— Меня зовут Плуду Каск, — сказал он, хотя все и так это знали. — И я родом из Хиша, Владений Света.

Хоррин поднял бровь. Каск был бледным, как уроженцы Шаиша. Мало кто из жителей Владений Света обладал такой светлой кожей.

— Впрочем, — тихо и поспешно продолжил мужчина, — для вас я таковым не выгляжу, — он похлопал себя, будто проверяя, что все еще тут, и грустно улыбнулся. — Когда–то моя одежда сияла светом Хиша. На моей коже был золотистый загар, а не меловая бледность, которую вы видите сейчас. Я грязен и беден, но был богат и уважаем, — он помедлил. — И молод. Очень молод, — он продолжал смотрел вниз. — Как показала история господина Хоррина, в молодости мы все делаем глупые ошибки, но через свою он обрел все это, — Каск повел испуганными глазами, оглядывая комнату. — Эту гостиницу, приемного сына, любящую жену. Моя же принесла мне только боль, — от скрываемого доселе гнева у него покраснели щеки. Он удивленно поднял взгляд, будто его осуждали. Компания молча ждала, пока мужчина продолжит.

— Я родился в Балшиззаме, одном из Семи Городов на берегах Алмазного Моря. Такого вы никогда не видели и не увидите. В Хише не любят гостей, и империя Семи Городов — самая скрытная из народов, ибо мы творим такую тонкую магию, что все может нарушить даже мимолетная мысль. Думаете, Хиш встает и заходит, освещая все владения, лишь по воле случая? — он указал вверх грязным пальцем. — Нет! — вновь проявился его гнев. — От начала времен наши народы присматривали за механизмами владений, дабы все было освещено, от болот Гирана до самых скверных пустынь этих сумрачных Владений Смерти. Улицы отдаются эхом песнопений, ни разу не прерывавшихся с тех пор, как появились владения, словам которых моих предков научили боги, гораздо старше и ужаснее, чем Зигмар и его пантеон, — выговорившись, Каск успокоился. В его осанке появилась некоторая царственность. — Когда–то я был знатным, — сказал он, бросив на Мезу острый взгляд. — Аэльф тут не один благородного происхождения. Мое наследие столь же велико, как и любой королевской семьи, уходя в прошлое поколениями владык-колдунов сквозь тысячелетия света…

Он осекся. Вздохнул ветер.

— Мне стоило довольствоваться этим, но ни один юноша не сочтет достаточным то, что дает ему семья. Когда я ушел в Лицей Лучезарности, дабы изучать более высокие искусства, ко мне для разговора пришел отец. Когда прошло мое детство и приближалось мужество, мы с ним много ссорились. Как и все отцы и сыновья. Юный Барнабас уже скоро будет с вами спорить, — сказал Каск, указав на прижавшегося к боку приемной матери мальчика. Та поцеловала его в голову.

— Пока нет, — нежно ответила Ниниан.

— Но будет, — сказал Каск. — Последние годы его детства станут для вашего дома проклятьем, сотрясая его так же, как эта буря, а когда закончатся, он уйдет, встанет на путь зрелости, оставив позади содрогающиеся щепки хороших воспоминаний. Таково проклятье детства, — он быстро глотнул вина. — Мы с отцом спорили больше других. В своем высокомерии, я не слушал его, а он, наполненный превосходством старшего, не обращал на меня внимания. Потому мы избегали друг друга до того дня, как я ушел, и он спустился из своей зеркальной башни, когда я уже сидел в своей карете, взявшись за вожжи вот так, — он скрестил руки и втянул вперед кулаки. — Я смотрел вперед, поверх светящихся грив своих скакунов. Кони были его подарком и стоили целое состояние. Я его так и не поблагодарил.

«Сын мой, — сказал он. — Помни, что Ветер Хиша — лучшая и самая хрупкая из восьми магий».

«Я знаю», — ответил я, грубый, как только сын может быть к отцу.

«И что контролировать ее можно лишь с огромной концентрацией. Истинное мастерство приходит спустя долгие годы».

«Это я тоже знаю».

Мне хотелось, чтобы он ушел. Почему он не мог взирать на мой отъезд из своего высокого кабинета. Это я себе и представлял — благородный сын, оставляющий позади гнев несправедливого отца. Слезы женщин моего дома блестели в вечном свете наших владений. На мне был лучший макияж, с черной пудрой вокруг глаз, красиво промасленной бородой и собранными под золотой конической короной волосами. Ситуация была идеальной, если не считать его. Он стыдил меня.

Каск вздохнул.

— Стыд режет юношу не хуже меча. Отец не смягчился. Разгорался день, я уезжал поздно, поскольку медленно выбирался из постели. Поднималась жара Алмазного Моря.

«Знай также, что Ветром Хиша не может управлять единственный человек». Он положил руку на поручни моей колесницы. «Сын, сын. Посмотри на меня».

Мне этого не хотелось, но я повиновался, и выражение лица моего отца почти разрушило мое юношеское высокомерие. Как бы мне хотелось, чтобы так и случилось.

«Ни один человек не является крепостью, — сказал он. — Ты молод, уверен в себе, но путь нашего народа — совместный труд. Петь песни утра и вечера. Мы древнее племя, благословленное, а с этим приходит ответственность. Ты должен слушать учителей. Ты не знаешь всего, как тебе кажется».

«Я проложу свой путь, сделаю себе имя», — горделиво ответил я. Я был так самоуверен!

«Да, но послушай меня. Ты…».

«Я услышал достаточно! — сказал я. — Прощай, отец». Обратив взгляд вперед, я произнес слова, приведшие моих скакунов в движение.

Животные в Хише не похожи на зверей из нижележащих владений. Они красивы и созданы из магии в той же мере, что и из плоти. Они величественнее даже созданий Азира. Мои лошади сияли подобно солнцам, кожа их было ярко-лимонная, а гривы — лучезарно золотые. Их звали Радос и Солио. Они прыгнули так же быстро, как лучи света, утягивая мою колесницу из каретного сарая. Колеса, тоже из чистого света, зажглись, и я с ревом унесся от дома, через врата, вниз по холмам из сияющих кристаллов, а потом прямо, над Алмазным Морем, по величию которого мои кони ступали так же легко, как по твердой земле.

Я не оглядывался.

— Мне не нравится болтовня про весь этот свет. Скажи, господин Каск, свет сжигает деревья? — спросил Шаткошап.

— В Хише деревья созданы из света, — ответил мужчина.

— Ну а что со мхом, он не засыхает?

— Мох? Тоже полон света, — сказал Каск. — Ибо Хиш — Владения Света.

Шаткошап нахмурился.

— И он не слепит птиц?

— Нет, господин лиховик, — отозвался Каск. — Поскольку их глаза сияют ярче, чем светит в здешних небесах Хиш. Все есть свет.

— Папоротники, мотыльки, кузнечики, летучие мыши, совы, распустившиеся цветы, — проворковал Шаткошап, ползя вперед, — земля, вода и рыба? Разве у них нет ожогов от такого сухого блеска?

— Все они состоят из света, частично или полностью, — кратко ответил Каск. — Это же Хиш!

Шаткошап поковырялся в зубах длинным ногтем.

— Думаю, мне бы это место не понравилось. Слишком много света.

— Этому месту не понравился бы ты, — сказал Каск. Он залпом выпил свое вино, со стуком поставил кружку и жестом попросил добавки.

Хоррин налил ему, но при этом, с легким смешком, спросил:

— У Вас есть деньги, сэр?

Тревога Каска вернулась. Меза тихо заговорил.

— Я заплачу за его выпивку, трактирщик, и я уверяю, что у меня деньги имеются. Прошу, продолжай, маг Хиша.

— Возможно, ты действительно принц, — сказал Каск. Хоррин наполнил его стакан. — Я прибыл в Лицей Лучезарности преисполненный гордости, но мой отец был прав. Изучать магию света тяжело. Хорошо, что в моих владениях мы благословлены долгожительством. Я думал, что лучше других. Вскоре оказалось, что это не так. Я мнил себя выше хоров аколитов, чьи песни создают основание для нашей магии, направляя бесплотные, но могучие ветра Хиша, чтобы более умелые маги могли ими манипулировать. При проверке на начальных ступенях мастерства, я обнаружил, что мне не даются простейшие напевы. Во время песнопений, мой голос выбивался из–за своей грубости. Я коверкал слова. Забывал истинные формы. Более смиренный муж обдумал бы свои недостатки. Он бы работал усерднее. Искал бы больше наставлений и прощения. Но не я. Я был для этого слишком высокомерен. Я винил все и вся. Своих слуг. Одноклассников. Время дня и погоду. Единственным, кого я не обвинял, и кто был действительно виновен, был я сам.

Наш наставник, Хепекнек, привел меня в свой кабинет, чтобы поговорить. Он был добр, но моя гордыня слышала лишь упреки, и я ответил тем же неуважением, что и своему отцу. Я занялся более сложными песнопениями, игнорируя простые. Я тянулся слишком высоко и слишком рано и потому всегда терпел неудачу.

Но, в конце концов, на пороге отчисления, я начал понимать. Научился скромности, оставил часть своей гордыни, удвоил усилия.

— Опять короткая история? — сказал Шаткошап. — Как у бородача? Это все? Ты был плохим, потом хорошим, и все закончилось? — он выдохнул через сложенные вокруг языка губы. — Скучно!

— Моя история не была короткой, имп! — проворчал Штонбрак. — Ты перепутал начало со всем рассказом. Ты услышал рассказ о том, как предали моего брата, не больше часа назад! — Дуардин с неодобрением покачал головой, отчего его борода зашуршала по одежде.

— Тебе нужно научиться ждать весь рассказ, Шаткошап, — сказал Меза.

Лиховик пожал плечами.

— Думаю, я учусь быстрее, чем этот квак-квак. Я маленький, но даже будь я таким же высоким, как он, все равно он был бы большим дураком.

Каск выглядел пристыженно.

— Ты прав. Об гордыню человек спотыкается. Зависть же полностью его разрушает.

— Зависть? — спросила Ниниан.

— Да, — ответил Каск. — В Лицее был еще один ученик, его звали Хаманан Кекве. Будь это притчей, он был бы полной моей противоположностью в скромности и прилежании. Но это не так. Кекве был столь же высокомерен, как и я. И более способным. Он легко находил общий язык с людьми. Он нравился ученикам. Женщинам. Учителям. Он превосходил все мои старания.

Я ненавидел его. Завидовал ему, — робость Каска смывало вином. Из–под маски напуганного человека проступило что–то от юности из его истории. — Высокомерие, гордыня, ненависть. Три из двенадцати запретных побуждений, которые мы исчисляем в Хише, но у меня их было больше! Я был безрассудными. Беспечным, — он содрогнулся и согнулся над кубком.

— У хишцев репутация эстетов. Но молодежь ведет себя, как молодежь, где бы не росла. Мы напивались. Кутили.

В коллекции магических чудес Лицея есть статуя младшего бога — Адемби, плачущего мудреца. В минувшие эпохи он давал советы Септархии и Верховной Светлости. Адемби честно отвечал на любой заданный ему вопрос и также заверял клятвы, его решения скрепляли любое обещание страхом изгнания из сияющих владений. Его царством была правда. Но, как и у многих младших богов, сила Адемби ограничена. Потому, статуя была Адемби, а Адемби был статуей. В ее теплом мраморе скрывалась магия, но большая ее часть находилась в слезах из хишского мирокамня, вставленных в его резную щеку.

— Вот и драгоценные камни, — сказал Штонбрак, указав на Каска мундштуком трубки. — Такие истории мне нравятся больше, хотя, как мы узнали, нужно быть осторожным, если хочешь получить из них выгоду.

— Желание наживы — не то, что возникало при взгляде на них! — возразил Каск. — Эти камни — сама суть света. В Хише мало мирокамней. Наша магия воздушна и не склонна к кристаллизации. Те немногие, что существуют, ценятся за свою красоту и силу. Увы, это верно не только для нашего народа. Несколько веков назад воришка из крысолюдов осмелился войти в чертоги Лицея, чтобы украсть камни. Его нашли и убили, но он успел забрать одну из слез Адемби. Он умер на пороге крысиной норы, уходящей из владений, сраженный копьями света. Но когда сжатую лапу трупа раскрыли, камня в ней не было. Я знаю, что эта история правдива. Скелет твари держали в хрустальном коробе, а ход, который он прогрыз в покрове владений, остается не до конца закрытым — складчатая дыра в кладке меньшего чертога, запечатанная, перекрытая решеткой, под постоянной охраной на случай, если крысолюды вернутся.

Говорят, когда вор умер, его оскверненная Хаосом душа забрала камень с собой в те владения смерти, какие крысолюды считают своими.

Сила Адемби была утрачена из–за потери камня. Он более не говорил. Как рассказывают, он заверит только одну клятву, и только если кто–нибудь пообещает вернуть его слезу и поместить ее обратно в пустое гнездо на щеке. На всякий случай об этом никто не говорил рядом со статуей.

У нас была традиция выпивать у ног Адемби и давать обещания друг другу. Намерение сдать экзамены, быть друг другу верными друзьями, достичь высот власти, лучшего мира и чести для лицея. Глупости, юношеское бахвальство.

Я помню ту ночь. Вдоль холла, в сумерках, считающимися в Хише ночью, горели медные лампы. Несколько моих товарищей играли на арфах со струнами из лунных лучей. На равнинах Хиша никогда не бывает холодно, и ночь благоухала. Наши владения — это рай логики и покоя, и я все еще по ним тоскую, — лицо мужчины ожесточилось. — Кекве присутствовал на этом празднике. Мы по очереди бахвалились и давали обещания перед молчаливым богом. Настал черед Кекве.

«О, великий Адемби! — воззвал он к статуе. — Я преданно клянусь усердно учиться и подняться в иерархии, дабы сыскать славы и богатств, как один из высших иерофантов света! Ура!».

Компания повторила: «Ура!», — и выпила, скрепив обещание.

Кекве напыщенно и слегка пошатываясь поклонился, и встал другой ученик. Мы все были пьяны, а больше всех я. Спутницей Кекве была красивая девушка по имени Мессана, из Школы Сияющей Змеи. Я желал ее и ненавидел тот факт, что они с Кекве частично связаны, и от злобы много пил.

«Лишь одним из высших иерофантов? Почему не выше! — взревел я, махнув выпивкой, как мечом, и прервав знакомого студента до того, как он начал произносить клятву. — Почему бы не поклясться стать самим Верховной Светлостью?».

Хорошее настроение Кекве улетучилось. Я бросил вызов его чести перед его товарищами и оскорбил почтеннейшего мага нашей империи, самого нашего предводителя! Конечно, он не мог поклясться стать императором. Это было бы так близко к богохульству, как только можно подобраться в Семи Городах.

«А что же пообещаешь ты, Плуду Каск, маленький владыка с большим самомнением? Почему бы тебе не поклясться стать императором? Конечно, — с издевкой сказал Кекве, — ты, со своими талантами и мудростью, лучше годишься для этой роли, чем я?».

Его колкость меня задела. Я был пьян. Молод. Глуп и ненавидел Хаманана Кекве всей душой.

«Я дам обещание получше этого!», — сказал я. Я поднял свой кубок перед богом, отчего вино светящимися волнами плеснулось через край, и посмотрел в суровое лицо божества, на котором сияли три слезы и мрачно мерцало пустое гнездо для четвертой. «О, могучий Адемби, я торжественно клянусь на твоем священном изваянии, на своем сердце и бессмертном свете моей жизни, что я, Плуду Каск, не познаю покоя, пока не уйду из этих владений, не найду твою утраченную слезу и не верну ее тебе!».

Вся группа ахнула как один. Мессана зажала рот рукой от такой безумной клятвы. Кекве ужаснулся. «Стой! Плуду, не делай этого!», — но было уже поздно.

«Ура!», — крикнул я, скрепляя клятву.

Никто из моих товарищей не ответил. Музыка и смех замолкли. Все смотрели на меня, не веря своим глазам.

«Это всего лишь байка, — ухмыльнулся я. — Вы все дураки».

Стало холодно. Лампы мигнули от внезапного ветра.

«КЛЯТВА ПРИЗНАНА ДОСТОЙНОЙ! КЛЯТВА ПРИНЯТА! — прогремел божественный голос. Адемби заговорил впервые с тех пор, когда украли его слезу. — ПЛУДУ КАСК ВЕРНЕТ МНЕ МОЮ СЛЕЗУ, ЧТО Я, АДЕМБИ, УТВЕРЖДАЮ».

Так я был обречен.

Тихо капал дождь. Ветер полностью стих. Гром рокотал, но едва слышно и далеко от гостиницы.

— Я не буду подробно останавливаться на шоке, прошедшем по Лицею, — продолжил Каск, — и на реакции моего учителя, Хепекнека. Старик вмешался от моего имени, но клятву нельзя было взять назад. Мне запретили уходить, пока наши учителя спорили о том, что делать, но город уже охватила шумиха, и некоторые требовали, чтобы я выполнил обещание — другие говорили, что на город обрушится катастрофа, если меня немедленно не вышлют или даже не убьют. Меня исключили и послали за моими родителями. До их прибытия и пока не разросся скандал, я сбежал из Лицея и ушел к другому народу, где меня не знали, и чьи Врата Владений не были закрыты для меня. Тут я осознал масштаб задачи, которую для себя поставил. Я предположил, что у крысолюдов есть свой подземный мир во владениях Шаиша, и камень должен быть там. Это было не настолько просто. Поверхностное исследование показало, что никто понятия не имел, куда попадают скавены после смерти, и даже если о месте было известно, нельзя просто прийти в Шаиш и войти в чью–то послежизнь по собственному выбору.

— Мы это знаем, — сказал Шаткошап. Меза отпил вино, его миндалевидные глаза все еще были прикованы к Каску.

— Есть подземные миры, где живые не приветствуются или в которые вообще не могут войти. Во всех них повсюду ревнивые глаза Повелителя Нежити, ищущие незваных гостей и воров. Одни только неизбежные для этих владений опасности могли привести меня к неудаче тысячи раз. Потому мне нужно было обучиться — гораздо большему, чем требовалось для аккредитации в Лицее. Но как–то я обрел прилежание, которого мне не хватало в школе. Я покинул Хиш, и мое образование встало на иной путь.

У шамана из Гура я узнал тому, как он вглядывался в другие владения, не выходя из своего дома. У колдуна, чья душа была почти утрачена в Хаосе, я получил кое-какие секреты крысолюдов — что они зовут себя скавенами, живут повсюду, а их столица — сама по себе небольшое владение, но не более того. Я советовался с некромантами, демонологами, танатотургами, картомантами, низкопробными колдунишками, верховными магами, академиками, историками, путешественниками, расхитителями гробниц и прочими. От многих я держал свою цель в тайне. Рано или поздно, все они узнавали о моих намерениях. Одни призывали нарушить клятву, другие прогоняли меня. Двое попытались меня убить, опасаясь, что сама мысль о моей задаче привлечет к ним внимание Повелителя Нежити. Войти в земли Нагаша — безрассудство, но забрать что–то из его царств, даже нечто такое эфемерное, как знание или поцелуй — самоубийство. Богу Смерти безразлично, как его имущество к нему попало, лишь бы оно оставалось при нем. Он ревнивый бог.

Шаткошап поежился. Меза погладил его.

— Тише, — сказал он.

— Мало-помалу моя сила росла, — произнес Каск, — хотя магия, которой я владею, очень далека от чистых энергий Хиша. Я изучил каждую понемногу, от чистейшей до самой порочной. Я взял что–то от каждого из восьми путей — но также и от тех, что вне утвержденных учений, извращенных, запретных, злых. Мне никогда не стать магом света. Шаг за шагом, я превратился в колдуна.

— Вы нашли слезу? — тихо спросил Барнабас. Все в гостинице пришли в изумление.

— Тише, Барнабас, — сказала Ниниан. — Дай ему рассказать историю.

— Пока что эта — самая мрачная, — пробормотал Хоррин.

— Да! — пискнул Шаткошап. — Она у тебя? Ты нашел ее? Мне нравятся камни. Они такие красивенькие!

— Я как раз подхожу к этому. Прошу, еще вина, если Вас не затруднит, господин трактирщик. Я прошу прощения, принц Меза, что пользуюсь Вашей щедростью, но об этой части истории мне трудно говорить. Я… — пока он держал свой кубок, чтобы ему налили, его руки дрожали. — Я никогда еще ее не рассказывал.

Получив вновь полный кубок, он сделал долгий глоток, чтобы успокоиться, а затем продолжил.

— Прежде чем я был готов отправиться в Шаиш, прошли годы. Здесь меня ждали еще годы усилий. Я все еще не знал, где находится царство смерти скавенов и существует ли оно вообще, но был уверен, что ответ должен быть тут. Я странствовал от живых королевств до загробных жизней всех мастей: в одних толпились души столь же материальные, как вы и я, другие оказывались потускневшими местами, служившими королевствам, давно обратившимся в пыль, и чьими последними обитателями были бездумные тени, воющие на ветрах. Находились захваченные Хаосом и странно искаженные, многие другие попали под гнет Великого Некроманта и стали частью его империи нежити. Впрочем, самыми жалкими были те, от которых остались лишь руины, населенные призрачными лоскутами, бормочущими вместе с ветром на забытых языках.

Я видел королевства, где живые и мертвые существовали бок о бок. Места, где живые охотились на мертвых, или наоборот. Моему взору представали небеса и преисподние людей, дуардинов, аэльфов и многих других рас, хороших и плохих. Но ни разу я не видел призрака крысолюда и не слышал, куда они уходят после смерти. У меня также не было никаких новостей о слезе Адемби.

Шли годы. Я перерос юность и стал мужчиной до того, как прийти в эти владения, и здесь, в мрачных землях, прошли ранние годы моей зрелости. Моя задача озлобила меня. Не раз я был близок к тому, чтобы сдаться, и так бы и сделал, не найди я в тайном гримуаре упоминание о Библиотеке Забытого.

Строка в книге, написанной уже умершим безумцем, но она дала мне надежду. В ней описывалась библиотека ближе к центру Шаиша, где записаны все существа, что были позабыты. Умирают не только живые создания, у мечт, надежд и знаний тоже есть жизнь и смерть.

Вот оно, единственное место, где я мог бы узнать, куда ушла душа крысолюда вместе со слезой Адемби. Через год поисков я нашел библиотеку. Я не буду говорить о том, что видел. Там были вещи слишком страшные, чтобы их описывать. Но было место и чудесам тоже. В библиотеке бесконечно много пространства, где вновь обретается все, что было известно. Черные пирамиды и обелиски, построенные вокруг нее, привели меня в ужас. Там Шаиш подтверждает свою репутацию противоположности Хиша — земли холода, а не тепла, ледяных теней, а не согревающего света. Окруженная зданиями из безжизненного мирокамня, удивительная библиотека дряхлеет без должного присмотра, тише могилы, но не без обитателей, — он содрогнулся. — Я не буду о них говорить.

Я провел там девять лет. В конце концов, в крыле, посвященном истории потерянного мира, я нашел многие тома о крысолюдах. Это не избирательные хроники, какие пишут люди, но подробные описания каждой прожитой жизни и каждой появившейся мысли. Чтение о жизнях скавенов сводит с ума. Они думают не так, как мы, и их записанное бытие безумием скреблось в моей голове, но моя одержимость вела меня, сохраняла рассудок, пока я не наткнулся на одну книгу, описывавшую место, не похожее ни на какое другое.

В ней говорилось о владениях скавенов вне этого. Совершенно не настоящее царство смерти, а земля вообще за пределами Смертных Владений. Книга называла ее Разрухой и отмечала среди основных королевств омерзительного божества крысолюдов. Там, на просторах Разрухи, протекают мириады разных загробных жизней мертвых скавенов, жуткие земли, куда их злобный бог призывает своих погибших детей поселиться навечно.

Эти слова слетели с его губ лишь шепотом, но от них опустилась жуткая, настороженная тишина. Каск выпил еще.

— Там были несколько книг об Адемби, указывающих на величайшие секреты владений. Если бы я захотел пройти по этим указаниям, я был бы самым ученым человеком из живущих. Но мне нужно было знать, где находится слеза. Я должен был получить ее и освободить себя от клятвы. Прошел еще год, пока я не нашел записи и об этом. Слеза находилась в башке крысиного демона, имя которого не могу и не осмелюсь произнести. Вновь меня охватило искушение бросить свою задачу и остаться, поскольку там находилось все, что было известно, и я не раз натыкался на останки ученых, вошедших в библиотеку и умерших, опьяненные знанием. Вновь моя одержимость слезой спасла меня, и я ушел.

В библиотеке я узнал самые мрачные заклинания, позволявшие правильно выйти из Шаиша и отправиться во владения Разрухи. Я подготовился к путешествию, выковав кинжал, каким некоторые колдуны пользуются, чтобы прорезать себе дорогу сквозь время и пространство. Моя сущность была слишком яркой для того места, куда я собирался пойти, потому половину своей души я выжег огнем, украденным у демона перемен, которого я заманил в библиотеку и заточил, — он опустил глаза. — Я мертв в той же степени, что жив, — тихо сказал мужчина. — Последние приготовления требовали жертв, которых я не мог вынести. Мне нужна была магия, много магии, и она являла себя в моих лошадях. Они знали, какое зло я намереваюсь совершить. Я не мог заставить себя сделать это, пока храбрый Солио не отдал себя делу. Пролив последние слезы, я пронзил мечом его благородное сердце, — его рука, все также дрожавшая, покоилась на рукояти. — Завершив все это, я был готов. Кинжалом из оскверненного Хаосом мирокамня я сделал прореху в мире, оседлал Радоса и устремился по тайным путям.

Я покинул владения, галопом скача через земли между ними. Я был не на небесах, которые мы видим в ночном небе каждых владений, но в другом месте. Изнанка неба — только так я могу его описать. Я видел все владения — дрейфующие, гигантские острова в океанах магии, — и прочие земли за их пределами, самые жуткие из которых мерцали вдалеке, где обитают злые боги. Это походило на небо из света со звездами, ставшими черными, и одновременно то был вихрь колдовских цветов, океан возможностей — но говорю вам, друзья, со всей серьезностью, что скавены изрешетили пространство между владениями системами тоннелей, зелено-черными червоточинами, тянущимися огромными сетями, дабы поймать в ловушку космос.

Я следовал карте, украденной из книги, в которой говорилось о Разрухе. Она вела к тоннелю, непохожему на те, что используются живыми крысолюдами. Судя по тому, что я видел, то были жуткие переходы, и сомневаюсь, что выжил бы там. Тоннель мертвых был отделен от сети, имел несколько входов, и оказался огромным и черным, полным бессчетными миллионами кричащих теней, ордой крыс, бегущих от наводнения, все дальше и дальше.

— Во владения Разрухи! — пискнул Шаткошап.

— Именно так. Тени были мертвыми скавенами, семенящими к судьбе, что ждет их род. Их численность ошеломляла — бесконечные крысиные души, все льющиеся и льющиеся вдоль громадного тоннеля, который продолжал расти, становясь устьем воронки, расчерченным жилками зеленого и разрядами фиолетовых молний. Бегущие стаи покрывали каждую поверхность.

— Они не напали на Вас? — спросила Ниниан.

— У меня есть определенные навыки в хождении по тропам мертвецов, и, хотя этот отличался от путей других рас, он все еще оставался дорогой мертвых, потому я был там в относительной безопасности. Кроме того, все существа были призраками, едва замечавшими меня, и они отползали от света Радоса, потому мы летели вдоль бесконечного тоннеля беспрепятственно, — сказал Каск.

— Внезапно появился обрыв над плещущимся морем. Крысиные души вываливались из тоннеля, падая в воду, где пищали и барахтались, пока не погружались под потоком шедших за ними. Молотя лапами, они утаскивали сами себя в ревущие водовороты, мерцающие огни на дне которых указывали на десять, двадцать, сто других глоток тоннелей, может и больше, уходивших в неизвестные для меня места — и по ним вновь шли мертвецы. Я плохо разглядел эти тоннели и едва ли лучше видел выход того, в котором находился, — огромный и в форме раструба черной фанфары — поскольку Радос быстро нес нас вперед, и в этом сумрачном месте его сияющая кожа была похожа на вспышку. Дальше от ревущих водоворотов, море было серым и покрытым всевозможным мусором. Мы достигли берега, и Радос опустился на землю, освещая своим мерцанием пустынную, заваленную хламом сушу.

Я похлопал дымящуюся шею коня. Его свет, казалось, угрожающе затухал. Золотые лошади Хиша в числе прочего наделены даром полета, но слишком долгое нахождение в воздухе истощает их. Я перегнул с ним палку. Пока мы ехали по разоренной земле, он все бледнел, и впервые в жизни я увидел тени на золотом скакуне Хиша. Его кожа была тусклой, как неотполированная медь. Он умирал.

— Вы пришли сюда без коня, господин. Я не ставил его в стойло, — сказал Барнабас.

— Тише, — мягко произнес Хоррин.

Каск печально взглянул на мальчика и выпил еще.

— Владения Разрухи — ужасное место. Куда ни глянь, навалены груды вонючих отходов. Каждый холм — курган из мусора. Отдаленные горы тоже оказались еще большим скоплением хлама. Судя по карте, идти нужно по берегу серого моря. Вода была грязной, от нее несло маслянистым химическим запахом. Света было мало, но не полностью темно, облака тревожили зеленые гибельные огни. В земле раскрывались другие тоннели, ведущие в еще более жуткие места. Я рад, что живу и умру не как зверь-крысолюд. Судьба их ужасна.

Самым худшим в усыпавшем это место скарбе было его происхождение. Он казался одинаково коричневых, прогнивших, навозных оттенков, но при ближайшем рассмотрении можно было различить сокровища. Увиденные однажды, они появляются повсюду. В этом месте свалены красоты тысяч рас, миллионов народов, может, даже погрызенные трофеи миров. Громадные крысиные демоны рыщут по долинам между курганов и порой, непредсказуемо, в небесах появляются образы раскинувшихся городов. Эти миражи освещают владения Разрухи ярким зеленым светом — и так же быстро, как появились, пропадают, погружая землю обратно во тьму.

На нас набросились рыщущие в мусоре твари. Я убил их мечом, не осмеливаясь пользоваться магией, чтобы не выдать нас.

Спустя какое–то время мы добрались до башни, где, как говорилось в книге, находилась слеза Адемби. Я выехал на холм, чтобы лучше изучить ее. Башня располагалась недалеко от берега, но даже там она на половину своей немалой высоты была погребена в вонючем мусоре. Я увидел рои силуэтов к западу от строения, уходящие от моря. Они притянули мой взгляд, и я различил всполохи магии на равнине, заключенной между двух Врат Владений, маленьких, как монетки, на таком расстоянии, но огромных. На грани слышимости звучал звон металла и выстрелы больших орудий.

Во владения Разрухи пришла война.

Я несколько смутился. Мой путь привел бы нас слишком близко к битве. У меня не было выбора. Я направил своего слабеющего Радоса к башне, приглядывая за схваткой. Одни Врата Владений бурлили аметистовой магией, вторые походили на зазубренную слезу, зеленую от колдовства скавенов. Со стороны последних вываливались легионы крысолюдов в доспехах, направляемые бичами своих крысиных демонов в орду умертвий, которых я не могу правильно описать. Громадные армии останков-скелетов, приведенных в движения волей Великого Некроманта. Над ними вились облака призраков. Против крысиных демонов выступали гигантские конструкты из костей и плоти и поднятые к подобию жизни трупы чудовищ. Силы каждой из сторон казались неиссякаемыми. Линия фронта растянулась на мили, поглотив Разруху, насколько хватало глаз. Мой путь завел меня на холм, состоящий почти полностью из черепков невообразимого числа видов. Оттуда я наблюдал за битвой.

В небе скользили жуткие генералы несмертных легионов. Из своих посохов и скипетров они испускали магию. Эскадроны рыцарей-вампиров атаковали на уродливых зверях. Стрелковые цепи гулей вприпрыжку бежали перед рядами скелетов-лучников, стрелявших механически, без устали. Защищенные фалангами стражей-умертвий, вытягивали бесплотные челюсти собиратели душ, собранные из костей богозверей, всасывая рядами свинцовых труб души скавенов, едва те умирали. Я был свидетелем войны не за территории, но за призраков. Меня предупреждали, что Повелитель Смерти считает всех мертвецов своими по праву, и, видимо, его притязания распространяются даже на души такой мерзкой и порочной расы, как скавены.

Со своей стороны, крысолюды ответили алхимическими пушками и диковинными механизмами. Чудовищные звери, сшитые из плоти от многих разных существ, врывались в ряды умертвий. Орудия на паровой тяге срезали шеренги врагов. Обе стороны несли кошмарные потери, но из дыр в пространстве высыпалось еще больше воинов, чтобы присоединиться к битве. Меня бы обнаружили, не будь армии так увлечены уничтожением друг друга. Уверенный, что не буду оставаться незамеченным долго, я поехал дальше, вниз по осыпающейся куче черепков, к башне у моря.

Когда я достиг серого пляжа, битва скрылась из виду, хотя ее шум оставался достаточно громким, чтобы слышать его, но недостаточно, чтобы заглушить шорох грязного прибоя. Светлые примеси кружились в воде, а вдоль всего пляжа, между полосами вынесенных на сушу сокровищ, из пены формировались причудливые, дрожащие наносы. Я направлял умирающего Радоса вверх по горам мусора, прилегавшим к башне, надеясь, что если потороплюсь, то смогу покинуть это кошмарное место и спасти его. Этому не суждено было случиться. Я спешился, чтобы поискать путь внутрь, поскольку вход безнадежно завалило. От звука падения Радоса я побежал назад. Когда я вернулся, он последний раз открыл глаза и тихо заржал. Остатки света покинули скакуна, его тело дрожало, а шкура померкла до состояния обычной плоти. Я погладил его морду, когда он испустил последний вздох, шепча, что его испытания окончились. Если бы это было так! Я находился в жутких владениях, и потому видел, как его величавая душа покинула тело. Она сияла тем же светом, что при его жизни, и он поднимался вверх, направляясь — в чем я был уверен — отдыхать на сияющих полях.

По носу Каска скатилась слеза и упала в вино.

— Что–то схватило его, когда он летел вверх, и с яростью потащило по небу в сторону битвы. Его душа, столь безмятежная за секунду до этого, в ужасе кричала, а затем он пропал за горами грязи, явно поглощенный собирателями душ умертвий.

Каск замолчал. Он согнулся и молча плакал, спина его вздрагивала от освежившейся в памяти скорби. Ниниан положила ладонь ему на руку. Хоррин встал и погладил мужчину по спине.

— Это за счет заведения, добрый сэр, — сказал трактирщик, наполняя кубок Каска. Но тот был безутешен, и компании пришлось ждать, пока не утихнет его плач, чтобы продолжить слушать рассказ. Вновь поднялся ветер, дождь усилился. Ставни очертила молния, за которой последовал сильный раскат грома. Шаткошап взвизгнул и взобрался по руке принца Мезы, вертясь вокруг шеи аэльфа, пока тот не снял его и не посадил обратно на стол. Огонь в камине вздулся. Завыл ветер, потом еще раз, и вновь принялся непрерывно стонать.

— Око бури уходит, — сказал Меза. — Вот и все, Шаткошап. Ураган возвращается.

— Не нравится мне это, грешный принц, — прорычал лиховик и подозрительно принюхался. — Пахнет неправильно.

В этот миг Каск вернул свое достоинство и произнес:

— Тогда мне нужно поторопиться и закончить, ибо это значит, что времени осталось немного, — он сделал большой глоток вина.

— Башня была полностью сделана из железа, и, хотя она сильно проржавела, стены ее не сломались. Я понял, что темные очертания высоко над головой — это окна, но они были вне моей досягаемости. Я подумал, что повержен у последнего препятствия, пока, на самой дальней стороне, выходящей к морю, не нашел балкон. Он был у меня над головой, и мне пришлось подтянуться, чтобы забраться, но так я оказался внутри башни, покрытой грязью и изъеденной ржавчиной.

В книге из забытой библиотеки говорилось, что башня сделана крысиным демоном, чье имя я не смогу и не осмелюсь произнести, дабы хранить сокровище, принесенное из Владений Света его шпионом — слезу Адемби, которую я искал. Я ожидал встретить в башне сопротивление и подготовился к боевой магии, но там никого не было. Ни души — ни живой, ни мертвой — только мерзкий запах медленного разложения и плеск волн о берег.

Середину башни занимала винтовая лестница. На каждом этаже находилось помещение. Я заходил в них по пути наверх. Все были пусты, кроме одного, где, распростершись, лежал гигантский скелет крысиной твари, увенчанный рогами и облаченный в изъеденные доспехи. Под вытянутой лапой был прижат еще один скелет — человеческий, в броне, которую я не узнал. Все проржавело, покрылось пылью, кроме все еще сиявшего магией меча, воткнувшегося в ребра твари и ставшего причиной ее смерти. Возможно, это был хозяин башни, давным-давно убитый героем. Я не читал рассказов об этом столкновении в библиотеке. Может, в ней были не все знания, и меня охватила ужасная мысль, что сокровище пропало. Я поспешил в самую верхнюю комнату.

В чертоге, освещенным через тринадцать высоких окон, между двумя тронами стоял сундук из позеленевшей бронзы. На тронах сидели мумифицированные останки вожаков крысолюдов, мерцающие скрытой магией. Я быстро расчленил их мечом, лапы выбросил в окно, а головы положил отдельно от тел. Закончив с этим, я обратился к сундуку. Он был запечатан, но для изученной мною магии, это был пустяк, и я легко открыл его простым заклинанием. Головы тут же начали щелкать челюстями, а тела — кататься. Не разберись я с ними — пришлось бы сражаться.

В сундуке лежал гниющий кожаный мешочек, развалившийся, как только я его поднял. Из него выпала единственная капля искусно ограненного мирокамня Хиша — пантерина, желтого, как глаз тигра. Я разрыдался от облегчения, но не мог задерживаться. Время имело существенное значение. Я слышал, как битва подбирается к башне. Ни умертвия, ни скавены не простили бы мне кражу слезы.

Вокруг было слишком много цельного железа, чтобы попытаться сбежать при помощи магии — что явно и задумывал строитель при выборе материала — потому я устремился по лестнице к балкону и вновь на мрачный берег. Думаю, то, что я открыл сундук, оповестило лордов смерти о присутствии слезы, ибо с горизонта раздались стенания призраков. Отряд сияющей кавалерии, эфирной и полнящейся трупным светом, беззвучно скакал галопом вверх и вниз по горам отбросов. У меня было всего несколько мгновений, чтобы сбежать. Я распорол ткань реальности оскверненным ножом. Края бреши засосало внутрь, и открылась дыра в другие владения. Я понятия не имел, куда, но без оглядки бросился в нее. Разрез закрылся у меня над головой. Я сбежал.

Каск с дрожью вздохнул. Буря вновь набирала ярость, приближаясь к мощи, что являла ранее этим вечером.

— Мне повезло, — сказал Каск. — Земли, где я появился, были среди более тихих частей Шаиша, за много лиг от жутких мест в центре и по краям этих владений. Хоть и живой, я был один и обессилен. Мои кони мертвы. Пожитки утеряны. Кинжал рассыпался с последним порезом. У меня было только то, что вы видите здесь: эта одежда, меч, маленькая котомка, небольшая сумма денег. Мои проблемы еще не закончились, — он улыбнулся. — Но я наконец–то получил это.

Он потянулся к мешочку на боку и вытащил сияющий желтый драгоценный камень. С тихим стуком положил его на стол. Мягкое золотистое сияние залило гостиницу, нежное, как летний день.

У Шаткошапа округлились глаза. Он бездумно потянулся к камню, потом, осознав, отдернул руки. Вся компания наклонилась вперед, кроме Мезы, который, как всегда, оставался безразличным.

— Это красивый камень, ошибки быть не может, — сказал Штонбрак со светящимися глазами.

— Чистый мирокамень Хиша, — произнес Каск. — За него я могу купить королевство. Досадно, что мне не выпадет шанс выполнить обещание, — он взял камень и убрал его обратно в мешочек.

— В каком смысле? — спросил Штонбрак. Снаружи возопил ветер. Гостиница содрогнулась.

Каск воинственно поднял взгляд.

— В Разрухе Нагаш сражался за то, что считал своим, включая этот камень. Я с сожалением сообщаю, что с тех пор, как я забрал слезу, слуги Владыки Умертвий шли за мной через Шаиш. Он хочет его себе. Нагаш! — прокатился раскат грома. — Я думал, что наконец–то оторвался от них. От Аргентовых Врат в Гуре до Ирба и Врат Владений Хиша совсем недалеко, но эта буря… — он улыбнулся и махнул рукой над головой. — Преждевременное отбытие небесного корабля… это задержало меня достаточно.

Снаружи раздался еще один вопль.

— Это не ветер, — сказал Меза. Он встал, выхватив меч еще до того, как вокруг гостинцы пронесся очередной крик. Шаткошап вскарабкался по его руке. Прозвучал третий вопль.

Защитные обереги Хоррина, висевшие над баром, дважды дернулись и принялись беспрестанно дрожать.

— Во имя богов! — выдохнул трактирщик. — Что ты навлек на нас?

— Прошу прощения, — сказал Каск, — они здесь.

Его улыбка стала безумной.

— Гончие Нагаша пришли.