Вначале в гостинице их было пятеро. Хоррин будет помнить их до своей смерти. Пока более свежие воспоминания затухали в дымке лет, эта ночь всегда оставалась ясной.

Двое из пяти — Ниниан и мальчик-конюх, Барнабас. Их он знал лучше других, Ниниан была ему женой, а Барнабас, хоть и найденыш, — все равно что сыном.

О путешественниках, составлявших другую часть компании, он, поначалу, не знал ничего, кроме их имен. Они сидели за столами перед баром, оба у огня, но порознь.

Первый — почтенный дуардин, чьи волосы и борода были такими белыми, что в свете ламп сверкали подобно серебру. В книге постояльцев его имя значилось как Айденкор Штонбрак. Старейшина, как он сказал, из прибрежного города на Мелькетской дороге в Гиране. Он почти не говорил после того, как представился. Дуардин проводил вечер, смотря в огонь, закинув тяжелую ногу на стул, раз за разом выкуривая и набивая трубку с длинным мундштуком, пока его голова не окуталась душистой дымкой.

Вторым постояльцем был нервный человек из неизвестных земель, бледный, как обитатели Шаиша, но не местный, хотя все живое таковым когда–нибудь станет. Его звали Плуду Каск. Одежда мужчины была грязной от постоянного ношения, но некогда богатой, а кинжал и меч при себе — свойственными обеспеченному человеку. Он изредка бормотал над тарелкой супа, бросая подозрительные взгляды так же охотно, как бродячие мальчишки — камни.

Хоррин внимательно смотрел на свою учетную книгу, прислонившись пивным животом к барной стойке, чтобы лучше заполнять столбцы. Над стойкой поблескивал навес из редкого азирского пепельного дерева. Поскольку гостиница находилась в Шаише, где свободно бродили мертвецы, с козырька свисали дорогие амулеты, но, несмотря на ревущий ветер, они находились в покое, уверяя Хоррина в том, что буря — исключительно природный феномен. При всем сомнительном положении таверны, построена она была надежно, потому мужчина игнорировал и ее тряску, и содрогания, и настойчивую дробь града, тарабанящего по кровле, и визг дверей в пустых комнатах, норовящих распахнуться и сорваться с петель. От сквозняка пламя свечей трепетало и вспыхивало. Вода стекала по поднимающемуся к таверне пальцу. Из–под двери тянуло запахом дождя, но внутри было безопасно и тепло. В камине, вырезанном в камне, полыхало пламя. На защитных символах вокруг него танцевали оранжевые тени. Хоррин посмотрел на огонь. Убедившись, что он горит ярко и топлива достаточно, трактирщик вернулся к своей учетной книге. Числа его удовлетворяли. Дела шли хорошо.

Ветер снаружи перешел на гортанный рев. Бревна гостиницы заскрипели. Незакрытый ставень в одной из верхних комнат громко хлопнул, так сильно напугав Каска, что у того дрогнула рука, и он опрокинул свою миску.

Ниниан поспешила к нему с тряпкой в руке.

— Позвольте прибраться для вас, господин, — сказала она.

Каск отреагировал странно и замахал руками.

— Прочь, прочь! Ох, моя одежда испорчена! — произнес он, хотя испорчена она была уже давно, и от пятна вряд ли стало хуже.

В ответ на жалобы Каска над Аметистовыми Высотами прокатился гром. По прикидкам Хоррина вся сила бури уже скоро обрушится на них.

— Суровая ночка, — сказал Штонбрак и еще затянулся трубкой. — Помяните мои слова, снаружи страшные вещи, — его глаза блестели подобно драгоценностям, вставленным в камень.

Едва он договорил, ветер начал сильнее хлестать гостиницу, барабаня по стенам градом. Огонь потускнел.

— Давай, давай, гори! — пробормотал Хоррин себе под нос.

Его сердце вернулось в обычный ритм, когда пламя разгорелось, а затем снова затрепетало, когда дверь прогнулась в проеме.

Барнабас издал испуганный звук и забежал за барную стойку.

— Никого там нет, — сказал Хоррин с напускным ободрением. Он расслабленно шагнул вдоль стойки к тайнику с пистолетом. — Это просто ветер.

Его утверждение опровергли три громких удара.

— Ветер не стучит! — произнес Каск. Он поднялся на ноги с округлившимся от страха глазами. Рука Хоррина лежала на полированной рукоятке пистолета.

— Значит путник, — ответил Хоррин.

— Кто осмелится подниматься с равнины? — сказал Каск. — Идти по лестнице в такую погоду — все равно, что заключить сделку со смертью!

Дверь врезалась в стену с громким треском. Каск начал копаться в своей одежде в поисках рукояти меча, другой рукой потянувшись к рубашке, чтобы схватить амулет. Дуардин прищурил глаза и сжал трубку ртом. Он продолжил смотреть в огонь, но его рука спокойно легла на рукоять инкрустированного топора, висящего на поясе.

В дверном проеме стояла высокая фигура. С плаща текла вода. Ветвистые рога на голове осветились вспышкой молнии. Хоррин сглотнул.

— Спасите нас боги! — прошептал Каск.

Фигура шагнула в свет общей комнаты и откинула капюшон. Тяжелую тишину нарушил гортанный гогот дуардина.

— Так это ж аэльф, тощий да мокрый насквозь! — со смехом он выдохнул клубы дыма в ветерок вокруг странника. — Наверное, весит в два раза больше обычного.

Путник закрыл дверь, отрезав бурю и превратив себя из зловещего непрошенного гостя в часть компании.

У аэльфа было три сумки: два небольших мешка и один побольше, который он осторожно поставил на пол. Теперь, когда он находился внутри, стало ясно, что его рога — оленьи, приделанные к резному шлему. Он взялся за них и снял шлем с головы. Когда аэльф положил его на стол, с вороненой стали потекла вода и закапала на деревянные доски. На бедре у него был меч диковинного вида. На спине в чехле висел красивый лук со снятой тетивой. Каждому из находящихся в гостинице было даровано прикосновение его бессмертного взгляда, и каждый почувствовал, будто его оценивают.

Когда он заговорил, его голос оказался столь сладкозвучно красив, что у Хоррина на глазах выступили слезы.

— Приношу свои извинения за то, что напугал вас, ибо я вижу, что это так, — сказал он. — Я всего лишь ищу убежища, пока не придет небесный корабль. Меня зовут Меза, из кочевых кланов.

У него была прекрасная осанка. Когда он избавился от промокшей верхней одежды, эффект от его присутствия усилился. По снаряжению и манерам аэльфа было очевидно, что он благородного происхождения.

Штонбрак фыркнул. Он убрал ладонь с топора, скрестил руки и вернулся к своему бесконечному созерцанию недоступных драгоценных камней пламени.

Каск медленно сел с широко раскрытыми глазами и беззвучно двигающимся ртом.

— Это нам стоит извиниться! — придя в себя, сказал Хоррин. — Мало кто из вашего народа приходит к нашим дверям, а вечер такой скверный, что мы все удивились, услышав Ваш стук.

— У меня верный скакун, — произнес аэльф. — Мне нечего бояться, — он помедлил. — Мне не рады?

Хоринн взмахом руки развеял беспокойство аэльфа.

— Нет, нет! В «Медной Лапе» рады всем! Если у них есть чем платить, и нет желания причинять неудобства, конечно же, — с улыбкой сказал он.

— Разумеется, — отозвался аэльф.

Рука Хоррина отпустила рукоять пистолета под стойкой и легла на столешницу.

— Я полагаю, вы здесь ради полуночного рейса?

Аэльф кивнул.

— Боюсь, он уже прошел, — с сожалением сказал Хоррин. — Господин Гриндлсон спешил перед бурей и отбыл в два раза быстрее, чтобы уберечь двигатели. На сегодня рейсов больше нет.

— Очень жаль, — произнес аэльф. Он подобрал сумки и прошел глубже в гостиницу, спустившись с изогнутых ступеней у входа в широкую впадину общей комнаты.

— А, бывает, — сказал Хоррин. — Другого рейса не будет до завтрашнего вечера. На моей памяти не было такого, чтобы буря тут держалась дольше чем день и ночь, да и вы знаете дуардинов — они верны своему слову, будь то долг крови или расписание. Они прилетят.

Взгляд аэльфа смущал его. Он боролся с благоговейным трепетом, который вызывал в нем гость.

— Что я могу вам предложить, господин аэльф? — спросил Хоррин. — Впереди жуткая ночка. Предлагаю что–нибудь теплое. У меня есть только что сваренный суп.

Аэльф покачал головой. Это простое движение обладало грацией, с которой человеку никогда не сравниться. Он поднял сумки, но оставил шлем на столе у двери, откуда тот взирал на компанию пустыми глазницами.

— Мне подогретое вино, с кориягодой и сладким медом, если есть.

Хоррин скромно улыбнулся.

— Мы стоим на главных небесных путях к Аргентовым Вратам, милорд, у нас есть припасы на любой вкус.

Дуардин фыркнул и заерзал на стуле.

— Аэльфская диета.

Меза бросил на него взгляд, затем прошел мимо Каска и занял место подальше от остальных, но все еще внутри теплого круга от огня. Он поставил мешок у внешней стены, снял лук и положил две сумки поменьше рядом с собой: одну на лавку, сбоку от себя, другую — на стол под левую руку. Она будто бы шевелилась в танцующем пламени свечей.

Речь Мезы отвлекла внимание Хоррина от мешка.

— У вас есть наперсток, из серебра или меди, давно извлеченных из земли? Не железный и не из чего–то, недавно бывшего в почве, уж точно не глиняный?

Хоррин вопросительно посмотрел на жену.

— У меня есть старый бабушкин наперсток, — сказала Ниниан. — Думаю, он из олова. Я им не пользуюсь — он слишком маленький для моего пальца.

— Подойдет, — произнес аэльф.

— Для чего, милорд? — спросил Хоррин.

— Увидите, — ответил Меза.

Хоррин кивнул.

— Тогда моя жена принесет.

Ниниан поспешила уйти, шурша юбками.

— Протрите его чистым спиртом, — сказал ей вслед аэльф. — Принесите на деревянной доске. Налейте в него того же напитка, что и мне. Не прикасайтесь к нему ничем, сделанным из железа!

— Есть еще какие–то условия, милорд? — спросил Хоррин.

— Нет. Только убедитесь, что мой стакан чистый, — сказал аэльф. Он взял висевший на боку кожаный мешочек и положил его на стол. Звякнули монеты. — Моего скакуна нужно поставить в стойло. Он снаружи.

Хоррин посмотрел на вытаращившего глаза Барнабаса и потрепал его по голове. Мальчик поднялся на ноги и сделал несколько неуверенных шагов вперед.

— Ваш конюший? — спросил аэльф.

Хоррин кивнул.

— Зовут Барнабасом.

— Не Ваш сын, впрочем, — сказал Меза, переводя взгляд с мужчины на ребенка.

— Не по крови, но тем мне менее, он мой сын, — настоял Хоррин.

Меза повернулся к Барнабасу и заговорил в добром тоне.

— Не бойся, Барнабас. Буря сильная, но Аельфис укроет тебя, а если придет что–то злое, будь уверен — он защитит тебя ценой своей благородной жизни. Тебе нужно только показать ему, где нужно спать, и снять с него седло. Остальное он сделает сам.

— Конь? — спросил мальчик.

— Великий олень! — ответил аэльф, от чего во всех вспыхнуло ощущение чуда.

Его слова успокоили мальчика. Янтарные глаза Мезы смотрели, не моргая. Хоррин от части подозревал, что поработала магия, хотя он ничего не чувствовал, а амулеты, развешенные над баром, не двигались. Барнабас неуверенно кивнул и засеменил к двери. Он снял дождевик с крючка и вышел наружу. Ярость бури ворвалась в помещение, и мальчик вышел из общей комнаты, сопровожденный хлопком дерева о дерево.

— Господа Штонбрак и Каск, — сказал Хоррин, представив остальных, когда подошел к столу Мезы с зажженной лучиной. — Они в той же ситуации, что и вы. Тоже пришли к назначенному рейсу, но пропустили его из–за спешки, — он подался вперед и дотронулся лучиной до свечи в глиняной лампе перед аэльфом.

— Отодвиньте ее сторону, если не трудно — мой спутник не любит яркий свет, — сказал Меза.

— Спутник? — спросил Хоррин.

Аэльф встретился глазами с мужчиной, потянулся к мешку и развязал его.

Ниниан подошла к столу и поставила напитки аэльфа как раз вовремя, чтобы увидеть, как из мешка высунулась крошечная зеленая рука, схватила край и оттянула его.

— Холодно. Мокро, — произнес жалобный, капризный голос. — Шаткошапу не нравится эта сумка. Шаткошап не головка сыра и не буханка хлеба, чтобы таскать его в таком мешке.

На стол выбрался гомункул. У него были кожа бледно-зеленого цвета молодой листвы и горбатая спина. Руки были несколько длинноваты для тела, а приплюснутое лицо и голова, на которой оно помещалось, — несколько маловаты, но в остальном он выглядел как небольшой человечек, уменьшенный так, чтобы помещаться в сумку аэльфа.

Хоррин отпрянул, затем снова приблизился. Он робко потянулся вперед. Существо зашипело на него, и мужчина отдернул пальцы. Ниниан вскинула руку ко рту и ахнула.

— Тише, тише, Шаткошап, — сказал аэльф. — Не пугай наших хозяев.

— Он безопасен? — спросил Хоррин. Он перевел взгляд с импа на аэльфа и обратно.

— Пока остается под моим начальством, да, — ответил тот. — И так будет до тех пор, пока его гейс^[1] уважают.

— Ага, так вот зачем наперсток, — произнес Хоррин.

— Наперсток ему по размерам, но важны материалы, да, — сказал Меза.

— Шаткошап хочет пить, мой принц, — сказало существо. Оно посмотрело на аэльфа круглыми глазами. Каждая их часть была зеленой. Радужки — темные, как лесной мох, зрачки — почти черные, как вода, собирающаяся в пнях, белки — бледные и поблескивающие, как огоньки насекомых.

— Давай, бери свою порцию, — сказал Меза. Он указал на наперсток.

Шаткошап побрел к нему, заставив Ниниан шагнуть назад. Изумленный Хоррин наклонился ближе, так что его лицо находилось всего в нескольких дюймах от существа, пока оно пило из наперстка.

— Что он такое?

— Я скажу, что это такое, — с грохотом прошел через комнату Штонбрак. Его коренастое тело качалось от неровной походки, размахивая мускулистыми руками, распихивая мебель. Он остановился у стола, где сидел аэльф. — Это аэльфский принц, странник из наименее надеждных и наиболее изменчивых из всей своей предательской породы, — он осуждающе указал мундштуком своей трубки на Шаткошапа. — А это лиховик, коварный дух леса. Ему нет места во владениях цивилизованного народа.

— Земли вихтов и гулей не такие уж цивилизованные, как считает Шаткошап, — хитро сказал лиховик.

У Штонбрака выздыбились усы.

Принц мягко посмотрел на дуардина.

— Я не сделал Вам ничего плохого. Как и мой спутник.

— Вы отрицаете, что он представляет угрозу? — спросил Штонбрак.

— Меч представляет угрозу, но безопасен, пока остается в ножнах, — сказал принц.

— Ха! — отозвался Штонбрак. — У большей части мечей нет разума. Этот же клинок может уколоть по собственному желанию.

— Молю Вас, господин Штонбрак, пожалуйста, не оскорбляйте наших гостей — ночь сегодня не для ссор! — разрядил ситуацию Хоррин, хотя лиховик его нервировал.

— Мне следует его оскорблять, — сказал Штонбрак, — за то, что он притащил это сюда. Этим аэльфам нельзя доверять, господин Хоррин!

— Прошу, — ответил тот. — Ниниан, принеси нашим гостям напитки, за счет заведения! У нас впереди долгая ночь.

Штонбрак выдернул стул из–под стола. Шаткошап отшатнулся от дуардина и бережливо сжал свой наперсток с вином. Воздух стал гуще от дыма дуардинской трубки. Шаткошап захныкал и отполз ближе к аэльфу.

Напряжение сбросил грохот двери, когда вернулся Барнабас. Дождь барабанил по дождевику конюшего, пока тот спешно отгораживал бурю.

Штонбрак скривил губы.

— Хорошо. Мои извинения, — сказал дуардин. — Эта буря действует мне на нервы.

— Извинения приняты, — любезно ответил Меза. Он вытянул руку и указал на стул, который вытащил Штонбрак. — Прошу, Вы собирались присесть.

Штонбрак кивнул и сел.

— Собирался. Чтобы приглядеть за Вашим питомцем.

— Шаткошап ничей не питомец! — сказал лиховик.

— Я вам вот что скажу, — сказал Хоррин, хлопнув в ладоши. — Мы тут все друг другу незнакомцы. Снаружи сильная буря. Нам нечего делать, кроме как ждать. Почему бы не скоротать время, рассказав друг другу одну-две истории? Ну же! Давайте все сядем вместе — так будет уместнее.

Штонбрак не прекращал буравить лиховика взглядом, но кисло пожал плечами, что можно было расценить как согласие. Каск неуверенно моргнул, но потом подошел и сел за стол вместе с дуардином и аэльфом. Хоррин шагнул назад, широко раскинув руки.

— Барнабас, идем, послушаешь.

Конюший присоединился к путникам, а затем и принесшая уставленный элем и вином поднос Ниниан. Она тоже села, и все оказались рядом друг с другом.

— Я начну, согласны? — Хоррин был опытным в этой игре, много раз используя ее, чтобы успокоить нервы во время подобных бурь. К тому же, это был хороший способ заставить клиентов больше пить, и, если говорить честно, ему нравилось развлечение само по себе.

— Я расскажу вам историю о том, как я создал это место. Точно, — сказал он. — Я построил гостиницу на Медной Лапе, но это было сложнее, чем просто притащить бревна на эту вершину, да и это–то было сложно…

Хоррин поднял деревянную кружку с пивом, вежливо прокашлялся в руку и начал рассказ.

— Когда я был молод, — сказал он, — я решил сбежать из дома. Мой отец был стражем гробниц из Панданьяна. Если не знаете, это некрополь к западу, где живые и мертвые существуют бок о бок, как и во многих местах этих владений. Мой отец хотел, чтобы я последовал за ним в мир древних учетных книг и бесконечных столбцов чисел, подсчитывающих почивших. Но хотя я родился и вырос в Шаише, и корни моего отца уходят далеко во время мифов, моя мать была из земледельцев Гура. Ее народ колесил по землям этих владений в огромных повозках, которые тянули звери, известные нам только по костям. Я не знаю, ни как она попала в Шаиш, ни почему вышла замуж за такого сухого и пыльного человека, как мой отец, и все же в своем понимании они были счастливы. Она осветила его жизнь своим весельем и передала мне немного своей дикости.

Впрочем, ни у одной истории нет действительно счастливого конца. Моя мать умерла, когда я был еще мальчиком, и отец, и так холодный, стал еще холоднее. В него закралась жестокость, которой до ее смерти не было. Загробная жизнь народа моей матери проходила далеко от тех мест, где мы жили, и войти в нее было сложно. Он все равно решил туда идти, чтобы вновь ее увидеть. Я должен был остаться позади и овладеть его ремеслом. Я воспротивился, — Хоррин мягко рассмеялся. — В тот день, когда я должен был стать подмастерьем у стражей гробниц, я бросил отца, Панданьян и всю свою жизнь.

Я не знал, куда собираюсь идти. Я не был своим отцом. Мне хотелось не тревожить призрак матери, а вдоволь напиться из колодца жизни. Я думал, может, податься в земли матери и ушел далеко, чтобы найти врата владений, которые бы отправили меня в нужную часть Гура. Я слышал, что Аргентовые Врата могут перенести меня туда, куда нужно, потому отправился на их поиски.

В конце концов, я пришел сюда, к лапе. Тогда здесь никто не жил. Свет Зигмара еще не изгнал темных тварей, бродивших по коричневым лесам холмов и равнин, так что я пребывал в одиночестве и страхе. Я направился сюда только по той причине, что видел лапу над деревьями. Представьте мою радость, когда я увидел небольшую каменную избу, построенную у основания, с садом и животными. Я удивился, поскольку лес был жутким местом, и я несколько дней не видел живых существ — так долго, что начал опасаться, не забрел ли я слишком далеко в неживые территории.

В избе жила старушка. Она была рада видеть меня так же, как и я ее, и с лучистой улыбкой вышла на улицу, едва я оказался на дальности слышимости голоса от ее дома. Она меня накормила, и я спросил ее про дорогу к Аргентовым Вратам. В то время, дуардины неба еще не пришли в эти земли. Вот что она мне сказала.

«Молодой человек, — произнесла она, — Аргентовые Врата в четырех днях пути отсюда, через лес и Равнины Зубов, где бродят воющие, голодные твари».

«Есть ли безопасный путь?», — спросил я.

Она пожала плечами, и ее древние кости хрустнули. «Не знаю. Я никогда не уходила далеко отсюда. Тут есть колодец и немного жизни, и то малое, что я имею, считается в этих местах богатством».

Потом она засмеялась, и я вместе с ней, — сказал Хоррин. — Конечно, я не знал тогда, что Аргентовые Врата находятся в небе, и до них нельзя добраться с Равнины Зубов, и, думаю, она тоже не знала. «Останься на ночь перед уходом, — сказала она, — Тебе понадобятся силы на дорогу».

Я предложил ей несколько монет, что у меня были, но она протянула теплую руку и согнула мои пальцы вокруг денег. «Гостеприимство по отношению к незнакомцам само по себе награда, молодой человек», — сказала она. С тех пор я руководствовался этим принципом всю свою жизнь.

Ночи здесь долгие и холодные. Поверх звезд изгибаются изломанные сияния, заставляя деревья плясать без ветра. Я провел беспокойную ночь, наполненную грезами о тварях, что охотятся в Равнинах Зубов. Но я поспал и проснулся к завтраку из свежих яиц, которые я съел с благодарностью.

«Я хочу попросить об одолжении, — сказала она, когда я приготовился уходить. — Пожалуйста, если бы ты отнес эту корзинку с едой и вот те две вязанки веток моему мужу, который работает на вершине этой скалы, я была бы благодарна». Она указала вверх, на макушку лапы. Я удивился, поскольку до этого она ни разу не упоминала о муже, и я задумался о роде их труда. «Я прохожу этот путь каждый день, и, хотя все еще могу это делать, я была бы рада отдохнуть одно утро. Я старая и у меня болят суставы».

Хоррин сочувственно улыбнулся.

— Глупо, — прошептал Шаткошап. — Ты рассказываешь истории. Ты их никогда не слушаешь? Глупый толстый человек.

— Цыц, — сказал Меза.

— Ну, могу уверить, тогда я еще не был толстым, — ответил Хоррин, взяв перерыв в рассказе. — Но, помимо физической формы молодости, я обладал и ее наивностью, — он глотнул эля перед тем, как продолжить.

— «Конечно!», — сказал я ей, радуясь возможности отплатить женщине за доброту. Я взял коробку, закинул дерево на плечо и в первый раз пошел по лестнице, ведущей сюда. В то время спиральная дорога была узкой, скорее уж ступенчатой лестницей и в плохом состоянии. Дерево было старым и серым, а многие ступени отсутствовали в вырезанных в каменной плоти лапы гнездах. Чем выше я забирался, тем медленнее и медленнее становилась моя нетерпеливая походка, а осторожность превращалась в страх, пока я не добрался до вершины и не вывалился на ладонь лапы.

Я замер в изумлении. Такой вид! Он все еще волнует меня, будто я в ладони бога, и это, может быть, не так уж далеко от правды.

Тут, конечно, не было гостиницы, только кучи дерева, вроде тех связок, что нес я, и камин, — он указал на очаг, вырезанный в пальце, слившемся с гостиницей. — Он был очень старым, и уже с вырезанными странными символами, которые вы видите. Все это: притолока, решетка и печная труба — было вырезано в самом камне лапы.

В отличие гостиницы, сработанной с кропотливым мастерством, все в камине было неправильно, будто мастер слышал, что такое камин, но никогда их не видел.

— Муж старухи был древним и бедным, как и его жена. Он очень удивился моему появлению, тяжело дыша в ладонь, но его предельное удивление сменилось довольной ухмылкой, когда я подошел. Он был так рад меня видеть, что я не мог не забеспокоиться.

— Говорил же, — сказал Шаткошап.

Хоррин укоризненно посмотрел на него. Лиховик скорчил рожу.

— «Ну и ну, — сказал старик. — Гость, юноша!».

«У меня для Вас корзина с едой и вот эта вязанка хвороста», — ответил я ему. Я бросил дерево и протянул корзинку. Он взял ее у меня, посмотрел внутрь, а затем поставил на землю. В другой руке он держал кочергу из железа, которой ковырялся в огне, выбивая снопы оранжевых искр из дымохода где–то в сотне футов над нашими головами.

«Чем Вы здесь занимаетесь?», — спросил я его.

«А, странная история», — сказал он. «Я должен следить за этим камином. Ему нельзя дать потухнуть. Это должно быть вечное пламя!», — продолжил он. «Оно греет руку этого гиганта, чтобы он не проснулся. Все его остальное тело надежно скрыто внизу, под землей, но его торчащая рука вытянута и отдыхает. Если она замерзнет, он проснется, — старик подмигнул мне. — А мы же этого не хотим, не так ли?».

Я присмотрелся к размерам руки. «Думаю, нет», — отозвался я и содрогнулся.

«Скажи–ка, мальчик, — сказал он. — Ты оказал моей жене большую услугу. Не окажешь ли и мне одну?».

«Говорите, сэр, — ответил я. — Ваша жена была очень добра».

«Огонь нельзя оставлять без присмотра, — сказал он мне. — Но я не был внизу, в своем доме, три долгих года. Я так долго горбился над этим огнем, что забыл, как стоять прямо. Я хочу размять спину, ноги и может быть, — он усмехнулся и кивнул на нишу в пальце недалеко от очага, где томилась грязная простынь, — поспать часок-другой на своей кровати, может, и в объятьях моей доброй жены?». Он снова мигнул, в самой отталкивающей и скабрезной манере.

— К этому времени мое ощущение беспокойства усилилось, — сказал Хоррин. — Но я чувствовал, что должен этим странным людям, да и что плохого в том, чтобы последить за огнем несколько часов? Мне было их жаль. Это было моей ошибкой. Помню, я считал себя мужчиной, но был лишь наивно доверчивым мальчишкой.

«Конечно!», — сказал я. Его глаза зажглись. Он передал мне свою кочергу.

«Тогда возьми эту кочергу. Следи, чтобы пламя затухало не ниже вот этой отметки, — он указал на засечку на камне. — Я скоро вернусь».

Хоррин грустно улыбнулся.

— Естественно, он не вернулся. Никогда. Я просидел всю ночь и весь день, следя за огнем, надеясь, что он придет, но зная, что этого не случится. На рассвете второго дня, я спустился по ступеням, спеша опередить расход топлива очага. Изба была пуста, супруги и все их пожитки пропали, животных бросили, хотя небольшую мою поклажу аккуратно оставили. Не веря своим глазам, в ужасе, я побежал обратно наверх. Огонь горел слабо. Я проигнорировал это. Решил сбежать. Я спустился со ступеней с треском гаснущего огня в ушах.

На третьем повороте лестницы начала содрогаться земля. От нее послышался жуткий, низкий стон. Я бросился вбок. Поскользнувшись, я чуть не упал, но ухватился за ступени, чтобы не полететь вниз. Животные у избы ополоумели от ужаса — их было так мало, но какой шум они издавали! По земле проползла огромная трещина, затем вторая, глубокая и черная. Я посмотрел на лес, томясь по его свободе, затем взглянул вверх. Рука громадная, подумал я. Какому монстру она принадлежит? Что он сделает, когда проснется?

Я понял, что должен делать. Хотел бы я сказать, что меня подтолкнул героизм, но это был страх — страх, что чудовище меня убьет. Я забрался вверх по ступеням. Рука начала дрожать. От земли раздался еще один стон. Я добрался до ладони. Огонь угасал. Последний уголек почти потух.

Рука пошевелилась. Чудовищный крик, громче первого, вышел из земли. Это был мой единственный шанс. Я взял пригоршню сухого мха и бросил в пламя, уложив на него розжиг. В панике я едва не потушил последние несколько искр и запустил руки в теплый пепел, чтобы разворошить топливо, обожженными пальцами посыпая им оставшийся мерцающий уголек, тщетно надеясь, что он займется.

Камень заскрежетал о камень. Я посмотрел вверх. Пальцы сжимались. Когда я только прибыл, они был прямее, чем сейчас. Возможно, чудовище спало слишком долго, поскольку, когда они начали двигаться, мизинец отломился и упал. Ослепленный ужасом, через сопли и рыдания я подул на огонь. Дрожь все усиливалась, пальцы скрипели и хрустели. Я подумал, что умру.

Пламя вновь занялось.

Дрожь утихла.

Год я был один, разводя огонь, затем сбегая на землю, чтобы собрать, сколько найду, дерева и еды, набивая очаг на ночь и напихивая в него торф, чтобы поспать несколько часов.

Когда пришел первый странник, я намеревался сделать с ним то же самое, что сотворил со мной старик. Но потом я задумался о своем горе и понял, что приговор мне вынесла моя же собственная глупость, и я не имею право заставлять других страдать за себя. Я разделил с ним еду, какая у меня была, и объяснил свое положение. Путник остался на несколько дней, принося мне еду и дрова, пока я упорно отказывался от его предложений присмотреть за очагом. «Гостеприимство по отношению к незнакомцам само по себе награда, молодой человек», — сказала старуха. Думаю, она говорила от чистого сердца. Мне хочется верить, что они не были плохими людьми. Я представлял, что они были пойманы каким–то образом и томились здесь годами. Что они могли сделать? Теперь была моя очередь приглядывать за очагом.

— Я бы их убил. Съел бы их глаза, — сказал Шаткошап.

— Он серьезно? — спросил Барнабас.

Меза кивнул.

— Тогда ты был бы обречен, — произнес Хоррин. — Доброта спасла меня.

Первый путешественник ушел. Когда пришел второй, за свою доброту я получил драгоценный камень. Я не мог продать его, но его красота сделала мою жизнь чуть сноснее. Третий остался на месяц и помог мне построить теплый дом, который теперь служит складом в дальней части двора. После третьего, были четвертый и пятый. Поскольку я относился к каждому с добротой, со мной обращались так же, пока однажды с предложением не пришли дуардины неба. Они хотели построить здесь платформу для своих торгово-пассажирских кораблей и использовать это место, как перевалочный пункт. Я согласился, и моей наградой стала гостиница. Теперь люди приходят сюда каждый день. Я с ними добр, потому со мной добра судьба. Я всегда придерживался правил гостеприимства, и поэтому я богат, у меня хорошая жена, добрый дом и слуги, помогающие мне следить за огнем, хотя я никогда не смогу уйти, а очаг ни в коем случае не должен погаснуть.

Пламя затрещало в решетке. Горсть углей и пепла просыпалась на каменную плиту у камина.

— Так значит, ты тут много ешь, поэтому ты теперь толстый, — сказал Шаткошап. — Вот в чем смысл истории.

— Смысл истории не в этом, маленький лиховик, — ответил принц. Тот несогласно скривился.

— Жизнь хороша, и это плата за доброту, — вычурно подняв руку, произнес Хоррин. — Вот в чем смысл.

— А если я буду добрым, я тоже потолстею? — спросил Шаткошап у Мезы.

— Если так решишь, — отозвался аэльф.

— Я ничего не могу решать, — сказал лиховик. — Ты мой хозяин.

— Потому что ты еще не выучил урок.

Ниниан вопросительно посмотрела на принца Мезу.

— Я учу его не быть подлым, — сказал аэльф и отпил вина.

— Вы можете уйти, господин Хоррин, — неожиданно произнес Каск. Он моргнул, сам удивившись тому, что заговорил. — Кто–то еще может взять на себя Ваше проклятье.

— Мог бы, — сказал Хоррин. — И они могли бы.

— Так почему ты здесь? — зашипел Шаткошап. — Сидишь на этой жуткой скале под проливным дождем. Шаткошап не видит смысла.

— Потому что я всегда здесь! — широко улыбаясь ответил Хоррин. — И меня не будет в другом месте.

Ниниан с гордостью поцеловала его в щеку, а он обнял ее. Мужчина поднял руку в тосте.

— Я был глупым мальчишкой, но теперь это не так. Пивовар, плотник, кузнец — я научился быть ими всеми. Сюда приходят сотни людей. Я слышу рассказы из всех земель. Сжигать несколько поленьев каждый день — не такая великая цена за это. Я рад своей судьбе.

— Доброта — сама по себе награда, — саркастично сказал Штонбрак. — Какая чудесная мораль для аэльфов и слабаков.

— Вы не верите в правдивость этого, господин дуардин?

Штонбрак фыркнул в ответ.

— У меня есть для вас история, — сказал он. — И сейчас я вам ее поведаю.

Он постучал трубкой по подошве сапога и поскреб огрубевшим ногтем по чаше, осыпав стол хлопьями нагара. Шаткошап чихнул и отполз под бок хозяина. Принц неосознанно погладил его, приковав спокойные янтарные глаза к сердитому лицу дуардина.

Тот вытащил из туники заляпанный мешочек табака и заново набил трубку.

— Это история о жестоком аэльфском предательстве в ответ на такую же доброту, как Вы описали. Вы ошибаетесь, трактирщик, и скоро услышите, почему.