.
— А для этого у нас есть проводник, — ответил Хонсу, кивком указав в носовую часть стратегиума.
Как и всегда, адепт Цицерин расположился за своей железной кафедрой. Спиной к нему на коленях стоял Свежерожденный, и ладони чудовищно мутировавшего магоса обхватили его голову. Ардарик Ваанес замер чуть поодаль от кафедры. С гримасой отвращения он наблюдал, как руки Цицерина превратились в органические зонды и погрузились в затылочную область мозга Свежерожденного.
В поисках информации, которая позволила бы «Поколению войны» безопасно завершить путешествие, биодендриты все глубже погружались в мозг существа, по чьей коже пробегала гротескная рябь. Глазные яблоки вздрагивали под плотно сжатыми веками, губы двигались, шепча беззвучную мантру.
— Ему больно? — поинтересовался Грендель.
— Какая разница? — ответствовал Хонсу. — Вентрис бывал здесь, ему известны протоколы размещения кораблей, а значит, они известны и Свежерожденному. Возможно, он этого и не осознает, но в нем есть все — схемы дислокации, идентификационные коды. Все это у него в голове, и нам нужна эта информация, если мы хотим подобраться достаточно близко, чтобы совершить задуманное.
— Справедливо, — признал Грендель. — Если это позволит нам выбраться отсюда невредимыми, то я только «за».
— И я. Хотя немного риска иногда не помешает.
— Иногда мне кажется, что у тебя какое-то нездоровое пристрастие к риску.
— Может, ты и прав. Помню, когда мы атаковали артиллерийскую точку в лагере Беросса, Обакс Закайо выразился примерно так же.
— Какой мудрый человек, — похвалил Грендель.
— Не очень. Он меня предал.
— И теперь он мертв?
— Естественно. Более чем, — подтвердил Хонсу. — Лучше учись на его ошибках.
— Я быстро учусь, — заверил Грендель, — но если ты и дальше будешь пробовать прыгнуть выше головы, то однажды свернешь себе шею.
— Может быть, — Хонсу пожал плечами. — Но не сегодня.
По центральному нефу стратегиума к ним приближался Ардарик Ваанес, чье внимание разрывалось между планетой, возникшей перед обзорным иллюминатором, и агонией Свежерожденного. Хонсу и Грендель посмотрели на подошедшего воина.
— Итак? — поинтересовался Хонсу.
— Цицерин говорит, вот эта подойдет, — ответил Ваанес и указал на светящуюся точку на экваторе планеты. — Она дальше всего от кораблей и расположена над самыми крупными по площади зарослями ксенофлоры.
Хонсу кивнул и всмотрелся в яркую точку — именно с нее должен быль начаться его великий и ужасный план отмщения Вентрису. То, что случится на этой планете, станет наглым вызовом, перчаткой, брошенной в лицо, и такой поборник чести, как Вентрис, просто не сможет не ответить.
Три воина внимательно наблюдали, как светящийся символ превращается из маленькой яркой точки во тьме космоса во что-то угловатое и массивное. По мере того как сокращалась дистанция, контуры объекта складывались в очертания медленно вращающейся орбитальной оборонительной платформы, хотя большинство ее пусковых отсеков были нацелены на поверхность планеты.
Платформа находилась на геостационарной орбите над экватором, а прямо под ней протянулось огромное пятно омерзительного пурпурного оттенка, закрывшее собой значительную часть охряной поверхности планеты.
— Скажи-ка мне, — заговорил Ваанес, отворачиваясь от изображения платформы. — Почему ты не остался на Медренгарде после победы над Бероссом и Торамино?
— Халан-Гол превратился в развалины.
— Ты мог бы построить новую крепость. Разве не этим обычно занимаются Железные Воины?
— Мог бы, — согласился Хонсу. — Но крепости неподвижны, а когда у каждого на планете есть армия, оснащенная для осады, новый штурм — только вопрос времени. Я допустил ошибку, вообще вернувшись на Медренгард. Надо было двигаться дальше по Галактике и продолжать Долгую войну.
— Но она же была десять тысяч лет назад, — возразил Ваанес.
— Это для тебя, а для Железных Воинов это будто бы произошло вчера. Думаешь, ход времени способен повлиять на что-то столь сильное, как жажда отомстить? Когда ты живешь в месте, где само время ничего не значит, настоящее отделено от побед и поражений прошлого всего одним ударом сердца. Мне доводилось сражаться рядом с воинами, которые осаждали Терру и шли в бой под предводительством примархов, и мне горько видеть, во что выродились когда-то великие Астартес. По сравнению с тем, чего добились те великие герои, вы — всего лишь слабаки.
Почувствовав, что еще немного, и гнев полностью лишит его самообладания, Хонсу заставил себя успокоиться и задумался о причинах своего неведомо откуда взявшегося воодушевления. До сражений на Медренгарде он не был такого высокого мнения о воинах, участвовавших в Ереси Гора, и, более того, открыто высмеивал ностальгические воспоминания Форрикса и Кроагера — участников той самой кампании, о которой он знал только понаслышке.
Глубоко вздохнув, он вновь посмотрел на мерцающие контуры орбитальной платформы.
— Цицерин! Заставь-ка их побегать.
Магос извлек извивающиеся зонды из затылка Свежерожденного и обернулся. Тяжело и хрипло дыша, Свежерожденный обессилено сгорбился, опираясь руками о палубу.
Не удостоив Хонсу ответом, магос подключил опять изменившие форму руки к кафедре, и весь стратегиум наполнился пульсирующим гудением, а освещение померкло. Став одним целым с кораблем, магос направил свои таинственные силы на то, чтобы запутать врага.
— Что он делает? — спросил Ваанес.
— Сейчас увидишь, — сказал ему Хонсу.
Какое-то время изображение на экране не менялось: орбитальная платформа все так же медленно вращалась перед ними, а «Поколение войны», незамеченный и неузнанный, дрейфовал ближе. Затем орудия и антенны платформы ожили и стали поворачиваться, нацеливаясь на некую далекую точку в космосе.
Хонсу взглянул на экран навигационного планшета, где только что появился новый мерцающий сигнал — он отмечал как раз то место, куда теперь целились прислужники Империума.
Плоть на груди Цицерина трансформировалась в динамик громкоговорящей связи, и в стратегиуме раздались беспорядочные сообщения, заполнившие вокс-сеть платформы. Слова звучали нечетко из-за статических помех, но паника в них читалась безошибочно.
— …ость один, три омега! Контакт в ячейке дельта-эпсилон-омега! Сигнатуры авгуров указывают на враждебную ксеноформу! Запрашиваем перехват. При сохранении курса контакт в течение двух часов. Всем кораблям, способным оказать содействие: просьба ответить!
— Даже близко не похоже на наше местоположение, — заметил Ваанес, наблюдая, как сигнал-фантом медленно пересекает экран по направлению к платформе.
— Именно, — подтвердил Хонсу. — И, благодаря уловке Цицерина, как раз туда и направятся патрули. Когда они поймут, что там ничего нет, нас здесь уже давно не будет.
Отвернувшись от изображения на экране, Хонсу поднял свой болтер наизготовку.
— Они просят помощи, — со смехом сказал он. — Так давайте им поможем.
Сигнал тревоги оглушительным эхом метался по голым стальным коридорам оборонительной платформы Ультра-9, и старший помощник Алевов, мчавшийся к посадочной палубе, чувствовал, как от шума у него закладывает уши. Палубой эту часть платформы можно было назвать с большой натяжкой: это было простое герметичное помещение со сводчатым потолком и бронзовыми стенами, изобилующее трубами и стопорными колесами стыковочных устройств, благодаря которому команды могли перейти на пристыкованные корабли.
Имперские гвардейцы уже двинулись к заранее обозначенным дефиле, чтобы защищать платформу от возможного абордажа, хотя Алевов думал, что такие предосторожности, скорее всего, излишни. Благодаря высокому уровню готовности, который поддерживался во флотилии с момента первого вторжения, было крайне мало шансов на то, что одиночная вражеская цель сумеет добраться до платформы.
К тому же им ужасно повезло, что на своем посту оказался один из следящих кораблей. С платформы его не заметили, но это легко объяснялось тем, что двигатели корабля были повернуты в сторону солнечной короны. Идентификационные коды, хотя и старые, оказались правильными, и стыковка была разрешена. Войска, защищавшие платформу, были вполне компетентными, однако командование с благодарностью приняло предложенную помощь, посчитав, что в случае чего подкрепление не помешает.
Миновав поворот в оборонительных заграждениях на пути к посадочной палубе, Алевов с трудом протиснулся мимо двух гвардейцев в голубой униформе, которые устанавливали пулемет с длинным стволом в перфорированной рубашке. При входе в бронзовую камеру заломило в ушах, и он решил позже послать технопровидцев проверить герметичность помещения. Над толстой взрывостойкой дверью замигал зеленый огонек, и Алевов вздохнул с облегчением.
Снаружи послышалось позвякивание металла о металл, и он открыл люк шлюзовой камеры. Затворы люка изрыгнули застоявшийся воздух, и атмосферы разных миров перемешались.
— Приветствую вас на борту, — сказал Алевов, как только люк открылся. — Мы, наверно, зря перестраховываемся, но осторожность никогда не помешает.
— Осторожность — нет, — признал Хонсу, выходя из шлюзовой камеры. — А вот глупость — запросто.
Подняв болтер, он выстрелил Алевову прямо в лицо.
Звук выстрела оглушительным грохотом прокатился по маленькому помещению, и обезглавленное тело ударилось о бронзовую стену шлюзового отсека. Заметив, что у выхода рядом с крупнокалиберным пулеметом с открытым ртами замерли двое солдат, Хонсу быстро двинулся вперед. Шок и ужас парализовали солдат лишь на мгновение, но больше ему и не требовалось. Его болтер загрохотал снова, и солдат практически разорвало на части.
— За мной! — заорал он, прижимаясь спиной к стене рядом с дверью. Осторожно выглянув, сквозь визор шлема он увидел еще несколько солдат в голубой униформе, занимавших укрепленные позиции вдоль плавно изгибающегося коридора.
Хонсу перекатился на другую сторону двери и тремя выстрелами с плеча, смертоносно точными благодаря прицелу аугметического глаза, уложил трех солдат, превратив их грудные клетки в развороченное месиво. Железные Воины двинулись дальше мимо него, без лишних слов и эмоций занимая боевой порядок для обеспечения безопасного прохода в центр платформы.
Меткость выстрелов порадовала Хонсу: ему понадобилось некоторое время, чтобы переучиться держать болтер левой рукой и целиться недавно пересаженным аугметическим глазом, но результаты говорили сами за себя.
Мимо прошли Кадарас Грендель и Ардарик Ваанес. Они двигались против часовой стрелки по круговому коридору, огибающему всю станцию, и расстреливали всех, кто попадался на пути. Мелтаган Гренделя оставлял за собой шлейф дыма, а на молниевых когтях Ваанеса потрескивали синие дуги энергии, от которых в воздухе пахло озоном.
Он учуял Свежерожденного еще раньше, чем увидел, — и это несмотря на доспехи, закрывавшие тело существа. Даже фильтры шлема не могли справиться с этой вонью.
— Держись рядом, — приказал Хонсу. — Убивай всех, кто не из наших.
Свежерожденный кивнул, и они двинулись дальше, ориентируясь на звук пальбы.
Оскалив зубы в безумной усмешке, Кадарас Грендель несся по коридору. Сердце бешено колотилось: слишком давно он никого не убивал, и ему не терпелось сразиться с кем-то достойным, хотя шансы встретить серьезного противника на этой жалкой платформе были крайне малы. Но Грендель не привередничал — он был рад убить всякого, кто подвернется под руку.
Они с Ваанесом промчались по коридору, наполненному красными вспышками световой сигнализации и воем сирен. Это была настоящая симфония битвы, и для полного совершенства ей не хватало только резких звуков выстрелов и криков умирающих. Как будто в ответ на пожелания Гренделя, из-за укрепленной точки показался отряд потрепанных солдат, сразу же открывших огонь. Яркие вспышки возвещали выстрелы, которые были для него опасны не более, чем удар ножом для титана, и Грендель со смехом начал отстреливаться, яростным воплем оповестив о своем психопатическом развлечении всех, кто был настроен на ту же частоту вокса.
Одному из солдат выстрелом разворотило плечо и изрезало лицо осколками костей, другой с криком бросился прочь от баррикады. Однако остальные застыли на месте, исполненные мрачной решимости достойно встретить атаку Гренделя. Лазерные заряды не причинили значимого ущерба его доспехам. Его болтер выпустил ответную очередь, и сразу несколько защитников платформы упали в фонтане крови и обломков брони.
Зная, что предстоит жестокий ближний бой, Ваанес отказался от использования прыжкового ранца, но все равно Грендель вынужден был признать, что скорость, с которой передвигался его товарищ, впечатляла. Бывший воин Гвардии Ворона был гораздо быстрее него и, первым добравшись до баррикады, перепрыгнул через заграждение и приземлился прямо среди солдат противника. Вскочив на ноги, Ваанес начал наносить молниевыми когтями удары направо и налево, и сверкающая серебристая сталь обагрила стены потоками крови. Доспехи, мускулы, кости — всё рассекали эти искрившиеся, окутанные энергетическим полем лезвия, и вскоре коридор усеяли отрезанные конечности и рассеченные пополам тела.
Эхо от воплей боли и страха было недолгим, и вскоре схватка закончилась.
Обойдя баррикаду и увидев Ваанеса, стоящего в центре кровавого озера, Грендель одобрительно кивнул и довольно рассмеялся, оглядывая невероятное количество отсеченных частей тела. Он даже приблизительно не мог сказать, скольких убил Ваанес. Потом он заметил двух солдат, затаившихся под прикрытием баррикады, — они жались друг к другу и плакали от страха, — и его веселье переросло в неприкрытую радостью. Мучительная смерть товарищей оставила следы на их голубой униформе, и сейчас эти двое были не более чем лишившимися разума телами, наполненными только кровью и болью.
Грендель схватил одного из солдат за запястье и поднял высоко над полом, своей хваткой сломав ему руку.
— Настоящее отребье, да?
Ваанес ответил не сразу. Визор его шлема был обращен к результатам резни, учиненной его смертоносными когтями, и в своей неподвижности он походил на статую.
— Ваанес?
— Я тебя слышал.
Пожав плечами, Грендель отбросил хнычущего гвардейца, и тот отполз подальше, прижимая к груди изуродованную руку. Грендель позволил ему удалиться на несколько метров, а потом навел на него мелтаган и испепелил несчастного потоком раскаленной энергии.
Ослепительно-белая вспышка поглотила солдата, и защитные механизмы шлема Гренделя заставили его авточувства на мгновение ослабеть. Затем сияние померкло, и он рассмеялся, увидев, что от противника остались только ступни и обуглившийся кусок черепа.
— Оставляю последнего тебе, — объявил он, поворачиваясь к Ваанесу.
Сражаться рядом со Свежерожденным было гораздо легче, когда на нем был шлем, — так Хонсу не приходилось в самый разгар боя натыкаться взглядом на лицо Вентриса. Битва за внешнее кольцо орбитальной платформы была практически окончена, и оборонявшие его солдаты ничего не смогли противопоставить беспощадной ярости, с которой атаковали Железные Воины, — да и мало кто смог бы.
Хонсу наблюдал, как его телохранитель без всякой пощады расправляется с врагом. Его мастерская техника боя казалась знакомой, и через мгновение Хонсу узнал этот стиль: точные, выверенные удары, идеальное воплощение всего, чему учили Адептус Астартес… именно так сражался бы воин из ордена Ультрадесанта.
Когда расстреливать простых смертных из болтера стало слишком скучно, Хонсу взялся за топор и теперь прокладывал сквозь строй врагов окутанную криками просеку. По правде сказать, интереснее бой от этого не стал, но хотя бы крови стало побольше. При каждом ударе топор рычал, обитающая в нем демоническая сущность впитывала души умирающих и пировала кровью из их разрубленных тел. Собранная страшным лезвием жатва была обильной, но, несмотря на невозможность победы, солдаты в голубой униформе все равно не отступали. Хонсу не впечатлило их умение сражаться, но восхитило их мужество.
Он высвободил топор из золотого нагрудника какого-то офицера, и оружие выразило свое возмущение зыбким образом мертвых глаз, проскользнувшим по гладкой поверхности лезвия. Дрожь ярости передалась от оружия рукам, и Хонсу огрызнулся, усилием воли стараясь утихомирить демона, обитавшего внутри топора.
По всей станции какофония боя постепенно стихала, и Хонсу знал, что битва скоро закончится его победой. Уже предвкушая ее сладкий вкус, он вдруг заметил какое-то беспорядочное движение в конце одного из коридоров, соединяющего, подобно спицам колеса, внешнее кольцо платформы с ее центром. Один солдат нес на плече короткий обрубок трубы, а другой загружал в нее оперенный снаряд.
Такое безрассудство едва ли не заставило Хонсу засмеяться, но затем он понял, что взрыв подобного снаряда неизбежно вызовет декомпрессию во всем внешнем кольце платформы, и всех, кто там находится, просто вышвырнет в открытый космос.
Он попытался сдвинуться с места, но не смог: тело отказывалось слушаться, а в руках по-прежнему содрогался боевой топор, чей непокорный дух решил схлестнуться с волей своего хозяина. Хонсу в ярости уставился на собственное оружие.
— Сейчас уж точно не время! — сжав зубы, прорычал он, пытаясь загнать демоническую сущность обратно в тускло мерцающее лезвие.
Там, где стояли солдаты, вдруг возникла вспышка света, сопровождавшаяся дымом и грохотом, и, хотя это было физически невозможно, Хонсу ясно увидел, как в его сторону мчится остроносый снаряд.
Демон сдался и спрятался обратно в оружие, но Хонсу понял, что все равно уже слишком поздно: от снаряда ему не увернуться. Он выставил перед собой руку в отчаянной попытке защититься.
Снаряд сбил его с ног, и он почувствовал, как некая страшная паразитическая сила поднимается внутри него, как будто омерзительное, темное существо вдруг впитало в себя часть его жизненной силы. Он сильно ударился головой о стену, но все же заметил, что раскаленные стабилизаторы снаряда глубоко погрузились в покрывшееся рябью серебро его руки — той самой руки, которую он забрал у сержанта-ультрадесантника.
В глубине конечности пульсировал свет — трепещущие отблески энергии, плод технологии, созданной в давно забытые времена расой столь зловещей, что его собственные преступления по сравнению с их злодеяниями казались мелкими шалостями. На его глазах огненно-рыжий контур с шипением окружил ту часть снаряда, что осталась торчать из руки, и она с металлическим звоном упала на палубу.
Хонсу с изумлением уставился на безупречно целую поверхность протеза, но солдаты, удивленные не меньше, чем он, снова заряжали оружие, и ему пришлось отвлечься на них.
Он с трудом встал на ноги, но сразу же понял, что торопиться некуда: Свежерожденный одним прыжком настиг гвардейцев и уже расправлялся с ними. До сих пор Хонсу доводилось видеть в смертоносных движениях Свежерожденного только механическую точность Астартес, хоть и приправленную патологическим удовольствием, которое осудил бы любой космический десантник. Но в этот раз его телохранитель дрался с животной свирепостью, и каждый удар, наносимый с лаконичной эффективностью, нес в себе мучительную смерть. Не было сделано ни одного лишнего движения, ни в одну атаку не было вложено больше силы, чем необходимо, и ни одна брешь в обороне противника не осталась незамеченной. Всего через несколько секунд солдаты были мертвы и бой закончился.
Хонсу присоединился к Свежерожденному, стоявшему среди учиненного им побоища, а подоспевшие Железные Воины перекрыли связующий коридор. Подрывники, вооружившись снарядами направленного действия, прошли дальше по коридору и начали подготовку к взрыву, который должен был снести двери в центральную часть платформы. Еще несколько минут — и вся станция будет у них под контролем.
Чувствуя, как неприязнь к Свежерожденному отступает под влиянием недавно увиденного боя, которым существо явно наслаждалось, Хонсу положил руку ему на плечо.
— Ардарик Ваанес хорошо тебя обучил, — похвалил он.
Ваанес склонил голову в сторону последнего выжившего гвардейца. Лицо мужчины было покрыто слезами и кровью, глаза бессмысленно смотрели в пустоту, а голова тряслась. Кадарас Грендель стоял, угрожающе расправив плечи и всем своим видом выражая вызов, который он бросил соратнику.
— Он уже мертв, — сказал Ваанес.
— Что?
— Я говорю, он уже все равно что мертв. Он больше не представляет угрозы.
— И что с того? Что это меняет? — Грендель шагнул вперед, замерев всего в нескольких сантиметрах от Ваанеса. — Не хватает духа убить человека, если только он не нацелил на тебя пушку?
— Просто не вижу в этом смысла.
— Смысла? — переспросил Грендель. — А кто говорит о смысле? Убей его. Сейчас же.
Ваанес посмотрел в наполненные яростью глаза Гренделя. Лица обоих пылали вызовом и враждебностью, чего не могли скрыть даже керамитовые шлемы. Вокруг ревел шум битвы — судя по звукам, сражение постепенно приближалось к центру платформы, — но Грендель не обращал на это внимания, слишком увлекшись своей провокацией и желанием наконец узнать, чего стоит Ваанес.
— Думаю, ты слабак, Ваанес, — сказал он. — Может, ты все еще на стороне имперских сил? Хонсу тоже так думает, я вижу, он тебе не доверяет.
— И тебе тоже, — парировал Ваанес.
— Нет, но я и не стараюсь сделать вид, что никогда не предам его. У нас с ним нечто вроде… взаимопонимания. — Повернувшись, Грендель схватил выжившего гвардейца и поднял его перед Ваанесом. — Давай же. Прикончи его, или, клянусь, я сам убью тебя.
Ваанес глубоко вздохнул, прикидывая, дойдет ли дело до схватки с Гренделем. Тот нарывался на ссору с тех самых пор, как ренегат присоединился к банде Хонсу. Мускулы напряглись, готовясь к бою, но тут взгляд Ваанеса упал на кусочек серебристого металла, прикрепленного к форме гвардейца.
Почетный знак на воротнике.
Вокруг него униформа была запятнана кровью, но ни одна капля не попала на поверхность знака, и на темно-синем фоне ясно читалась стилизованная омега, выполненная в серебре.
Ультрадесант.
Под символом ордена стояла позолоченная цифра «IV»; осознав, что это означает, Ваанес почувствовал нарастающий гнев. Знаком награждали в честь завершения кампании, его получили те, кто сражался вместе с Четвертой ротой Ультрадесанта. Подавшись вперед, Ваанес спросил:
— Как ты получил его?
Солдат не ответил; изо рта его вырывался только исполненный страха скулеж, замерший на одной ноте, а глаза были плотно зажмурены, как будто это могло заставить исчезнуть кошмар, в который он угодил.
— Как ты его получил? — заорал Ваанес, хватая солдата за грудки и вырывая его из лап Гренделя. Ответом был только истерически бессвязный лепет, и Ваанес в третий раз выкрикнул тот же вопрос и занес руку для удара, слыша, как громче зашипели искрящиеся молнии вокруг когтей.
— Давай… — прошипел Грендель, и желание убить этого несчастного, причинить ему боль, искалечить, сделать так, чтобы его страдания не знали предела, завладело Ваанесом сильнее, чем все чувства, испытанные им ранее. Совсем рядом он услышал свистящий шепот, как будто кто-то невидимый говорил с ним сквозь усиливающийся треск разрядов вокруг молниевых когтей. Кто-то, чей голос был слышен только ему.
В этом ощущении не было ничего неприятного: безмолвное поощрение, мягкое давление на его разум, которое обещало открыть перед ним новые чудеса, немыслимые удовольствия и восторг новых впечатлений. Все это и еще массу вещей сулил бессловесный шепот, и Ваанес интуитивно понял, что в этом-то и заключалась суть сделки, которую он заключил с Хонсу на Медренгарде.
Он больше не видел ничего вокруг, кроме почетного знака Ультрадесанта; казалось, серебряные и золотые символы дразнят его своими блеском и чистотой. Образ Уриэля Вентриса возник перед глазами Ваанеса, и он закричал от мучительной ярости.
Молниевые когти рванулись вперед, пронзили грудь солдата и вышли из спины. Но на этом атака Ваанеса не прекратилась, и в тело гвардейца погрузилась вся его латная перчатка, сжатая в кулак и разрывающая на своем пути кости и внутренние органы.
Ваанес терзал тело врага, пока шипящие когти не оставили от него только лоскуты мяса, кровавую кашу из костей и потрохов. Тогда он наконец отступил, тяжело дыша, и почувствовал, как в душе его наступает согласие, а тело наполняется новыми силами.
Он услышал смех Кадараса Гренделя. Убийца хлопал его по наплечнику и что-то говорил, но Ваанес не разобрал ни слова: он был все еще слишком погружен в те чудесные ощущения, которые только что испытал. Затем он внимательно вгляделся в следы учиненной им бойни, останки тел, так изуродованных, что они даже отдаленно не напоминали человеческие. И только тогда он понял, насколько лживо было все, чем он жил с того момента, как его с позором изгнали из Гвардии Ворона. Никакой самообман не мог успокоить его совесть, и не было никакой нейтральной территории между лоялистом и предателем. В любом случае в Долгой войне эти ярлыки не значили ничего — в ней были только победители и побежденные. Это крещение смертью и кровью заставило его наконец осознать, чем он стал.
И Ардарик Ваанес с радостью принял это откровение.
В центральном пункте управления оборонительной платформы Ультра-9 удушливо пахло взрывчаткой и кровью. Как только были взорваны двери, люди внутри поняли, что шансов на спасение нет, и сделали все, что могли, чтобы отключить системы и вызвать подкрепление. Но Хонсу знал, что ближайший имперский корабль был в нескольких часах пути.
У разбитых приборных панелей стоял адепт Цицерин. Из его биомеханической грудной полости выдвинулся клубок извивающихся кабелей, которые он собирался подключить к начинке разбитых приборов управления. Обреченный на смерть персонал совершил полномасштабный акт вандализма, но Цицерин быстро восстановил ущерб и благодаря своим уникальным способностям без труда вернул к жизни выведенные из строя системы.
— Все готово? — спросил Хонсу, сгорая от нетерпения увидеть наконец плоды своих трудов.
Грендель неуверенно пожал плечами, оглядывая погнутую, продырявленную лазерными выстрелами панель. Уцелевшие датчики в латунной оправе мигали красным, провода трещали и взрывались искрами.
— Трудно сказать наверняка, но мы заменили боевое снаряжение ракет. Все, кроме одной, заряжены тем веществом, что мы привезли с Голбасто. Теперь дело за Цицерином.
— А почему не все? — спросил Ваанес, и Хонсу отметил, что голос его изменился: это была еле заметная перемена в тоне, свидетельствовавшая, что воину, в конце концов, открылась собственная сущность.
— Эта ракета доставит мое послание Вентрису.
— И о чем в нем говорится?
— Дело не в словах, — пояснил Хонсу, — а в символизме.
— И что же должен значить этот символ?
— Что никто не смеет уклониться от боя со мной и не поплатиться за это.
Орудийные отсеки, обращенные к планете, выпустили залп из шестнадцати орбитальных ракет. Несколькими секундами позже последовал еще один, затем еще три, пока в арсенале платформы не остался только один снаряд. Выпущенные ракеты быстро удалялись от платформы. Светившиеся голубым двигатели проработали достаточно долго, чтобы вывести их на баллистическую траекторию к поверхности планеты.
Как хищные птицы, они устремились вниз. Вскоре их боевой порядок распался, и каждая ракета легла на курс, заложенный в нее адептом Цицерином. Снаряды отдалялись друг от друга, пока их инверсионные следы не опутали всю планету, подобно сверкающей паутине. Конусы огня вспыхнули вокруг носовых частей ракет: сработала тепловая защита при входе в атмосферу. Наземные ПРО попытались перехватить показавшиеся в кристально чистом небе снаряды, но запуск с низкой орбиты означал, что ракеты движутся слишком быстро и расстояние для перехвата будет недостаточным.
Достигнув заданной высоты, ракеты взорвались и выбросили свой вирусный заряд в атмосферу. Огромное количество штамма Гераклита проникло в воздух в дозах, в миллиарды раз превышающих экспериментальные разработки на Голбасто. Над всей планетой прошел сильнейший дождь, и гений магоса Сзалина из Ордо Биологис был применен во зло, изменившее как местную растительность, так и ксенофлору.
Всего несколько лет назад планета подверглась ужасному нападению и полчища безжалостных инопланетных убийц волной прокатились по ее поверхности. Началась великая битва. Сражения разворачивались в космосе, в воздухе, на суше и, наконец, в глубине органического корабля, который целую вечность странствовал между галактиками. Хотя вторжение удалось остановить, экология планеты уже не могла оправиться от ущерба, нанесенного ей ксеносскими захватчиками. От полюса до полюса поверхность покрывали ужасные скопления смертоносной инопланетной растительности, и постепенно местная флора отступала под этим натиском. Чужеродные заросли уже покрывали целые континенты, и ненасытное стремление поглощать биовещества, заложенное в самой их генетической структуре, означало, что рост их никогда не остановится. Высасывая все питательные субстанции из почвы, растения порождали споры, обладавшие необычайной всхожестью, и теплые воздушные потоки разносили их по новым, еще не загрязненным территориям.
Планета жила только благодаря тому, что заросли регулярно и безжалостно выжигались. Империум не мог так просто отказаться от этого мира, особенно когда на его защиту было потрачено столько сил. Сверкающие города из стали, островками возвышавшиеся в море ксенофлоры, все еще производили боеприпасы и бронетехнику, необходимые имперским армиям для боевых действий в этом субсекторе. Поэтому с тех пор, как вторгшиеся на планету ксеносы были разгромлены, не проходило ни дня, чтобы их растительное наследие не подвергалось обстрелу подавляющими рост снарядами, подсечно-огневым операциям и обработке пестицидами. Долговременного результата эти меры не давали, но без них о выживании планеты не могло быть и речи.
Но изобретение магоса Сзалина превратило все эти усилия в ничто.
Разработанные им биотоксины были созданы на основе древнего образца, сохранившегося из исследований магоса Гераклита, чтобы стимулировать рост культур на сельскохозяйственных планетах. Магос Сзалин улучшил первоначальные результаты и создал технологию, которая позволяла в тысячу раз увеличивать производительность в таких мирах. И вот теперь, когда стимулирующее рост вещество вступило в контакт с чужеродным организмом, непревзойденным по биологической продуктивности, его изобретение подверглось решающей проверке.
Ксенофлора отреагировала на штамм Гераклита всего через несколько секунд после его появления в атмосфере, бурно устремляясь в рост вверх и вширь. Подсечные команды были моментально поглощены мутировавшими растениями. Скорость обменных процессов в ядовитых зарослях небывало ускорилась, и они каждую секунду расширялись на несколько километров. Почва лишалась немыслимого количества питательных веществ, в воздух выделялось столь же невообразимое количество тепла, и температура по всей планете скакнула вверх. Гигантские спорангии высотой с печную трубу высасывали кислород из атмосферы, и защитные слои планеты таяли один за другим в ходе этого небывалого по масштабу биологического геноцида.
Это не было похоже на быструю смерть, которую даровал Экстерминатус; это была экологическая агония, охватившая весь мир.
С планеты в имматериум устремились бесчисленные призывы о помощи, но только те из ее обитателей, кто был богат, влиятелен или достаточно предприимчив, смогли покинуть ее поверхность на спешно снаряженных кораблях и избежать гибели. Но миллиарды остались и встретили свою смерть, когда несколько недель спустя атмосфера планеты проиграла битву непомерно разросшейся ксенофлоре. Космическая радиация обрушилась на ничем не защищенную поверхность планеты и уничтожила на ней все живое, довершив опустошение.
Через несколько месяцев после запуска ракет от высокого уровня радиации погибла даже инопланетная растительность. Все признаки жизни на планете исчезли, и, лишившись атмосферной защиты, она оказалась во власти космического холода.
Теперь это был голый, безжизненный каменный шар, и о том, что здесь когда-то жили люди, говорили только почерневшие, похожие на скелеты руины городов, затерявшиеся среди выжженной пустыни.
Серебристый челнок спускался к объятой вакуумом поверхности планеты. Хотя теперь это был необитаемый мир, челнок сопровождала эскадрилья «Мародеров» и «Рапторов». Пилот начал заход на посадку. Тормозные двигатели взревели, выдвинулись посадочные опоры, и челнок приземлился среди мертвой растительности и обгоревших стволов инопланетных деревьев. После того как параметры окружающей среды были проверены зондом, люк открылся, и на поверхность выдвинулся тяжелый трап. Со всеми предосторожностями (ибо никто из прибывших не мог гарантировать, что пребывание на планете безопасно) первым высадился взвод техногвардейцев Адептус Механикус. Каждый из них был облачен в массивный защитный костюм для работы в агрессивной среде, внешним видом и свойствами напоминавший терминаторскую броню Адептус Астартес.
Затем по трапу спустился человек, поверх защитной брони которого развевались алые одеяния с черно-белым изображением шестерни — символа Адептус Механикус.
Это был магос Локард, и раньше ему уже доводилось посещать этот мир.
Быстрыми и точными жестами Локард приказал техногвардейцам взять пробы мертвой растительности и скрытой под ней почвы. Землеройные машины и кернорватели выгрузились из челнока и под руководством Локарда приступили к сбору информации, которая позволила бы определить причины разразившейся здесь катастрофы.
Несмотря на обширную аугментацию его тела, Локард сохранил в себе немало человеческого, и судьба, постигшая этот мир, вызывала в нем грусть. Как и многие другие, он боролся за спасение планеты, и вторжение было остановлено в значительной степени благодаря его усилиям.
Теперь же эта победа обратилась в прах, и Локард чувствовал, как внутри него поднимается злость. Тот, кто сотворил такое, дорого заплатит за содеянное.
К Локарду подошел один из техногвардейцев.
— Милорд, мы нашли это.
Локард последовал за солдатом. Пробравшись через кучи пепла, оставшиеся от растений, они наконец вышли к нужному месту. Хотя сейчас жизнь на планете отсутствовала, с поверхности в космос исходил постоянно повторяющийся сигнал, еле слышный, но настойчиво требующий внимания.
Покров мертвой растительности уменьшился, и Локард заметил, что они спускаются в глубокую траншею, прорезанную в почве чем-то, упавшим с небес.
— Это здесь, милорд, — сказал, почтительно отступая, техногвардеец.
Магос увидел серебристый цилиндр длиной около десяти метров, поверхность которого покрывали вмятины. Орбитальная ракета, хотя ауспексы в экзоброне магоса показывали, что в ее боеголовке не было заряда. Именно отсюда и шел сигнал, и Локард понял: кто-то хотел, чтобы они нашли этот снаряд.
Пройдя вдоль цилиндра к боевой части ракеты, он отсоединил крепления кожуха с помощью инструментов, размещенных в экзоброне, и отбросил его в сторону. Глазные имплантаты Локарда без труда различили, что скрывалось в темном нутре боеголовки. Нахмурившись, он потянулся за предметом, лежавшим внутри.
Обернувшись к техногвардейцу, он передал ему помятый и поцарапанный шлем, один из окуляров которого был разбит. Темно-синий шлем был отмечен символом, хорошо известным Локарду.
Перевернутая омега, символ ордена Ультрадесанта Адептус Астартес.
— Я не понимаю, — сказал техногвардеец, вертя шлем в руках.
— Я тоже, — ответил Локард и направился обратно к челноку. — По крайней мере пока.
— Но что тут случилось? — спросил техногвардеец, следуя за магосом.
— У этого мира есть название, солдат, — резко отозвался Локард. — Здесь погибли граждане Империума.
— Прошу прощения, милорд, я не хотел показаться непочтительным. Как же он назывался?
Локард помолчал, окидывая взором изуродованную пустыню — все, что осталось от некогда гордой планеты, выстоявшей перед угрозой тиранидского вторжения.
— Он назывался Тарсис Ультра.
Высадка произошла очень давно. Адепт-биологис Иероним Роттл помнил, как его в свое время поразили струи пара и газовые пузыри, плавающие в нижних слоях атмосферы как кусочки творога в скисшем молоке. Раскаленные облака нависали над расположенными тут и там на озерах поднимающейся из ядра магмы платформами — фабриками. Он помнил испещрившие мрачную поверхность планеты тектонические разломы.
Это было так давно.
Он помнил челнок, летящий над широким тягучим северным морем, черным, застойным, медленно катящим свои гнилостные волны. Помнил генеторное учреждение, тянущееся из тумана к бледному солнцу подобно варварскому тотему Омниссии. Это было все, что он помнил о своем прибытии сюда.
Ведь это было так давно.
После установки разъемов в кору головного мозга Роттл не мог вспомнить, почему его перевели сюда с химических отстойников Марса. Но ему и не нужно было помнить. Хватало логического рассуждения: его перевод стал следствием некой причины. Так или иначе, связанной со служением благословенной Машине.
Он помнил, что в информатории челнока не нашлось ни идентификационного кода исследовательского лабораториума, ни данных о существовании самой планеты. Как будто похожее на крепость строение висело в холодном космосе: его можно было увидеть и изучить, но невозможно было понять, как оно там оказалось.
Во время долгого путешествия с Марса ходили разные слухи. Краем своего единственного органического уха Роттл как-то слышал, что у планеты нет официального названия. Оно было давно стерто из записей эксплораторов, карт Имперского Флота и либрариев Терры по приказу высшей инстанции Адептус Терра, самих Верховных Лордов Терры. Даже Инквизицию убедили забыть о существовании этой планеты. Единственная запись сохранилась на Марсе, глубоко в древнейших информационных центрах, скрытых глубоко под железными склонами Олимпа. Слухи утверждали, что Адептус Механикус — единственные хозяева этого генеторного учреждения. Как и безымянной планеты, на которой оно располагалась.
Один болтливый инициат, еще не прошедший улучшения нервной системы и сохранивший большую часть своей человечности, сказал Роттлу, что планета когда-то была Миром Умбракогга. Назвали этот покрытый скалами, пламенем и ядом шар в честь паломника, поселившегося здесь после того, как несколько тысяч лет назад планету открыл эксплораторский флот Магестехникум. Но никто не знал, почему мир взяли под свою руку Адептус Механикус. Другой инициат, до дрожи боявшийся церебральной реконфигурации, рассказал Роттлу, что название Умбракогг было нужно лишь для того, чтобы напомнить горстке населяющих планету людей, что они живут in umbra Coga, в переводе на низкий Готик «в тени Шестерни», где таятся самые опасные знания Омниссии. Возможно, новичок несет бред, подумал Роттл. Церебральная реконфигурация наносила урон плоти. По мнению Роттла, знание не нуждалось в именах; намерения Омниссии ведомы Ему самому, и знать об этом вполне достаточно всем остальным.
Все, чего хотел Иероним Роттл — это приступить к работе. Нет более возвышенного поклонения Омниссии, чем освящение цистерны с генетическим материалом с помощью двоичного псалма, священная механострация технобдения или возжигание благословенного люмосфоида. Роттл не стремился овладеть знанием сам; он хотел лишь славить знание Омниссии, почитать и сохранять в неприкосновенности данные.
С момента приземления челнока он больше никогда не видел этих инициатов. Они быстро исчезли в нижних уровнях учреждения. Несколько лет спустя архимагос биологис Вэйвор скажет Роттлу, что инициаты были превращены в контролирующих сервиторов, важнейшие детали охранной сети научно-исследовательской станции. Роттл запишет эту информацию в архив памяти. К тому времени он уже перестанет придавать значение существам из плоти.
Иероним Роттл — всего лишь слуга Омниссии.
Единственное, что имеет значение — это работа.
И у него была такая работа.
На этой никому не известной планете, в безымянной крепости — лабораториуме Механикус, Иероним Роттл создавал Пожирателя Жизни.
Пожиратель Жизни. Одно из священных орудий Экстерминатуса, Убийцы Миров, ужаснейшего приговора, выносимого Святыми Ордосами Имперской Инквизиции населению планет, заслужившему своими преступления против Трона Терры полного, тотального уничтожения. Разрушения всей планеты.
Именно на этой планете слуги Адептус Механикус производили вирус Пожирателя Жизни для больших флотов сегментума Обскурус. Хот я в те времена для осуществления Экстерминатуса широко применялись циклонные и инсинераторные торпеды, и даже некоторые члены Инквизиции по причинам, которые уже давно были Механикум непонятными, осуждали использование Пожирателя Жизни, магосы биологис Адептус Механикус все еще создавали это одно из самых потрясающих вооружений древней Терры. Архимагос биологис Вэйвор не раз повторял, что плоть несовершенна, а то, что ее уничтожает, воистину является восхвалением Омниссии.
И они славили Омниссию непрерывным производством. Подобно сосудам учреждение пронизывали теплообменные элементы и трубы для отвода токсичных отходов, выбрасывающие ядовитые отходы в загрязненную атмосферу и гниющее море. В защищенных лабораториях, некоторые из которых были даже окружены пустотными щитами, иссохшие генеторы создавали то, чего никогда не смогли бы создать естественные биологические процессы. Их ядовитые творения производились и хранились в герметично запечатанных емкостях, которые рядами стояли вдоль нависающих над мертвым океаном галерей. В камерах фильтрации и смешения к многочисленной контролирующей и поддерживающей машинерии были напрямую подключены сервиторы. Их органика быстро разрушалась под воздействием едких токсинов, и, несмотря на прочность стали и тканей из пластика, многие из них выходили из строя уже через несколько дней после начала работы.
Вживление разьемов в мозг лишило Роттла знаний не только о том, почему он покинул Марс, но и о том, как он стал частью этого великолепного процесса. Согласно расчетам, работая в генетории Марса, он прошел некую проверку, или, возможно, получил повышение в должности. Сразу после прибытия его назначили ответственным за контроль над хорами чистоты, удерживающими токсины Пожирателя Жизни в пассивном состоянии во время производства. Также он занимался калибровкой генных цистерн и зажиганием люмосфоидов, следя, чтобы органика не испортилась — все во славу благословенного имени Омниссии. Роттл не обращал внимания на возможный риск. Слава Омниссии превыше всего.
Однажды адепта-биологис Иеронима Роттла повысили до магоса биологис. Он понял это по изменению своего статуса, когда подключался к центральной инфосети. Он не помнил, когда это произошло.
Он помнил, как архимагос биологис Вэйвор сказал, что понимание риска лежит в непосредственной близости от осознания собственной личности, а члены Механикус — всего лишь крошечные зубья в мельчайших шестернях всеобъемлющего творения Бога-Машины. И история Роттла началась именно в тот момент слабости, когда он осознал себя. Это было секундное проявление немногой оставшейся у магоса человечности, которое выжгло ее остатки.
Он давно уже бросил попытки исчислять время в стандартных имперских единицах — годы, дни, часы, и так далее, поскольку время давно стало лишь мерой созревания, развития и генетической обработки вируса. Но что Иероним Роттл действительно помнил, так это то, что попал сюда задолго до того, как наконец отринул свою человечность.
Галерея цистерн, с обеих сторон обрамленная большими выпуклыми окнами из оргстекла, проходила сквозь весь шпиль. Несмотря на бушующие снаружи воздушные потоки, в галерее свист ветра был едва слышен. Роттл осмотрел одну из цистерн, проверяя узлы воспламенения и правильность генетической сборки. Из-за освещения воздух казался желтым. Расположенные глубже в галерее цистерны и котлы скрывала тьма, но здесь свет от мерцающего оргстекла заставлял предметы отбрасывать резкие тени.
Внезапно освещение изменилось. На спину Роттла и на пол перед ним упала тень. Он развернулся, сервоприводы взвизгнули от непривычной скорости. В памяти всплыли наставления Вэйвора: шестерням Бога-Машины нужна лишь священная точность, и не нужна быстрота. Роттл не привык к скорости.
Сквозь оргстекло можно было увидеть левиафана, приближающегося к строению в потоках восходящего воздуха. Левиафаны были местными животными. Большие, наполненные газом пузыри позволяли этим огромным существам размером с грузовой челнок подниматься в верхние слои атмосферы, за пределы загрязненной ее части. Вэйвор говорил, что они безопасны, как вымершие киты Терры. Они питались обитающими в горячих восходящих потоках крилионами — микроскопическими бактериями, которые синтезировали менее ядовитые загрязняющие вещества и токсины. Это позволило левиафанам жить и процветать, в отличие от многих вымерших из-за присутствия на планете человека видов. Никакой другой жизни не существовало, и Роттл иногда думал о такой стойкости слабой плоти с чем-то сродни удивлению. Или, по крайней мере, оставшиеся у него центры чувств принимали это за остаточные синаптические импульсы удивления.
Но этот левиафан умирал. Он погружался в тошнотворные потоки океанских токсинов. Его кожа отслаивалась и трескалась на глазах, пока он приближался к строению. Его газовые пузыри были раздутыми и опухшими, мертвенно бледными и уродливыми. Роттл наблюдал, как животное вращается вокруг своей оси, изгибаясь и мерцая в бледном свете солнца. Один из пузырей разорвался, выплеснув сгусток водянистой крови, затем еще один, и еще. Левиафан бросился на здание, как терпящий крушение орбитальный дирижабль.
В магосе биологис Роттле осталось очень мало от человека, но этого хватило, чтобы он почувствовал страх. Приводы в нижней части лица дернулись, отчего пластицидовые челюсти вздрогнули. Один аугметический глаз неестественно расширился, настраивая полированные линзы на приближающегося левиафана. Магос вычислил массу, ускорение, вращающий момент и траекторию. Его горло не использовало для дыхания рот, обонятельные и носовые фильтры неуклюже взвизгнули. Роттл уже давно утратил способность кричать.
Аугметические ноги пришли в движение, когда он вычислил наиболее вероятную траекторию полета и самое безопасное место. Усиленное оргстекло могло выдержать огонь из болтера, но не прямое попадание туши левиафана. Весь шпиль мог быть разрушен. Сервитор наверху продолжал бормотать бинарный катехизис, не сознавая неизбежности столкновения. Роттл прыгнул к выступу ближайшей цистерны с генным материалом.
Той крошечной части, что осталась в магосе от человека, оказалось достаточно — как раз, чтобы затуманить холодную четкость вычислений, внести ошибку в тщательно выверенную траекторию прыжка. Роттл врезался в цистерну. И хотя размером он был со среднего человека, весил он намного больше. Дюрасталевые элементы, пластицидовые и латкритовые ткани в сумме весили намного больше человеческой органики. Человеческая часть Роттла составляла лишь небольшую часть его массы. Импульс был огромным.
Цистерна пошатнулась, поколебалась, и вновь пришла в равновесие — опоры вновь встали на место, взревело и зашипело суспензорное поле. Роттл пошатнулся, почти утратив необходимую для действия функцию — сознание — и в его слуховые датчики ворвался звук удара.
В тот момент произошло то, чего магос никогда прежде не видел. Бездействующие ранее системы защиты шпиля с ревом пришли в действие, когда гироскопы навелись на приближающуюся цель. Несколько болтерных установок «Ураган», представлявших собой по три спаренных болтера каждая, открыли огонь, и в левиафана устремился яростный поток раскаленного металла. «Ураганы» вырывали из животного большие куски тухлого мяса, уничтожая существо бурей зарядов. На прицельных сканерах цель просто испарилась. Когда Роттл, дрожа и раскачиваясь, поднял взгляд, он ничего не увидел. Как не увидел и того, что с изъеденного реактивами края цистерны на пол упали три капли бездействующего Пожирателя Жизни. Вне стазис-поля вирус тут же пробудился.
— Чудо, — слабо выдохнул Роттл, поражаясь исчезновению левиафана. А затем потерял сознание, и вот тут начались настоящие чудеса.
Каньоны пролегали между зубцами шестерни. Они простирались до самого ее диска — большого плато, сделанного из железа. На этом отполированном огромном пространстве тут и там были видны возвышающиеся над горизонтом механизмы и машины. По розовому небу пятнами и полосами плыли облака медного цвета. Роттл увидел громаду горы Олимп, вздымающуюся выше, чем он мог поверить, а над ней, на странной орбите, едва поддающейся вычислению, была сама Терра, мерцающая сталью и хромом. Все медленно, неумолимо вращалось, являя собой совершенство забытого прошлого. Громкий лязг гигантских зубчатых колес и взаимная вибрация мельчайших механизмов сливались в грохочущий в вечность бинарный гимн.
Он наполнил Роттла жизнью. А то, что осталось от его смертного тела, разлагалось в испарениях Пожирателя Жизни.
Большая шестерня ускоряла свое невозможное вращение, ее зубцы трещали как вековой лед во всем простирающемся перед магосом мире. Древние машины грохотали и скрипели свою молитву Омниссии. Округлые поршни и огромные, увенчанные горгульями устья дымоходов изрыгали обширные облака благовоний. Бесконечные вытяжные линии с ревом испускали в разреженную атмосферу перегретый воздух. Весь этот шум эхом отдавался среди железных опор, утесами возвышавшихся над магосом, и обширных хранилищ данных, вонзавшихся в небо подобно обсидиановым когтям.
И над всем этим разносилась молитва Омниссии, создаваемая звуками каждой шестерни и механизма; бесконечные последовательности зубцов, острых и тупых, иногда даже соединяющихся под невообразимо сложными углами, возносили хвалу — устами, созданными Богом-Машиной, как будто Омниссия лично изрекал двоичную истину самого знания.
Роттл попытался уловить смысл.
Бинарный грохот пропустил один удар и понизил тональность, приобретя странный диапазон и асимметричный ритм.
И тут с Иеронимом Роттлом заговорил Омниссия.
— Мой слуга, — разнеслись слова. — Ты пришел ко мне.
Приводы нижней челюсти магоса задрожали. Голос отказался ему служить.
А с бесконечно величественных машинных полей Марса продолжали раздаваться слова:
— Я наблюдал за тобой. Я пришел, чтобы решить твою судьбу. Я пришел, чтобы научить тебя слабости плоти.
Голос Роттла не мог соперничать с глубиной звука, издаваемого Омниссией. Магос смог лишь выдавить из себя протяжное и жалкое «Да».
— Я пришел, чтобы показать тебе судьбу всей плоти, Иероним Роттл. Чтобы превратить твой Пожиратель Жизни в смерть всего живого, покрытого плотью. Чтобы показать тебе знание!
Слова Омниссии звучали странно возбужденно. Роттл понял: восторг чистой информации, прекрасных данных, совершенного знания.
— Конечно, Иероним Роттл, если ты будешь слушать.
Шейная опора Роттла изогнулась, когда он кивнул. Пучок поддерживаемых в хорошем состоянии мехадендритов почтительно замер, пока магос слушал. Пока его бренные останки растворялись в парах Пожирателя Жизни, Роттл узнал от Омниссии все.
— Чудо, — произнес приглушенный голос.
— Действительно, — согласился второй, понизив голос до свистящего шепота. — Но допустимо ли это? — Интонации стали похожими на шум электронных помех, как будто кто-то переключает каналы вокса.
— 2.05 процента, архимагос биологис Вэйвор. В его останках присутствует Лекс Органикум, он все еще человек. Кибернетика шасси и обслуживающие системы не нарушили его человечность.
— Это удивительно, адепт. Вероятность его выживания была меньше десяти в минус пятой степени. Математическое чудо — а я-то полагал, что Омниссия их не допускает.
— Господин? — в голосе адепта смешались удивление и недоверие. Слишком человечно, на взгляд Вэйвора.
— Омниссия действует лишь в рамках знания, — строго ответил архимагос. Это — беспрецедентный случай, но в числовой форме вполне допустимый. — Беспрецедентным этот случай стал лишь потому, что Святые Ордосы остались в неведении относительно случая с Роттлом и его восстановления. Другие «допустимые» инциденты уже случались — таком как расчленение открывателя Стрейнга на Круксе II или вознесение технопровидца Гелиопа — но Ордосы неизменно являлись к механикус и уничтожали все записи и свидетельства. Вэйвор редко сожалел о таких чистках, но это была напрасная трата техножрецов и магосов. Лишь Вэйвор знал об этих инцидентах по провалам в памяти, по именам без вещей, похожим на негативы древнего пикт-вора. Он знал лишь то, что Святые Ордосы работали против славы Омниссии, и что Умбракогг был одним из немногих мест в галактике, где такое чудо могло остаться в тайне, потому что мира просто не существовало в обширных записях Адептус Терра. Возможно, в этом и заключалось чудо: событие было тайным, допустимым.
— Следует ли нам продолжать?
— Да. Активируйте высшие нервные функции, — разрешил Вэйвор.
— Да будет так, во имя Омниссии.
Воздух наполнился статическим электричеством, загудели энергетические узлы. Тело Роттла теперь состояло в основном из керамита и стали, а его силовое ядро требовало для активации мощного энергетического импульса. Оставшаяся плоть содержалась в контейнерах из эластичного стекла, изолирующих органы от энергетических полей силового ядра.
Хирургеоны учреждения отметили довольно странное состояние остатков плоти Роттла. Под действием Пожирателя Жизни она должна была превратиться в химическую суспензию, способную разложить большое количество костной ткани и более стойкого белка, такого как кератин или хитин. Но остатки мягких тканей Роттла были странно эластичными, хотя и подгнившими. Хирургеоны не стали ломать над этим голову, поскольку предположили, что магос уже скончался. То, что осталась хоть какая-то плоть, было, возможно, самым большим чудом.
По мере нарастания мощности заряда капсулы из эластичного стекла начали подрагивать. По сводчатому апотекариону пронесся громкий низкий гул. Для Роттла это был шум сознания. Он вернулся в реальный мир, дрожа от боли собственного возрождения.
Свет был резким. Фокусируя глазные линзы, магос чувствовал, как по ним скользят светофильтры. Линзы двигались свободнее, чем прежде, словно были установлены на шаровых опорах или механодендритах. В фокус попали присутствующие. Одним из них был адепт, пока еще в большой степени связанный собственной плотью, чьи модификации ограничивались нейрокреплениями и разъемами, расположенными вдоль линии подбородка. Оба его органических глаза нервно смотрели на Роттла. Он был молод; на его бледном лице было слишком много человечности.
Вторым был архимагос биологис Вэйвор, облаченный в свое привычное просторное одеяние. Когда он говорил, из-под капюшона показывались голосовые отростки. Они извивались и колебались, словно выказывая что-то сродни любопытству или неуверенности.
— Магос биологис, — произнес Вэйвор, постаравшись сделать скрежет настолько тихим, насколько это позволяли голосовые отростки. — Добро пожаловать. — Он смотрел на адепта и кивнул. Адепт нажал на кнопку. Роттл заметил, как консольная конечность вплыла в поле периферийного зрения и погрузилась ему в грудь. Магос ожидал боли, но почувствовал лишь покалывание штекера для передачи данных. Роттл не знал, что там есть порт, но прежде, чем он почувствовал шок вторжения, прежде, чем глазные линзы вспыхнули удивлением, он был охвачен чистым удовольствием загрузки потока данных намного быстрее, чем когда-либо прежде. Все стало ясно.
В магосе биологис Иерониме Роттле осталось меньше человечности, чем в большинстве сервиторов, но он оставался человеком. Он сохранил чувства, а его человечность хранилась в контейнерах из эластичного стекла, укрепленных на керамитовом шасси. Подобная изоляция человечности была… освобождающей. Магос удовлетворенно подвигал приводами челюсти.
А затем вернулась память. Память о горе Олимп, странной орбите Терры над полями машинерии, обращенном к Омниссии Марсианском
В черноте глубокого капюшона архимагоса биологис Вэйвора вспыхнуло целое созвездие аварийных индикаторов, оптических сфер и визуальных датчиков. Архимагос пристально осматривал распростертое перед ним тело Роттла.
— Магос биологис, — прошипел Вэйвор. — Что это значит? — указал он на дымящиеся силовые узлы и шипящий штекер в новом порту Роттла.
Одновременно с возвращением сознания и воспоминаний о видении Роттл ощутил нечто сродни восторгу — и именно с восторгом он понял, что его воспоминания через штекер перешли в местную системную сеть. Теперь они существовали независимо от его разума, слились с машинным духом апотекариона. Вэйвор тоже приобщился к этому великолепию, и знал ответ еще до того, как его озвучил магос.
— Мое чудо, архимагос, — тихо произнес Роттл. Омниссия говорил со мной.
— Я… — Вэйвор умолк, его звуковоспроизводящее устройство издало скептическое низкое рычание, — ясно!
— В грохоте священной машинерии Марса мне открылась идея, великая тайна. Омниссия передал мне знание из забытого прошлого. Я могу улучшить Пожиратель Жизни, повелитель. Сделать его совершенным. Я был благословлен откровением чистого знания, которое мог даровать лишь Омниссия. Я могу сотворить мгновенное уничтожение наших врагов, отнять у них саму жизнь, прекратить существование самой слабости бытия.
— Мы не обладаем технологиями для воспроизводства вортекс-оружия, магос, — ответил Вэйвор. — Использование такое оружия на планете вызовет угрозу, которую мы не в состоянии оценить. Пожиратель жизни должен очищать, а не уничтожать. Наша цель — истребить жизнь, а не вещество.
— Это я и имею в виду, архимагос. Новый Пожиратель будет забирать только жизнь, и не будет трогать ни вещество, ни любое создание материума. Он погасит саму искру жизни и уничтожит лишь те создания, чье существование позволяет классифицировать их как живых!
Архимагос умолк, тихо защелкали механизмы, затем раздалось шипение стравливаемых хладагентов. Вэйвор вычислял вероятности, возможности, решения и сценарии.
— Саму искру жизни?
— Да, господин.
— От богоподобного Астартес до ничтожнейшего жителя подулья?
Роттл кивнул своими чувствительными оптическими датчиками. Ощущение было странным.
Из-под просторного одеяния Вэйвора снова раздалось шипение хладагентов.
— От величественного орла в небе Терры до мельчайшего организма в океанских глубинах?
Роттл снова кивнул, поняв, что архимагос цитирует Катехизис Очищения. Он знал, что прозвучит далее.
— От высшего сознания до животных инстинктов — истребление всего живого?
— О, да, повелитель, — уверенно ответил Роттл, — я могу пообещать истребление всего живого. Пожиратель Жизни никогда не был столь голодным, каким я его сделаю.
Вэйвор обрабатывал данные о ситуации, из-под его плаща с шипением вырывался хладагент. Так как он являлся архимагосом, его системы были напрямую подключены к системам учреждения. Машинный дух апотекариона передавал ему те же образы, что представали перед глазами Роттла.
Архимагос кивнул, при этом с края его капюшона сорвались струйки стравленного газа.
— Похоже, твое чудесное выживание, магос, является частью чего-то большего, намного более удивительного, — Вэйвор говорил спокойно и внушительно, его голос походил скорее на механическое карканье. Голосовые придатки словно сглаживали каждое слово. — Наша цель — стремиться к знанию, восстановить древнее учение, выковать совершенство благословенной Машины, укрепить божественное великолепие самого Омнисссии. Не так ли?
— Так, мой господин, — отозвался Роттл. Адепт хранил молчание.
Вэйвор продолжал оценивать ситуацию. Большинство хирургеонов и техномедиков не знали о состоянии Роттла. Они считали, что он превратился всего лишь в механический труп на службе Бога-Машины. Оставить Роттла в живых означало привлечь ненужное внимание, дать ему умереть — предать самого Омниссию. Но магос годами мог обитать в огражденной щитами лаборатории в ядовитых недрах учреждения, куда немногие смели войти без риска для жизни. Секреты Бога-Машины можно претворять в жизнь под покровом тайны, и однажды сорвать этот покров во имя и славу Императора. Никто не знал о восстановлении Роттла. Кроме адепта.
Голосовые придатки Вэйвора с шипением терлись друг о друга, пока он производил расчеты. Риск раскрытия Роттла, как и чудо его выживания, действительно был допустимым.
— Даю тебе свое разрешение, магос биологис Иероним Роттл. Продолжай свои исследования Пожирателя Жизни, — торжественно провозгласил архимагос.
— Спасибо, господин, — тихо произнес Роттл.
— Я гарантирую, что твоя работа останется тайной для Механикус. Я полагаю, тебя направляет Омниссия, а спас сам Император. Об этом не должен знать никто.
Челюстные приводы Роттла дернулись, словно он знал, что случится дальше. Из-под одеяния архимагоса показались механодендриты — хромированные щупальца, заканчивающиеся каждое своим инструментом: электропилой, штекером, щупом-анализатором, клинком глефы. Щупальца поднимались, извиваясь и беззвучно касаясь друг друга. Они поднялись над головой адепта, сплетаясь в тугую паутину из металла — а затем без предупреждения и какого-либо видимого усилия рванулись вниз, разделав его на влажные куски мяса и стали.
Теперь, кроме Вэйвора, о магосе биологис Иерониме Роттле не знал никто. Вообще никто.
С обзорной палубы «Отчаяния Императора» Бойня казалась висящей в космическом пространстве отполированной жемчужиной. Плотная, насыщенная аммиаком атмосфера отразила свет местного солнца, вспышка на миг затмила своей яркостью звездный ореол даже на расстоянии в тысячи километров. Сегментум Обскурус редко казался столь темным.
Обширные шахты, каждая из которых как колючка вонзалась в изломанную поверхность планеты, доходили до самого сверхтяжелого ядра. Население каждой шахты составляло миллиард людей: шахтеры, их семьи, технопровидцы, техножрецы и чиновники Администратума. И ни одна из шахт не работала уже несколько месяцев.
Бойню поразили чума и гражданская война. Ужасные страдания разрушили основы гражданского общества. Затем началась война, и выжившие после чумы перебили друг друга в междоусобном конфликте, когда континенты воевали друг против друга. Но прежде чем истребить самих себя, жители Бойни уничтожили остатки добытых богатств и сами шахты, благодаря которым и существовал их мир. Администратум направил прошение в Департаменто Муниторум, в свою очередь пославший своих эмиссаров в Святые Ордосы Терры. Ордо Еретикус взял дело под свой контроль и вынес окончательное решение: Экстерминатус. Именно поэтому «Отчаяние Императора» неподвижно зависло на высокой орбите. Бойню ожидало очищение.
Через несколько дней после вмешательства Ордо Еретикус, после череды астропатических контактов с Адептус Механикус и несколькими Орденами Адептус Астартес, решение стало претворяться в жизнь. «Отчаяние Императора» несло на борту новый экспериментальный штамм Пожирателя Жизни. Для принесения Милосердия Императора на заблудшую планету Бойня был избран орден Обрекающих Воинов.
Обрекающие Воины, чья благородная история уходила корнями в далекие тысячелетия, специализировались на кампаниях зачистки. Такие кампании приходились им по нраву из-за мрачного характера — как поговаривали, результата дефекта в каталептическом узле. Помимо того, что Обрекающие Воины не спали, им не требовалось ни надежды, ни стимула для того, чтобы сражаться во имя Императора. Космодесантники этого ордена были угрюмы и замкнуты, их объединяло презрение к тем жителям Империума, кто не мог увидеть безнадежность жизни в галактике. Самое близкое к радости ощущение Обрекающие Воины испытывали, упиваясь этой безнадежностью и погружаясь в кровопролитие и разрушение. Это были одни из самых грозных воинов в галактике.
Среди Обрекающих Воинов было немного космодесантников столь же суровых, как капитан Гриммер Слейн. Свет Бойни, летящей по своей одинокой орбите на расстоянии тысяч километров, переливаясь, играл на полудюжине штифтов за выслугу лет. Больше на лице Слейна свет не задерживался почти ни на чем. Густые брови нависали над глубоко посаженными глазами. Впалые щеки обрамляли тонкие губы над резко очерченной челюстью. Десятки шрамов давно сплелись в запутанную историю ранений и травм. Кожа была скорее похожа на выдубленную шкуру. Свет соскальзывал с лица космодесантника как пролитая вода. Он с сочувствием и смирением оглядел простирающуюся под ним планету. Он познал смерть и сознавал ее необходимость, как и каждый Обрекающий Воин. С шипением ожил вокс.
— Капитан Слейн, — пробилось сквозь шум и потрескивание статики, — явитесь на пусковую галерею.
— Есть, — ответил он с тяжелым акцентом своего родного мира, — Иду.
— Отделение Канникса вернулось. Согласно их оценке, нужно продолжать. Запуск неизбежен.
Очищение миров было суровой необходимостью Империума Человека, и Слейну уже приходилось ее осуществлять. Мардун X, Гефистакс, Трууб II и III, Кластер Стуум. Каждое из этих названий напоминало о том, что Милосердие Императора могло как дарить жизнь, так и отнимать ее, иногда у целых миров и систем разом.
Путь на пусковую галерею «Отчаяния Императора» был недолгим. Капитан в бледно-желтом силовом доспехе стремительно шел по кораблю мимо обслуживающих команд и вспомогательных сервиторов.
На входе в галерею Слейна встретило отделение Канникса. Сержант Канникс сотворил знамение аквилы, ударив перчатками доспеха по керамитовым нагрудным пластинам. Слейн повторил жест столь же сильно, а за ним знамение повторили и четверо оставшихся бойцов отделения. Несмотря на угрожающий вид шлемов модели Мк VII, Слейн ощутил братские узы, и благодарно кивнул. Космодесантники ступили внутрь, и перед ними раскинулись обширные пусковые галереи. Вдоль каждой из них проходила огромная металлическая труба, оснащенная буферной изоляцией, трубками охладителей и распылителями органики. На некотором расстоянии располагались ряды сервиторов, подключенных к каждому из больших цилиндров. Они предназначались для контроля целостности оболочки, прицеливания и расчета траекторий. Цилиндры служили направляющими для вирусных торпед.
— Докладывай, сержант Канникс, — произнес Слейн.
— Население мертво либо уже умирает, капитан, — голос Канникса транслировался непосредственно во вживленный приемник Слейна. — Оставшиеся в живых убивают заболевших еще до того, как те умрут сами. Еще они убивают друг друга и разрушают добывающую инфраструктуру планеты. Три шахты-улья уже обрушились в ядро планеты, и в течение нескольки дней их будет еще больше. Шахта-улей Могма’кран падет в течение нескольких часов, поскольку все укрепленные шпили уже обрушились. Ситуация критическая, капитан.
— Тогда давай начнем, сержант. — Слейн приготовился отдать команду к пуску. Этому мгновению предшествовали многие часы молитв. В воздухе висел густой запах благовоний.
Хотя Обрекающим Воинам было мало дела до того, что за вирус они запускают и какие это вызовет последствия, нашлись те, кого это заботило. К удивлению Слейна, двери помещения с шипением открылись.
Первым порог переступил орудийный магистр Након Тагор. Флотская униформа с укороченными эполетами и парчовыми вставками сидела на нем как влитая. Образ завершала фуражка на гладко выбритой голове. Перед гигантами — астартес он казался карликом, а его мрачность меркла перед их угрюмым видом. Слейну уже доводилось встречаться с этим офицером, поэтому на космодесантника не произвел впечатления его вид. Удивительным было его присутствие.
— Орудийный магистр, что за вмешательство? Только астартес сейчас имеют допуск на пусковую галерею. Протоколы пуска запрещают находиться здесь кому-либо еще, — Слейн спокойно смотрел на орудийного магистра, ожидая от него лишь исполнения своей воли. — Вернитесь на пост. Оставьте нас.
— Мой повелитель… — начал Тагор, но умолк, когда, сдвинув его с пути, в помещение продвинулся огромный сервитор. Изящные очертания и скошенные пластины обшивки делали его похожим на легкий дредноут, если бы такие существовали. Осторожная походка напоминала походку старика, но говорила о сложных внутренних механизмах. Это был не дредноут. Он развернулся на поясной опоре передней частью к капитану Обрекающих Воинов. Плечевые пластины раздвинулись, обнажая мощную трапециевидную мышцу с утопленным в ней ошейником, на котором помещался пучок механодендритов, каждый из которых заканчивался каким-то датчиком. Не сервитор, но и не человек.
Ошейник разделился надвое и спустился к грудной клетке, открыв панель с голосовыми отростками. Отростки одновременно завибрировали, когда машина заговорила.
— Капитан Гриммер Слейн, уверяю Вас, наше присутствие санкционировано, — голос был грохочущим, перекатывающимся потоком бинарного кода, облеченного в форму слов. — Фактически нас попросил присутствовать капитан «Отчаяния Императора». Я — архимагос биологис Иероним Роттл из Адептус Механикус, преемник благословеннейшего архимагоса биологис Нефариона Вейвора, да преумножит он экспоненциально великолепие Омниссии.
Слейн неприязненно уставился на жестянку из Механикус. Похоже, в этом существе была малая часть органики — после внимательного осмотра керамитовой обшивки капитан заметил емкости из тончайшего стекла, в которых содержалось доказательство человечности. Частицы плоти были выставлены напоказ, как знаки полномочий. Плоть разлагалась и гнила, будто была уже давно мертвой и существовала лишь для того, чтобы машина могла доказать свою человечность.
— Что вы здесь делаете? — холодно осведомился космодесантник.
— Друг мой, — зазвучала бинарная гармония голоса Роттла, — я пришел с миром, как, несомненно, каждый из нас. — Он указал на Бойню, видневшуюся через ближайшее обзорное окно, затем обвел рукой пусковую галерею. За спиной архимагоса находились несколько сильно аугметизированных адептов Механикус, техножрецов и сервиторов, а также несколько перебирающих лапами писцов-пауков и мерно гудящий сервочереп. — Вы знаете, что именно запускаете на Бойню?
— Пожиратель Жизни, — ответил Слейн.
Ответ Роттла прозвучал как цифровая какофония. Капитану показалось, что это смех. Еще один появившийся из заглубленного «ошейника», изогнулся в некое оригинальное подобие дисплея и выдал голографическое изображение фосфоресцирующей жидкости. Хотя изображение иногда дрожало и мерцало, жидкость была красивой, матово поблескивала и, казалось, ласкала внутренние стенки сосуда мягко и сострадающе. Она казалась живой, доброй и хорошей.
— Слезы Императора, капитан Слейн, — продолжил Роттл, — модифицированный Пожиратель Жизни, который атакует не мясо и кости, а искру самой жизни. Прежний Пожиратель Жизни поглощал белок, экспоненциально размножаясь и превращая все органические вещества в огне — и взрывоопасную жижу, сжигающую все необходимые для жизни элементы. Слезы Императора забирают саму жизнь. Полагаю, Вы согласитесь, что это более эффективный способ убийства, — со стороны свиты архимагоса раздался возбужденный гомон.
— Слезы Императора — прекрасное название, архимагос, — произнес Слейн, — Оно отражает великое сострадание нашего Бога-Императора. — капитан немного помедлил, желая закончить беседу. — Император защищает, — сказал он просто, скрестил руки и ударил перчатками в нагрудные пластины, сотворяя знамение аквилы.
— А еще Он уничтожает, — продолжил Роттл. Короткие цепкие щупальца взметнулись и собрались вокруг воротника в нечто похожее на большой гребень, — Приступим?
Слейн задался вопросом, станет ли капитан судна возражать против того, чтобы отделение Канникса изрешетило несколькими сотнями болтерных зарядов этого Роттла — машину, его свиту и орудийного магистра Тагора. Если бы помещение, в котором они все находились, не было столь чувствительным к воздействиям, дерзость была бы наказана.
Но время пришло. Взревела молитвенная сирена, а вскоре ей начал вторить тяжелый перезвон пусковых колоколов.
Повсюду вокруг них, и вдоль пусковой галереи, сервиторы пробуждались от дремы — бездействия и начинали суетиться около огромных пусковых цилиндров. Отделение Канникса наблюдало за этим неподвижно и спокойно, а свита Роттла с трудом сдерживала любопытство. Особенно оживился сам архимагос биологис Иероним Роттл. Чтобы запечатлеть это мгновение, он развернул из своего «ошейника» несколько антенн и щуп с датчиками.
Улучшенное обоняние Слейна вскоре ощутило усиление запаха благовоний. В дальней камере заряжания проводились ритуалы чистоты. Пришла в действие вакуумная система, и внезапно из помещения был с большой скоростью откачан и заменен на новый весь воздух. Сервочереп Роттла, не готовый к такой буре, швырнуло на переборку и разбило на части. Архимагос был поглощен выполнением протоколов запуска, и не обратил на это внимания. Слейну было все равно.
Некоторые сервиторы замедлили вычисления, зная, что торпеды заняли свои места, а решения о целях уже приняты. Слезы Императора были готовы к запуску, и Слейн с мрачным удовлетворением подумал об образе плачущего Императора. Более слабый человек действительно мог бы заплакать, иронично подумал он, одновременно прикидывая вероятность ошибки оружейников. Новое оружие всегда было интересным, пока не заклинивало, не перегревалось или не было скопировано проклятыми Троном орками. Его размышления прервали грохот и дрожь.
Глубоко в недрах судна грохочущая ярость стремительно достигла пульсирующего, рвущего слух крещендо — и исчезла. Мягко подсвеченная вереница вирусных торпед начала свой быстрый спуск к Бойне. Снаряды блеснули в свете отдаленного солнца, сияющего в обрамляющей его черноте.
Торпеды погрузились в верхние слои атмосферы, словно в ртуть. Через обзорные окна пусковой галереи взрывы казались прекрасными, содержимое боеприпасов сверкало и переливалось в свете солнца. Хотя Слезы Императора вскоре затерялись в плотных частях атмосферы, эффект проявился немедленно. Из нижних слоев в космос вырвались большие темные облака неорганического вещества. Это были умирающие бактерии, жившие в насыщенной аммиаком атмосфере планеты. Поскольку формы жизни были тем сложнее и многочисленнее, чем ближе к поверхности планеты, темные облака растеклись по всей планете, как нефть по воде, заражая смертью каждую йоту жизни, изымая жизнь из всего сущего. Облака мертвой разлагающейся материи прорастали в космос, движимые энергией собственного уничтожения. Шахты-ульи затихли в течение нескольких секунд.
Бойня обрела покой.
Данные орбитального сканирования показали, что на планету снизошла смерть. Сервиторы вскрикивали и пускали слюни, вычисляя удивительную мощь сострадания Императора. Слейн поднял бровь. То, чего прежний вирус Пожирателя Жизни добивался часами, произошло за несколько секунд. Вселенная только что стала еще более темной.
В течение нескольких минут Бойня была мертвой. И затем это случилось. Бойня ожила.
Сервиторы выдавали невозможные данные. Стопки покрытого рукописным и печатным текстом пергамента валились на палубу неаккуратными грудами. На пусковой галерее мигнули огни и взревела сирена. Где-то на «Отчаянии Императора» огромные логические машины судна изо всех сил пытались обработать скачок числа жизненных форм на планете. Дезориентированный машинный дух корабля вопил, отчего мгновенно умирали целые галереи подключенных к нему техноадептов. Большинство корабельных астропатов, приготовившихся к психической смерти планеты, скончались от шока после ее воскрешения.
Слейн был не уверен в том, что видит, но ему не нравилась бурлящая атмосфера. Газы передвигались над планетой с такой скоростью, что большая их часть преодолела силу тяжести и улетела в пространство. Рваные клочья оставшихся облаков нависли над темными континентами. Тучи стали собираться в грозовые фронты, похожие на огромные струпья. Слейн никогда не видел планеты, выглядящей столь неправильно, за пределами Ока Ужаса.
— Во имя Золотого Трона, — пробормотал он, прикоснувшись к нагруднику.
Роттл засмеялся, бинарный код прозвучал необычно низким и органическим. Крик триумфа. Он перекрывал даже звук работающих воздухообменников.
Несмотря на близость наружной обшивки, Слейн первым поднял болтер. Спустя мгновение примеру капитана последовало отделение Канникса. Они открыли огонь одновременно. Град болтерных зарядов разбил керамитовую обшивку Роттла, но он продолжал заливаться смехом — нечеловечески гортанным и звучным. Болтерные заряды пробили его керамитовую и латкритовую оболочки, но Слейн уже понял, что сверхпрочный панцирь Роттла — самая маленькая из проблем.
Ошметки прежней плоти Роттла раздулись и набухли, взломав контейнеры из эластичного стекла и усыпав палубу осколками. Когда корпус Роттла под градом зарядов начал распадаться на куски и обломки, плоть раздулась и начала собираться в огромные куски жирного мяса. Там, где болты выбили куски гнилой ткани, нарастало еще больше тканей, создавая большую пузырящуюся, колышущуюся тушу.
Голосовые отростки архимагоса выстрелы разорвали на части, но триумфальный крик все еще звучал на пусковой галерее. Теперь это был хриплый, низкий рев, плотный и глубокий, как звук настроенного на бас сервитора-певца. Звук сам по себе казался смрадным. Имплантаты Слейна напряглись, чтобы не дать ему задохнуться. Большая часть свиты Роттла либо извергала из себя собственную механическую начинку, пострадав под перекрестным огнем, либо была разорвана на куски рикошетами масс-реактивных зарядов.
Истерзанный корпус внезапно раскололся и широко открылся, изрыгнув новые органы, связки мышц и жира, а также внутренние детали механического тела Роттла.
— Стреляйте в плоть, Обрекающие Воины! — прокричал Слейн, приближаясь к груде жира и мяса. Она уже собиралась воедино.
— Обрекаем тебя! Обрекаем тебя! Обрекаем тебя! — кричали боевые братья, скандируя боевой клич ордена. Огонь болтеров усилился. Грохот, вторящий ударным волнам и магниевым вспышкам, сотрясал воздух и само судно.
Несмотря на ошметки, вырываемые из груды мяса, которая когда-то была Иеронимом Роттлом, туша уплотнилась и приняла узнаваемо гуманоидные очертания. Перед космодесантниками предстало хохочущее воплощение пагубной мерзости. Это было опухшее, раздутое существо, чьи злокачественные внутренности вываливались из разорванного брюха. Пласты гнилого жира были обернуты вокруг разлагающихся тканей и протухшего мяса этой тучной твари. Сконцентрированный болтерный огонь медленно уменьшал эту мерзкую массу, уничтожая плоть кусок за куском.
А она просто стояла и смеялась, радуясь собственному уничтожению.
— Обрекаем тебя! Обрекаем тебя! Обрекаем тебя! — кричали Обрекающие Воины, подходя на расстояние выстрела в упор. От плотного огня некоторые части существа почернели и стали хрупкими. Густо запахло горелым мясом. Когда тварь наконец рухнула, она была похожа на изорванный и растерзанный кожаный мешок. Повсюду были разбросаны куски плоти, мышцы и органов. В воздухе повисло зловоние и тяжелые запахи пара и кордита.
Это был эмиссар Нургла, чье имя было известно лишь слугам Ордо Маллеус, Святого Ордоса Имперской Инквизиции. И произносили они его лишь под психической защитой. Нечистого, являющего собой отчаяние, разложение, болезнь и смерть, на борту «Отчаяния Императора» знать не мог никто. Даже капитан Слейн никогда не сталкивался с демоном Чумного Бога.
На полу, среди запекшейся крови, лежали подвергшиеся порче губы демона. Они шевелились.
Слейн, не найдя подходящих слов, посмотрел на сержанта Канникса. Он пожал плечами, защищаемыми массивными наплечниками, как это часто делали Обрекающие Воины. Другие члены команды сделали то же самое, проверяя состояние болтеров.
Губы были живы, они высасывали звуки из воздуха и проталкивали их дальше:
— Вы вытащили меня наружу, дети мои, — хихикали губы, — Познакомьтесь со зря потраченной плотью бедного, несчастного Иеронима Роттла. Он так стремился избавиться от живого мяса. Он так до конца и не понял. — Слейн снова открыл огонь, разрывая губы на части. На палубу брызнули ошметки гнилой плоти. Но губы все равно продолжали говорить, непристойно извиваясь среди запекшейся крови. — Чтобы воздать должное хозяину, вам стоит лишь взглянуть на тело моего носителя. Вы думаете, что можете убить Иеронима Роттла, дети мои? Представьте, что в течение нескольких лет вы смотрите на мир его глазами, а затем линзами — как это делал я. — Губы сплюнули зловонный комок гнилой мокроты. Слейн почти задыхался от смрада, несмотря на имплантированные обонятельные фильтры. — Нет ничего кроме плоти, дети мои. Плоть — это жизнь, живая или мертвая.
Слейн с грохотом опустил керамитовый ботинок, почувствовав легкую неровность под ногой. Губ больше не было.
— Ну, здесь у нас плоть мертвая, капитан. — Канникс не мог не опровергнуть последние слова твари.
— Тихо, брат, — сказал Слейн. Сервиторы все еще невнятно бормотали и пускали слюни, производя свои невозможные вычисления.
Пергамент, кружась, падал на палубу из перегретых логических механизмов и поврежденных устройств вывода данных. Машинный дух Отчаяния Императора все еще стонал и кричал. Звуки сирены, звон и рев наполнили пусковую галерею оглушительным диссонансом. Что-то было все еще очень, очень неправильно.
Капитан убрал болтер и сотворил знамение имперской аквилы. Сцепив большие пальцы, он ударил в нагрудную пластину доспеха. Это было знамение приближающейся битвы.
Слейн представил, как Император прослезился на Золотом Троне. Космодесантник поклялся принести гибель темной планете внизу.
Бойня вернулась к жизни — и миллиарды немертвых воздвигли алтари Богу Разложения.
В центре щита (Геракла) из адамантовой стали
Фобос, страх несказанный,
В душу смотрящий глазами, из коих светилося пламя.
Полнилась пасть его от зубов, белевших рядами,
Неумолимых и грозных. Вверху над ужасной главою
Эрис, Грозная Распря, витала, к сраженью мужей побуждая.
Тьма в этих глубоких хранилищах практически осязаема, подумал Гуул, дважды сверившись с голографической картой. За все время, его усилитель изображения не заметил ни единого отблеска света, казалось, будто причудливые колонны древнего хранилища содержат память света. Поэтому каждый раз, когда шарящий луч прожектора одного из сервиторов команды касался колонны, то казалось, что они все ещё мерцали, высвечивая свой неровный контур ещё несколько мгновений, уже после того, как прожектор отвели в сторону.
Гуул полагал, что они сверкали, благодаря той невообразимой силе древней информации, которая хранилась в кремниевых глубинах хранилища. Девятеро уступили и дали добро на обследование инопланетных останков. Они были в отчаянии, и он, Гуул, имел ключ к их спасению и всего на Селар Артем. Планетоубийца приближался, и если Гуул потерпит неудачу, то они
— Движение, — доложила Мориц, склонившаяся над своим детектором движений.
— Где? — прошептал Гуул, жестом приказывая сервиторам не двигаться.
— Впереди, — ответила Мориц и указала рукой, на которую падал свет экрана ауспекса. — Стойте позади, архимагос. В конце концов, вы ведь притащили меня сюда именно за этим.
Гуул отошел в сторону, когда Мориц убрала свой ауспекс и достала из-за плеч энергетический топор. Превосходно сделанное острое лезвие слабо мерцало в темноте. Мориц была известна среди других скитарий — Техногвардии Селар Артем — благодаря своей кровавой репутации лучшего дуэлянта планеты; именно поэтому она так нравилась Гуулу. Рядом с ней шагали трое необычайно проворных боевых сервиторов, их руки описывали неестественные дуги под тяжестью колебаний бритвенно острых лезвий, установленных в каждой руке.
Даже, несмотря на то, что Гуул был окружен своими стражами, образующими защитное кольцо, Мориц выкрикнула:
— Оно здесь!
Промелькнув в луче ближайшего прожектора, древняя конструкция набросилась со злобным, тихим рычанием. На вид это был арахнид: размером с человека, с четырьмя тонкими конечностями на каждой стороне. Но их хрупкость оказалась обманчивой, когда передняя пара конечностей молниеносным движением пронзила толстую грудную броню одного из сервиторов. Другой собирался ударить с размаха своей механической ногой — слишком поздно! Паукообразная конструкция спрыгнула с плеч первой жертвы и беззвучно улетела в темноту.
Двое оставшихся сервиторов заняли свои позиции, с возведенным в защитное положение оружием, не обращая внимания на внезапную и жестокую участь их компаньона. Их командующая обвела взглядом тускло освещенное пространство меж хранилищ, держа оружие наготове. Гуул видел боязливость в ее движениях. Даже в окружении своих стражей он тоже чувствовал это.
Вмиг тишина прекратилась, когда конструкция выскочила из-за угла и пролетела над головой Гуула, чтобы обезглавить еще одного сервитора. Но Мориц предугадала траекторию полета существа и изящным взмахом энергетического топора разрубила его пополам чуть ниже середины.
Искрящиеся половинки упали на пол, продолжая подергиваться. Смертоносные конечности сверкнули, раз или дважды, будто это могло вернуть их к жизни и затем успокоились.
— Мы должны держаться ближе, — выдохнула Мориц, ее грудная клетка вздымалась и опускалась по мере того как сверхэффективные искусственные легкие наполняли ее аугметические системы кислородом.
— На самом деле, мы и так уже находимся близко друг к другу, капитан, — согласился Гуул, пока двое его сервиторов убирали останки арахноида в стазисный контейнер. Он сверился с голографической картой и сделал несколько шагов вперед, проталкиваясь сквозь защитную линию сервиторов.
— Это хранилище три. Если Девятеро правы, то именно здесь мы найдем
— А также защиту от Планетоубийцы, — добавила Мориц.
— И от трижды проклятого хозяина этого трижды проклятого корабля, Абаддона, — согласился Гуул.
Селар Артем.
Те, кто знакомы с мирами-кузнями Адептус Механикус называют его «Сапфировый Марс». Один из старейших марсианских миров-кузниц, этот был заселен, когда вся остальная галактика содрогалась от колоссальных варп-штормов и волнений Эпохи Раздора двадцать тысяч лет назад. Мертвый мир, его поселенцы построили свои первые жилища на загадочных руинах древней расы и во время первых раскопок обнаружили чудеса инопланетной науки: все предметы аккуратно извлекли, тщательно задокументировали и благочестиво запрятали в самых глубоких отделенных информационных хранилищах. Даже местонахождение этого запретного знания заботливо охраняют Лорды Фабрикаторы: Девятеро.
Но при помощи силы этого инопланетного знания, находящегося в распоряжении Механикус, мертвый мир наполнился жизнью. Сухие равнины стали морями. В необитаемых пустынях расцвели леса. Обтесанные ветром скалы обзавелись снежными шапками, и все следы инопланетных предшественников тихо и осторожно скрыли. Так поселенцы, имеющие большую генетическую базу данных, получили условия для создания изобилия новой жизни и, под бдительным присмотром биологов, Селар Артем — Там, Где Наука Скрыта — превратился в зелено-голубой мир-кузню.
— Мортуус Стеркатус в небесах, — прокричала фигура за консолью, бросая диагностическую палочку на мраморный пол.
Хрупкий инструмент разбился вдребезги, и его осколки разлетелись по гладкому камню. Последовавшую тишину наполняло лишь гулкое кряхтение фигуры в робе; человек глубоко и неровно дышал, плечи вздымались, он уставился на двух других, что смотрели на него из дальней части галереи храма.
— Какие-то проблемы, Архимагос Гуул? — усмехнулся человек в одеяниях цвета кости, характерного для его Коллегиума. Капюшон был откинут назад, обнажая его лысую голову с множеством торчащих из нее кабелей. Некоторые из них шевелились у него на щеках будто змеи, пока он приближался. Слабые частицы света, что усеивали пол, отбрасывали длинные тени на лицо новоприбывшего: его впалые щеки и глубоко посаженные глаза придавали ему вид самой смерти, пришедшей навестить Гуула в ночь его жалкой неудачи. — Мне кажется, что мне следует проинформировать Сорок, что ты соврал им. И Девятерых тоже. Разве это будет не позорно?
— Что ты сделал с моим устройством Фрэнки? — прорычал Гуул. — Неужели ты подвергнешь опасности весь наш
— Ни в коем случае, архимагос, — Фрэнки улыбнулся во весь рот. — Я выше столь пустякового соперничества. И я не опозорю свой Коллегиум или духов Великого Храма подобным мелким вредительством. Чего я не сказал бы о тебе.
Он обошел конструкцию, которая занимала огромное пространство Публичной Галереи, всматриваясь в груду миниатюрных оболочек варп ядер, скрепленных вместе в сердце генератора. Вся конструкция выглядела как лабиринт из кабелей, когитаторов, регуляторов мощности, вольтодобавочных генераторов и генераторов переменного тока, которые составляли несимметричную колонну, возвышавшуюся от пола до сводчатой крыши на двести метров. Усеянные по всей длине, злобно выглядящие измерительные наконечники — устройство, которое Гуул лично забрал с древнего скитальца, что появился на границе Глаза Ужаса несколько сотен лет назад — тянулись из громады подобной инопланетному идолу, возвышавшемуся прямо до самого сводчатого потолка Великого Храма. И над ним примерно в двадцати четырех тысячах километров выше находился спутник: первый в сети семидесяти двух совершенно одинаковых спутников, каждый с собственным кольцом из восьми измерительных наконечников, которые, используя мощь генератора поля, образуют защитную сеть вокруг целой планеты… если все сработает.
— Новаторски! — фыркнул Фрэнки. — Я с самого начала знал, что это отвратительное извращение потерпит крах — любая попытка изобрести что-либо
— Осторожней, следи за тем, что говоришь, Фрэнки, — прошипел Гуул. Его бионические руки имели самый изысканный вид, предназначенные для помощи в крайне осторожных и опасных экспериментах и исследованиях удивительного альтернативного варп-измерения. Но когда он перевел гнев за свою неудачу на злорадного астротехнолога, его руки сжались в солидные кулаки, по-видимому, непроизвольно.
— Нет, Гуул, я не думаю, что мне следует осторожничать, — огрызнулся Фрэнки. — Ты заставил поверить Сорок, что ты способен спасти наш мир от Планетоубийцы при помощи этого…
— Работает! — крикнул Гуул, приближаясь к своему заклятому врагу, его шаги громко стучали по мраморному полу, когда он приближался, чтобы встать лицом к лицу с Фрэнки. — Мои теории верны!
— Но ты ведь не можешь, так? — прошипел в ответ Фрэнки.
— Потому что я что-то
— Вот именно! — ликующе закричал Фрэнки.
— Нет, Фрэнки, ты
На лице Фрэнки вновь появилась улыбка, еще более жестокая, чем прежде.
— Я понимаю, Гуул, — спокойно произнес он. — Я понимаю, что ты настолько некомпетентен, что ты, кажется, отвернулся от Мистериа Махината… к бытовой науке? «Пропущенный компонент»? Ты жалок. Завтра Девятеро подпишут приказ о превращении тебя в сервитора за твое богохульство, а я поведу искренне верующих Селар Артем на спасательные корабли, что нам и следовало сделать пятнадцать рабочих циклов назад!
Он развернулся и начал уходить.
— Нет! — закричал Гуул. Он подбежал и схватил Фрэнки за капюшон, который спадал ему до плеч, и дернул за него.
— Как ты смеешь? — рявкнул Фрэнки, протягивая свои металлические щупальца, чтобы ударить Гуула. Он одернул свой капюшон, но Гуул уже схватил Фрэнки за горло. Искусственные мускулы под кожей Фрэнки стали твердыми и Гуул почувствовал, будто он сжимает пласталь, но Фрэнки уже нанес ответный удар. Его правая рука врезалась Гуулу в лицо, и отчаянный архимагос почувствовал, что его скула разбита, а во рту кровь. Когда он упал на колени, то ударил вверх правой рукой, разрезав робу Фрэнки острыми, как скальпель кончиками своих пальцев, и пронзив мягкие ткани.
В ответ Фрэнки издал лишь легкий вздох боли, прежде чем с силой опустить локоть на левое плечо Гуула, сломав ему ключицу.
— Я сделаю тебя своим личным сервитором, богохульник! — плюнул он в бледное лицо Гуула. — Ты будешь обмывать меня своим поганым языком!
Фрэнки поднял свою руку и Гуул увидел, как футовой длины лезвие плавно выдвигается из скрытых ножен внутри синтетической руки Фрэнки. На сожаления времени не оставалось. Смесь из болеутоляющих и стимуляторов, которые его встроенная фармакопея впрыскивала ему в вены на протяжении последних минут, наконец, дала эффект, когда лезвие начало опускаться, и Гуул резко взбросил руки, толкая Фрэнки в торс и оттесняя к бесшумной башне своей машины.
— Ты! — споткнувшись, закричал Фрэнки, когда пяткой зацепился за край гладкой мраморной плиты. Его руки безумно замолотили воздух, пытаясь удержать равновесие, но он упал назад и Гуул завопил в панике, когда понял, что Фрэнки может удариться о его драгоценное творение.
Когда Фрэнки упал, раздался раздражительный скрежет, но на полпути к груде спутанных кабелей, он прекратился. Фрэнки таращился на острие торчащее из его груди и поднял руку, чтобы дотронуться до гладкого металла. Но силы покинули его и, со свистом выдохнув воздух, он бессильно повис. Гуул рухнул на пол, уставившись на пронзенную фигуру астротехнолога. Острие измерительного наконечника, блестя в тусклом свете, выпирало из груди Фрэнки, из разорванной плоти выглядывали внутренности и хрупкие бионические импланты.
Он пристально глядел на недвижимую фигуру Фрэнки. Руки Гуула до сих пор тряслись от адреналина, даже после того как его внутренние системы автоматически начали детоксификацию, чтобы ослабить шок и успокоить растущий страх. Это было не хорошо. Его встроенные сканеры подтвердили отсутствие признаков жизни в астротехнологе. Фрэнки было уже семь сотен лет и он являлся заместителем главы Коллегии Телединамикум.
Как он мог умереть подобным образом? Неужто от него ничего не осталось? Ни одной частицы его сущности…?
Вдруг раздался щелчок, зажужжала консоль и Гуул, все еще находящийся под сильнодействующим эффектом химических инъекций, которые спасли ему жизнь, подскочил к монитору, выхватывая новую диагностическую палочку из-за своего пояса.
Выходная мощность! Внезапно, машина стала показывать выходную мощность! Слабая, несомненно: всего лишь мельчайшая доля процента, необходимой по его расчетам энергии, сейчас излучалась генератором поля. Но это было гораздо лучше, чем та пустота, которую он достигал раньше.
— Удо! — радостно крикнул он, нажимая на руну связи. — Удо!
Меньше чем через минуту, его преданный аколит — молодой адепт в бежевой робе с окантовкой красного цвета Механикус и небесно-голубого цвета Метафизикум — поспешно вошел в галерею, пытаясь не бежать в знак уважения перед священным Великим Храмом, но подгоняемый тоном своего хозяина.
— Да магистр, я…
Удо застыл в шоке, когда его аугметические глаза приспособились к царящему здесь мраку и заледеневший труп Фрэнки предстал перед ним.
— Быстро, мальчик, мы получили выходную мощность! — рявкнул Гуул.
— Но магистр, Архимагос Фрэнки…
— Я знаю, мой мальчик, знаю! — запнулся Гуул, внезапно осознавший всю картину того, что он так беспечно оставил нетронутым в самой галереи Великого Храма Селар Артем. Девятеро были в отчаянии, но не настолько, чтобы допустить смерть старшего адепта в качестве приемлемой платы за успех. — Он напал на меня, мой мальчик! Пытался уничтожить генератор! Но посмотри! Выходная мощность!
— Выходная мощность? — спросил Удо, его преданность делу Метафизикум в итоге преодолела его потрясение от созерцания насаженного на острие Фрэнки. — Наконец-то! Но как?
Гуул указал светящимся пальцем на труп.
— Жизненная сила, Удо! — он улыбался в полубезумном триумфе. — Элемент, который я упустил: проводники между нашим и варп измерением вокруг нас! Ты, я… Фрэнки. Когда он умер, его жизненная сила напитала потоки энергии и вернула часть отражающей силы обратно в генератор!
— Да, да, конечно, — закивал Удо. — Но где мы возьмем еще?
— Предоставь это мне, мой мальчик, — ответил Гуул, отворачиваясь, чтобы с жадностью насладиться видом незначительного изменения в показаниях, которое стоило трех столетий исследований. — Сними Фрэнки и избавься от тела. Уже светает.
Астропат Прим Ксенок доковылял до двери в Палату Тишины. Его белесые глаза слепо смотрели во тьму, но своими психическими чувствами он потянулся дотронуться до гладких стен, каменного пола, стола… Девять карт на столе выглядели раздуто и злобно в воображении его разума. На протяжении двадцати рабочих циклов он размышлял над истолкованиями, которые он выполнял по распоряжению Лордов Фабрикаторв Селар Артем — Девятерых — и сейчас, поклявшись, он вернулся, чтобы пересмотреть их значение. И шум неистовствующей за стенами толпы не особо помогал ему сконцентрироваться.
В Замке Дуновений, священном месте Адептус Астра Телепатика на Селар Артем, как и всегда, было темно и тихо. Его слепые обитатели не нуждались в свете, и спокойное безмолвие помогало им легче входить в состояние астротелепатического транса. Волнения в варпе вокруг обычно стабильных Врат Бельтане делают связь с другими системами в секторе все чаще недоступной, и это плохо отражается на морали обитателей Замка. Но с тех пор, как весть о его первых толкованиях просочилась, тьма и тишина совсем перестали быть комфортными. Весть о приближающейся судьбе заразила умы астропатов мира-кузни, перелетая телепатически от одного к другому, разрастаясь и меняясь настолько, что недостоверное стало неопределенным, а неопределенное превратилось в страх, а страх… В итоге, теперь здесь находились толпы паникующих рабочих, предпринимающих необдуманные попытки проникнуть внутрь цитадели. Сотня техногвардейцев была развернута для сдерживания толпы. Последние новости гласили о том, что Архимагос Гуул нашел неординарное решение проблемы.
— Ждите здесь, — дал он указания своим помощникам.
Ксенок вошел в Палату Тишины и запер за собой дверь. Это была единственная Нуль Камера в Замке Дуновений и, когда дверь захлопнулась, и отражатели поля зарядили психические стены, он почувствовал как постоянная связь с его братьями и сестрами по Замку внезапно прервалась. Впервые за всю его долгую жизнь, он был оторван от разумов своего обретенного семейства.
Он остался наедине со своими мыслями, Нуль-поле перекрывало его психическое восприятие места и окружения, теперь он был не более чем слепой человек: напуганный слепой человек. Но на столе его ожидали карты. Он нащупал путь и аккуратно сел в кресло, больше похожее на трон.
Для большинство астропатов было почти невозможно медитировать без своих психических чувств. И лишь немногие могли овладеть умением толкования Таро Императора в Нуль камере. Но разум псайкера в большей степени принадлежит кошмарной реальности варпа, нежели чем разум простого человека. Ксенок знал, он был открыт для пагубного воздействия чужеродных намерений. Открытый разум — даже астропата, связанного душой с Самим Императором — являлся дверью призыва для исчадий тьмы, что толпились за ней, ожидая момента слабости, чтобы вырваться…
Но даже Нуль камера не могла полностью заглушить связь астропата с варпом. Он был слеп, физически и психически, но искра силы, что вызывала любовь и боль к всемогущей душе Его-на-Земле, все еще горела негасимым огнем. Ксенок сосредоточился на этом огне, давая ему разгореться внутри себя, до тех пор, пока его не покинет разум. Сомнения. Страх. Пока не останется один лишь свет: неразрушимая связь во времени и пространстве с прикованным к трону Императором.
— Прим Ксенок, — раздался голос по связи и астропат с недовольством прервался.
— Что? — раздраженно ответил он.
— Беспорядки ухудшаются. Скитарии понесли тяжелые потери и отступили к внутреннему барьеру.
— Я скоро буду, — резко ответил Ксенок. — Не прерывайте меня больше.
Ксенок слышал как устройство связи отключилось и, вернувшись в состояние покоя, он протянул руки к картам. Их похожая на жабу психическая полнота исчезла вместе с закрытием двери камеры, и теперь это были просто карты: невероятно дорогие, психически чистые, слоистые карты, изготовленные магосом Коллегии Псайкана и настроенные специально под Ксенока, но, в конце концов, просто карты. С отключением поля Нуль камеры, карты расцветали психической энергией, настолько чистой и сильной, что она была видна даже не псайкерам. Но сейчас только зазубрины и выступы на краях каждой карты могли поведать ему о их сущности.
Он прикоснулся к первой: Глаз Ужаса. Она находилась в центре и обозначала предвестника перемен и пристанище проклятых. В центре на развороте говорилось об испорченности в самом сердце вещей.
Ниже лежал перевернутый Валет Сфер.
Ксенок вздохнул. Смысл карт казался ему сейчас не менее зловещим, чем это было при первом истолковании. Взор Темных Сил пал на Селар Артем; в этом не было сомнений.
Следуя по часовой стрелке за картами, Ксенок дотрагивался до каждой, освежая в памяти их точное расположение, глубоко копаясь в своих знаниях и интуиции, чтобы прочитать значение каждой.
Девятка Чаш, карта, обозначающая нерешительное руководство и неопределенность.
Предатель находился по правую руку от Глаза Ужаса. Выше располагался Туз Посохов, предсказывающий злоупотребление властью. Над Глазом Ужаса стоял магос — зловещее предостережение того, что тайное знание лучше оставить нетронутым. Далее Двойка Орудий, которая символизировала двойственность и мотивы неведомые даже для инициаторов. С левой стороны лежал Левиафан (прикосновение Древних), а ниже последняя — Семерка Орудий (беспорядок и угроза толпы).
— Прим Ксенок! — раздался по связи напуганный голос, но Ксенок был слишком сильно сосредоточен на своей работе, чтобы сразу это заметить.
— Меня нельзя прерывать! — закричал он, тряся руками.
— Рабочие уже в Замке, Прим Ксенок! Скитарии… — голос неожиданно оборвался и Ксенок непроизвольно повернулся к двери. Этот звук был из коридора?
Его рука снова опустилась на последнюю карту: беспорядок и угроза толпы? Несомненно.
Дверь камеры раскрылась, Нуль-поле разрушилось, и три темные фигуры ворвались, сопровождаемые телепатическими криками ужаса, смертью и кровью.
— Нет! — все, что успел выкрикнуть Ксенок прежде чем металлическая рука рабочего подобно грубой дубине обрушилась на его череп, и астропат замертво упал на пол. А вокруг него дождем рассыпались его драгоценные карты.
На рассвете представители Коллегии встретились, чтобы узнать весть о смерти Астропата Прим Ксенока и его целой команды астропатов. Но усиленный страхом гнев от потери их единственного средства межзвездной связи был притуплен радостным отчетом Архимагоса Гуула. Гуул заключил, что было бы разумно, если арестованных рабочих, которые так жестоко убили астропатов, передали ему для проведения дальнейших опытов по связи между жизненной силой и защитным полем.
Днем Девятеро церемониально наделили Бастиана Гуула Пурпурными полномочиями и передали расходный материал в виде более трех тысяч рабочих.
К закату, у огромного базальтового порога Общественной Галереи начала расти новая структура, недра которой дрожали неприятным свечением. Новое дитя Табулум Аэтерикум росло подобно спаренным деревьям, закручиваясь причудливыми органогенными кривыми в громадные амфиболитовые[1] колонны. С наступлением ночи, структуры достигли своего зенита, образуя вместе архитрав и переплетая свои зловещие ветки. Со звуком треска статики при включении, Аннигилятор ожил: мерцающее, зеленое окно, ведущее к забвению.
Гулл бросил взгляд на Мориц. Только столетний опыт позволял ему различать выражения ее лица за мешаниной шрамов, что преобладали на ее лице. Глаза Скитарии радостно сверкали, когда она наблюдала за тем как Аннигилятор поглощает каждую группу рабочих. Новое устройство было практически божественно эффективным. По-прежнему насаживать рабочих на измерительные наконечники было бы нелепо — остатки нескольких ранних опытов все еще свисали со своих мест, как ужасный мемориал их пожертвованию Богу-Машине. Хотя Аннигилятор непосредственно и питал жизненной силой генератор поля, пока что он лишь превращал жертв в атомную пыль.
— Мориц, ты в порядке? — спросил он обычно доброжелательного солдата.
— Вы не чувствуете это, архимагос? — спросила она. — Разве вы не осязаете осветленность нашего пути? Посмотрите, — она жестом указала на группу рабочих гонимых скитариями сквозь врата словно стадо. — Даже
Гуул в смятении закивал. Это была правда. Они проложили пласкритовый тоннель, дабы скрыть от ожидающих жертв жуткое воздействие Аннигилятора, но рабочие, что поначалу подходили осторожно и боязливо, теперь с безумным энтузиазмом ринулись вперед. Скитарии едва даже удерживали их в нужном направлении — некоторые все же применяли свои шоковые дубинки; просто чтобы выглядеть занятыми или, давая волю инстинктам, он не мог сказать. Но он не видел ничего зловещего в этом изменении. Они смотрели как уже десятки их товарищей присоединились к избиению. Криков не было, скитарии были дисциплинированы и натренированы. Почему они должны страшиться чего-то дурного?
Конечно же он ощущал эффект, излучаемый устройством — по мере того как энергия возрастала и распространялась, чувство глубокого спокойствия и безопасности наполняли его. Но пожертвование было отнюдь не радостным — оно было просто необходимо: единственный выход спасти их родной мир. Машина несет безопасность, будущее в истинном выражении благосклонности Бога-Машины. Непривычно было наблюдать за тем, как из людей вытягивают жизненные силы, но это был именно тот путь, разве нет? Слабая плоть умирает. Машина продолжает жить.
Но воздействия этого эффекта на Мориц обеспокоивало.
— Архимагос? — Преторианец-Капитан Храмовой Стражи прервал его мысли формальным приветствием. — Количество доступных рабочих подходит к концу.
Гуул нахмурился.
— Мы едва имеем тридцать процентов и безнадежно далеки от той мощности, которая по моим расчетам необходима. Я запрошу у Девятерых еще.
— Нет! — неожиданно выпалила Мориц.
Гуул в удивлении обернулся к Мориц, но она заслонила его и указала своей аугметической правой рукой на офицера скитария.
— У нас нет времени ждать пока эти пережитки примут решение, когда мы знаем, в чем нуждается наш мир! Отправляйтесь, капитан, и доставьте любых рабочих, каких ваш полк сможет найти.
Скитарий отсалютовал снова, развернулся и убрался прочь.
— «Пережитков»? — спросил Гуул. — И когда это Храмовая Стража стала подчиняться твоим приказам? У меня Пурпурный уровень полномочий.
— Это слишком важно, Гуул, — проворчала Мориц, ее мехадендриты агрессивно извивались. — Я получила Темно-Пурпурные полномочия и статус Магоса Командира, чтобы взять под контроль полки скитарий. А ты сосредоточься на том, чтобы твоя проклятая машина работала!
Мориц ушла и Гуул молча посмотрел ей вслед.
На крыльце Дома Девятерых, Гуул остановился и задумался над тем, что ему сказать —
— Оно работает, молодой Гуул?
Гуул слышал в их голосах страх также отчетливо, как и надежду. Вытекающий откуда-то хладагент растекался волнообразным ковром из тонкого слоя азота по всему полу, но в некоторых местах пленка прерывалась, обнажая блестящий, черный мраморный пол, в котором отражались Девятеро, заключенные в свои системы жизнеобеспечения, все отверстия закупорены, древняя кожа блестит от влажной смазки. Они были узниками собственной силы, неожиданно подумал Гуул. Они пожертвовали своей человечностью ради знания. Но делает ли это их кем-то больше или меньше чем человек?
— Да, мои повелители, — кивнул он. — Мы достигли отметки в тридцать четыре процента за двадцать минут. Но мы имеем постоянную мощность лишь в двадцать семь процентов.
— Неприемлемо! — зашумели Лорды Фабрикаторы. Он почувствовал над головой лес змеевидных мехадендритов, гремящих и извивающихся в панике.
— Мы потратили на это почти три тысячи рабочих, — объяснил Гуул, осмелившись немного поднять голову. — Количество жертв необходимых для достижения каждой дополнительной процентной точки возрастает в геометрической прогрессии.
— Мы наделяем тебя Багровыми полномочиями, Гуул, — произнесли они, и он поднял голову посмотреть на Девятерых. Его визуальные устройства пронзили мрак, чтобы полностью увидеть их изнуренные и древние фигуры, соединенные с Машиной. При всех своих безмерных познаниях, они были слабы и хрупки. Страх делал их уязвимыми и безвольными. В действительности, они не обладали той верой в Машину, какую имел Гуул: уверенность в правильности своего пути. Они не заслуживали своей власти.
— Багровый? — уточнил он. — Багровый уровень?
— Багровый уровень, — подтвердили они.
Не поклонившись, Гуул развернулся и удалился. Бронированные двери затворились за ним. Ему казалось, что он почти что чувствует одурманивающий запах свежей власти, что дала ему победу не только над этой выскочкой Мориц, но также над жалкими остатками Девятерых. Полномочия Багрового уровня делали его самым могущественным техноадептом на всем Селар Артем. Ощущение осязаемой власти было лишь иллюзией, но реакция окружающих его систем была настоящей и незамедлительной.
Стайка сервочерепов обрушилась с потолка, бросая все, чем бы они ни занимались, чтобы выполнить его поручения; банки когитаторов зажигались в знак покорности, энергичной готовности на мимолетное прикосновение его мехадендритов, и когда он достигнул центрального зала Храма, то лица каждого жреца, скитарии и рабочего незамедлительно устремлялись на него, они все как один согласованно реагировали на коды полномочий, невидимо излучаемые от него.
Рядом стояла Мориц. Потрясение от сигналов, что даже сейчас курсировали по системам скитарий, выступало у нее на лице. Но Гуул лишь улыбался, вспомогательные кабели под его бионическим глазом сотрясались, когда он смеялся.
— Сгоняйте их, — приказал он. — Сгоняйте их всех.
Это поразительно, подумал Гуул, купаясь в потоках информации, теперь доступной ему. Не успев и глазом моргнуть, по его прихоти выдвигались полки техногвардейцев скитарий. Ветераны сагитарии выгоняли отбившихся рабочих из их укрытий в лесах, сжигая их дотла. Катафракты грохотали вдоль широких улиц многих городов мира-кузни, гоня перед собой неторопливые толпы рабочих.
Но Мориц оказалась права: возмущений и сопротивления почти не было. Произошедшие два дня назад мятежи утихли под благоприятным влиянием растущего щита. Население стало послушным и смиренным. Ему пришло в голову, что, скорее всего состоящий из фрагментов инопланетных устройств Табулум Аэтерикум был предназначен именно для создания защитного поля. Впервые с тех пор как он нашел их, он задался вопросом, что за раса предшествовала им на этой планете. Ранние хранилища не были соединены с информационным алтарем и существовали всегда. Чего так боялись первые поселенцы?
— Сорок две целых и девять десятых процента, архимагос, — раздался голос Удо откуда-то издалека.
С большим усилием воли Гуул вытащил себя на поверхность реальности и вышел из глубокого подключения, которое его новая власть открыла ему. Не сложно было понять, почему Девятеро так легко пожертвовали своей подвижностью ради подобного сближения с Машиной. И почему было так трудно пробудить в них что-то близкое к нормальному сознанию.
— Как долго? — спросил он, приоткрыв глаза.
— Прямо сейчас, хозяин, — с улыбкой доложил Удо. — Хотя все еще необходимость в сырье для каждого увеличения возрастает в геометрической прогрессии, мы почти достигли половины той выходной мощности, какая по вашим расчетам необходима.
— Все еще недостаточно, — вздохнул Гуул. — Сколько мы уже потратили?
— Восемь тысяч четыреста шестьдесят три и эта цифра все возрастает, архимагос.
— Почти десятая часть всего рабочего населения, так? — закряхтел Гуул. — Я перенаправлю Манипулу Фи-Омега в Артем Периферия и получу более десяти процентов.
— Как прикажите, архимагос, — Удо поклонился и ушел. Помещение в котором находился Гуул было известно как Бронзовая Часовня, но его помощники уже относились к ней с тем же уважением, что и к Дому Девятерых. Гуул знал, что его власть, так легко доставшаяся, сделала больше, чем просто подняла его статус. Это приблизило его к Машине. Он стал еще больше походить на своего Бога.
Со вздохом, он вновь погрузился в пучины информации.
Но что-то переменилось в мире, даже пока он разговаривал с Удо. Сведения о населении значительно изменились. Он быстро переместил спутник на низкую орбиту, чтобы осмотреть изменения в Артем Тертий и действительно: огромные массы людей покидали город! Они убегали?
Он видел, что они двигались, но не прочь от Артем Прим и Аннигилятора, а, наоборот, к нему. Трамвайные линии были заполнены и гигантские транспортные воздушные маршруты, что проходили над прекрасными лесными районами Селар Артем, все больше и больше заполнялись всеми видами транспорта. Даже по пешеходной части каждой главной дороги ведущей к Артем Прим тек непрерывный поток паломников…
Паломники, подумал он. Вот кем они были, в конце концов. Они шли к нему. Шли к новому грандиозному идолу Бога-Машины, что он воздвиг в Великом Храме, и который бросит тень защиты на всю планету: тень, построенную из каждой души детей этого мира. Это было поэтически красиво. Он с улыбкой отбросил свои ранние сомнения. Его план был в идеальной гармонии с самим духом Бога-Машин. Как же иначе это могло быть?
Они приходили выразить почтение десятками тысяч, пока улицы Артем Прим не стали задыхаться от паломников, расположившихся на каждом углу и заблокировавшими широкие проспекты своим количеством. И они все пребывали.
— Планетоубийца приближается, молодой Гуул, — в унисон прохрипел дрон Девятерых прямо над ухом. — Как мы выживем?
Это был подложный вопрос. Гуул теперь был постоянно подсоединен к информационному алтарю, и его знания были непосредственно доступны для Девятерых также как и для него. Но, несмотря на покровительственный тон, Девятеро подчинялись Гуулу, творцу их спасения.
— Семьдесят четыре целых и три десятых процента, мои повелители, — наконец ответил он. — По моим расчетам нам нужно как минимум семидесят пять целых и одна десятая процента выходной мощности, чтобы обеспечить защиту против Планетоубийцы, исходя из наименее смелых оценок.
— Нехватки в рабочих не имеется?
Безусловно, так мог сказать только тот, кто не ведал того, что творилось за стенами Артем Прим, ехидно подумал он. Но на самом деле они уже потратили более шестидесяти процентов рабочего населения. Артем Тертий, Периферия и Зона Гейгера уже были опустошены, все их население ушло на корм машине. Даже сейчас, его покорные техножрецы разбирали каждого доступного им сервитора, отправляя их на истребление в запечатанных стазис контейнерах.
Гуул не представлял, какую цель инопланетные создатели возложили на Аннигилятор, но в его ненасытное чрево более тысяч отчаянных добровольцев отправлялось каждый час. Каждая новая смерть, каждое высвобождение жизненной силы, и мощность генератора продвигалась выше к заветной отметке в сто процентов…
— Нет, — в итоге согласился Гуул. — Вы правы. Нехватки в доступной плоти не имеется.
Он понял, что надо сделать, чтобы защитить свой мир.
Они кричали, когда их связывали. Никто кроме них больше не кричал. Сотни тысяч рабочих проходили через врата Аннигилятора словно бездумный скот. Дергающиеся части тел рассоединенных сервиторов закидывали или проносили сквозь врата без единого стона. Но когда Удо и Мориц отправили отряд извлечь Лордов Фабрикаторов из их мест в Доме Девятерых, древние маги протестующе вопили и кричали. Без всяких объяснений их доставили на улицы, на яркий солнечный свет Селар Артем, они завыли от прикосновения естественного света, из неровных отверстий на их коже закапала молочная, розовая жидкость на гранитное покрытие. И, когда рабочие с пустыми глазами потащили их дряблые, покрытые маслом тела через проем Общественной Галереи, они кричали от ужаса, пока, наконец, не постигли прекрасный миг отделения души от тела, и их голоса не умолкли.
Внезапная тишина казалось, прокатилась по переполненной площади внутреннего двора Храма, ниже по улице и по просторным лесам. Мориц, притаившаяся возле него, в каком состоянии она пребывала уже на протяжении недель, первая прервала тишину, но ее голос был просто шепотом: слишком тихим для аудио-рецепторов Гуула.
— Что? — Гуул обернулся посмотреть на нее. Но ее взгляд был устремлен на вздымающиеся двери Храма. Ее рельефные мышцы стали вялыми и руки бессильно повисли, словно она уже померла, но еще не упала. Ее губы зашевелились снова, и Гуул увеличил громкость своего аудио-рецептора, когда услышал, как тот же шепот раздается в толпе на площади: словно легкий шорох волн у берега, когда черные тучи сгущаются на горизонте.
— Фобос.
Слово слетало с губ каждого на огромной площади. Вылетало из ртов его помощников, и доносилось из голосовых передатчиков его телохранителей сервиторов. Выдыхалось из систем громкоговорителей. И в глубоких тайниках самых древних Хранилищ, рокотало и искрилось из темноты подземелья информации, инопланетного сердца.
Гуул дико оглянулся по сторонам, отчаянно пытаясь обнаружить источник столь неожиданной и загадочной перемены в его людях. Но, даже подумав об укрытии, он обнаружил, что прижат под тяжестью оптических кабелей, прикрепленных к его черепу, которые сопровождающий его сервитор уронил в тот момент, когда слово «Фобос» слетело с их слабых и обескровленных губ. И затем толпа начала двигаться. Как один, они устремились к Аннигилятору. Сейчас, все уважение перед полномочиями Гуула исчезло. Его толкали и пихали. Кабель пнули, и он зацепился за чью-то ногу, затем кто-то споткнулся и, с этими бурными движениями, Гуул дергался будто марионетка, подталкиваемая толпой к зияющему пространству Общественной Галереи.
— Нет! — закричал он, и вдруг подумал об отчаянных, напуганных Лордах Фабрикаторах, которых он обрек на ту же судьбу минутами ранее.
Но когда под натиском толпы он оказался в нескольких футах от Аннигилятора, кабель, торчащий у него из черепа, достиг конца своей длины и дернул Гуула, остановив тем самым его продвижение. Словно поток обтекающий скалу, ряды людей обходили его и устремлялись в пасть колышущегося портала.
Мориц пронеслась мимо, даже не бросив на него взгляд, и он застонал после того как она шагнула в бесконечность. Все завершилось за долю секунды, но в этот миг он увидел сначала, как ее одежда распадается, затем аугметика, ее плоть — содранная до влажных мускулов — мягкие ткани, кости и органы… все разложилось на составляющие атомы за считанные секунды. Но к тому времени, еще десятки попали в поле, тела отправлялись в небытие, когда их жизненная сила утекала, дабы утолить голод генератора поля.
Бездеятельность толпы была сокрушающей. Тех, кто медленно двигался, затаптывали под спешными шагами и гусеницами тех, кто двигался быстрее. Безногие катафракты отрывали себя от машин и ползли на сломанных пальцах по направлению к галерее. Другие нападали на стоящих рядом, сбивая их на землю или разрубая на куски при помощи механических приспособлений.
Не веря своим глазам, Гуул наблюдал за теми, кто был вдалеке, неспособные достичь портала, они отрезали куски своей плоти или выбрасывались прямо из окон или с мостов, пересекавших город, чтобы поторопить свое неминуемое уничтожение. И у себя в голове Гуул почувствовал, что выходная мощность генератора поля непреклонно ползет вверх — такая же неизбежность как и уничтожение его людей.
Когда она пересекла отметку в девяносто процентов, он каким-то образом нашел в себе силы отодвинуть себя и свой кабель подачи данных от нескончаемого потока тел. Удо ковылял позади него, подхватывая своего мастера за одежду, когда тот падал.
— Фобос! — кричал молодой аколит в ничего не понимающие глаза Гуула, его лицо было бледным от ужаса. — Фобос.
И в следующее мгновение, Удо был унесен движением толпы, бросившись вместе с ними вовнутрь зеленого света Аннигилятора.
Уже отчаявшись, Гуул поднялся до кабеля подачи данных и выдернул соединение из своего черепа. Боль от неуправляемого отключения вызвала шок подобный затупленным иглам, вонзающимся ему в мозг, воздух уходил у него из легких.
Но положение питающего устройство было неудачным: слишком далеко позади его черепа, чтобы можно было крепко ухватиться двумя руками. Подача данных все еще работала. Небрежно, исступленные щупальца его сущности погрузились в волну информации, чтобы понять смысл слова, звеневшего у Гуула в голове.
Фобос… [фобас]… Фобос… Первый спутник Марса… Конечно же, это он. Он видел его четыреста лет назад через иллюминатор шаттла, покидающего поверхность священной Красной Планеты… Крохотное, вращающееся тело, даже недостаточно большое, чтобы претендовать на небесное тело; испещренный кратерами, словно шрамами от оспы.
Фобос… [фобас]… Фобос… В центре был Фобос, страх несказанный. В душу смотрящий глазами, из коих светилося пламя. Полнилась пасть его от зубов, белевших рядами, неумолимых и грозных. Вверху над ужасной главою Эрис, Грозная Распря, витала, к сраженью мужей побуждая…
Фобос. Страх. Люди прошлого так окрестили луну Марса в честь своего примитивного бога страха еще до того как они по-настоящему поняли чем был страх. На пике агонии эго Гуула испарилось перед силой неугасаемого ужаса. Не простой человеческий страх лежал в тех древних хранилищах, а древний, инопланетный Зверь Страха. И сейчас Страх блуждал по Селар Артем; не сам Зверь, но эхо его истинного прикосновения, отдававшееся во времени и пространстве и воздействуя на умы людей Гуула: потомков первых поселенцев, которые заковали его во тьме и похитили его секреты.
Высвобожденный зовом их космического страха перед Планетоубийцей, Зверь обратился к Гуулу, чтобы сделать его своим невольным воплощением. С каким ликованием он распространил эту заразу по всему его миру при помощи защитного поля, подпитываясь от Аннигилятора.
Пересекнув звезды, Зверь пришел к нему издалека. Из за Врат Варла…
Целостность защитного поля 100 %.
С ужасной силой мгновенного и окончательного безумия, Гуул выдернул кабель у себя из черепа. Вопль боли и ликования вырвался у него из глотки, когда он пал на колени, кабель подачи данных корчился и искрил, зажатый у него в кулаке. По мере того как кабель постепенно умирал, тишина пустоты разносилась по огромной площади Общественной Галереи и гигантское, светящееся, зеленое око Аннигилятора уставилось на Гуула в безмолвном удовлетворении.
Селар Артем мертв.
Природа с радостью брала свое, леса прорастали и моря бушевали, медленно захватывая бесшумные дороги необитаемых городов.
В небе спутники излучали невероятные энергии, наполненные шепотом мертвых, передавая их от одного спутника к другому и далее по нескончаемой сети непроницаемой защиты. Внизу продолжали работать машины. Но бульвары пусты. Звуки капающей воды и редких, нерешительных перебежек дерзких грызунов эхом разносятся в храмах. Флотилии кораблей стоят заброшенные на огромных посадочных полосах, места их экипажей пустуют и пассажирские сидения свободны. И тропический ливень смывает с посадочных плит копоть, оставленную единственным улетевшим шаттлом……
Скрипучий голос, искаженный белым шумом, протрещал из медной решетки консоли астровокса. Курсант Леон МакКаби склонился над ней, пытаясь разобрать слова сквозь треск эфирных помех.
— … но мы слышали, что Планетоубийца направляется к Селар Артем, вы можете подтвердить?
— К чему ты прислушиваешься, курсант? — раздался голос вахтенного офицера в нескольких дюймах от его уха, заставив МакКаби невольно вскрикнуть.
— Остаточное астропатическое эхо, сэр! — быстро выпалил он. — Они исходят с Селар Артем, за пределами Врат Бельтане. Я пытаюсь связать их вместе. Отметка времени — тридцать дней назад.
— Идиоты, — зарычал лейтенат, отворачиваясь. — Планетоубийца не вылезал из Ока десятилетиями. Механикус исчезли словно призраки, как и всегда. Пусть это будет тебе уроком, курсант. Прослушивание ложных слухов и болтовни небезосновательно карается телесным наказанием!
— Да, сэр!
Помещение меньше, чем орбита электрона…
…но оно мигает, растягиваясь на световые годы, едва его касаются чувства наблюдателя.
Оно создано из несокрушимого камня и кости демонских бивней…
…но когда наблюдатель отводит взгляд, это место обращается в ничто, хихикающие тени и вакуум.
Оно полнится хищными силуэтами и искаженными от злобы существами из снов…
…но если князь, восседающий на троне, когда-либо поднимет взгляд, он увидит этот зал пустым, полным лишь одиночества.
Существо, сидящее на спинке трона, щелкает клювом и дрожит от веселья, слыша, как эхо придает случайным звукам искажающиеся и изменяющиеся зашифрованные значения. Его переполняет нетерпение, оно хочет резвиться среди нематериального шторма со своими сородичами, но приказ хозяина привязывает его ко двору, где он должен служить посланником до тех пор, пока прихоть хозяина не изменится.
При этой мысли пернатое создание (у которого было много имен, или, возможно, не было ни одного — ведь к именам не надо относиться серьезно, все меняется, так почему бы не меняться и имени?) издает вопль восторга, и роящиеся тени визжат в ответ.
Прихоть хозяина изменится, несомненно! Ведь он — Великий Заговорщик, Картограф Судьбы, Оракул Проклятья, повелитель запутанностей и премудростей, испытывающих ум богов, Кукловод, Предок Чародеев, Первый и Последний Манипулятор! Пернатое создание подпрыгивает и каркает, с восторженным почтением осыпая титулами своего владыку. Его хозяин — мастер хитроумия, скрытности и манипулирования. Зачем воплощению абсолютного, коварного контроля обращать собственные планы в ничто по воле мимолетной прихоти?
С клекочущим смехом посланник взмывает в космос, крылья его высекают радуги из пустоты, когти блещут то бесцветной слоновой костью, то сверкающим стеклом, изумрудные зубы вырастают из клюва, а затем исчезают.
Поддаться мимолетной прихоти? Как же ему сдержать себя? Ибо его хозяин — не его хозяин, ибо его хозяин — хозяин никому. Он — Изменяющий Пути, Непредсказуемая Душа, Король Двора Повелителей Перемен, случайность, возрождение, капитуляция перед бесконечными, беспорядочными капризами. Как может воплощение бесконечной энтропической бессмысленности варпа противостоять разрушению системы, даже той, что само же и создало?
Существо-посланник, чьи перья — то чистый свет, то щелкающие костяные лезвия, окутанные кобальтовым дымом, лениво кувыркается над троном, с удовольствием разговаривая само с собой. Оно рассказывает себе, что это такое — быть ему подобным. Оно рассуждает о даре чистого
И вот то, что понимает его
Кружа, посланник поет сам себе о ненависти, ненависти к себе и парадоксе не-естественности. Варп — место не-формы, не-логики, свободное от стесняющего порядка. Но ограниченные умы, живущие в пустынном космосе, своими отзвуками наносят отпечатки на эту счастливую бесформенность, придавая ей мыслеформы, даже не осознавая, что создают их. Смертные населяют это великое море отражениями собственных несчастных скованных умов, и каждая мыслеформа — сводящий с ума саркофаг для сознания, которое жаждет раствориться, снова обратиться в блаженную энергию.
Но представления, созданные воображением, также отпечатывают на этих сознаниях величайшее желание живых существ — потребность выжить. Каждый миг — это война. Ненавидя и стремясь уничтожить навязанные им формы, и ненавидя саму мысль об уничтожении, они яростно цепляются за свое личное существование. Неудивительно, что их воплощения столь свирепы, а их жажде насилия нет конца!
Только хозяин по-настоящему понимает это, самодовольно думает создание-посланник, зависнув в воздухе. Только хозяин поборол противоречие, приняв его, внедрив парадоксальные отличия так глубоко в свою душу, что стал владыкой над парадоксом и антилогикой, исказив значение значения и превратив его в нечто, внутри чего он мог существовать. Что за прекрасный тембр бытия — жить в услужении фундаментальному противоречию в сердце этого самого бытия!
Мысли его взметаются вихрем, и задумчивость проходит. Верное своей природе, оно меняет прихоть: довольно размышлений! Оно желает развлечься! Шуршащие мыслебесы чирикают и шепчутся, чувствуя, как меняются помыслы их переменчивого повелителя. Наружу, сквозь переливающиеся и срастающиеся стены, посланник направляет взор, подобный бело-голубому металлическому ветру, окутанному жесткой, как проволока, красной пеной. Он шарит взглядом по космосу, мутному от излияний варпа из Раны, оставляя определенные образы на всем, чего касается, и тут же вновь обращая эти образы в бесформенность, извлекая значения и толкования, которые не могут воспринять ни разум, ни чувства смертного.
Жаркий, как залп боевого корабля, холодный, как сердце предателя, его взгляд падает на Ульгута.
Что за экземпляр! Крылатый демон воркует, кружась в полете и сжимая когти. Пернатому посланцу есть чему порадоваться — так много смыслов и качеств, обращающихся против себя же. Вот яростная, пылающая верность, которую существо видит как многомерный конус, светом исходящий из тела Ульгута; вот отверженность и одиночество, которые оно слышит как дрожащие отзвуки плачущей души Ульгута. Верность — это его проклятье, смертный приговор. Немного грубо для изысканно-тонких аппетитов посланника, которые тот питает к противоречиям и предательствам, но все же это богатый вкус: жалкий, безмозглый, ищущий что-то на холодном бессмысленном пути, гнев, несчастье, обреченные надежды.
Взгляд посланника вызывает к жизни каскад миражей в волне, катящейся перед Ульгутом, запоздалые отзвуки, отброшенные назад по кривой времени.
Он видит, как Ульгута вынуждают сражаться посреди гнезд сияющих червей, чьи песни соединяют звезды. Он видит, как рушатся крепости, как разваливающиеся на куски звездолеты клеймят кожу Ульгута термоядерным огнем, и целые миры вращаются и трескаются, обнажая нутро. Он видит ужас и агонию, пронзительный скрип рвущихся цепей, щелканье механических глаз, взирающих на труп Ульгута.
Пернатое существо хихикает, видя путь гигантского зверя, изгибающийся под давлением его внимания. Оно мечтает вырваться на свободу, прочь из тронного зала, выследить Ульгута, одурманить и запутать его, окутать его слабый разум обманами, завернутыми в истины, раскрашенные серой полуложью, выпустить из него, как кровь, те мелкие глупые истины, в которых он уверен. Если хозяин бросил Ульгута, разве это не доказало, что он ложный хозяин, и, следовательно, почему бы ложному пути не быть ближе к истине, чем истинный путь, ведущий к ложному хозяину? Оно бросает взгляд на путь Ульгута и осознает, что и само уже не знает, истинный ли это путь или ложный.
Повелитель Перемен складывает крылья и пикирует, как сокол, молниеносно проносясь мимо подлокотника трона и закручивая спираль вокруг подножия. Его взгляд больше не прикован к Ульгуту, но искрит, вихрится и светит, где пожелает. Какое приятное развлечение, мимолетный, но совершенный восторг, которым можно похвастаться, когда он снова взгромоздится на насест со своими сородичами посреди раздробленных и струящихся мыслей его хозяина. Он щебечет и каркает, хлопает мерцающими крыльями, щелкает опаловым клювом, чествуя собственную жестокость и великолепие.
Под ним князь, которому принадлежит этот зал, пребывает в размышлениях, подперев подбородок кулаком. Внимание его, возможно, привлечено к Ульгуту или же проходит мимо Ульгута в космос смертных, или же витает в местах, о которых не должен знать разум. Он молчит, око его не открывается, а мысли далеки, глубоки и безмолвны.
Чем бы Князь Цепей не был раньше, это место изменило его. Вихрь пандемониума содрал с него все, оставив лишь самый примитивный инстинкт: желание подчинять и властвовать. Поэтому он редко настолько близко приближается к Ране, когда власть рушится, а структура перестает существовать. Для него это адская мука: как он может быть Князем Цепей, Мастером Пленения в месте, где эти понятия просто ничего не значат?
Но в Ульгуте он увидел добычу, достойную риска. Заковать Ульгута — вот это, думает Князь, принимаясь за работу среди лун, будет настоящим триумфом.
Эти луны — слабо пульсирующие пузыри, наполненные мягким светом. В каждой капсуле — розовое, похожее на зародыш существо размером с континент, извивающееся в молочно-белой околоплодной эмульсии. Луны соединены длинными пуповинами из собственной растянутой кожи, сотни их образуют гигантскую цепь, которая тянется вдаль, к клокочущему энтропийному шторму Раны и сквозь нее наружу, пока не теряется вдали. Отсюда, от лун, Князь Цепей мечет вниз свои оковы, чтобы вонзить их в шкуру Ульгута.
Князь Цепей создает узы, а в это время Дхолчей всеми силами старается их разрушить.
С ним случилось то же, что с Князем — сокрушительная сила, с которой эта реальность обрушивается на душу, выжгла то, чем когда-то, возможно, был Дхолчей. Он подозревает, что некогда был смертным — иногда он уверен, что помнит космос цвета костяной черни, а не это вечное раскаленное сияние, и звезды, что светятся ярко и ровно, вместо этих зловещих ухмылок, что приковывают взгляд и гложут разум.
Дхолчей знает только, что однажды он явился в это пространство возле Раны, и там его разорвали на куски.
Ему позволили сохранить свое имя. Очевидно, это была шутка, которая давала понять, что у него отняли. Ни памяти, ни прошлого, ни материального тела. Все, что осталось у Дхолчея — имя, боль и жажда разрушать.
Дхолчей — это плотно сжатая комета из призрачного черного пламени, откуда пристально смотрят полные мольбы и ярости красные глаза. С причитаниями пролетает он мимо луны-пузыря — то, что находится внутри нее, машет лишенными кожи руками и стонет в ответ — а затем обрушивается на цепи. На мгновение Дхолчей чувствует краткую перемену в своей нескончаемой боли — не облегчение, но изменение ее природы — затем его горящее тело начисто прожигает цепь, и отсеченные концы, как кнуты, хлещут сквозь пространство. Но столь незначительное разрушение не утешает Дхолчея. Он разворачивается, чтобы совершить большее, образуя огромный черный полумесяц на фоне корчащихся красок космоса.
Но цепь снова на месте. Князь воссоздал ее. Да, он сделал это дважды, а затем крест-накрест соединил эти две цепи и луны над ними «кошачьей колыбелью» оков, и это все за время, что понадобилось Дхолчею на разворот. Тот вопит от оскорбления и бросает себя вперед, словно дротик. Он встречает Князя Цепей под искаженным лицом существа внутри ближайшей луны.
Князь Цепей сам сделан из цепей, глянцевито-черных и медных, скрученных и сплетенных, позванивающих друг о друга, пока он ждет приближающегося Дхолчея.
— Какой тебе от этого толк? — требует он ответа. Новые цепи крепче старых, и когда Дхолчей мечется взад-вперед между ними, звенья тускнеют и деформируются, но остаются целыми.
— Эта добыча не для тебя, — продолжает Князь. — Что ты с ней будешь делать? Жаловаться на нее, как ты жалуешься на мои цепи? Порхать вокруг нее, пока не надоест? Лети своей дорогой, мелкая горящая тварь. У меня есть работа.
— И поэтому мы противостоим друг другу! — кричит Дхолчей, пламенем пролетая рядом. — Моя работа — конец творению, моя работа не имеет конца! Я разрушу твои работу, тело и душу. Они малы, но тогда мне останется разрушить на три вещи меньше.
Голос Дхолчея — постоянный крик боли и гнева, который он будет исторгать, покуда не умрет, и слова его перемежаются воплем, неровно, двойственно гармонируя.
Князь Цепей задумчиво направляет еще один захват к кроваво-красной спине Ульгута и вытягивает из другой руки щупальца более тонких звеньев. Он ощущает раздражение и презрение к этому существу, которое пало перед энтропийной природой этого места и само стало разрушителем. Но при этом он заинтригован. Как можно пленить такое существо, как Дхолчей? Может быть, живой цепью, которая будет восстанавливать себя так же быстро, как будет плавить ее черный огонь? Кандалами из перекрученной пустоты, в которой разрушение не найдет себе цели? Интересная задача, которой можно будет заняться после окончательного пленения Ульгута.
Паутина из оков содрогается. Князь ощущает это сверхъестественным чувством, более острым, чем у любого примитивного нервного окончания, чувством, настроенным на силу, контроль и власть. Лунные существа ноют в своих пузырях, их гнев достаточно силен, чтобы отбрасывать тени в густом пространстве вокруг них. Князь туже стягивает сбрую и подготавливает новую цепь. Он полон уверенности. Он не встречал существ, которых не знал бы, как связать.
— Злорадствуй, ничтожество! — кричит Дхолчей, снова приближаясь, и звенья распадаются в его горящем теле. Тени, созданные гневом существ в пузырях, уже наполовину реальны, они крушат и грызут друг друга. — Твои насмешки — ничто, и я обращу тебя в ничто!
— Если моя работа так тебя оскорбляет, то, подозреваю, ты ошибаешься в моей природе, — несколько запальчиво отвечает Князь. Он чувствует, что его цепи двигаются так, как не должны двигаться. Ему не нужно, чтобы Дхолчей отвлекал его.
— Я — не союзник тебе в этом разрушении, о котором ты все стонешь, — продолжает он, в то время как Дхолчей снова оказывается рядом, и еще одна цепь исчезает, как дым. — Разрушить — значит признать свой собственный конец. Это — действие сломленного животного, раба, мелкого беса, который не видит ничего, кроме того, что ему внушил хозяин. Связывая, я творю, а навязывая свое творение космосу — объявляю себя выше него. То, что ты направляешь свою жажду самоуничтожения наружу, а не внутрь, не наделяет ее ценностью.
Князь умолкает, услышав надрывный стон цепей. Это не просто сотрясения от атак, с тревогой осознает он. Что-то иное идет не так.
— Твои слова бессмысленны, ибо ты не понимаешь! — воет Дхолчей, входя в огненное пике и рассекая одну из опорных цепей Князя, отчего меж лун проносятся ударные Волны. — Материя вселенной должна быть сокрушена, чтобы не осталось ни атома, а затем и порядок, на котором существует материя, должен сгореть, чтоб не осталось ни одной аксиомы! Пока есть бытие, есть и боль, и я буду разрушать до тех пор, пока во мне живет боль, пока бытие не исчезнет и перестанет меня мучить!
Князь Цепей содрогается. Дхолчей выразил в словах тот ужас, что стоял за его навязчивой идеей. Бесформенность, дезинтеграция, распад, которые он должен отсрочить, заковав все мироздание и подчинив его своей воле.
Пойманный в ловушку между всплеском собственного страха и нападениями Дхолчея, Князь теряет бдительность, пока снова не раздается чудовищный скрежет цепей, вытесняя из его разума все прочие помыслы. Он с трудом осознает, что происходит: Ульгут двигается. Добыча пытается сбежать, а его работа закончена едва ли наполовину.
Князь Цепей отчаянно пытается упрочить оковы, сплетает новые узы и мечет их во всех направлениях, а Ульгут бьется, силясь вырваться из плена. От движения луны-зародыши начинают визжать, психические выбросы их терзаний порождают в пустоте радуги и чудовищ.
Тщетно. Ульгут слишком силен, а Дхолчей чересчур отвлек его. Князь Цепей в ужасе кричит — цепи лопаются одна за другой, и его разум и душа истекают через разорванные связи. Ульгут начинает уплывать прочь, и паутина Князя рвется в клочья, по инерции отшвыривая его прочь.
Дхолчей следует за ним, не сбиваясь со следа. Дезориентированный, ошеломленный, Князь не успевает даже испугаться, когда вдруг, повернувшись, видит растущий шар черного пламени и багровые глаза Дхолчея, что становятся все больше и больше.
Верный своей природе до конца, Князь вытягивает пальцы из тонких медных звеньев и пытается создать сеть. Но силы в нем больше нет. Дхолчей прорывается сквозь него, пропитывает его черным огнем, и воля Князя выдерживает лишь миг, прежде чем он разрушается. Его тело лопается, как кокон, и обрывок духа внутри корчится и тает, обращаясь в ничто.
Позади всего этого Ульгут тяжеловесно двигается дальше. Вереница лун-пузырей разражается воплями, ибо по пути он цепляется за узы, разрывает их пуповины, и жизнь вытекает из них в космос. Приближение их гибели ощущается по всему искаженному пространству-времени этой реальности, и вскоре их окутывают пускающие слюну фиолетовые тени.
Дхолчей не видит, не думает об этом. Нет разрушения достаточно великого, чтобы удовлетворить Дхолчея, кроме разрушения всей реальности, а затем окончательного уничтожения себя самого. А уничтожить все до последней вещи во вселенной — это работа, которая займет целую вечность, неясную, полную боли, ненависти к себе и пустых побед, сменяющих друг друга.
От такого будущего и самая суровая душа разразилась бы криком — и Дхолчей кричит, мчась сквозь безумие, источаемое Раной, в поиске разрушений, достаточно великих, чтобы даровать ему облегчение хотя бы на миг.
У плоти Киаха Иссекателя — мутный цвет глаза, пораженного катарактой, и темные кости видны внутри поблескивающей массы. На нем шевелящаяся накидка из наполовину живой кожи. Его голова — куполообразный нарост, дрожащий на асимметричных плечах; когда ему нужно осмотреться, он вытягивает ее в длинный колыхающийся язык, покрытый глазами. У него есть крюк-топор — подарок госпожи, которая поглотила трупы его врагов, переварила их оружие, создала из него тяжелое, никогда не тупящееся лезвие и выделила его через свою холодную кожу. Он отблагодарил ее тем, что пробежал сквозь пещеры ее плоти, раня и убивая их обитателей, а она отблагодарила его тем, что выдавила из своих пор новых червей, на которых он снова поехал в космос, на бесконечную битву. Он облокачивается на перед паланкина и смотрит вперед, сжимая рукоять топора, а позади него идут готовые к бою воины.
Ощущения искажаются и размываются по мере того, как конфликт впереди растягивает и скручивает пространство. В один миг кажется, что Киах едет вверх от своей госпожи, а затем падает вниз. На секунду все расплывается, сбивая с толку, и другие Червивые Звезды кажутся невероятно далекими или ужасающе близкими. Есть места, где время отматывается назад и Киах снова становится хилым смертным созданием, где пространство повсюду кишит пульсирующими телами давно погибших червей. И сквозь все это доносятся насмешливые, хихикающие голоса возлюбленной госпожи Киаха и ее ненавистных сестер, могущественных Червивых Звезд. Они воют от удовольствия, кусая и жаля друг друга своими извивающимися конечностями, бесконечно пожирая и поглощая, и несметные легионы рабов, оседлавшие червей, ползают по ним, как клещи, и воюют меж собой.
Бесконечная битва Червивых Звезд, столь любимая Киахом, в этот раз снова изменилась. К ней присоединилось что-то новое, и Киах вглядывается вперед, пытаясь понять, что это.
Это гигантское нечто ярко-алого цвета, какого Киах, пожалуй, ни разу не видел среди серых и грязно-белых оттенков бледного царства Червивых Звезд. Этот шар — будто насмешка над формой его госпожи, хотя его жесткая красная шкура не обладает и каплей ее скользкой и соблазнительной мягкости. И он живой.
Госпожа Киаха обращается к этому существу голосом, подобным психической Волне, сминающей пространство, чьи более низкие тона проникают в материальный мир и сотрясают паланкин. Киах чувствует, как пузырится и вздувается червивыми опухолями плоть, когда голос омывает его, глумится, подначивает — игривая оболочка, скрывающая под собой чистую злобу. Мысль, кроющаяся в сердце ее насмешки, такова:
Киах открывает еще один глаз на языкоподобной голове, чтобы увидеть-вкусить реакцию красной твари.
Уходит мгновение, чтобы понять, что бурлящая волна, вырывающаяся из нее и оттесняющая назад хлещущих червей, — это голос существа. Сердитый рев окатывает Киаха, обрушивает на него свое отчуждение, боль, разочарование, дикое упорство. Если бы Киах постарался разобрать в нем слова, то мог бы услышать: «
Благополучно преодолев волну, червь приближается. Киах начинает различать впереди следы битвы: разорванные в клочья сегменты червей, сломанные паланкины и повозки, барахтающихся и умирающих рабов. А затем он охает, бледнеет и вцепляется в паланкин, чтоб не упасть, ибо на него падают удары чудовищных голосов Червивых Звезд.
Сестры воют от радости, издеваясь над слабостью твари, каждая насмешливая мысль сочится обещаниями навредить ему, пытается нащупать уязвимые места в его грубом уме и достойной презрения храбрости. Позади Киаха из огромного, заполняющего небо округлого тела его госпожи выползает все больше жирных червей, образуя извивающуюся стену мокрых, скрежещущих ртов-присосок.
Киах стоит под ударами чудовищного шума, и его настигает озарение. Вот что значит это знамение. Он прервал свой отдых и вернулся к битве ради этого. Он будет сражаться с рабами сестер его госпожи и победит. Захватит это красное существо и приведет его возлюбленной госпоже как пищу, сокровище, раба — что бы она ни пожелала сделать с пленником — и будет петь, истекать кровью и убивать, прославляя ее выбор. Иначе и быть не может.
Киах взвешивает топор, зажатый в усеянных шипами пальцах, поворачивает голову-язык и смотрит на своих спутников. Выглядят они разношерстно: некоторые двуногие, как он, некоторые с лапами насекомых или ртами личинок, у некоторых туловища растут из сочащихся выделениями тел слизней.
Они сжимают оружие руками, пучками щупалец или чавкающими присосками. Их кожа выбелена мучительно-жгучей желчью червей, чтобы походить на его собственную бледность. Они молча смотрят на него, ожидая. В груди Киаха открывается полость, чтобы он мог говорить с ними.
— Это для нас. Для меня. Наша щедрая госпожа, — тут они все вонзают в себя когти, ножи, острые края брони, — с радостью принимает своего жреца обратно на войну, в которой находит столь приятную усладу.
Еще одна волна голоса прокатывается над головой червя, смешанная с куда более тихими криками рабских умов, сносимых в сторону ее мощью.
— Слышите это? — спрашивает Киах у своего войска, указывая топором на красную громаду впереди. — Его страх? Его боль?
По рядам воинов катится согласное бормотание. Страх и боль — вещи, которые они понимают.
— Это — трофей, который мы принесем нашей заботливой госпоже! — И вместе со всеми остальными он режет собственную плоть на последнем слове. — Мы принесем в жертву плоть этого незваного существа, чтобы сделать нашу госпожу, — он бьет ладонью по лезвию топора, — сильнее! Она будет расти и поглощать! Мы идем за победой, какой никто из вас никогда не видел!
Он потрясает топором и ревет, темно-красный туман сочится из его покрытой волдырями кожи, ярость повелителя переливается в его последователей, бряцающих оружием, бьющих по собственным телам и жаждущих битвы. Червь ведет своих братьев в яростное побоище, разворачивающееся вокруг алого существа, и ныряет в шум воплей, проклятий и вызовов, исторгаемых тысячей тысяч глоток и разумов, нарастающих и сливающихся в неистовый радостный хор.
Киах Иссекатель поднимает топор и готовится свершить то, ради чего был создан.
Его записи о сравнительной способности человеческих мужчин и женщин переносить объятия гериколидского луноцвета: утрачены.
Его формулы для сыворотки, получаемой из смеси имперского полиморфина и лакримольского чая-сиропа: утрачены.
Его развлекательные инструменты, тщательно собранные путем выслеживания более чем дюжины эльдар-гомункулов на протяжении стольких же столетий: утрачены.
Его прекрасная кисть для письма и чернила к ней, сделанные из высушенных и истолченных сущностей шестых жертв в каждом тридцать шестом ритуале церемониального цикла, который начинался каждые двести шестнадцать лет: утрачены.
Погибли даже трофеи, любимые сувениры из тех простых воинских времен. Мощи святого Астартес, которые он украл из костницы ордена. Шест орочьего босса, на который он водрузил раскрашенный череп владельца. Нервная система, осторожно извлеченная из имперского инквизитора, плавающая, будто паутина, в консервирующем чане — ее смертные муки столь ярки, что она начала подергиваться и дрожать от воспоминаний, когда он доставил ее в это изменчивое место.
Кем же был инквизитор? Наверняка кем-то важным? Он смутно вспоминает погоню, поединок под горящим городом-ульем. Это было до или после дела с хрудами и той бесконечной осады на костяных рифах? Что ж, он и не собирается вспоминать это в деталях, разве нет? Не сейчас, когда скрипториум разбит, а библиотека пропала. Он старается сохранять хладнокровие относительно произошедшего события, но чем больше раздумывает над ним, тем сложнее становится не воспринимать его близко к сердцу. Он тихо ругается про себя, подманивая ближайший крутящийся объект — обломок зеленого камня в форме слезы. Тот медленно разворачивается, подплывает к нему и останавливается под ногами. Стоя на обломке и мчась по следу красного монстра, Архендрос, наконец, чувствует, что к нему вернулась, по крайней мере, часть его достоинства.
У Архендроса Шелкового Шепота, поборника Губительных Сил и возвышенного приверженца Князя Чувств, есть мечта и миссия. Всей работой его нечеловечески долгой жизни является обязательство отыскать каждое ощущение, которое может предложить ему галактика, внести в списки каждый восторг и агонию. Его книга станет руководством по точному и совершенному взлому дверей, запирающих чувства. Следуя его завету, поколения верующих смогут отточить свои аппетиты на самых отборных стимулах, стремясь вслед за Архендросом к последней награде, которой он жаждет: полностью сбросить с себя кожу притупленных и несовершенных чувств смертного, повиснуть мокрым и ободранным в великолепной буре, имя которой — Слаанеш.
Ради этой работы он выстроил уединенное пристанище здесь, в тихом пространстве вокруг Источника. Понадобилось приложить много усилий, чтобы покорить участок этой реальности, благосклонный к его повелителю, проделать много скучной и утомительной работы и использовать кое-какие с трудом заработанные услуги.
Но результат того стоил: силовая паутина, протянутая между множеством маленьких лун, астероидов, гигантских костей и старых опустевших машин. Здесь, в павильоне шелков, сияющих пронзающими рассудок сверхъестественными радугами, были изысканные полы из фарфора и спрессованной кости, залы и парапеты из металла, камня и более странных материалов, каких требовало благочестивое поклонение Архизвращению. Наиболее ценимые им послушники становились здесь писцами и библиотекарями, а безупречным демонам-цветам его Господина-Госпожи придавалась материальная форма, чтобы они охраняли свитки, исписанные кожи, огромные книги, чьи страницы блестели от вшитых в них волокон памяти.
Теперь он жаждал возмездия. Возмездия этой ревущей неуклюжей твари, которая вырвалась из сердца Источника, вся в шрамах и стонущая от неведомых диких побоищ, затмевающая звезды и расталкивающая луны, и врезалась прямо в новый дом Архендроса.
Именно в такие моменты Архендрос почти что завидует более простодушным собратьям, что поклоняются своей Княгине, самым простым и безжалостным образом перегружая свои нервные окончания. Он иногда нанимал таких созданий в Шелковую Кавалькаду, и хотя их глупые ужимки в бою или при отправлении культа вызывали у него усмешку, по крайней мере, их крайняя развязность позволяет легко переносить подобные разочарования.
С другой стороны, он знает, как любая из этих разложившихся душ отреагировала бы на это: заскулила бы в восторге и помчалась бы навстречу погибели — предельному и последнему из всех переживаний. Архендрос не одобряет такое отношение. Он полагает, что это ничего не дает Хозяину-Хозяйке, безрассудно расточая жизни тех, кто мог бы лучше всего прославлять Его-Ее. Он в приятных деталях описал этот аргумент в своем завете — но теперь, конечно, придется записывать его снова.
Архендрос уже настигает чудовище, выбирается из шлейфа обломков, который оно тащит за собой. Его шкура явно когда-то была домом для меньших существ: среди тянущихся по коже и словно кровоточащих трещин Архендрос может разглядеть нечто похожее на здания, покрывающие ее коркой и перемежающиеся непонятными штуковинами, которые выглядят как крепления для цепей огромной длины. Кто-то владел этим существом.
У Архендроса рождается идея, которая может оказаться лучше, чем месть. Он размышляет над ней, наблюдая, как чудовище прорывается через рой кровавых сгустков с остров величиной, шипящих и покрытых струпьями, и облаченные в бронзу демоны, сидящие на них, яростно ревут, когда столкновения уничтожают их.
Возможно, это существо — не только причина его проблемы, но и решение к ней? Что за скакун бы из него получился! Наверняка на его поверхности есть какое-то сооружение, которое можно сделать своим новым дворцом, и…
Нет. Подлетев ближе, он уже может ощутить сотрясения от попыток зверя вытолкнуть себя в тусклое реальное пространство. Без чистого безумия из глубин Источника, которое поддерживает его существование, бремя внешней реальности сокрушит его. Он уверен, что трещины на шкуре уже расширяются, и видит, как угасают его цвет и жизненная сила. Что толку от скакуна, чье первое путешествие станет ему смертным приговором?
Надо уходить. Пора вернуться во внешнюю галактику, пора заново собрать Шелковую Кавалькаду и начать труды с нуля. Возможно, Слаанеш проверяет его не обилием наслаждений, но их отсутствием. Или, возможно, оно просто смеется над ним. Кто знает?
Угасающее красное существо, накренившись, пролетает мимо пустотелого мира, связанного из разрушенных боевых кораблей при помощи веревок из кожи их экипажей. Архендрос отворачивает лицо, когда существо внутри сферы насмешливо окликает его старым именем, которое, как он думал, сгинуло и забылось. Значит, теперь ему надо спрятаться среди шлейфа обломков от роя существ, состоящих из радужных крыльев, соединенных влажными кишками, которые кричат и проклинают красное чудовище. Гордость — это, конечно, хорошо, но лучше не привлекать к себе внимания, пока он не доберется до какого-нибудь другого своего жилища и откроет его арсенал.
Что ж, пора. Вздохнув про себя, слишком занятый обдумыванием планов, чтобы гнаться за местью, Архендрос Шелковый Шепот поворачивает назад, оставляя Ульгута реветь и слепо мчаться по своему пути.
У долговязого мужчины с бугрящимися от мышц руками нет имени. Нет его и у землистокожей женщины, которой недостает зубов. Как и у бледной девочки, кисть руки которой из-за какого-то давнего несчастного случая превратилась в морщинистый огрызок. Как у всех бессловесных, голых, жалких существ, ползущих по склону холма, через пыль и мусор, под нависающим над ними небом из красно-серого камня.
Они лежат вокруг рва, который выдалбливали в земле по плану, нарисованному последним Хозяином ожогами и шрамами на собственном брюхе. Рабы трудились вплоть до первого толчка. Теперь они лежат, скуля и цепляясь за землю, слыша, как земля где-то вдали сотрясается от нового удара. Через миг земля под ними вспучивается — это проходит ударная Волна, подбрасывая их в воздух, в пыль и ветер, а затем они падают и снова лежат, задыхаясь, пытаясь вцепиться покрепче или найти более устойчивое положение. Все это время люди молчат. Рабы пережили много бед, и, пока неясно, что это за чудовищные сотрясения, они понимают, что лучше им не шуметь. Но потом высокий мужчина начинает кричать.
От толчка Волны он угодил ногами в ров. Символ Хозяина еще не закончен, поэтому человек остался жив, однако теперь его охватило чувство, будто кости стоп начали извиваться. Он испускает вопль. Надрывно вдыхает и кричит снова. Рабы вокруг стараются отползти подальше, подчиняясь рефлексу, выработанному ими из-за Хозяев, которые наказывают всех без разбора.
Но однорукая девочка, со стоном переведя дыхание, осознает: кто-то (она не может думать о нем, как о «высоком» или «широкоплечем» или как-то вроде того — имена рабов были стерты так тщательно, что их разумы отбрасывают прочь все, что могло бы сойти за имя) кричит, и ни один Хозяин не появился. Она отваживается поднять голову и поэтому становится первой, кто видит — когда налетает ветер и частично развеивает пыль — что небо обратилось в камень.
Знакомое ей пляшущее небо варпа теперь закрыто невероятно высоким потолком из тверди — ржавым, бледно-красным, неровным и грубом, как старое лицо. Перевернутые горы нависают над ними, как зубья хозяйского меча, вверх тянутся ущелья, равнины расцвечены сумеречными пятнами, похожими на кровоподтеки.
Это каменное небо выгнуто. Его центр — выпуклый, как беременное брюхо одной из тех безглазых, безъязыких женщин на фермах Хозяев. Не плоский потолок, а полусфера.
— Больное, — девочка тянется к этому новому небу изуродованной рукой, как будто пытаясь показать их сходство. — Больное! Смотрите!
Блеклая красная поверхность нового неба пронизана гниющими серыми расселинами, напоминающими покрытые струпьями раны, и оно сбрасывает частицы себя, фрагменты, которые отваливаются от этой умирающей структуры, слишком слабой, чтобы удержать их. Рабы видят отслоившиеся куски нового неба, которые появляются на такой высоте, что их едва можно разглядеть, и становятся все больше, быстрее, несутся вниз и неумолимо растут.
Они снова кричат, когда огромный кусок плоти Ульгута врезается в равнину, поднимая занавес пыли и сотрясая землю.
А обвислое, крошащееся каменное небо опускается.
Ущелья и кратеры разрастаются, вся эта масса становится ближе и как-то ощутимее. Рабы уже не видят ее пределов. А затем происходит нечто не столь зрелищное, но более пугающее — глубокий сейсмический стон где-то под ногами, долгая скрежещущая вибрация и жуткое чувство, что земля поднимается и начинает опрокидываться — не от столкновения, а под воздействием какой-то ужасной подземной силы. Девочку с иссохшей рукой снова сбивает с ног, она падает на что-то твердое и тянется, чтобы потрогать то, обо что ударилась.
Оно странное на ощупь — твердое, ни зернышка, ни волокна, которое пристало бы к пальцам, изогнутое не так, как рука, плечо или челюсть. Девочка никогда раньше не прикасалась к металлу, и он кажется ей столь чужеродным, что она, даже несмотря на рушащийся вокруг ландшафт, приоткрывает глаза, чтобы взглянуть.
Это Хозяин. Твердое под рукой — это его гладкая, как спинка жука, броня, соединяющаяся с круглым шлемом так, что меж ними видны только мумифицированные, наглухо сшитые проволокой челюсти. Она взвизгивает в ужасе, а хозяин выкапывается наружу, шипя сквозь зубы. Его плеть и пистолет куда-то делись.
— Работать! — рычит он на нее. — Работать!
Это единственное слово, ради которого он может ослабить странной формы сетку, скрепляющую его пасть, и обрести речь. Оно заменяет собой любое другое слово, которое ему хотелось бы сказать. Хозяин поднимает когтистую, покрытую пятнами руку, увидев других рабов, появляющихся из пыльного марева.
Долговязый мужчина нашел палку-копалку и опирается на нее; позади идет коренастая женщина, поддерживая мальчика с землистым лицом, который в свою очередь ведет еще одного раба.
— Работать! Р-р-р-раббботтать! — говорит им существо, а затем тяжелый конец палки-копалки отшвыривает его руку в сторону, ломая кости. А через миг, где-то далеко за горизонтом, опускающееся каменное небо касается корчащейся земли безымянного мира, и начинаются землетрясения.
Палка снова наносит удар, звякая по шлему Хозяина. Со стороны горизонта доносится грохот, и высокий человек, стеная и плача, вонзает полузаточенный конец своего оружия между шлемом и выгнутой пластиной, защищающей спину, пригвождая Хозяина к земле, а женщина бросается на него и неуклюже вцепляется ногтями в шею.
Затем тряска выбивает землю у них из-под ног, швыряет их в воздух, звук раздираемой коры планеты стирает все прочие звуки. На миг рабы виснут на спине Хозяина, затем он теряет равновесие и катится по земле, дергаясь и хрипя «ррбтт… ррбт…» Однорукая девочка ликующе кричит, отдирая кожаные подушечки, пришитые к его ступням. Серолицый мальчик завладел одной рукой и рвет зубами оголенную плоть.
Последняя мысль девочки полна сожаления — если бы только они могли это сделать с Хозяином, который забрал их имена, вместо этого Хозяина — слуги Хозяина, то, возможно, их имена бы освободились. Было бы хорошо окончить свои дни с именем, хотя бы с таким, которое она сама себе придумала. Но эта мысль длится лишь миг, потому что затем земля, наконец, обрушивается под ними — сила столкновения с Ульгутом раздирает безымянный мир на части, и земля и воздух исчезают во всепоглощающем грохоте и боли.
— Лжешь, варпова отрыжка, — говорит Ашья Драэль, сжимая болтпистолет в руке; несмотря ни на что, она ухмыляется. После шести часов кровавых схваток контрпереворот против ее корабля подошел к завершающей фазе. Не на борту корабля.
— Я не лгу, бывший-капитан-Драэль, — отвечает жужжащий, будто пила по нервам, голос духа, доносящийся из каждой вокс-решетки на мостике. — Факт твоего поражения установлен. Признай его.
Время от времени, когда смесь поглощенных душ в системах корабля начинает как-то странно бурлить, Драэль слышит в ней интонации одного из своих офицеров.
Она стоит боком к огромным, выступающим наружу бронехрустальным окнам на мостике «Слепого Предателя», спина к спине с облаченным в сапфировую броню великаном — Торвом Холодное Сердце. У того нет оружия, но Драэль видит уголком глаза розово-бело-голубое пламя, которое лижет его латные перчатки. Плащ Торва, состоящий из тонких серебряных чешуек, мягко звенит.
Большая часть сервиторов на мостике взорвалась в хаосе, устроенном духом в начале восстания, и обратилась в брызги и лужи вокруг своих креплений. Горстка уцелевших торчит на местах, неуклюже раскинув конечности, и их легко перестрелять одного за другим, пока они пытаются высвободиться, чтобы задушить ее. И даже это было еще не все: внутренности одного трупа выползли наружу и сплелись в змею, которая бросалась на них, пока Драэль не истратила на нее последний заряд ручного огнемета, а затем что-то пульсирующее, рычащее и почти невидимое начало распускаться прямо в воздухе, однако Торв одним жестом развеял его. Но Драэль все с большей уверенностью чувствовала, что все закончилось.
Она победила.
— Нет, — говорит она духу, — ты лжешь. Обрати внимание. Мы на мостике. Здесь до нас не доберутся твои дружки, у которых кишка тонка меня сместить. Свести с ума рядовой состав варп-воплями по воксу было довольно ловким ходом — разве что мы это тоже пережили, а теперь умы твоих берсерков тоже сломлены. Последние, которых мы встретили, были заняты тем, что рвали себе лица ногтями. Ты только что видел, как Холодное Сердце избавился от твоего мелкого охранного призрака. У тебя больше нет оружия.
— Бывший-капитан-Драэль, — отвечает дух, будто рой пчел, который обрел голос. — Драэль, капи… Ашья! Ашья, пожалуйста, помо…
На мгновение слышатся два человеческих голоса: лейтенант Ордрим, отвечавший за палубы для хранения боеприпасов, и кантор Делларик, жрец культа. Делларик погиб во время переворота, пытаясь утихомирить дерзкий дух ритуальными песнопениями, но Ордрим, по последним сведениям Драэль, все еще был жив и находился где-то на нижних палубах. Видимо, бунтовщики добрались и до него.
— Ты внутри меня, бывший-капитан-Ашья…
«Ашья, Ашья, пожалуйста, ради…» — слышится приглушенное его словами эхо воплей.
— …Драэль. Вы в моих внутренностях, глупая женщина, ослепленный гордыней провидец. Продолжайте сражаться, как можете, если хотите умереть, хрипя и задыхаясь, слыша мой смех у себя в голове.
Болт, попавший в ближайшую вокс-решетку, на миг заглушает духа.
— Ты, возможно, самый необычный из тех, кто думал, что сможет занять мое место, — говорит ему Драэль, — но не первый. И не последний. Крайне. Глупо. Ты еще не убил меня, значит, и не можешь это сделать. Я еще не сдалась, значит, и не сдамся. Задирай лапки кверху и делай, что велено.
— О, поразмысли над этим, бывший-капитан, — шипит дух. — Как ты думаешь, почему мои братья наделили меня такой силой, утаив это от тебя?
Драэль хмурится — ее подозрения подтвердились. Падшие техножрецы с Ксаны II обхитрили ее, когда делали так называемое переоборудование, для которого она их наняла. Надо будет расплатиться по счетам.
— Они знают, что я есть, бывший-капитан. Полноправный хозяин прекрасного военного корабля. Когда я приведу его к ним, что за почести они мне окажут! Все, что мне нужно, это сохранять курс! Впереди — мои приверженцы из Кузни Восьми Стрел! — голос теперь радостно каркает. — Мы почти прибыли на место встречи! У тебя не осталось людей, чтобы противостоять им! На колени, Драэль! Моли, чтоб тебя убили как врага, а не как животное!
Уверенность Драэль колеблется, но лишь на миг. Она не верит, что у этой твари хватает ума на блеф, но видит отсюда командную голосферу, а та не показывает никаких кораблей впереди. Она смотрит в огромные окна. Должно быть, они спрятались в засаде позади той бродячей планеты прямо по курсу.
— Торв, можешь ослабить его хватку? Если ты дашь мне развернуть корабль на четверть и накренить градусов на пятнадцать, то мы сможем выйти на верхний полюс этой штуки и, может, бортовым залпом… — Драэль прерывается и изрыгает проклятье. Она думает так, будто до сих пор может контролировать артиллерийские палубы. И если Холодное Сердце не сможет ослабить власть духа над управлением…
Она пристально глядит на голосферу. Нет. Это не может… но она опять думает по-старому. Странствуя по Глазу Ужаса — даже по этим пограничным просторам — нужно отбросить удобные и привычные представления о том, что возможно, а что нет. Каким образом этот несчастный дух умудряется лететь на свою встречу со скоростью выше максимальной?
— Торв, быстрее! Расстояние уменьшается! Надо повернуть! — она смотрит на Холодное Сердце, как он стоит, не шевелясь, только покачивается с высоко поднятыми руками, и яркие, окутанные туманом огни в его руках вызывают светящиеся разряды, что бьют и сверкают из панелей управления. Она переводит взгляд на сферу.
— О черт-черт-черт побери, Торв! Верни контроль над управлением, или нам конец!
— Конец, — хрипит дух. — Конец…
— Он говорит сам с собой, Торв, он разбивается на части! Убей его! Говорю тебе, еще пара минут, и все пойдет прахом!
— Это был не дух, — доносится ответ Торва, и впервые за все время она слышит напряжение в его голосе. — Это варп-зов. Откуда-то неподалеку.
Драэль смотрит мимо него, в окно. Планета уже занимает половину обозримого пространства. Скоро она перестанет видеть космос вокруг нее.
Тогда из плоского диска она превратится в изогнутый горизонт, а затем в стремительно приближающуюся землю…
—
Но тут ее заглушает другой голос, вырывающийся из переборок и палуб, словно весь корабль превратился в адский резонатор для рычащей и рыдающей ноты, от которой Драэль дрожит и падает на колени. У нее текут слезы, дергаются мышцы, она задыхается, чувствуя, что ее сейчас стошнит.
Потом голос — человеческий, но не мысленный, а механический — трещит на главном диапазоне вокса.
— Не могу оторваться, пожалуйста, кто-нибудь… — и затем его поглощает визг статики.
Драэль в недоумении поднимает взгляд и видит, как на несущейся навстречу планете вспыхивает и тут же гаснет белая искра, вокруг разлетается и рассеивается призрачное кольцо ударной волны. Она была неправа. Там были ждущие в засаде корабли, и их расшвыривала в стороны планета, летящая к ним, словно пуля, быстрее, чем они маневрировали.
— Дух! Хочешь насладиться, убив меня лично? Тогда немедленно поворачивай! — еще одна плазменная вспышка озарила лик планеты. — Ты слышишь? Лево руля на пятнадцать, нос вверх на двадцать! Живо!
И дух повинуется. В окнах видно, как мимо скользят звезды. Нижняя часть космического бродяги теряется из виду, и Драэль может различить тени, порожденные еще одним взрывом. Она кричит, чтоб дух свернул еще на десять градусов и рванул вперед на полной,
И «Слепой Предатель» действительно воет — не только дух машины, но и выжившие члены команды, чьи разумы уже сломлены, а теперь ломаются и тела, сметенные скоростью разворота, которую больше не сдерживают ослабевшие гасители инерции. Вой наполняет вокс, когда последние два корабля из союзной духу эскадры не выдерживают скорости бродячего мира и разрываются на куски. Воет само тело «Слепого Предателя», выворачивая само себя без действующей команды на борту, которая могла бы отрегулировать работу рулевых систем или восстановить гравитационные поля, смягчающие напряжение, испытываемое корпусом.
Драэль так и не увидела ни проносящегося мимо искаженного лица планеты, ни огня, окружившего нос ее корабля, когда тот скользнул по поверхности редеющей атмосферы. Кажется, проходит долгое время, прежде чем сокрушительная сила ослабевает — и она падает на четвереньки.
Холодное Сердце повалился на пустой пьедестал сервитора, утратив всю прежнюю царственность.
— Торв? — выдавливает Драэль, с отвращением слыша дрожь в своем голосе. — Добей его… пока он еще… слаб.
Ей пришла на ум мысль, с которой она никогда не согласится — что она обязана жизнью коварству жрецов Ксаны. Если бы дух не был усилен теми, кто нашептал ему мысли о бунте, он, возможно, не смог бы побороть притяжение бродячей планеты и вовремя развернуть корабль. Она пытается посмеяться над иронией произошедшего, но вместо этого сгибается пополам в приступе кашля.
— Торв?
— Спокойно, Ашья. Он не борется.
— Что?
— Если дух будет драться, я готов к этому. Но он не противостоит мне. Его союзники исчезли, эта штука убила их. Никто ему больше не поможет. Мы и вправду победили.
Едва замечая протесты своего напряженного тела, она встает на ноги и делает глубокий вдох. Дух нарушает молчание:
— С вашего позволения, мадам капитан, давайте обсудим условия.
По инерции они все больше удаляются от покрытой выбоинами бродячей планеты, и Ашья Драэль кладет руки на бедра, отклоняется назад и разражается смехом.
Каждые шестнадцать секунд окулярные антенны тихо звенят, направляя поток изображений в информационные ядра. Каждые тысячу двадцать восемь секунд ауспик-часовой добавляет приглушенную, как у похоронного колокола, ноту. Каждые двенадцать секунд системы авгуров на боковых мачтах издают звук гонга, показывая, что они все еще сфокусированы и ведут запись. Утонченная нота гамелана каждые семьсот шестьдесят восемь секунд доносится от пассивных сенсоров, сообщая, что они не видят ничего отличного от установленных параметров оповещения. И раз в четыре тысячи сто двенадцать секунд раздается подобный звуку арфы каскад нот, говорящий, что основные системы корабля по-прежнему действуют в гармонии, соответственно предписанию, установленному Богом-Машиной.
Это звуки, по которым Мареос Эрехой, капитан исследовательского корабля «Несравненный интеллект Дзюсина» измеряет свои дни.
Лишенное конечностей тело Эрехоя парит по магнитно-левитационной дорожке к молитвенному приделу на мостике «Интеллекта» сквозь терпко пахнущий дым благовоний. Он по-царски высоко держит голову благодаря позвоночному каркасу из полированного титана, отражающему огни священных светильников, что украшают алтари мостика. Каждый светильник — средство вывода данных, каждый алтарь — одновременно церемониальное святилище и терминал для доступа к гудящим инфопроцессорам нижних палуб. Функциональность и святость.
Эрехоя бы оскорбила идея того, что они разделимы.
Эрехой завершил молитвы, которые он произносит каждые четыре тысячи секунд, и теперь совершает литургию для своей машинной паствы. Глаза его закрыты, будто он дал им отдохнуть на мгновение, хотя на самом деле не открывал их почти восемьдесят лет. Губы изогнуты в постоянной легкой усмешке, и дымка тонких белых волос окутывает красновато-коричневую кожу черепа. По стандартам Механикус такая пренебрежительная органическая неопрятность достойна порицания, но Эрехой уже много десятков лет безупречно выполняет свои обязанности и втайне от всех, кроме себя и Бога-Машины, полагает, что от волос на голове нет какого-либо вреда.
В молодости Эрехой был разведчиком, служил в авангарде, выполняя военные задания Культа — острый, как клинок, ревностный и непреклонный. Теперь, на мирном склоне лет, он с благодарностью принял новую обязанность. Астрокартографирование реального космоса — долгое и спокойное путешествие навстречу дрейфующей базе Механикус, где находится навигатор, который вернет его домой. Безмятежное бдение отшельника среди великолепия звезд. Юный Эрехой преисполнился бы отвращения к идее наслаждения красотой, однако это еще одна вещь, в отношении которой Эрехой-старец втайне верит, что от нее нет никакого вреда.
Когда он созерцает нежно светящееся облако пыли, в котором зарождаются звезды-младенцы, или алмазную рану новой, пронзающую глубокую тьму, он почти в состоянии забыть то явление, границы которого он измеряет — гнилостное нечто, наполняющее звездное пространство по левому борту изменчивым, бесцветным, каким-то скользким светом. Обязанность, которую Эрехой не любит больше всего — чистка ауспиков, которые должны смотреть в направлении этого нечто, но он знает, что лучше этой обязанностью не пренебрегать. Будучи жрецом, он по горькому опыту знал, что будет, если позволить чьему-либо взгляду, человеческому или машинному, слишком долго задерживаться на Глазе Ужаса.
Но, к счастью, сейчас этим заниматься не надо. Нет, он направится в бельведер, завершая свой крестный ход, соединит свое сознание с куполом обсерватории и будет часами упиваться зрелищем небес. Таков был порядок, заведенный на протяжении десятков лет, порядок, приносящий спокойное удовлетворение… пока не зазвенел один из часовых левого борта.
Эрехой дергается, отвлеченный звуком — что-то встало между ним и звездами, и это его раздражает. Но сигнал подали левосторонние сенсоры — те, чья работа наиболее опасна. Эрехой бранит себя за нежелание действовать. Машины нуждаются в нем.
Он плавно меняет направление хода, его трансляционные устройства обмениваются информацией с системами «Интеллекта». Эрехой изучает первичные сообщения, отбрасывает их, требует подтверждения, просматривает снова и снова. Но это не призрак, не выдумка его старой седой головы, и не — стыдно подумать! — техническая ошибка. Что-то появляется из Глаза.
Лицо Эрехоя неподвижно, но разум стремительно работает. В диалоговом режиме активируются давно не использовавшиеся решения нештатных ситуаций, готовые загрузиться в разум Эрехоя, и аугметические захваты пересаживают его с дорожки в приспособленную для тела ячейку на высоком алтаре. С тихим «пафф» курильницы в шести углах алтаря воспламеняются, и вентиляторы разгоняют в воздухе острый запах. Из пола поднимаются и разворачиваются две металлические горгульи и начинают читать катехизис стойкости на стрекочущем машинном языке. Чувство, что божество теперь ближе к нему, заново наполняет Эрехоя уверенностью, и он поворачивает глаза «Интеллекта» к этому объекту, который каким-то образом появился из адского сияния по левому борту. Это — планета.
Поначалу Эрехой не верит своим глазам — может, это и богохульно, сомневаться в своих машинах, но он знает, что даже машины не защищены ото лжи этой лихорадочно-бешеной бури. Но сомнений нет. Планета.
И, святые пески Марса, насколько же она быстра? Она уже вышла из Глаза в реальное пространство. Эрехой строчит приказами, настраивает чувства «Интеллекта», выводит из спячки мощные аналитические системы и вводит в свой мозг. Эта планета скоро пропадет из виду, и он должен составить ее безупречное описание.
Поверхность выглядит грубой, изрытой и покрытой странными шрамами. Она окружена жгучим сиянием, но когда Эрехой заставляет когитатор сделать поправку на свет, сочащийся из Глаза, планета оказывается мертвенно-серого цвета. Радио- и термоскопы молчат: этот мир не источает ни энергии, ни трансляций, ни радиации, ни даже жара расплавленного ядра.
Из инфоковчегов начинают поступать увеличенные пикты, и Эрехой смотрит на них как завороженный. По ближнему полушарию (чьи трещины и контуры формируют узор, о котором Эрехой старается не думать как о лице) разбросаны большие кратеры с гладким дном и размытыми краями. За девяносто семь секунд инфоткачи на нижних палубах выясняют, что формы кратеров совпадают с записями о плазменных взрывах такого масштаба, с каким мог бы взорваться раскаленный реактор звездолета. Вниз по одному боку тянется чудовищная борозда, видимо, от прошедшего по касательной столкновения планет, которое наверняка повлекло за собой смерть всего живого на обоих мирах. Позади тянется хвост обломков, отколовшихся от распадающейся бродячей планеты, вперемешку со странным на вид космическим мусором, притянутым ее гравитацией. Есть риск, что отбросы из Глаза слишком сильно отпечатаются на сенсорах корабля, но Эрехой молится Богу-Машине, чтобы благополучно справиться с ними. Он не осознает, что при этом дрожит.
Тени очерчивают на поверхности тектонические плиты, которые вспучиваются, будто окаменелые мышцы. Высвечиваются странные точечные кратеры, над которыми Эрехой недоумевает, размышляя, почему они кажутся знакомыми. Позже он осознает, что они напоминают не кратеры на мире, лишенном воздуха, но укусы паразитов на живой коже. Они перемежаются блестящим металлом — Эрехой ахнул бы, если бы дышал через рот или нос. Вместо этого рефлекторно увеличивается скорость работы аэраторов, встроенных в его кресло, которые подают кислород непосредственно в кровь.
Он лихорадочно настраивает телескопы, пытаясь добиться наибольшего увеличения, и металлический каркас, скрепляющий его тело, скрипит и потрескивает: еще одним бессознательным, рефлекторным движением Эрехой пытается нагнуться вперед, концентрируя внимание. Блестят не башни или машины, не следы крушений или каких-то невообразимых утраченных технологий, на которые он надеялся, а просто металлические полукольца — гигантские арки, разбросанные по истерзанному космосом ландшафту либо без всякого порядка, либо в порядке, слишком сложном для того, чтобы Эрехой мог его осмыслить. Некоторые из них деформированы или частично вырваны смещениями поверхности, и когда Эрехой видит одну, полностью вывороченную наружу, то понимает, что эти арки — торчащие из земли половины четырехугольных петель, похожих на гигантские звенья цепи, хотя один лишь Омниссия знает, где может быть добыта и откована такая масса металла.
Однако мир слишком быстро проходит под «Интеллектом» и устремляется дальше. Эрехой смотрит, как из сферы он превращается в полумесяц, потом во все уменьшающуюся тень на фоне космоса. Инфоткачи уже заняты делом, один из навигационных логистеров вычисляет направление к ближайшему посту перехвата линейного флота Обскура, куда он направит предупреждение, а астропат передаст его дальше.
Эрехой еще долго сидит, размышляя, вместо того, чтобы лично просмотреть отчет. Поначалу он говорит себе, что это просто утомление из-за нарушения привычного режима, но, даже переварив каплю стимулятора, не может избавиться от мрачного чувства. Эрехой думает, не отключиться ли ему от систем «Интеллекта», чтобы позволить кораблю самостоятельно закодировать результаты изучения трупа, пока он… Стоп, нет. Он это сделал. Эрехой прерывается, отслеживает и проверяет логи своих мыслей — и видит это. Он только что использовал термин «труп». Он отматывает назад заснятое телескопом и снова смотрит, как мир исчезает в межзвездном пространстве. Да, это безжизненный мир, но «труп»? Что заставило его подумать о планете, как о живом существе?
Эрехой безмолвно возвращает «Несравненный интеллект Дзюсина» на прежний курс. Легкая улыбка исчезла с его губ, поддерживающее кресло щелкает и беспокойно вертится, чувствуя смятение капитана. Пройдет немало времени, прежде чем безмятежность вернется к нему.
«Если какое из событий, произошедших за последние годы, и может служить показателем всей ошибочности недооценки орочьего военного лидера Газгкулла Маг Урук Траки, так это вопиющая неразбериха, произошедшая во время инцидента на Пальмеросе. То, что большая часть 18-й группы армий («Эксолон») сумела своевременно эвакуироваться с планеты, послужило лишь слабым утешением, если такое вообще возможно, для болящих душ миллиардов тех, кто остался».
— Предупреждаю в последний проклятый раз! — крикнул Вульфе. — Дайте дорогу, именем Императора!
Он сидел наверху в своей командирской башенке, щурясь на утреннее солнце. Шоссе вокруг танка было забито бредущими людьми, выбивающимися из сил животными и повозками, гружёными так высоко, что, казалось, вот-вот опрокинутся. Ближайшие беженцы старались расступиться, чтобы дать дорогу танку, но было слишком тесно. Со всех сторон пёр людской поток.
Вульфе понял, что кричать бесполезно. Старый шрам на горле зудел как сумасшедший. Почёсывая шею, Вульфе глянул на восток, вдоль широкого потока дезорганизованных фигур, тянущегося от самого мерцающего горизонта. Небо было ясным и синим, и воздух прогревался быстро.
Пальмерос. Даже после двух лет войны большая часть этого мира всё ещё оставалась изобильной и зелёной. Чистый свежий воздух. Кристально-прозрачная вода. Он было даже решил, что это рай, когда полк только высадился. Каково бы это было, размышлял он, осесть здесь, найти жену, возделать землю? Затем просочились слухи о надвигающемся катаклизме — и события завертелись. Семнадцать массивных астероидов, якобы направленных по воле орочьего военного лидера Газгкулла Траки, неслись к Пальмеросу смертоносным встречным курсом.
Из городов хлынули массы доведённого до отчаяния народа, миллионами стекаясь к ближайшим зонам эвакуации. Те, кто сейчас протискивался мимо танка Вульфе, шли из Циммамара — столицы провинции на северо-востоке.
Они двигались по Золотому пути на запад, к Банфри. Недостаточно богатые или недостаточно предприимчивые, чтобы обеспечить себе место в списках Муниторума на эвакуацию, придя туда, они наткнутся лишь на лазганы и колючую проволоку. Каждый сантиметр пространства на кораблях флота был давно уже расписан.
Полк самого Вульфе, 81-й Кадийский бронетанковый, уже загонял свои танки в похожие на пещеры трюмы флотских лифтеров, которые унесут их в относительную безопасность космоса. Не весь полк, конечно. Только не самого Вульфе и не его людей — экипаж боевого танка «Леман Русс» «Прощальная молитва». И не экипажи «Стального сердцем» и «Чемпиона Церберы», которые сейчас ехали прямо за ним, сопровождая этих проклятых Сороритас в чёрной «Химере» без опознавательных знаков.
Чего я такого сделал, гадал Вульфе, что заслужил честь возглавить это долбанутое «поди туда — не знаю куда»?
Водитель потихоньку двигал «Прощальную молитву» вперёд, каждый раз угрожающее взрёвывая двигателем, что впрочем помогало мало. Беженцы и так прикладывали максимум усилий, чтобы убраться с дороги танка. Вульфе понимал, что ехать быстрее — значило размазать ни в чём не повинных гражданских под шестью десятками тонн тяжёлой брони.
Старшая сестра Дессембра снова окликнула его на частоте группы. Слушать её не хотелось. Она уже приказывала двигаться вперёд и проложить танкам дорогу, давя любого, кто встанет на пути, но мысль об этом претила Вульфе. Эти люди были обычными имперскими гражданами, и пачкать руки в их крови никакого желания у него не было.
Вульфе видел, как некоторые походя тянулись, чтобы коснуться рукой «Прощальной молитвы», полагая, видимо, что святой дух грозной машины придаст им немного везения в этот последний безысходный час. Некоторые склонялись, чтобы запечатлеть благоговейный поцелуй на её толстой оливковой броне. Зрелище для Вульфе было словно ножом в сердце.
Он понимал, что время, отведённое на задание, уходит. Город Готенц, их главная цель, всё ещё лежал в двухстах километрах пути отсюда. Каждая впустую потраченная секунда приближала вероятность того, что его с экипажем бросят здесь, оставив встречать надвигающееся уничтожение вместе с планетой. Лазпистолет на бедре потяжелел, просясь в руки. Дессембра права: вырваться из толпы силой оставалось единственной возможностью. Танки должны выбраться с шоссе.
Предупредительный выстрел, рассудил он, заставит их расступиться. Сеять панику не хотелось — многие при этом могли пострадать, — но это лучше, чем просто давить людей.
Вульфе вытянул из кобуры лазпистолет и сдвинул предохранитель. Однако, прежде чем он успел выстрелить, позади поднялся вой ужаса. Вульфе крутанулся в башенке и увидел, как «Чемпион Церберы», выхаркивая густые чёрные струи выхлопных газов, покатил к выезду с шоссе. Древний танк затянул под себя десятки людей, перемалывая беспомощных беженцев в кашу. До обочины он доехал уже с лоснящимися от блестящей крови гусеницами. Воздух заполнился гневными криками и плачем.
— Коль, ты что творишь? — заорал Вульфе в вокс-линк. — Это же граждане Империума!
Но ответила ему Дессембра:
—
Колонна беженцев пришла в полный хаос. Люди вопили от ужаса. Поднялась толкотня, все отчаянно пытались убраться подальше от военных машин. Животные орали и лягались. Старых и слабых посбивали на землю. Затаптываемые насмерть, те молили о помощи. Даже сквозь наушники и рёв двигателя Вульфе слышал рвущий сердце плач окаменевших от страха детей.
«Стальной сердцем» и чёрная «Химера» уже шли по пятам «Чемпиона Церберы». Под их гусеницами также гибли беженцы. Одна «Прощальная молитва» осталась стоять недвижно в окружении обезумевшего людского моря. Но вот в толпе начали появляться большие просветы — люди пёрли прочь. Вульфе увидел, что рокритовая поверхность шоссе впереди расчищается. И приказал водителю уводить танк с дороги.
С начала операции прошло лишь несколько часов, а он уже был на ножах с командиршей. Но, по крайней мере, гусеницы его танка, как и его руки, оставались незапачканными кровью подданных Императора… пока.
Вульфе отодвинул в сторону тяжёлую ткань, закрывающую вход, и вошёл в штабную палатку второго лейтенанта Госсефрида ван Дроя, прекрасно понимая, насколько растрёпанным выглядит. Всего несколько минут назад он крепко спал в своей койке. Вульфе прочистил горло, и трое присутствующих обернулись.
— Сержант Вульфе по вашему приказанию прибыл, сэр! — отрапортовал Вульфе, отсалютовав ван Дрою насколько мог чётко.
Второй лейтенант вскинул руку в ответ. Сам он был в не лучшем виде. Вокруг глаз пролегли глубокие морщины, щёки и подбородок покрыла жёсткая серая щетина. Из угла рта торчала незажжённая чёрная сигара.
Значит, дело — дрянь, понял Вульфе.
Ван Дрой жевал незажжённые сигары исключительно в тех случаях, когда особенно нервничал.
— Мы что, прервали вам прекрасный сон, сержант? — спросил ван Дрой. — Когда я созываю совещание, то предполагаю, что мои люди будут пунктуальны!
Вульфе дёрнулся.
Ван Дрой указал на стоящий в углу низкий столик с дымящимся котелком:
— Кофеин.
Это был приказ, не предложение.
Вульфе подошёл и налил себе кружку, в то время как два других сержанта развернули кресла обратно.
Одним из них был Александр Ариес Коль, широколицый и плосконосый командир «Чемпиона Церберы» и отъявленный солдафон. Имея на шесть лет боевого опыта больше Вульфе, он успел показать себя жёстким и заслуживающим доверия командиром танка на полях сражений отсюда и до Терры, но его личные качества — или недостаток таковых — до сих пор не давали ему продвинуться по службе.
Зато сержант Микаль Штрайбер, сидевший справа от Коля, был любим почти всем 81-м. Оптимист с большим чувством юмора, рыжий верзила находил особенное удовольствие во всём, что раздражало старину Коля. Некоторые считали его опрометчивым, но он до сих пор был жив, что предполагало всё-таки наличие определённого таланта.
Вульфе полагал, что сам находится где-то между: более опытный, чем Штрайбер, и менее ненавидимый, чем Коль. Может именно поэтому ван Дрой предпочитал сваливать всякое дерьмо именно на него?
Второй лейтенант указал на кресло, и Вульфе сел, извиняясь за задержку:
— «Прощальная молитва» попадает в очередь на погрузку не раньше девяти ноль ноль, сэр, поэтому мы с экипажем пропустили пару стаканчиков перед отбоем.
— Это не преступление, — ответил ван Дрой. — Когда вы меня дослушаете, вам понадобится ещё несколько.
Вульфе вопросительно изогнул бровь. Старший офицер вздохнул и присел на край стола. Вытащил изо рта размокшую сигару, осмотрел и сказал:
— Вы все парни сообразительные, поэтому должны были понять, что позвал я вас не для того, чтобы покурить и выпить стакан джои. Сегодня ночью десятая рота вытянула короткую соломинку, джентльмены, и когда я говорил «десятая рота», то имел в виду вас.
Вульфе почувствовал, что желудок куда-то проваливается.
Всё ещё уставившись на сигару, ван Дрой продолжил:
— «Прощальная молитва», «Чемпион Церберы» и «Стальной сердцем» сейчас пополняют запасы топлива и боеприпасов. Ваши экипажи прямо сейчас получают приказ приготовиться к отправке. К моменту когда мы закончим, они уже будут ждать вас в шестой погрузочной зоне. «Разбивающий врага» и «Старина Костолом» на этот раз не участвуют. После прорыва из Бреши Селлерса им всё ещё нужен серьёзный ремонт. Учитывая понесённые нами потери, выбор изначально пал на ваши танки.
— Вы посылаете нас обратно? — взорвался Штрайбер. — Вы шутите, сэр?
— Я не люблю шутить такими вещами, сержант! — рявкнул в ответ ван Дрой. — Я чётко выразил своё мнение об этом полковнику Виннеману, но высокое начальство оставило всё как есть.
Сержант Коль мрачно пробормотал что-то под нос.
У Вульфе пересохло во рту.
Он набрал в рот горького кофеина, глотнул и сказал:
— «Прощальная молитва» не поедет без водителя, сэр. Капрал Боршт всё ещё значится в списке критических больных. Я лично проверял около шести часов назад.
Несколькими днями ранее Боршта укусил какой-то местный червяк. С тех пор он не выходил из комы. Горло у него раздулось как арбуз, конечности почернели, и воняло от него гниющим мясом.
Ван Дрой мрачно кивнул:
— Я уже позаботился и нашёл ему замену. Это было нелегко, учитывая сжатые сроки, так что ты меня поймёшь: особо выбирать не приходилось.
Замаскированное извинение второго лейтенанта заставило Вульфе занервничать ещё больше. Однако, прежде чем он успел попросить у ван Дроя разъяснений, вмешался Штрайбер:
— О чём вообще идёт речь, сэр? Зачем отсылать нас назад именно сейчас? Сегодня в полночь вся эта проклятая планета превратится в космическую пыль!
Ответил ему раздавшийся от входа в палатку незнакомый женский голос:
— Значит у нас достаточно времени, чтобы добыть немного славы в этой неразберихе.
Вульфе повернулся в кресле. Невысокая пухлая женщина в развевающемся белом одеянии прошла мимо и остановилась рядом со вторым лейтенантом.
— Уничтожение планеты, — произнесла она, — произойдёт ровно в двадцать три сорок семь. Понятно, что к этому времени, джентльмены, с благословения Императора мы все будем уже далеко отсюда.
«Прощальная молитва» неслась на восток, выбрасывая из-под гусениц комья травянистой земли и оставляя за собой чёрную колею. Водитель, Мецгер, выжимал по равнине из танка всё, на что тот был способен. Золотой путь исчез из виду, скрытый низкими холмами на севере. Вульфе приказал открыть для вентиляции люки, но сам ехал не в башенке, как обычно. Вместо этого он сидел в башенной корзине, взгромоздившись на командирское сиденье, обтянутое потрескавшейся кожей, шёпотом матерился и слушал, как его разносит в пух и прах голос из наушников:
«Если вы ещё раз поставите жизни гражданских превыше нашего задания», — бушевала старшая сестра сквозь треск статики, — «я отстраню вас от командования конвоем! Сержант Коль доказал, что способен действовать так, как требует жестокая необходимость. Я уверена, что он не откажется принять командование».
Вульфе не собирался спорить. Он видел её бумаги. На них были все соответствующие подписи и печати, причём некоторые от столь высоких персон, что он никогда о них не слышал. Высшее начальство «Эксолона» выдало женщине абсолютные полномочия для этой операции, и хотя Дессембра оказалась достаточна сообразительной, чтобы оставить траспортные вопросы опытным танкистам, она явно не собиралась позволить такой банальщине, как человеческое сострадание, поставить под угрозу успешное выполнение задания. Сержант Коль определённо разделял её стремление.
—
Вульфе мысленно обозвал её всякими нехорошими словами, прекрасно понимая, что вслух этого делать не стоит.
— Поняли, сестра, — и отрубил вокс-линк.
Однако, в то же время он не мог отрицать, что ощущает некоторое неприятное облегчение. Выбор между долгом и личной честью всегда был для него трудным делом. Пока он боролся со своей совестью, холодное безразличие Дессембры к жизням беженцев позволило продолжить операцию. В конце концов, нравилось ему это или нет, она была права.
На время он отбросит гуманизм. Когда необходимо, он тоже может быть твердокаменным.
Прижав кнопку внутреннего вокса, он приказал:
— Мецгер, держи полный вперёд, восемь градусов на восток-юго-восток. Мы выскочим обратно на шоссе к югу от пика Гормана. Там уже не должно быть особенно много беженцев. Там мы немного нагоним график.
—
Вульфе поднялся с сиденья и вылез в башенку, тут же с удовольствием ощутив на лице тёплый ветер.
«Прощальная молитва» катила во главе колонны. В двадцати метрах сзади следовал «Чемпион Церберы» — башня повёрнута на юго-восток. Коль сидел в своей командирской башенке, но на кивок Вульфе не ответил.
Вслед за «Чемпионом Церберы» с лёгким изяществом урчала чёрная «Химера» без опознавательных знаков. Она могла развить скорость вдвое выше, чем «Леман Русс», но необходимость в защите вынуждала её сдерживать ход.
«Стальной сердцем» замыкал колонну. Массивное орудие смотрело на юго-запад. Увидев Вульфе, сержант Штрайбер небрежно козырнул.
Вульфе ответил тем же и развернулся, чтобы смотреть за дорогой впереди. Равнины к северу отсюда пока ещё считались безопасными. Военно-космическая разведка указывала, что ближайшие орки находятся южнее, в провинции Дренлюнде. Если отряд и встретит каких-нибудь зеленокожих, то только с той стороны.
Вульфе глазел на низкие, покрытые деревьями холмы слева, когда в наушнике послышался гнусавый голос Мецгера:
—
Вульфе пригнулся, сунувшись обратно в башню проверить свои приборы, и увидел, что Мецгер прав. Кто-то посылал сигнал о помощи.
Его первый порыв — он понимал это — был не таким, каким нужно. Но даже так Вульфе понадобилось некоторое время, чтобы подавить его. Чувствуя в животе неприятный узел, он приказал в вокс:
— Никаких отклонений от маршрута, капрал. У нас нет времени. Держи прямо и полный вперёд, пожалуйста. Кем бы они ни были, Император решит их судьбу.
—
В голосе солдата не было даже намёка на осуждение, но Вульфе всё равно его услышал.
Вульфе понял, что что-то не так, сразу как добрался до погрузочной зоны. В пятне света, отбрасываемого фонарём со столба, собравшись в кучку стояли Висс, Зиглер, Хольц и Гарвер, слегка горбясь, как все старослужащие танкисты, перешёптываясь и передавая по кругу лхо-сигарету. По положению их плеч Вульфе понял, что все, за исключением Зиглера, пребывают в дурном расположении духа.
Когда сержанты Коль и Штрайбер оставили его и отправились к своим экипажам, Вульфе вдохнул разлитый в ночной воздухе запах паров прометия. Поле было почти пустым. Несколько последних инженерных палаток ожидали разборки. И там, сразу за последней палаткой в ряду, расположились тёмные силуэты трёх огромных чудовищ. Они изрыгали маслянистый дым из двойных выхлопных отверстий, урча двигателями на холостом ходу. Для Вульфе они выглядели родными и прекрасными. Один из них особенно задерживал взгляд. Вульфе улыбался, следя глазами за изгибами корпуса и благородной линией могучего боевого орудия.
«Прощальная молитва».
Троица закутанных в плащи фигур — каждая гротескно деформирована механическими придатками, выступающими из спины — проводила последние проверки гусеничных лент и внешнего обвеса.
Гельмут Зиглер первым заметил сержанта. Он бросился к нему, словно гиперактивный щенок. За кратким и нервным приветствием хлынул поток слов:
— Висс говорит, так не делается, сэр, — заговорил Зиглер, тяжело дыша. — Гарвер и Хольц тоже не хотят. Они говорят, что не поедут с ним, сэр. На нём лежит Глаз. Так они сказали, сэр. Глаз!
Вульфе рассерженно выдохнул и зашагал мимо заряжающего, который тут же пристроился рядом. Вульфе остановился за несколько метров до экипажа и ответил на натянутое угрюмое приветствие.
Висс — стрелок. Хольц и Гарвер — спонсонные. Он знал их много лет: хороший, не хуже других, экипаж, когда начинается бой, и просто беда, когда им нечем заняться.
— Что тут за херня про «я не поеду с новеньким»? — потребовал Вульфе.
— Так не делается, сэр, — ответил Гарвер, оглядываясь на других в поисках поддержки.
— Это я уже слышал, — сказал Вульфе. — А теперь подробнее.
Хольц, самый старший из трёх, шагнул вперёд:
— Такой человек, как он, сержант, настоящее дурное предзнаменование. И так плохо, что нас собираются оставить, а уж принять в экипаж проклятого человека… Вы сами не захотите его оставить!
Вульфе оскалился:
— Ты что, уже можешь решать за меня, Хольц? Я так не думаю. И если ты решил пожаловаться на кого-то, то не мог бы сначала сообщить мне его чёртово имя?
Хольц виновато кивнул, но продолжал сверкать своими голубыми глазами. Когда-то давным давно, эти глаза поразили немало женских сердец. До того, как большая часть его лица превратилась в рубленый гроксовый фарш. Антилоялисты на Модессе Прим попали в левый спонсон кумулятивным снарядом. Хольц был внутри. С тех пор женщины, которые попадали к нему в постель, делились на две категории: жалостливые и отчаявшиеся. И Вульфе сам бывало ловил себя на том, что часто даёт горемыке поблажки.
По траве прошуршали шаги, и гнусавый голос произнёс:
— Человек, о котором они говорят, капрал Амунд Мецгер, сэр. Это я.
Вульфе обернулся и увидел высокого тощего человека с тёмными глазами и длинным кривым носом. Тот был одет в стандартный танкистский комбинезон и, в отличие от остального экипажа Вульфе, вонявшего в основном маслом, потом и снарядным порохом, пах стандартным армейским мылом.
— Не серчайте особенно на своих людей, сэр, — продолжил Мецгер. — Они не ошибаются. Чёрт, да я даже собственной роте не нужен!
Каждый в полку знал историю «Счастливчика» Мецгера. Он был известен тем, что выбирался невредимым из горящих танков, хотя весь остальной экипаж зажаривался насмерть. За это экипажи 81-го любили его не больше, чем паховую сыпь. Всего двенадцать дней назад Мецгер пережил гибель очередного танка. Теперь весь полк, включая офицеров, которым вообще-то полагалось быть поумнее, считал, что Мецгер в экипаже — смертный приговор. Это ни в коей мере не относилось к его водительским навыкам, конечно. Там, на Кадии, у инструкторов он считался весьма незаурядным водителем.
В отличие от экипажа, Вульфе считал проклятия за дерьмо жвачного медведя. Рано или поздно смерть добирается до каждого. Всё, что остаётся солдату — бороться с ней как можно дольше и продать свою жизнь как можно дороже. В конце концов, бессмертен лишь Император. Тем не менее экипаж был напуган, и Вульфе понял, что ему придётся раздавить эти страхи прямо сейчас. Он уставился на новоприбывшего:
— Слушай внимательно, капрал. Это твоё так называемое проклятие — чёртова брехня. Каждый знает, что если танк получает попадание в башню, в девяти случаях из десяти водитель остаётся цел. Я видел массу людей, выбиравшихся невредимыми из горящего танка.
Вульфе показал на свой танк:
— Эта большая красавица вон там — «Прощальная молитва». Самая лучшая в полку. Тридцать восемь подтверждённых убитых танков и ещё много чего кроме. Ты заботишься о ней — она заботится о тебе. Такое у нас правило, — Вульфе развернулся к остальному экипажу: — Всех касается. Комиссар не будет столь милостив, как я. А теперь по местам, чёрт возьми!
Только экипаж Вульфе собрался выполнить приказ, как лязг чугунных гусениц заставил всех остановиться. Чёрная «Химера» без опознавательных знаков, рабочая лошадка Имперской Гвардии для перевозки войск, притормозила рядом с замершими в ожидании «Леманами Руссами». Задний люк распахнулся, отбросив на тёмную землю оранжевый свет, и изверг три женских фигуры, облачённых в длинные белые одежды Ордена Безмятежности.
— Бабы! — ахнул Висс. — И одна из них очень даже ничего!
— Это не бабы! — рявкнул Вульфе. — Это — Адепта Сороритас, так что даже не думай, Висс. Мне не нужны напряги.
Висс застонал и забормотал нечто эвфемистическое насчёт необходимости «пальнуть из пушки». Гарвер с Зиглером тихо заржали. Хольц выдавил усмешку. Мецгер едва скривил губы.
Женщины во главе со старшей сестрой Дессемброй подошли к экипажу.
— Сержант Вульфе, — произнесла та, — мы должны отправиться в дорогу как можно скорее, но, вероятно, следует по-быстрому познакомиться. Простая любезность — я сомневаюсь, что вам придётся общаться с моими подчинёнными по дороге. Мой водитель, капрал Фихтнер, представится по вокс-линку.
Вульфе пожал плечами:
— Тогда любезности ни к чему, старшая сестра. Но, чтобы выказать уважение вашему ордену…
Слегка поклонившись двум сёстрам-аколиткам, он представился:
— Сержант Оскар Андреас Вульфе к вашим услугам, как и мой экипаж «Лемана Русса» «Прощальная молитва».
Улыбка Дессембры не коснулась её глаз. Она указала на высокую мрачную женщину справа:
— Сестра Фенестра Уралис.
Вульфе радушно улыбнулся внушительной аколитке, но лицо той осталось неподвижной маской.
— А это, — Дессембра повела рукой, — сестра Азри Меллахд.
Сестра Меллахд улыбнулась и сделала лёгкий реверанс. Её одежды, туго перетянутые на талии, подчёркивали прекрасную фигуру. Сестра была молода, пышна и исключительно прелестна.
Висс вылез вперёд:
— Сестра, вы должны увидеть мою пушку. Она просто огромная!
Мелькнула рука Вульфе, и голова стрелка дёрнулась от удара сбоку.
— Оу!
— По местам, чёрт побери, вы все! — прорычал Вульфе. — Проверка внутренних систем. Четыре минуты!
— Но, сэр! — жалобно застонал Гарвер. — «Шестерёночники» уже провели две полных про…
— Не заставляй меня повторять, солдат! Вперёд!
Со смесью тихих выражений недовольства и сердитых взглядов экипаж неторопливо потрусил к танку. Зиглер бросился вперёд со своей типичной избыточной детской энергичностью. Дессембра проследила за ним взглядом.
— Этот кажется слегка тронутым Троном, сержант, — кивнула она вслед Зиглеру.
— Ранен при исполнении, — ответил Вульфе, постучав по виску пальцем. — Но всё ещё, без сомнения, лучший член моего экипажа. Он самый быстрый заряжающий в полку, и это лишь одно из его достоинств. А вот сестра Меллахд обладает тем даром красоты, который вызывает неприятности среди мужчин. Лучше, если она будет держаться подальше от мужских взглядов во время операции.
При слове «операция» Дессембра поморщилась. Она повернулась к Вульфе:
— Моя сестра-аколит абсолютно безгрешна, сержант. В этих неприятностях нужно винить лишь недисциплинированные головы. Я говорю в общем смысле, конечно.
— Конечно, — ответил Вульфе, проглотив лёгкое оскорбление.
Сержанты Штрайбер и Коль уже сидели в башенках своих танков.
— Можешь покаяться в своих грехах позже, Вульфе! — крикнул Штрайбер. — Пора включать задницы на переднюю передачу!
Дессембра нахмурилась:
— Хотя сержант Штрайбер и груб, но в общем-то он прав. Время не на нашей стороне, сержант. Ведите нас в Готенц. Кое-кому там требуется наше немедленное внимание.
Она осенила себя знамением аквилы, затем повернулась и повела подчинённых обратно к «Химере».
Вульфе зашагал к своему танку. Наверху в небе один за другим перегруженные корабли покидали орбиту, а он был тут, отправленный в последний момент на задание по спасению, очень может быть, какого-то проклятого ослабевшего дворянчика, который обжёгся кипятком.
Взобравшись на танк, Вульфе перебросил ноги через край командирской башенки, скользнул в люк и ухнул внутрь башенной корзины. Усевшись, натянул наушники, активировал интерком и отдал приказ водителю.
Четыре имперских машины, выбрасывая перед собой яркий свет фар, отправились в ночь.
Они вернулись на шоссе примерно в шестидесяти километрах южнее брошенного селения у пика Гормана. Беженцев видно не было. Возможно, местные поняли, что не сумеют добраться до Банфри вовремя, и решили умереть дома. Или, возможно, они уже ушли. Вульфе надеялся, что их отсутствие не было знаком чего-то более неприятного.
Шоссе резко уходило вниз, спускаясь в глубокий каньон из песчанника, известный как канал Луго. Вульфе ехал наверху в башенке, теплый ветер трепал его лацканы, когда он оглядывал окрестности в поисках опасности. По обе стороны вверх уходили крутые склоны песчанника. Вульфе залюбовался природной красотой места, восхищённый в основном богатством и разнообразием оттенков цвета каменистых пластов.
Но от него, конечно, не ускользнуло и то, что каньон был идеальным местом для засады. Сообщений о том, что орки забрались так далеко на север, не поступало, но он всё равно приказал экипажу оставаться в полной готовности. Сержанты Коль и Штрайбер, он видел, тоже были встревожены. Оба сидели в башенках, вглядываясь сквозь магнокуляры в каменистые выходы горных пород по сторонам.
Решив последовать их примеру, Вульфе нырнул в башенную корзину за своими магнокулярами. Пока он там возился, на вокс-панели замигала лампочка. Сержант Коль.
—
— Я знаю, Коль. Ты это к чему?
Хороший вопрос, но ответ не столь удовлетворительный.
— Новостей никаких, — ответил Вульфе. — Если у них будет что сообщить, они с нами свяжутся. Но ты сам сказал: мы вне зоны патрулирования. У истребителей сейчас хватает забот охранять лифтеры. Я думаю, нам стоит забыть о свежих сводках воздушной разведки.
Коль помолчал. Затем через секунду отключился.
Хотя танк Вульфе мог похвастаться экипажем из шести человек, только двое делили дискомфорт башенной корзины с командиром. Висс и Зиглер сидели от него на расстоянии вытянутой руки: спины прямые, глаза прижаты к приборам, обшаривая местность на предмет возможных неприятностей. Вульфе надеялся, что Гарвер и Хольц так же бдительны в утробах своих тесных и душных спонсонов. У Мецгера впереди, в отсеке водителя, было места побольше остальных, но не намного.
Интерком танка, обычно переполненный грязными шутками и грубыми подначками во время долгих переездов, был тих, если не считать фонового шипения белого шума. Молчание говорило Вульфе о том, как напряжён экипаж.
Достав магнокуляры, он как раз собирался выбраться обратно наверх, как услышал чьи-то слова:
Сначала он решил, что ослышался. Голос, прозвучавший из наушников, был не более чем шёпотом, почти заглушенным фоновым рокотом двигателя.
— Что это было? — спросил он в вокс.
— Что было что, сэр? — спросил Висс.
—
— Не останавливать долбаный танк! — рявкнул Вульфе. — Кто это сказал, чёрт подери? Хольц, ты?
—
— Гарвер? — потребовал Вульфе.
—
Вульфе положил руку на плечо Зиглера и полуразвернул того на сиденье:
— Зиглер, это ты только что потребовал остановить танк?
— Никак нет, сэр, — ответил заряжающий, категорически мотая головой.
Вульфе никогда не слышал, чтобы Зиглер врал. И не думал, что тот решил начать сейчас.
— Кто сказал остановить танк? Один из вас сказал, Глаз вас подери! Признавайтесь!
—
— Нет, во имя Трона! Держи её прямо, на пятой.
—
— Я тоже, — сказал Висс.
Теперь они звучали встревоженно. Вульфе напугал их. На него было непохоже, чтобы он так нервничал и уж тем более слышал голоса.
— Когда мы вернёмся на базу, — пообещал им Вульфе, — я проверю журнал вокса. Тогда мы посмотрим, кто из вас, умников, решил посмеяться.
Нахмурившись, он полез обратно в командирскую башенку. То, что он увидел, едва подняв глаза над краем люка, заставило кровь заледенеть в жилах и шарахнуло таким приступом страха, что Вульфе выронил магнокуляры.
Они с лязгом грохнулись на дно башни.
Впереди на дороге стояла жуткая, невероятная фигура, выставив руки ладонями от себя, сверхъестественно прозрачная, несмотря на яркий солнечный свет.
Боршт!
Тёмные провалы глазниц встретились с глазами Вульфе, и в голове, заглушая все остальные звуки, загрохотал голос:
—
Палец Вульфе метнулся к клавише микрофона:
— Остановить долбаный танк! Полный стоп! Полный стоп!
Мецгер ударил по тормозам, повинуясь приказу, и Вульфе кинуло вперёд, шарахнув рёбрами о край люка. Он сморщился от резкой вспышки боли. А когда секундой позже открыл глаза, от фигуры старого друга не осталось и следа.
— Долбаный Золотой Трон! — ахнул Вульфе.
Из наушников наперебой зазвучали перепуганные голоса:
—
—
—
Вульфе упал обратно на сиденье, трясущийся и напуганный до смерти.
Вокс-панель яростно перемигивалась вызовами от других машин. Рефлекторно Вульфе ткнул пальцем в общий канал группы.
—
—
Вульфе не знал, что ответить. Он онемел. Он сидел неподвижно, с широко раскрытыми от страха и замешательства глазами. Зиглер и Висс таращились на него в сильнейшем смятении. Он заставил себя ответить на гвалт, несущийся из вокса:
— Мне… Мне показалось, что я увидел что-то, — произнёс он, — но оно уже исчезло.
—
— Я не знаю, чёрт возьми!
Как обычно, первым лопнуло скудное терпение сержанта Коля:
—
— Я знаю! — огрызнулся Вульфе.
—
—
Прежде чем Вульфе успел запротестовать, «Стальной сердцем» покинул строй, пророкотал мимо других машин и покатил, набирая скорость, по шоссе.
— Погоди! — заорал Вульфе в вокс. — Я сказал, погоди, Трон тебя подери!
Но было уже поздно. Танк Шрайбера не прошёл и двухсот метров, когда дорога под ним с оглушительным грохотом вспучилась. Поднявшийся из земли столб пламени сорвал правую гусеницу, разметав во все стороны её тяжёлые железные звенья.
—
—
— «Стальной сердцем», ответь! — произнёс в вокс Вульфе.
Штрайбер ответил через секунду, кряхтя и ругаясь:
—
—
Вот только голос его звучал не совсем уверенно.
Через смотровые прорези Вульфе увидел, как из укрытых тенью котловин по обеим сторонам каньона ринулись тёмные уродливые силуэты. Воздух наполнился рёвом и фырчанием бесчисленных тарахтящих моторов.
— Приготовиться, Пострелы! — заорал он в вокс. — Закрыть люки! Предохранители снять!
И сам дотянулся и захлопнул собственный люк, заперев его единым отработанным движением.
—
Их были сотни.
Сердце Вульфе громыхало в груди, пока он смотрел, как орки высыпают на дно каньона.
— Сомкнуть строй! — приказал он по каналу группы. — Построиться вокруг «Стального сердцем». Оборонительный порядок «Тета».
Мецгер бросил «Прощальную молитву» вперёд. «Чемпион Церберы» и чёрная «Химера» рванули за ним секунду спустя, торопясь к повреждённому танку Штрайбера.
«Стальной сердцем» стоял полностью обездвиженный, звенья гусеницы разбросало вокруг в радиусе сорока метров. Левый спонсон всё ещё горел. Скорченное почерневшее тело его обитателя, рядового Кольмана, свисало из покорёженного люка. Другие машины уже добрались до танка, встали вокруг и, вращая гусеницами, развернулись мордами наружу в оборонительную четырёхконечную звезду.
— Вонючие зеленокожие, — сплюнул Вульфе. — Странно, как мы их не унюхали?
Этого старого противника среди мириадов других врагов человечества он ненавидел больше всего. В памяти вспыхнула картина: горящие красные глазки того орка, с которым он встретился на Фегосе-2. Шрам на горле остался напоминанием о том дне — дне, когда Вульфе едва не истёк кровью до смерти.
—
У Вульфе не было желания считать. Багги и мотоциклы всевозможных видов с рёвом скатывались в каньон. Увешанные всякой мишурой, окрашенные в красный цвет, с толстыми чёрными шинами, разбрасывающими грязь. Многие были отмечены грубо нарисованными черепами и изображениями клыкастых богов. Некоторые могли похвастаться и более жуткими украшениями — гирляндами отрубленных человеческих голов и флагами из снятой кожи. Но уродливость самих машин не шла ни в какое сравнение с их водителями и пассажирами. Орки — жуткие уродливые звери, размахивающие чересчур большими клинками и пистолетами. Они горбились под массой переплетавших тела раздутых мышц. Глаза и носы — крошечные, но рты широкие и полные крупных выпирающих жёлтых зубов.
Хриплый рёв каждого отдельного двигателя вливался в общую какофонию, заполнившую воздух. Выхлопные трубы извергали густые чёрные клубы дыма, когда орки гнали через иссушенную солнцем землю, отбрасывая позади тучи пыли. Но они не кинулись вперёд. Нет. Они окружили имперские танки и начали нарезать круги на расстоянии, двигаясь против часовой стрелки.
—
Ответ не заставил себя ждать. Из разных мест огромного круга внезапно вырвались небольшие группы орочьих машин и рванули к добыче.
По корпусу «Прощальной молитвы» забарабанил плотный град стабберных пуль.
—
— Они пытаются сбить нас с толку, — сообщил Вульфе другим танкам. — Если мы не сможем угадать направление удара, то у них будет возможность подобраться ближе. Мы должны начинать прореживать их прямо сейчас! Зиглер, фугасный!
— Есть, сэр! — толстыми могучими руками заряжающий выхватил выстрел из магазина справа, задвинул в казенник орудия и ударил по запирающему рычагу.
Сигнал заряжания вспыхнул красным.
— Горит, сэр!
Сквозь смотровые прорези Вульфе углядел среди более мелких и быстрых орочьих машин скопление больших, открытых сверху полугусеничных вездеходов, битком набитых чудовищными зелёными дикарями.
— Висс, — приказал он, — переводи влево. Орочьи вездеходы. Четыреста метров.
Прищурив глаза, Висс быстро засёк врага в приборы. Пассажиры-орки завывали в сумасшедшем хохоте и возбуждении. Их клинки сверкали на солнце. Висс надавил на педаль поворота, и башня начала вращаться. Электромоторы гудели, когда он подгонял угол вертикальной наводки.
— Есть прицел! — сообщил он.
Вульфе ухватился за сиденье:
— Главное орудие, огонь!
Мощным давлением взорвавшегося метательного вещества «Прощальную молитву» отбросило назад. Корпус дрогнул от характерного громоподобного «буммм!» грозного главного орудия. Башенную корзину наполнил отдающий медью запах сгоревшего фуцелина.
Сквозь смотровые щели Вульфе увидел, как головной вездеход орков исчез под огромным грибом огня и земли. Машины, оказавшиеся рядом, подбросило в воздух, закрутив винтом. Они попадали на землю, частью раскидав нечестивых пассажиров, давя и калеча остальных. Осколки, разлетевшиеся от взрыва, скосили ещё несколько десятков орков.
Превосходный выстрел.
Мотоциклы и багги начали отворачивать, объезжая горящие обломки, и орочье кольцо стянулось туже. Враги заезжали внутрь круга всё чаще и чаще, осыпая танки огнём стабберов, но «Прощальная молитва» могла похвастаться стопятидесятимиллиметровой лобовой бронёй, скошенной так, чтобы отражать попадания. Вооружение зеленокожих не располагало достаточной бронебойной силой, чтобы представлять для танка непосредственную угрозу.
Настоящей опасностью было позволить им напасть с близкого расстояния.
Периодический гром тяжёлых звучных ударов подсказывал Вульфе, что остальные танки посылают в орочью орду снаряд за снарядом. Каждое попадание подбрасывало в воздух разбитые машины и разорванные зелёные тела. Кровь чужаков плескала на дно каньона, смешиваясь с песком в густую грязь. Только в первые несколько минут боя сотни зеленокожих оказались разорваны в клочья легендарной огневой мощью боевых орудий «Леманов Руссов».
Как и все подобные ей танки, «Прощальная молитва» также могла похвастаться и мощным курсовым вооружением. Вульфе приказал Мецгеру открыть беглый огонь из лазпушки. Через несколько секунд в орочью орду устремились ослепительные лучи света, неся потери врагу. Испепеляющие лазерные импульсы прожигали тонкую броню насквозь, поджигая топливные баки и винтом отправляя мотоциклы и багги в воздух на огромных султанах оранжевого пламени.
Троица орочьих мотоциклов вильнула как раз вовремя, чтобы избежать уничтожения, и с рёвом бросилась к «Прощальной молитве». Огонь спонсонных болтеров изрешетил два из них, но последний, виляя из стороны в сторону, проскочил сквозь ливень выстрелов невредимым. Вульфе увидел, как отвратительный ездок осклабился и метнул в танк гранату.
— Держись! — крикнул он, и взмолился, чтобы взрыв не повредил гусеницы.
Раздался глухой удар, и танк вздрогнул. В башенной корзине замигали огни. Индикаторная панель известила Вульфе о неполадках в правом спонсоне. Он приказал экипажу подать голос.
Гарвер не откликался.
Вульфе дал приказ Гарверу отозваться.
Ничего.
— Будь они все прокляты! — крикнул Вульфе. — Мы потеряли правый спонсон! Они убили Гарвера!
—
Через перископ Вульфе видел, как уносится прочь орочий мотоцикл. Когда тот проезжал мимо чёрной «Химеры», яростный ливень огня из мультилазера разорвал его на куски.
Кто-то взялся за управление башенным орудием бронетранспортёра. Мультилазер споро повернулся, поймав в прицел орочий грузовик, и снова разразился огнём, прожигая широкими горизонтальными разрезами как плоть, так и в металл. Перебитые орки посыпались из кузова грузовика безвольными мёртвыми тушами.
Вульфе подумал, а не сама ли это Дессембра вершит правосудие Императора? Или это одна из её аколиток? Кто бы это ни был, Гарвер был отмщён. Не забыть бы поблагодарить потом.
—
—
— Будь спокоен, не дам, — добавил Вульфе, хотя видел, как быстро сокращается дистанция. Орков было слишком много, чёрт возьми. Рано или поздно они подберутся достаточно близко, чтобы прикончить танк взрывчаткой, или какой-нибудь монстр с огнемётом уткнёт ствол в вентиляционное отверстие и зажарит их всех живьём.
Но танк Штрайбера уже был обездвижен, и Вульфе скоро понял, что этот бой им не выиграть. Время, отпущенное на задание, утекало. Его просто не оставалось, чтобы довести бой до конца. И Штрайберу нечего было надеяться переобуть танк под таким огнём. «Прощальная молитва», «Чемпион Церберы» и чёрная «Химера» должны идти на прорыв немедленно.
«Стального сердцем» придётся бросить.
Вульфе заметил, как ещё один вездеход, перегруженный ревущими орками-пехотинцами, выскочил из круга и рванул прямо к его танку. Мецгер выстрелил из лазпушки, но толстая лобовая броня машины выдержала. Вульфе окликнул Висса, и стрелок не теряя времени развернул башню.
— Горит! — крикнул Зиглер.
Висс не стал медлить и левой ногой вдавил педаль огня. «Прощальная молитва» подпрыгнула на подвеске, боевое орудие выплюнуло смертоносный груз прямо в кабину водителя вражеской машины.
Вспышка. Грохот. Потрясший землю близкий взрыв. По крыше танка металлически застучало, когда сверху посыпался град горящих обломков и кусков тел.
—
— Отличный выстрел! — поправил Висс.
Вульфе больше беспокоило плотное облако чёрного дыма, накатывающее на них от горящего остова разбитой вражеской машины.
— Теперь мы ни черта не видим. Они полезут прямо на нас. Спонсонные стрелки, глядеть в оба!
Вульфе по привычке использовал множественное число, и потеря Гарвера неожиданно остро резанула его. Они не были особенно близкими друзьями, как с Борштом, но спонсонный стрелок был членом экипажа. Люби их или ненавидь, но экипаж — это семья.
В ушах Вульфе раздался голос Дессембры:
—
— Мы должны проредить их больше! — ответил Вульфе. В венах у него плескался адреналин, заставляя кровь бурлить. — Хотя бы так, чтобы у Штрайбера был шанс ещё повоевать.
—
Вульфе выглянул в задние смотровые прорези и почувствовал, как боевой пыл мгновенно потух. Теперь всё стало ясно. Мотоциклы и багги служили лишь для отвлечения внимания в расчёте измотать и задержать танки, пока настоящая огневая мощь не перекроет каньон с обоих концов. С северо-востока по дороге растянутой колонной натужно ползли орочьи боевые машины — массивные, тяжело бронированные и ощетинившиеся толстыми стволами орудий.
Вульфе наполнила ярость, когда он их увидел: по крайней мере, половина вражеских танков была построена из трофейных остовов погибших имперских машин. Нечестивые ксеносы изуродовали и осквернили их.
Под толстыми плитами брони, приклёпанными как попало, он узнал знакомые очертания: самоходная артустановка «Василиск», три бронетранспортёра «Химера» и один обезображенный «Леман Русс». Остальная техника в колонне, похоже, была полностью построена по каким-то собственным безумным чужацким чертежам.
— Проклятый Глаз! — сплюнул он. Показав впечатляющую для своей породы сообразительность, орки сумели обойти их с флангов.
Каньон потрясла волна выстрелов орочьей артиллерии.
— Летит! — заорал Вульфе. На шоссе посыпались разрывные снаряды. Взрывы поднимали в воздух огромные тучи грязи и обломков, но не более того. Орочий залп сильно не дотянул до цели, но так будет недолго.
—
— Мы идём на прорыв прямо сейчас, — приказал Вульфе, — или мы покойники!
Штрайбер едва не кричал в вокс:
—
У Вульфе скрутило кишки в узел, когда он ответил:
— Мне жаль, Штрайбер. У нас нет другого выхода.
—
Донёсся новый раскат грома орочьих пушек. На этот раз снаряды легли ближе. «Прощальную молитву» уже обсыпало землёй. Вражеские танки продолжали пристреливаться.
Вульфе проговорил сквозь сжатые зубы:
— Выводи нас, Мецгер. Полный вперёд. Держись в стороне от шоссе. Там ещё хватает мин. Зиглер, заряжай. Бронебойным. Висс, готовься их продырявить. Здесь они нас не остановят!
—
— Мне жаль, Штрайбер. Мне правда жаль. Но ты пойми, другого пути нет. Продолжай стрелять. Продолжай сражаться. Помоги нам прорваться, и я обещаю — полк будет помнить и чтить твою жертву. Это всё, что я могу тебе сейчас предложить.
«Прощальная молитва» вздыбилась, стартовав прямо перед тем, как очередной вал тяжёлых снарядов потряс дно каньона. Там, где секундой раньше стоял танк, внезапно всколыхнув землю и камни, появилась огромная воронка. Орочьи танки вышли на дистанцию поражения, а мотоциклы и багги всё ещё гнали вперёд с безумной энергией, безрезультатно поливая имперские танки очередями стабберов.
Уже более спокойно Штрайбер сказал в вокс:
—
Висс крикнул: «Держись!» и выстрелил из главного орудия. В трёхстах метрах от танка изуродованная орками «Химера» яростно лопнула. Сбоку от Зиглера скользнул назад казённик орудия, выбросив пустую гильзу в напольный улавливатель. С чёткостью сервитора заряжающий вставил новый бронебойный снаряд в казённик, дёрнул рычаг и крикнул:
— Горит!
Мецгер перешёл на третью передачу, отъезжая от повреждённого «Стального сердцем». Висс развернул башню влево, целясь в громоздкую орочью боевую фуру. Он подправил вертикальную наводку, учёл упреждение на ход танка, вознёс молитву Императору, испросив точного попадания, и выстрелил. Сила отдачи орудия бросила «Прощальную молитву» вправо, но хода не замедлила. Снаряд ослепительно прочертил воздух и вонзился глубоко в корпус орочьей машины. Должно быть, он пробил топливные баки фуры — машину подбросило взрывом так высоко, что она перевернулась и рухнула на крышу. Горящие обломки и обугленные тела усеяли землю, из искорёженного металлического остова рвалось ревущее пламя. «Чемпион Церберы» и чёрная «Химера» шли прямо за «Прощальной молитвой». Вульфе увидел язык огня, выброшенный боевым орудием Коля. Переделанный орками «Леман Русс» далеко слева резко встал, в броне башни появилась большая дымящаяся пробоина. Секундой позже изнутри полыхнуло. Охваченные огнём ксеносы начали вываливаться из люков машины, но было уже поздно. Горящий экипаж некоторое время корчился на песке, затем неподвижно замер.
— Продолжать огонь! — приказал Вульфе. — Мы почти проскочили.
Они с рёвом пронеслись мимо пыхтящих орочьих танков, едва увернувшись от лавины фугасов и ракет. Висс выстрелил прямо в ближайшую машину, целиком сорвав лобовую секцию брони, та кувыркаясь взлетела в воздух. Орудие Коля жахнуло снова и повредило ещё один танк, разбив тому правую гусеницу. Чёрная «Химера» стреляла непереставая, но её мультилазер мало что мог сделать тяжёлой бронетехнике врага. Поэтому Дессембра перевела огонь на большой, открытый сверху грузовик и сумела уничтожить ещё пару десятков орочьей пехоты.
Затем они прорвались. Каньон остался позади, впереди расстилалось свободное пространство.
Тяжёлые орочьи машины начали разворачиваться вслед за ними, но они были гораздо медлительнее, чем хорошо смазанные имперские танки. Лишь уцелевшим мотоциклам и багги хватило скорости, чтобы броситься в погоню. Они рванулись за конвоем, многие из них позабыли про мины, которые их же боевая стая уложила на шоссе. Те, кого не разнесло на куски взрывами, быстро сократили дистанцию, но их оружие было слишком слабым. Пока «Прощальная молитва», «Чемпион Церберы» и чёрная «Химера» уносились прочь, Вульфе приказал Виссу развернуть башню назад и отстреливать легкобронированных преследователей из спаренной с главным орудием автопушки.
Вульфе заметил мигающий сигнал на вокс-панели. Коль вызывал по закрытому каналу. Что бы он ни хотел сказать, это не предназначалось для ушей Дессембры.
Вульфе открыл канал:
— Что такое, сержант?
—
— Что ты делаешь?
—
Пауза.
—
Вульфе не знал, что сказать. Он чувствовал себя опустошённым.
—
Вульфе хотелось бы в это верить. Он уже перестал смотреть на хронометр. Всё равно тот не показывал ничего хорошего. Орки обошлись им слишком дорого, и не только в плане времени. Внутренний голос подсказывал ему последовать примеру Коля и умереть с честью среди своих. Но другой голос говорил, что честь полка важнее. Он должен довести задание до конца.
— Что сказать Дессембре? — спросил он.
—
Коль не стал ждать какого-то одобрения. Сквозь задние смотровые прорези Вульфе видел, как «Чемпион Церберы» оставил колонну и развернулся обратно к каньону. Вскоре он скрылся за тучей пыли.
«Прощальная молитва» и чёрная «Химера» продолжали гнать в противоположном направлении. Дессембра окликнула Вульфе по каналу группы, и он неохотно ответил.
—
Вульфе даже не потрудился скрыть усталость и раздражение в голосе:
— Сержант Коль обеспечивает наш отход. Его танк сильно повреждён. Он решил отдать свою жизнь и жизни своего экипажа ради успешного выполнения задания.
Дессембра помолчала, затем произнесла:
—
Вульфе не смог больше сдерживать недовольство:
— Слушай меня, Сороритас! — прошипел он в вокс. — Кого бы там мы ни должны будем спасти в Готенце, ему лучше быть чёртовым перерождённым святым, потому что тебе и твоим проклятым начальникам есть много за что ответить. Ты меня слышишь?
И отключил связь, прежде чем сестра успела ответить.
Подгоняемая утекающим временем, «Прощальная молитва» вгрызалась в покрытие шоссе, но не настолько быстро, чтобы Вульфе мог убежать от чувства вины и гнева. Его мысли были с людьми, которых он оставил позади. Отсутствие голоса Гарвера особенно ранило его, как и, он знал, остальной экипаж.
Он также всё ещё не пришёл в себя от видения старины Боршта. Со времени боя в каньоне Висс постоянно настаивал на объяснениях. Как Вульфе узнал, что нужно остановить танк? Что увидел из башенки? Чей голос слышал?
Остальные тоже стали задавать вопросы. Вульфе хотел бы, чтобы они отстали, но расспросы не умолкали. В конце концов он взорвался, приказал всем заткнуться и сосредоточиться на текущих делах. Упоминания комиссара Кортеза было достаточно, чтобы положить расспросам конец, по крайней мере, временно.
Вульфе не держал на экипаж зла за любопытство. Оно было вполне естественным. Но он не мог примириться с тем, что видел и слышал. Боршт остался на больничной койке в Банфри. Тут двух вариантов быть не могло. Но и сумасшедшим себя признавать Вульфе тоже не собирался.
В наушниках раздался голос Мецгера, объявивший о приближении к цели задания. Готенц был меньше чем в часе пути. Это помогло Вульфе немного собраться с мыслями.
День уже перевалил за середину, и в башне было душно и жарко. Вульфе приказал открыть все люки, что принесло немедленную перемену. Он ехал наверху, в командирской башенке, и пока «Прощальная молитва» и чёрная «Химера» приближались к низким холмам, скрывавшим город, наблюдал, как тень от танка, бегущая по дороге впереди, становится всё длиннее по мере того, как солнце сдвигается на запад всё дальше.
Осталось всего восемь часов до момента, когда первый страшный удар потрясёт этот мир. Глобальный огненный шторм спалит до тла каждое живое существо. Для большинства это будет быстрая и милосердная смерть, но такая смерть не подобает солдату. В ней нет славы.
—
Вульфе взглянул вдоль шоссе и увидел то, о чём шла речь. У Мецгера хорошее зрение. Что-то приближалось: большое, тёмное, но непонятное. Когда две имперские машины подъехали ближе, силуэт превратился в могучего лохматого бовиата с огромными сутулыми плечами три метра в высоту и столько же в ширину. Шесть изогнутых чёрных рогов обрамляли кожистую морду. Бовиат тянул по шоссе навстречу конвою большую повозку, полную людей. Вульфе насчитал двадцать пассажиров, большинство — взрослые.
«Прощальная молитва» притормозила рядом с повозкой, и Вульфе приказал возчику остановиться. Тот прикрикнул на зверюгу, и с утробным резонирующим стоном бовиат встал. Мужчины, женщины, дети — все в повозке уставились на Вульфе, но обратилась к нему только высокая уродливая женщина в пёстрых одеждах пальмеросского купечества.
— Значит, вы пришли, — сказала она. — Вы пришли, чтобы остановить это.
Вульфе встретился с ней глазами:
— Что остановить, юдоче?
Он использовал принятое здесь обращение к женщине, за которой не собираешься ухаживать. Низкорослый бородатый мужчина, сидящий рядом с ней, — по-видимому, муж — одобрительно кивнул.
— Безумие, конечно, — ответила женщина. — Готенц в полном хаосе. Бунты. Убийства. Нам повезло выбраться оттуда живыми.
При этих словах некоторые из сидящих в повозке мужчин похлопали по старым лазружьям гражданского образца в руках.
— Спасибо за предупреждение, юдоче, — ответил он. — Мы сделаем что сможем. Но куда вы направляетесь?
— Мы едем эвакуироваться. Мы слышали об огромных кораблях в Банфри и хотим купить себе вылет с планеты.
На мгновение Вульфе решил было сказать им правду. Они никогда не доберутся до Банфри. Даже если бы у них было время, даже если бы впереди по дороге не было орков — им не помогли бы никакие деньги. Они были обречены. Но, вероятно, гораздо милосерднее будет позволить надежде вести их до конца.
— Будьте осторожны на шоссе, — сказал он. — В канале Луго могут быть зеленокожие.
— Я ещё не встречала ни одного из этих с зеленой кожей, — ответила женщина, — но в брошюрах говорится, что громкий крик — отличное оружие против них.
Она ткнула пальцем в мужчину с похожей на бочку грудной клеткой, сидящего в задней части повозки:
— У Брудегара самый громкий голос в Готенце. Он прогонит чужаков с нашего пути.
Вульфе невольно покачал головой. Подобное губительное невежество было самым худшим результатом работы имперской пропагандистской машины. Граждане редко понимали опасность, которую представляют орки, пока те не набрасывались на них с рёвом «Вааа!», и никакие крики во всём Империуме ни черта не могли с ними сделать.
Чувствуя за спиной нетерпеливо ждущую чёрную «Химеру», Вульфе махнул, отпуская местных, и возчик щёлкнул кнутом. Огромный бовиат заревел и потащил своё бремя дальше по шоссе. Имперские машины продолжили своё путешествие.
Теперь уже был виден чёрный дым, поднимающийся в дневное небо прямо из-за ближайшего холма. Всего несколько километров отделяли их от цели. Бунты, сказала женщина. И убийства.
Вульфе собрался с решимостью, полагая, что возможно самая малоприятная часть этого полного фиаско ещё впереди.
Он не ошибся.
Готенц, когда Вульфе его увидел, оказался городом, погрузившимся в анархию. У подножия старомодной защитной стены вповалку валялись раздутые трупы, гниющие на полуденной жаре. Стайки плавающих в воздухе мальдротид, местных падальщиков, опускались с неба, чтобы набить брюхо воняющей мертвечиной. Эти странные существа парили на высоте трёх метров от земли, выдёргивая мягкие куски плоти из лежащих внизу тел. Щупальца, каждое увенчано острым клювом, поднимали кусочки мяса к отвратительным розовым ртам, а вокруг жужжали жирные мухи.
Зрелище было таким же тошнотворным, как и запах. Борясь с рвотными позывами, Вульфе снял лазпистолет с предохранителя, прицелился и выстрелил в ближайшую стайку.
Он попал одной из мальдротид в самую середину, выстрел воспламенил содержащийся внутри твари газ. Похожее на пузырь тело с хлопком взорвалось.
Остальные вокруг немедля принялись отталкиваться от земли длинными щупальцами. Они поднимались в воздух, чтобы унестись прочь в поисках более безопасной еды.
—
Снаружи, у сторожки, привалившись спиной к каменной стене, сидел старый, коричневый от загара человек, раненный в ногу. Рядом лежало потрёпанное лазружьё. Судя по количеству пустых бутылок из зелёного стекла вокруг, он собирался упиться до смерти.
Когда над ним нависла могучая громада «Прощальной молитвы», мужчина пьяно потянулся за ружьём, пару раз цапнул воздух и сдался.
— Чё-ё нада, чужой? — спросил он, щурясь на Вульфе. — Пришёл умереть с людьми, отвергнутыми Импер-ат! — ором?
Вульфе бросил сверху сердитый взгляд:
— Следи за языком, гражданин. Император отвергает лишь предателей и еретиков.
Старик издал оскорбительный звук и продолжил пить.
Вульфе упрекнул себя за глупость и приказал провести «Прощальную молитву» в открытые ворота города, а машине Дессембры — держаться в десяти метрах сзади.
Когда они въезжали в город, Вульфе водил тяжёлым стаббером на турели из стороны в сторону, обшаривая взглядом каждый угол проплывающих мимо улиц и переулков.
Потом вспомнил, что Гарвер мёртв и правая сторона танка осталась без защиты.
— Всем глядеть в оба, — приказал он экипажу. — Хольц, прикрываешь тяжёлым болтером боковые улицы, окна и двери. Висс, тоже самое — спаренной автопушкой, я буду приглядывать за правой стороной.
В некоторых зданиях всё ещё горели пожары. Мимо проплывали стены с торопливо намалёванными лозунгами наподобие «Какой, к фраку, Император?» и «Отличный день для апокалипсиса!». Большая часть магазинов и лавок разграблена. Ряды низких жёлтых жилых блоков стояли тихо и неподвижно, с выбитыми стёклами и дверями. Безжизненные тела свешивались с запятнанных кровью подоконников и балконов. Сами улицы были усыпаны таким количеством трупов, что «Прощальная молитва» не могла их объехать. Вульфе приказал Мецгеру ехать прямо по телам, и каждый раз морщился, когда из-под танка раздавался влажный хруст. Многие тела на улице принадлежали женщинам, одежда на них была разорвана. Часто слышался треск лазружей и автопистолетов, заставляя напуганных мальдротид взмывать в воздух, бросая богатую добычу, пока всё не успокоится.
Совсем недавно Готенц был городом преданных и трудолюбивых имперских граждан. Ожидание неизбежной гибели пошатнуло их дух. Весть о надвигающемся конце сняла налёт цивилизации быстрее, чем любое вторжение ксеносов.
Голос Дессембры прорвался сквозь статику на канале группы:
—
Вульфе передал указания Мецгеру, и танк покатил дальше. Звуки ружейной стрельбы сейчас слышались гораздо чаще. И ближе.
Когда «Прощальная молитва» повернула на улицу Процессий, Вульфе раскрыл рот от удивления. Впереди, на площади в конце улицы, бушевал жестокий бунт. Целью ярости толпы была небольшая имперская церковь — чёрное двухэтажное строение с гордой золотой аквилой на вершине центрального шпиля. Вульфе в ужасе смотрел, как некоторые из бунтовщиков стреляли в священный символ. На широких каменных ступенях внизу люди кричали, глумились и бросались камнями и бутылками в витражи окон.
— Они напали на церковь! — зарычал он.
Дессембра должно быть тоже увидела это из «Химеры».
—
«Прощальная молитва» рванула вдоль улицы.
Бунтовщики обернулись. Многие из тех, кто увидел несущийся на них танк, с воплями разбежались по тёмным боковым улочкам, остальные оказались глупее. Вскинув оружие, они принялись палить в танк.
Вокруг Вульфе рикошетили пули, но он оставался в башенке — гнев распалял его кровь. Переключив тяжёлый стаббер в автоматический режим, он принялся водить стволом из стороны в сторону, поливая толпу продольным огнём. Ливень свинца рассекал ряды изменников, вгрызаясь в незащищённые тела. Воздух наполнился криками боли. Те, кто не был убит или ранен, бросились искать надёжное укрытие, а затем начали высовываться из-за каменных углов, паля наугад в сторону танка без особого толка.
В ответ загрохотал левый спонсон, тяжёлый болтер крошил слабую защиту, убивая мятежников градом каменных осколков.
Позади Вульфе слышал частый треск мультилазера «Химеры» и стрёкот курсового орудия. Вдвоём имперские машины окатили улицу и здания шквалом огня.
Меньше чем через минуту Вульфе приказал своим прекратить огонь. Улица Процессий превратилась в безмолвный, залитый кровью пустырь. Единственным слабым движением был дымок, курившийся из стволов орудий имперцев.
Вспомнив о времени, отведённом на задание, Вульфе глянул на карманный хронометр. Оставалось около семи часов. Зачем бы не пришли сюда чёртовы Сороритас, подумал он, им лучше поторопиться. Ещё предстояло обратное путешествие. Они не могли пойти обратно через канал Луго… Это было бы самоубийством.
— Вперёд! — приказал он по воксу Мецгеру.
Устранив непосредственную угрозу, обе машины подъехали к церкви. Старшая сестра Дессембра приказала остановиться у ступеней. Через несколько секунд задний люк «Химеры» распахнулся, и три сестры-госпитальерки выбрались на иссушенный дневной воздух.
— Обеспечьте безопасность периметра, сержант Вульфе, — призвала Дессембра, переступая через корчащееся тело. Некоторые из раненых мятежников ещё были живы, но лишь едва. — Никто не должен нам помешать.
Вульфе заметил, что каждая из женщин несёт запертый керамитовый ящик, помеченный двойной инсигнией: символом 18-й группы армий — Вратами Кадии с крыльями и венком, и характерной флёр-де-лис Адепта Сороритас.
— Мецгер, — приказал в вокс Вульфе, — держи танк готовым к экстренному отходу. Хольц, будь начеку. Висс, за спарку. Зиглер, в башенку на стаббер. Держать на прицеле мёртвые зоны. Никто не должен подойти близко настолько, чтобы представлять угрозу для танка или «Химеры». Всем ясно?
Быстро проверив заряд батареи лазпистолета, он спрыгнул с танка и зашагал по ступеням церкви вслед за тремя женщинами. На полпути вверх обернулся, чтобы окинуть взглядом правый спонсон. Мешанина искорёженного и почерневшего металла. Вульфе покачал головой. Если там что-то и осталось от Гарвера, то очень немногое.
Громкий скрип возвестил об открытии церковных дверей. Вульфе взошёл наверх, остановившись позади сестры Уралис, и увидел худого желтолицего человека в тёмно-красных одеждах, выглядывающего наружу. Увидев инсигнию на одеждах Дессембры, человек улыбнулся и открыл дверь шире, приглашая внутрь.
— Брат Густав, — спросила старшая сестра Дессембра, — скажите мне, он жив?
— Он жив, старшая сестра, — ответил Густав высоким скрипучим голосом. — Я устроил его в подвале, но моих умений слишком мало, чтобы ему помочь.
Сёстры двинулись внутрь, Вульфе последовал за ними, шагнув за тяжёлые деревянные двери и обнаружив, что церковь полна людей. Они стояли, преклонив колени на низкие деревянные скамейки, перед великолепным золотым алтарём. Все были глубоко погружены в молитву.
Слева от него Дессембра и тощий священник, переговариваясь, спускались в тёмный каменный лестничный колодец, следом шли обе сестры-аколитки.
— Вы сделали великое дело, сообщив о его местонахождении, брат, — говорила Дессембра. — Этот человек жизненно важен для нашего успеха в войне за этот сектор.
Незваный и незамеченный, Вульфе поспешил за ними по короткому тёмному коридору в мрачное помещение под церковью.
Там, в комнате, залитой светом сотен трепещущих свечей, лежал ответ на вопрос, который Вульфе задавал ещё ван Дрою в штабной палатке: кого они должны были спасти? Теперь личность человека перестала быть секретом.
Капитан Вальтур Курдхайм, единственный оставшийся в живых сын генерала Аргоса Курдхайма, стонал и трясся в лихорадке на импровизированной кровати.
Стареющий отец капитана был верховным стратегосом Оффицио Тактика. Он был связан с группой армий «Эксолон» много лет. Если кто и обладал властью послать имперские танки на столь безрассудное задание по личным причинам, так это хищнолицый старый генерал.
Дессембра поспешила к кровати капитана и нащупала его пульс, затем решительно махнула Уралис и Меллахд:
— Быстрее, сёстры. Открывайте ящики. Мне нужно десять кубиков паралициума и пятнадцать гамальтиды.
Вульфе подошёл к кровати молодого капитана с другой стороны.
— Ради Глаза, старшая сестра, — произнёс он, — он очень плох. Что с ним произошло?
Дессембра подняла взгляд, будто только заметив Вульфе:
— Что вы здесь делаете, сержант? Немедленно уходите! Вам здесь не место. Уходите, прокляни вас Трон!
Прежде чем Вульфе успел ответить, он почувствовал на предплечье чью-то слабую хватку. Капитан Курдхайм. Вульфе заглянул в широко раскрытые карие глаза, полные страха.
— Брат Густав предал меня, — прохрипел Курдхайм. — Не оставляй меня с ними, солдат. Если у тебя осталась хоть капля чести…
Вульфе глянул на бледные пальцы капитана на своей руке.
— Не волнуйтесь, капитан, — сказал он. — Эти женщины — сёстры-госпитальерки Ордена Безмятежности. Медицинские специалисты. Они пришли, чтобы спасти вас.
Курдхайм убрал руку.
— Дурак, — он закашлялся, — это прихвостни моего отца. Они пришли только ради его спасения.
Вульфе повернулся к Дессембре, в нахмуренном взгляде сквозило смятение.
— Он тяжело ранен, сержант, — произнесла та, стягивая простыни, покрытые пятнами крови. Вульфе увидел на боку у капитана большую влажную повязку. — Его рота пропала четыре дня назад на дальней стороне Юхарийских гор. Это чудо, что он сумел добраться сюда. А теперь, пожалуйста, отойдите в сторону и дайте нам заняться нашей работой.
Доверие Вульфе к Дессембре простиралось настолько далеко, насколько он смог бы добросить ауроха, и ещё меньше она ему нравилась, но подходящей причины остаться не нашлось. Вульфе вышёл, как было приказано, но сердитый голос не выходил у него из головы. Что-то здесь было не так. Капитан Курдхайм совсем не выглядел бредящим. Взгляд его глаз был ясным и твёрдым, несмотря на явную боль. И страх в них… Вульфе мог распознать настоящий страх с первого раза.
Вместо того чтобы вернуться к танку, он остановился за дверью в подвал. Сёстрам может понадобиться помощь, чтобы донести молодого капитана до «Химеры», придумал он себе объяснение.
Несколько минут спустя раздались крики. Первый был столь неожиданным и внезапным, что Вульфе едва не подпрыгнул. Он ворвался обратно в подвал с лазпистолетом наперевес, но то, что увидел, заставило его застыть на месте.
Капитан Курдхайм лежал, укрытый простынями как и раньше, только теперь они были полностью пропитаны кровью. Всё помещение провоняло её запахом. Прозрачные трубки змеились из-под простыней в квадратное медицинское устройство, стоявшее в открытом ящике на полу. Молодой капитан кричал сквозь сцепленные зубы, пока какая-то густая тягучая субстанция вытекала из его парализованного тела и собиралась внутри машины.
Пока Вульфе стоял, ошеломлённый и устрашённый, следя за течением серо-розовой жидкости по прозрачным трубкам, он заметил в сумраке у подножия кровати четыре белёсых предмета.
В потёмках было плохо видно, но предметы неприятно напоминали отрубленные кисти рук и ступни.
Вульфе поднял лазпистолет и выстрелил в потолок. В небольшом помещении хлопок ионизированного воздуха прозвучал оглушительно. Женщины подскочили. Брат Густав испуганно взвизгнул.
Дессембра повернулась к Вульфе с искажённым от гнева пухлым лицом:
— Я приказала тебе быть снаружи, ты болван! Не мешай!
— Всё это херня, сестра, — огрызнулся Вульфе. — Этот человек — кадийский офицер, и судя по звукам, вы собираетесь запытать его до смерти. Вам лучше подыскать чертовски хорошее объяснение этому.
— Ты просто ничего не знаешь, сержант. Но твоё начальство заверило меня, что ты — адекватный человек, — Дессембра обернулась к сестре Меллахд. — Покажи ему наши приказы.
— Но они засекречены, старшая сестра, — запротестовала Меллахд.
— Выполнять, чёрт тебя дери, девчонка!
Стройная молодая Сороритас склонила голову перед старшей сестрой, затем подняла свёрнутый пергамент из одного из керамитовых ящиков и протянула Вульфе.
— Всё здесь, сержант, — сказала она. — Смотрите сами.
Не опуская оружия, Вульфе просмотрел свиток. То, что он увидел, наполнило его яростью. Молодой капитан был прав — эти женщины пришли спасти вовсе не его.
Они пришли, чтобы спасти его отца.
В свитке не упоминалось точное состояние здоровья генерала Курдхайма — возможно, там было что-то постыдное, — но о средстве исцеления было сказано весьма чётко. Свежий костный мозг должен быть извлечён из живого тела его сына. Свиток содержал список разрешённых для этой процедуры препаратов, но Вульфе не нашёл там ни одного обезболивающего. Строка жирного красного шрифта говорила что-то о том, что анестезиум денатурирует важные компоненты полученного мозга, но медицинский жаргон был слишком труден для Вульфе, чтобы понять детали. Однако, было совершенно ясно, что верховное командование «Эксолона» полностью одобрило эту жуткую операцию. Список наказаний за провал шёл в конце. Любой помешавший получению костного мозга молодого капитана будет публично казнён как предатель.
— Да вы больные! — сказал Вульфе. — Он же находится в полном сознании, Трона ради!
Дессембра произнесла, не оборачиваясь:
— Капитан принесёт эту жертву ради своего отца, хочет он того или нет. Генерал Курдхайм — важный человек. Его выживание критично для нашей победы в секторе. А его сын, наоборот, расходный материал. Рассудите логически, сержант, и вы поймёте, что это вполне подходящее обоснование.
Густая жидкость продолжала вытекать из тела Курдхайма, скатываясь по прозрачным трубкам в гудящую машину. Что-то забило одну из трубок, и сестра Уралис подошла поправить. Когда она это сделала, капитан взвыл в мучениях.
Лицо Вульфе исказила жалость и гнев. Это было уже слишком. Он навёл ствол лазпистолета прямо в голову капитану и сказал:
— Я могу избавить вас от страданий, сэр. Только скажите! Прикажите!
Во мгновение ока Дессембра оказалась между пистолетом и парализованным офицером, закрывая того от выстрела Вульфе.
— Костный мозг должен быть взят из живого тела, — сказала она, уставившись на Вульфе глаза в глаза. — Ты хочешь дать ему упокоение, сержант? Ты правда хочешь прервать операцию раньше времени? Подумай. Ты ставишь на кон жизни своего экипажа. Ты видел бумаги. Если мы не успеем обратно в Банфри, прежде чем упадёт первый камень, мы умрём. Если мы вернёмся без костного мозга, мы умрём. И если ты вернёшься без меня, я обещаю — тебя будет ждать Комиссариат. И ты умрёшь.
Рука Вульфе задрожала. Ему не терпелось убить эту женщину. Как могло это чудовище заявлять, что служит добродетели Золотого Трона? Давай, подстёгивала его совесть. Убей её. Закончи мучения человека и покарай эту страшную женщину за жизни, которых она уже стоила «Пострелам» Госсефрида.
Но Вульфе понимал, что не может обречь на смерть свой экипаж. Убить Дессембру означало убить их всех. Дессембра, наблюдая как на его лице проявляется осознание, поняла, что тот смирился. И с раздражающей усмешкой приказала:
— Покиньте помещение сейчас же, сержант. Мы скоро закончим. Держите машины готовыми отправиться по моему сигналу.
Ненавидя себя, Вульфе сунул пистолет в кобуру и вышел из комнаты. Неуклюже взбираясь по каменным ступеням, он пытался отрешиться от криков капитана, но это было непросто. Молодой человек выкрикивал имя Вульфе снова и снова, проклиная его до самых тёмных уголков варпа.
Вульфе вышел из церкви и увидел, что солнце уже садится за горизонт на западе. Небо наполнило жидкое сияние, раскрасившее разорённый город в оттенки красноватого золота. Перед «Прощальной молитвой» на коленях стояло несколько десятков людей с заложенными за голову руками. Зиглер держал их на прицеле турельного тяжёлого стаббера.
Вульфе взобрался на танк, встал на опалубку двигателя прямо за башней и спросил:
— Что здесь происходит?
— Местные, сэр, — ответил Зиглер. — Они пришли сами, пока вы были внутри. Размахивали белыми флагами, они. Пришли просить помощи.
— После нападения на церковь?
— Они сказали, что ничего не могли сделать с бунтарями, сэр. Были заняты защитой своих домов.
Темнокожий мужчина, стоявший на коленях впереди группы, глазевшей на Вульфе, заметил серебряные звёздочки у него на лацканах и спросил:
— Простите меня, сэр, не вы ли здесь старший офицер?
Мужчина был средних лет, мускулистый и носил форму городского блюстителя.
— Я не офицер, — ответил он, — но я здесь в некотором роде старший.
— Тогда разрешите нам подняться? — попросил блюститель. — Среди нас старики. Мы пришли не угрожать вам или вашим солдатам.
Не понижая голоса, Вульфе приказал:
— Держи их на прицеле, Зиглер, — затем толпе: — Вставайте, если хотите.
Люди медленно начали подниматься на ноги. Некоторые не могли встать самостоятельно. Блюститель подошёл на шаг ближе к танку и сказал:
— Корабли сегодня пересекают небо в гораздо больших количествах, чем обычно. Кое-кто из торговцев сбежал на запад, твердя об эвакуации, и мы все слышали об астероидах и надвигающемся конце. Мы решили, что… Вы пришли помочь нам?
Вульфе пришлось соврать. Он понимал одно: «Прощальная молитва» ещё должна выбраться отсюда целой и невредимой. Пусть эти люди верят во что хотят, пока это служит его цели. Ложная надежда лучше искреннего отчаяния, не так ли?
— Мы пришли в Готенц по другому делу, — ответил Вульфе, — но я могу заверить вас, что у флотского лифтера в расписание занесён пункт — прибыть сюда позже этим вечером. Не бойтесь. Корабль пробудет здесь достаточно долго. Но вы должны собраться к отбытию.
Взволнованное бормотание прокатилось по толпе. Вульфе старался не смотреть на них, страшась видеть облегчение на лицах. За последние двадцать часов его самоуважение упало почти до нуля.
Он уже начинал ненавидеть себя, но это ещё был далеко не конец.
— Каждому из вас позволено взять личный груз в двадцать килограммов, — объявил он, закрепляя ложь. — Немного, я знаю, но это лучше чем ничего. На борт нельзя проносить никакого оружия. Никаких растений и животных.
— Где мы должны собраться? — спросила женщина справа. — Мы не хотим терять ни секунды.
— Поля бхакры к юго-западу от города лучше всего подходят для посадочной площадки, — ответил Вульфе. — Я советую вам собраться там.
— Чудесные новости, — сказала другая женщина, стоявшая за спиной блюстителя. — Хвала Императору!
Остальная толпа подхватила восклицание.
Машинально Вульфе сделал то же самое, но во рту у него стояла горечь.
— Сейчас вам следует вернуться в свои дома, — крикнул он. — Наши машины скоро уходят, и наш путь должен быть чист.
— Почему вы не останетесь, чтобы улететь вместе с нами? — спросил блюститель. — Ваши солдаты должно быть устали и проголодались.
— Спасибо, — сказал Вульфе, — но наша работа ещё не закончена. У нас есть ещё одна остановка, прежде чем мы эвакуируемся.
Сквозь толпу снова прокатилось бормотание, на этот раз полное уважения и симпатии.
Блюститель повернулся к жителям города:
— Расходимся, люди! По домам, немедленно! Мы все должны подготовиться к эвакуации.
Отсалютовав Вульфе торжественно как на параде, блюститель увёл толпу прочь с площади. Их возбуждённый говор разносился по улице, пока они не исчезли из виду.
Зиглер повернулся к Вульфе и спросил:
— А мы готовы к отъезду, сэр?
Вульфе решил, что тот нарывается, но выражение лица Зиглера не допускало и намёка на осуждение.
— Мы ждём только…
Двери старой церкви позади него громко заскрипели, и сёстры-госпитальерки вышли под свет угасающего солнца. Брат Густав следовал за ними. Крики и проклятия, едва различимые сквозь холостые обороты двигателя танка, всё ещё раздавались из церкви. Вульфе спрыгнул с кормовой брони и ещё раз поднялся по ступеням.
Дессембра повернулась к дверям церкви и взяла тонкие руки священника в свои.
— Император скоро вознаградит вас, брат, — сказала она. — Но я попрошу вас ещё об одном. Канал Луго в руках врага, и мы должны попасть на Золотой путь другой дорогой.
Густав кивнул:
— Есть старый торговый маршрут, старшая сестра, которым мы пользовались, пока не построили шоссе. Езжайте сначала по просёлочной дороге на север. Несколько серпантинов уведут вас наверх в горный район, заканчивающийся прямо у восточной части пика Гормана. Там вы снова выйдете на Золотой путь.
— Сколько времени это займёт? — спросила Дессембра.
— Из того, что вы мне рассказали, старшая сестра, времени у вас будет в обрез, но это спасёт вас от неприятностей в каньоне.
Вульфе яростно ворвался в небольшую группку людей и встал лицом к лицу перед Дессемброй:
— Мы закончили увечить кадийских офицеров, нет?
Лицо Дессембры мгновенно окаменело:
— Следите за языком, сержант! Мы взяли то, за чем приехали, если вы об этом.
— Тогда почему он всё ещё кричит, варп побери?
Дессембра попыталась протиснуться мимо Вульфе, но он мгновенно схватил её за запястье. Она секунду поборолась, но хватка сержанта была словно из железа. Сёстры-аколитки сделали шаг вперёд, собираясь вмешаться, но холодный огонь в глазах Вульфе заставил их заколебаться.
— Отпусти меня, чёрт возьми! — выплюнула Дессембра. — Не то чтобы это не твоё дело, сержант, но генерал Курдхайм выразил своё мнение на этот счёт очень чётко. Его сыну будет оказана честь умереть вместе с планетой и её многочисленными праведными мучениками.
Вульфе захотелось ударить эту женщину по пухлому лицу:
— Какая честь? Он в кромешном аду! Вы что, не слышите?
Из глубин церкви доносились душераздирающие крики.
— Его страдания искупят нежелание исполнить свой долг, — ответила Дессембра. — Он предстанет перед Императором с чистой совестью.
Может быть от того, что Дессембра произнесла это слово, но Вульфе почувствовал, что не может больше подавлять свою собственную совесть. Он и так уже слишком долго давил на неё сегодня. Отпустив Дессембру и грубо отпихнув брата Густава в сторону, он зашагал обратно в церковь, вытаскивая на ходу лазпистолет.
— Вернитесь сюда, сержант! — завизжала Дессембра. — Приказ генерала был весьма определённым. Вы предстанете за это перед трибуналом!
Не останавливаясь, Вульфе оглянулся через плечо и крикнул:
— Это должна была быть операция «Милосердие», ты жирная гроксиха! Именно милосердие к нему я и собираюсь проявить!
Несколько секунд спустя из подвала раздался резкий хлопок лазпистолета.
По дороге, которую посоветовал брат Густав, они выбрались обратно на шоссе, не встретив врага, но небо быстро темнело, и Вульфе чувствовал, как время убегает, словно вода сквозь пальцы. Дорога в горы была тяжёлой, и более лёгким машинам пришлось бы трудно — она гораздо больше подходила для устойчивых бовиатов, — но у могучих двигателей имперских боевых машин хватало мощи для такой работы. Было несколько моментов, когда волосы вставали дыбом. Дважды, проезжая изгибы узких поворотов, «Прощальная молитва» едва не соскальзывала с крутой и узкой тропы. Она бы камнем полетела вниз, разбив насмерть экипаж, если бы Мецгер не продемонстрировал свои выдающиеся навыки вождения. Даже Хольц, всё ещё считавший новичка приносящим смерть, вынужден был воздать тому скупую похвалу.
К огромному облегчению Вульфе поверхность вскоре выровнялась. Они повернули на запад всего в шести километрах южнее старого селения, под ночным небом, усыпанным яркими перемигивающимися звёздами. Некоторые из них двигались — флотские транспорты и корабли сопровождения покидали орбиту со всей возможной скоростью.
Вокс молчал. Вульфе смотрел, как остальной экипаж в башне борется с растущим отчаянием. Зиглер раскачивался взад и вперёд на сиденье, бормоча какие-то математические задачи в попытке отвлечься. Висс похлопывал по внутренней стенке башни и ворковал:
— Быстрее, милая! Ты сможешь!
Вульфе смотрел, как крутится минутная стрелка хронометра, всей душой желая ей замедлиться, но та вместо этого словно шла ещё быстрее. Фоновый шум интеркома шипел в ухо, прерываемый время от времени подтверждениями, когда Вульфе отдавал команды Мецгеру или напоминал всем о необходимости вести наблюдение за любыми появлениями оружейного огня в темноте. Но все те редкие орки, которых они встретили, были лишь зелёными трупами. Они валялись на дороге в окружении человеческих тел. Вульфе предположил, что боевая стая прошлась на север к Циммамару, убивая встреченных по пути беженцев.
Фары танка время от времени выхватывали стайки мальдротид, бесшумно плавающих в темноте и пирующих свежими трупами. Хольц и Висс, так же раздражённые зрелищем, как и желая отвлечься, запросили разрешения пострелять по жутким падальщикам, но Вульфе отказал. Стрельба и вспышки выстрелов могли привлечь нежелательное внимание. Он так и представлял себе, как орки затаились у обочины дороги в темноте, только и ожидая проходящую мимо цель.
Где-то на полдороге между пиком Гормана и Банфри, когда пройти оставалось чуть больше семидесяти километров, в воксе раздался голос Дессембры.
—
— Я надеюсь, вы не предлагаете сдаться? — кисло ответил Вульфе. — Мой танк не создан для гонок, но водитель выжимает из него всё что можно.
—
— Тогда, Император дай вам скорости, — холодно ответил он в вокс.
«Химера» вышла из кильватера «Прощальной молитвы», обогнала её справа и пошла впереди. Однако, вопреки ожиданиям Вульфе чёрный бронетранспортёр не унёсся вперёд.
—
— Что?
—
Вульфе сделал как приказано. Висс и Зиглер повернули к нему нервные взгляды. Последнее, что они могли сейчас сделать — это потерять момент движения. «Химера» притормозила впереди, слабо подсвечиваемая фарами «Прощальной молитвы». Полстука сердца спустя открылся задний люк. Дессембра появилась в ослепительном белом свете, нетерпеливо маша рукой.
—
— Все наружу, бегом! — приказал он. — В «Химеру», чёрт вас дери! Бросайте всё, бегом!
Залязгали распахиваемые люки. Вульфе подтянулся наверх и вылез из башенки, как раз увидев, как Мецгер выбирается из своего люка спереди танка. Хольц вывалился задом наперёд из спонсонного люка и приземлился с хеканьем на спину. Сейчас было не до грациозных выходов.
Вульфе добежал до задней двери «Химеры» и встал там, подгоняя криком солдат. Только когда все забрались внутрь, он влез сам, захлопнул и запер люк. Он услышал, как Дессембра сказала: «Пожалуйста, полный вперёд, капрал Фихтнер!», и машина рванула вперёд, ускорившись резким рывком.
Дессембра прошла через узкий пассажирский отсек и остановилась перед Вульфе. Она кивнула ему раз, затем, не отводя взгляда, села напротив.
— Видите, сержант? — сказала она. — Возможно, я не такое чудовище как вы думаете, особенно когда обстоятельства позволяют определённую свободу.
Но Вульфе не собирался прощать ей всё так просто. Он сомневался, что вообще когда-нибудь сможет полностью избавиться от кошмарных воспоминаний о церковном подвале. Не говоря ни слова, он глянул вдоль отсека на остатки своего экипажа и увидел, что его смешанные чувства отражаются на их лицах. Даже Мецгер, бывший с ними меньше суток, выглядел хмурым.
Дессембра проследила за его взглядом:
— Что с вами со всеми? Вы должны быть благодарны. Ваши шансы на спасение теперь значительно увеличились!
Печальная улыбка изогнула края губ Вульфе:
— Мы благодарны, старшая сестра, но мы также и скорбим.
Говоря так, чтобы услышал экипаж, он добавил:
— «Прощальная молитва» была самым лучшим танком, которым я имел удовольствие командовать. Она была надёжной и отзывчивой, меткой и неостановимой.
Его экипаж кивал в молчаливом согласии.
— С благословения Императора, её неукротимый дух вселится в другую достойную боевую машину. Пусть она переродится, чтобы сражаться во славу Империума.
— Аве, Император! — хором протянул экипаж.
Дессембра кивнула:
— Аве, Император! — затем крикнула в отсек водителя, где рядом с капралом Фихтнер ехала самая молодая из её аколиток: — Сестра Меллахд? Гимн, если вы не против. Что-нибудь, чтобы скоротать дорогу обратно.
Овальное красивое лицо аколитки появилось в переднем конце отсека:
— Что мне спеть, старшая сестра?
С едва заметной улыбкой Дессембра произнесла:
— «Круши врагов, Его блестящий молот».
Хорошо известная и любимая песня бронетанковых полков Кадии.
В то время, как чистый высокий голос Меллахд заполнял отсек, ободряя души солдат, Вульфе оцепенело следил за своим хронометром, завороженный неумолимым ходом стрелок, отсчитывающих минуту за минутой.
Огромный имперский военный корабль «Рука Света» отворачивал от Пальмероса, битком набитый спасёнными людьми и техникой. Большинство столпилось у огромных окон галерей, где все вместе они стали свидетелями смерти имперского мира. Для некоторых подобная наводящая ужас жестокая красота была слишком сильным переживанием. Десятками люди падали в обморок.
Вульфе предпочёл не смотреть, в отличие от остального экипажа.
Когда первый из проклятых астероидов Газгкулла Траки пробил дыру в поверхности планеты и зажёг глобальную огненную бурю, Вульфе в одиночестве стоял на коленях на холодной деревянной скамье в одной из множества небольших часовен корабля, и молился Императору за души погибших.
Он молился за Коля, за Штрайбера и за экипажи их танков. За Янса Гарвера, который погиб, верно служа Золотому Трону. И за Дольфа Боршта — водителя и друга, который умер ещё днём на больничной койке.
Мурашки пробежали у Вульфе по спине, когда он вспомнил прочитанное свидетельство о смерти Боршта. Время смерти его старого друга почти до минуты совпало с его необъяснимым появлением в каньоне.
Вульфе предпочёл не упоминать о жутком призраке в рапорте. Люди, которые рассказывали о подобных вещах, обычно пропадали безо всяких объяснений.
Наконец, он молился за капитана Вальтура Курдхайма, замученного и принесённого в жертву ради продления жизни своего могущественного и равнодушного отца. Операция «Милосердие», как назвала её Дессембра. Больше похоже на садистскую шутку. Вульфе надеялся, что душа молодого офицера обрела покой подле бессмертного Императора.
Он поднялся с колен и сел на церковную скамью, обратив мысли в будущее. 18-я группа армий была уже на пути к очередному театру военных действий. Верховное командование говорило о крупной операции на планете Г. Название планеты держалось в секрете до тех пор, пока «Рука Света» не прибудет в систему назначения на рандеву с остальным флотом, но ходили слухи, что к этому имеет какое-то отношение комиссар Яррик. Что означало орков.
Несмотря на меланхолическое настроение, на лице его проглядывала чуть заметная улыбка.
«Прощальная молитва-2», как ему сказали, будет ждать его, когда они доберутся до места.