— Наш друг-дуардин Штонбрак желает знать, как я связался с лиховиком, об этом я и поведаю, — сказал принц Меза.
Шаткошап лукаво ухмыльнулся.
— Это лучшая история! — радостно крикнул лиховик.
— Возможно, — согласился Плуду Каск. Он был самым молчаливым из собравшихся — бушующая буря необычайно напугала его — но обещание принца Мезы рассказать историю пробудило в нем немного любопытства, и он уставился на лиховика. — У меня есть некоторый опыт работы с магическими созданиями.
— Меня зовут Шаткошап! — возмущенно сказал тот. — Не создание!
— Это лесной демон, — произнес Штонбрак. — От его наличия под рукой ничего хорошего выйдет.
— Тогда почему Вы хотите знать, откуда он появился? — спросил Хоррин.
— Из соображений защиты, — сурово ответил дуардин. — Рассказы обладают своей силой. Полезной магией, при общении с тварями, вроде этой.
Каск заговорил.
— Он не демон, сэр дуардин.
— Верно, — согласился Меза. — Вам знаком этот вид?
— Только по книгам, — робко ответил Каск.
По мере того, как вокруг Медной Лапы закручивалось око бури, ветер стихал. Каск вздрагивал от каждого угасающего порыва, но чем тише становился ветер, тем меньше он пугался и немного выпрямлялся, от чего выглядел менее затравленным.
— Я буду… — начал Каск. Ухнул гром. Он поежился. — Я… — он поднял голос, будто давил в себе крик. Мужчина сглотнул и собрался. — Я буду благодарен за любую информацию, какую Вы сможете предоставить. Я, эм… — он облизнул губы. Его взгляд метался между дружественными путниками. — Младший ученик эзотерических искусств.
С новым раскатом грома наступила тишина.
Меза жестом показал, чтобы его бокал вновь наполнили. Хоррин подался вперед, чтобы налить ему из бутылки.
— Пока Вы этим заняты, — громко сказал Штонбрак, — можете принести мне еще выпивки.
— Конечно, господин Штонбрак, — отозвался Хоррин и спешно удалился.
— И в этот раз принесите весь бочонок! — крикнул дуардин. Он тяжело поставил кружку и заворчал на нее, словно большая часть проблем в мире происходила из–за ее пустоты. — Человеческие порции, — пожаловался он.
— Лиховик — существо из магии и душ, — вновь начал Меза.
— Ну, то есть демон, — сказал Штобрак. Он уставился на свою кружку на случай, если от его внимания ускользнуло немного пива.
— Лиховики, хоть и склонны к плутовству — не порождения Хаоса. Они обладают свободой воли, иначе как бы я мог научить Шаткошапа быть добрым? — сказал Меза, игнорируя попытки дуардина вывести его из себя.
Шаткошап рыгнул и оскалился от уха до уха.
Меза провел по крохотной спине лиховика.
— Чтобы измениться, нужно обладать силой самоопределения. Демон является порождением своего чудовищного покровителя и не может делать ничего, что изменило бы характеру, присущему хозяину характера. Лиховики рождаются из лесов и деревьев. Они проявление воли мха. Грезы ветвей. Мысли папоротников и раздумья трав.
— Растительный демон, значит, — сказал Штонбрак. Он вновь набил трубку. Каск вытащил собственную — небольшую и медную — из внутреннего кармана, показал ее и с надеждой посмотрел на дуардина. Штонбрак закатил глаза.
— Ну хорошо, — сказал тот. — Но это дуардинский табак. Ручаюсь, что от него закашляешься до смерти, — он бросил свой кисет через стол. Каск благодарно взял его и, к мрачному раздражению Штонбрака, набил чашу трубки доверху.
— Как и все существа со свободой воли, — продолжил Меза, — лиховик может сделать неверный выбор. Их может поработить или подчинить тот, чья воля сильнее. Они могут быть злыми по собственному желанию. Потому, хоть он совершенно определенно не демон, Айденкор Штонбрак, он опасен, как Вы заметили.
Вернулся Хоррин, неся под мышкой небольшой бочонок, а во второй руке держа поднос с напитками, балансируя тем почти магическим образом, что знаком трактирщикам повсеместно. Он со стуком поставил кегу перед дуардином. Штонбрак жадно облизнул губы.
— Так–то лучше! — заявил он.
Хоррин раздал напитки остальным, объяснив, что, по его мнению, лучше убедиться, чтобы у всех было достаточно выпивки, затем Штобрак сказал, что голоден, а Каск осведомился о расположении уборной. Барнабас клевал носом на руках у приемной матери, и она подтолкнула мальчика к его кровати у огня. Он встрепенулся и громко отказался туда идти. Их спор о времени для сна запустил вспышку активности. Путники сходили в уборную, Хоррин принес еду. Барнабас выиграл себе отсрочку от сна. Ненадолго в гостинице поднялся гомон, вызвавший ощущение, как в более загруженные ночи, и отогнавший затухающие звуки ветра. Так это чувство защищенной праздности одолело беспокойство, принесенное бурей.
Наконец, облегчившись, освежившись и с тарелками, наполненными хлебом и сыром, они были готовы продолжать. Хоррин уселся последним. До этого, он демонстративно записал на грифельной доске использованную провизию, посмотрев на каждого из путников и подсчитав их заказы — негромко, но так, чтобы странники видели, — на случай, если они сочтут щедрость Хоррина большей, чем она есть на самом деле, и попытаются уменьшить счет.
В процессе всего этого, Меза наблюдал, раскосыми янтарными глазами глядя вдаль, а пальцами неосознанно поглаживая Шаткошапа, который дрожал и мурлыкал от уделяемого внимания.
— Думаю, мы все готовы, — сказал Хоррин.
— Тогда я начну, — ответил принц Меза.
— Я странник среди странников, — начал Меза. — Много лет назад я полюбил человеческую женщину, нарушив обычаи своего народа, и потому плохо расстался с родичами, но печаль от разлуки никогда бы не смогла сравниться со счастьем, которое принесла мне Элламар, и мы десятилетиями жили в благодати. Они прошли слишком быстро. Я аэльф — для нас человеческая жизнь коротка, как вечер весной. Мгновение счастья, а после — века печали, — на безупречном лице Мезы появилось выражение такой острой тоски, что остальные смахнули слезы. Даже Штонбрак подергал бороду и неловко кашлянул.
— Так грустненько, — сказал Шаткошап и похлопал принца по руке.
Меза улыбнулся.
— По-другому и быть не могло. Итак, я остался один. Я покинул наш дом, упав в объятия лесных терний, и отправился в путешествие. Я не знал, куда иду, но следуя по пути, оказывавшимся под ногами, я исходил множество владений. Отягощенный скорбью, я чурался компании, особенно других аэльфов. Я свернул с тайных троп своего народа, передвигаясь по владениям подобно смертному, проходя через скопления людей там, где они еще существовали. Временами я забредал в пустоши, оставленные Темными Богами, или в дикие земли, охраняемые бездонной магией древних эпох. Пока мое тело шло, душа моя витала в бесконечных ледяных пустотах скорби.
Спустя какое–то время, я ушел далеко от поселений народов, что добрых, что злых. Годами я не произносил ни слова на языках людей, аэльфов или дуардинов, погрузившись в молчаливые речи далеких пустынь и густой зелени земель, не тронутых ни Хаосом, ни цивилизацией. Раз за разом смерть пыталась забрать меня: от жажды, внешних условий, печали. Я ждал ее, взывал к ней, но каждый раз, когда она подбиралась, во мне что–то пробуждалось и толкало к жизни, заставляя пить или есть, когда мой пульс затухал, или сражаться, когда я был в опасности. Те годы были столь долгими, что я помню не все из них, как и не все места, где побывал, и не все случаи, когда звал смерть, но затем отталкивал ее.
Ничто не вечно: ни народы, ни звезды, ни даже скорбь. В итоге, мое отшельничество подошло к концу, хотя, когда этот день наступил, я совершенно не осознавал его значения.
Я вернулся в Гиран, едва ли понимая, что вновь нахожусь в родных владениях. Я помню утро. С моих глаз спала пелена, и я увидел больше, чем до того. Я шел по дорожке, заросшей слепым дубом и златоветкой. Старые корни медленно, как свойственно деревьям, приподнимали грунт. Когда–то это был оживленный тракт, но население давно ушло, хоть Хаоса в тех регионах было мало. В том, как росли деревья, угадывались утраченные поля, подлесок вился по разрушенным поселениям, позеленевшим от пепла древних войн.
— Поэтичный он, мой хозяин, — с легкой завистью сказал Шаткошап. — Какая у него красивая речь!
— Излишне витиевато, на мой взгляд, — буркнул Штонбрак.
— Прошу, господин дуардин, — произнесла Ниниан, так зачарованная принцем, что Хоррин нахмурился.
Меза глотнул вина. Ветер стих до редких едва слышных и незаметных порывов, пробовавших на прочность щели в стенах, но сила их упала, и пламя свечей едва вздрагивало. Дождь тоже растратил свою ярость, боевые барабаны ливня истощились до настойчивого, почти замолкающего стука.
— Вскоре я добрался до высокой стены, окружавшей руины древнего города, — сказал Меза. — В брешах, оставшихся после его разорения, протянулись покрытые мхом скаты из обвалившегося камня. Из щелей в наружной отделке росли деревья, разрушавшие кладку лучше, чем смогла бы любая военная техника. Мрамор позеленел, статуи разбились и упали с парапета. Тем не менее, стена до сих пор впечатляла, и в ее искусности я разглядел совместную работу людей, дуардинов и аэльфов. Это был город из Эры Мифов. Смотря на нее, я ощутил тоску от мыслей о лучших эпохах, когда мир был нормой. Удивительно, но после смерти Элламар, это был первый раз, когда я подумал о чем–то, кроме собственной боли, но значение этого ускользнуло от меня — столь мимолетными были эти мысли.
— Я там бывал, — тихо сказал Шаткошап. — Грустно и молчаливо.
— Дорога вела через ворота, арка которых обрушилась, усыпав мостовую оплетенными плющом камнями, — продолжил Меза. — Внутри стен все было так же, как и снаружи: зелень густо росла на останках жизни, высокие кроны деревьев вздымались над разрушенными домами и общественными зданиями. Из того, что я видел, столь многое покрылось растительностью, что было трудно понять, кто же здесь жил, но на открытых местах я заметил обломки статуй, чудом уцелевшие в разрушительном действии времени, и они свидетельствовали о том, что народ этот был ученым. Возможно, в иных обстоятельствах я бы осмотрелся, но меня охватил порыв покинуть это место. Его опустошенность напоминала мне о собственной печали, и я ускорил шаг.
Город был огромный — разрушенные улицы тянулись миля за милей. Я насторожился. Во владениях много странных мест, и в них легко попасть в ловушку. Звуки дневных созданий уступили место крикам охотников, ждущих наступления темноты. Я понял, что могу не пересечь город до ночи, и поискал, где бы уснуть. У зданий не осталось крыш — все провалились в лесную подстилку. Помимо пустых руин, не было ничего, подтверждающего, что здесь вообще жили люди, пока я не нашел след.
Одну из более основательных дорог перекрывала простенькая дорожка, в течении веков тележные колеи врезались в лиственный перегной до самого камня, а рядом шла гладкая, утоптанная тропа. Я удивился — здесь все еще жили люди. Прикоснувшись к земле, я почувствовал тепло прошедших здесь — как я рассудил, не больше десяти минут назад. Я мог бы уйти, и обычно так бы и сделал, но обнаружив признаки жизни в зеленой гробнице города и впервые за долгое время ощутив одиночество сильнее, чем скорбь, я понял, что иду по следу.
Вскоре я увидел троицу. Люди, непримечательной внешности — двое мужчин и девушка, вступающая в женскую зрелость. Я последовал за ними. Они превосходно знали лес, но не видели меня. Не могли увидеть. Странник незрим среди деревьев, если захочет того.
— Даже мне сложно его найти, — с восторгом кивнув, произнес Шаткошап.
— Вскоре я услышал впереди шум и разглядел деревянную стену, — продолжил Меза, игнорируя перебивающего его спутника. — На открытом пространстве в городе была построена деревня. Десяток семей, не больше, простые дома из дерева и собранного кирпича возведены на разрушенных достижениях их предшественников. В те времена люди, живущие свободно, были редкостью, и я поразился. Мне захотелось посмотреть поближе, потому я бесшумно взобрался на дерево, пробежался по ветвям, прыгая с одной на другую, пока не оказался у границы расчищенного участка и достаточно близко к палисаду, чтобы заглянуть внутрь.
Укрепления были скрыты ковром папоротника, выросшим на них. Здесь магия жизни была столь сильна, что деревянные доски дали побеги, создав у стены защиту из листьев. Этого не хватало, чтобы скрыть их дом от моих глаз, но другие могли пройти мимо и не заметить. Постройки внутри были замаскированы так же, но местами ярко выделялись желтые и голубые пятна, а концы балок украшала искусная резьба. В деревне почти не наблюдалось признаков войны или лишений. Люди были сытые, избавленные от болезней и других меток нищеты. И все же они были молчаливы и бдительны.
Это был всего лишь хутор, но для меня, столь долго пребывавшего в дикой тишине, их молчаливые труды казались ужасно громкими. Под влиянием опасений, я спрятался в листьях. Бдительные люди могут быть жестоки к незнакомцам. Я решил устроиться на ночлег там, где находился, рядом с их жилищем, и уйти утром. Мне нечего было бояться. Если бы я того не захотел, меня бы не увидели, потому быстро заснул.
От снов об Элламар меня пробудили рыдания, доносящиеся из деревни. Ночной стрекот насекомых и крики сов не могли его заглушить. Отчаяние в этом плаче вызвало во мне сочувствие, ибо это был звук моей собственной скорби, и мне ужасно захотелось пойти на него и увидеть печаль вовне, чтобы лучше справиться со своей. Возможно, по глупости, я спрыгнул с дерева, перебрался через стену и молча пошел по деревне.
На некотором расстоянии от стен находилось небольшое святилище. Там, над кучей детских вещей: одежды, игрушек и инструментов, сделанных для неопытных рук — стояла на коленях женщина. Я легко мог догадаться о причине ее печали. Я бесшумно приблизился. Никто меня не видел. Я немного подождал. У меня была возможность уйти незамеченным или ударить ее. Я не сделал ни того, ни другого, но, к собственному удивлению, заговорил.
«Вы потеряли ребенка», — сказал я. Слова звучали странно. Так давно я не слышал собственный голос.
Она мгновенно встала на ноги. К ее чести, она не закричала, но уставилась на меня блестящими в темноте глазами.
«Не бойтесь, — продолжил я. — Я друг. Я не желаю Вам вреда».
«А… аэльф…», — весьма удивленно произнесла женщина. Она быстро стерла слезы с лица.
«Да, — ответил я. — Не кричите. Я услышал Ваш плач и не смог остаться в стороне. Ваша печаль взывает к моей».
«Кто Вы?», — спросила она.
«Я путник, потерявший любимую», — ответил я.
«Вы воин?», — осведомилась женщина.
«Когда это требуется, да, — сказал я ей. — В данный момент, я товарищ по скорби».
Она оглянулась на кучу вещей: просто лохмотья и деревянный мусор, но каждый предмет был положен с болью.
«Почему Вы плачете?», — спросил я.
«Ребенок моей сестры пропал, вместе с остальными», — ответила женщина.
«Где?», — поинтересовался я.
«Их забрал лес», — произнесла она.
Барнабас вздрогнул. Ниниан крепче прижала его. Штонбрак сделал большой глоток пива и аккуратно поставил кружку, чтобы не нарушить атмосферу.
Меза задумчиво отпил вина.
— Я думал, она заговорит о зверолюдах или прочих беспощадных существах, оскверняющих лес своим присутствием. Это было не так.
«Это деревья, — продолжила женщина. — Деревья забрали их». Она шагнула ближе ко мне. «Вы лесное создание, — сказала она. — Может… может, Вы могли бы нам помочь». Ее глаза вспыхнули новой мыслью, и, прежде чем я успел ее остановить, она позвала.
Признаю, они оказались быстрыми. За несколько секунд меня окружил круг копий. Моя рука взметнулась к рукояти меча. Я мог бы убить всех до единого, но не хотел этого.
«Мы отведем тебя к Гурду, — сказала женщина. — Нашему вождю». Она была спокойна. Остальные — подозрительны. Я ощущал их жажду убить меня.
«Что, если это обман? Что, если он измененная форма? — спросил один из мужчин. — Что, если он прислужник тьмы, пришедший обмануть нас и усугубить наше отчаяние?».
«Являешься ли ты перевертышем в обличие аэльфа?», — осведомилась у меня женщина.
«Как вы видите, я — странник. Ничего более».
«Если это так, тебе не причинят вреда», — сказала она.
«Тогда и я не наврежу вам», — произнес я.
«Можешь попробовать», — бросил мужчина.
«Я преуспею», — ответил я ему.
Я позволил отвести себя к предводителю. Женщина сдержала свое слово. Мужчины нервничали. Их копья тряслись от страха и жажды убийства, но никто не попытался навредить мне.
«Аэльф», — сказал их старейшина, названный Гурдом, когда его подняли с постели. Я почуял ждущую его смерть, через несколько кратких лет. Его рот ввалился из–за отсутствия зубов, щеки сморщились, как брошенная ткань, но взгляд еще оставался острым. «Хорошо», — произнес он. Мужчина тяжело опустился на грубый стул и налил меда из фляги в кружку из рога. «Садись, — сказал он. — Выпьешь со мной?».
«Да», — ответил я. Он налил вторую кружку и толкнул ее по доскам. Пахло сладко, не так изысканно, как аэльфские вина, но не без особого привкуса. Я выпил с благодарностью.
«Меня зовут Гурд», — представился вождь.
«Эта женщина мне сказала», — ответил я. Она вошла в дом старейшины — избу не больше остальных. Мужчины ждали снаружи. «Она не представилась».
Старик фыркнул. «Келловай, — сказал он. — Так ее зовут. Она скрытная, может, переживает насчет колдовства, выдавая тебе свое имя».
«Я не маг».
«Жаль, — произнес Гурд, и было видно, что он говорит искренне. — Маг был бы полезен». Он пожал плечами. «Я десятилетиями не видел аэльфов. Они давно ушли из этих земель, как и большинство людей. Мы то немногое, что осталось, нетронутые злом Хаоса».
«Я удивился, найдя вас здесь, так же, как вы удивились мне», — отозвался я. В Гурде я не чуял порока.
Он задумчиво посмотрел на меня. «Впрочем, я вижу, что ты благородного происхождения».
Я не стал этого отрицать, ибо никакой принц не должен скрывать свой род. Гурд осушил кружку и со стуком поставил ее на стол.
«Поколениями лес укрывал нас от Темных Богов, — сказал он. — Мы почитали духов, что в нем обитают. Они защищали нас, мы — их. Но в последнее время они стали жадными, мстительными. Они забрали то, на что не имели права».
«Ваших детей», — сказал я.
Старик кивнул. «Уже семерых за год. Мы закрываем окна и двери на засовы, малыши все время под присмотром, но как–то они забираются в наши дома и забирают их — всегда самых младших, грудничков. Роды теперь стали поводом для скорби». Он нахмурился. «Мы не можем оставить город наших предков. За границами этого леса, правят орды владыки Клыкопасти. Мы не знаем, что делать. Может, если бы мы лучше понимали, почему духи обратились против нас, мы могли бы их задобрить и восстановить союз». Он посмотрел на меня. «У твоего рода древняя связь с сильванетами. Могу ли я убедить тебя сходить к ним и поговорить, как наш представитель?».
«Я полагаю, вы посылали переговорщиков до этого?», — спросил я.
«Конечно», — сказал Гурд. Он скорчил грустную мину. «Так мы и узнали, кто виновен. Мы нашли кости нашей знахарки и ее охраны через тридцать три дня с ее ухода, вплетенные в лозы недалеко от стен. В прошлом, так оставляли врагов нам напоказ — теперь жертвами оказались мы». Он наклонился вперед и заговорил быстрее. «Племянница Келловай пропала всего день назад. Если ты поторопишься, у нее, может, еще будет время».
— Младенцы такие вкусненькие, — сказал Шаткошап. — Но есть их — плохо! — поспешно добавил он, зажав рот руками.
Штонбрак скривил губы и покачал головой.
— Я отпил меда, как пью сейчас вино, — продолжил Меза. — Я не горел желанием уходить в чащу и искать детей Алариэлль, ибо они могут быть жестокими, а древний пакт между нашими родами не имеет силы. Но я подумал о печали этой женщины, Келловай, из–за пропажи племянницы, и о том, как она отозвалась во мне. Во мне что–то пробудилось после долгой спячки. Подобные перемены не происходят случайно. Это должно было произойти.
«Где мать ребенка?», — спросил я.
«А ты как думаешь? — ответил Гурд. — Вне себя от горя».
Мне это ни о чем не говорило, ибо я не испытывал ее боли. Она была абстрактной, но я понял, что хочу пойти. Я восстанавливался после утраты. Позже, когда путешествие окончилось, я оглянулся в прошлое и ощутил новую боль, ибо понял, что скорбь моя утихает, а значит, я позволил моей любимой Элламар уйти.
«Хорошо, — сказал я. — Я отправлюсь к детям леса и верну ребенка, если смогу».
На том и порешили. Я выступил на рассвете.
Люди Гурда направили меня к опушке, где, по их верованиям, обитали создания леса. Они редко встречали их, и дриад никто не видел уже некоторое время. Я не ощутил их присутствия, даже когда лес стал гуще. Громадные деревья тянули ветви к небу, их листья отбрасывали тени, утопившие лесную подстилку в чернильном сумраке, выжить в котором могли немногие растения. Вскоре я оказался почти во тьме, перебиваемой разбросанными монетами солнечного света — по-настоящему редкое сокровище. Воздух замер.
Мне были знакомы все виды леса, но ни один не пугал меня так, как это удушающее место. Куща, за которой присматривают сильванеты, плодородна, эта же земля умирала. Деревья испортились, сердца их почернели от злобы.
Меза поставил бокал с вином. Как и все, что он делал, это движение было грациозным и не производило звука.
— Вскоре, я нашел сильванетов. Я вышел на выжженный участок леса, где из–под обратившихся в белый пепел листьев проглядывала почерневшая земля. Стволы деревьев были опалены до некоторой высоты, источая янтарные слезы сока из самых глубоких ожогов, а их духи кричали в молчаливой боли. В середине разрухи нашлось переплетение обуглившихся веток, которые можно было бы принять за сучья деревьев, но, к сожалению, это были трупы погибших в огне дриад.
Я обогнул выжженную землю, не желая осквернять ее своими следами. Тела сильно обгорели, и потому было сложно понять, сколько именно их там было. Погибли ли сильванеты, вытесненные злыми силами? Я не видел следов животных или работу оскверненных людей. Встревоженный, я пошел дальше.
Земля начала подниматься, сначала медленно, потом быстрее. Деревья поредели, позволив ветру освежить меня. В лесной подстилке снова появилась зелень. Впереди я почуял ледяное дыхание гор. Широколистные гиганты исчезли, на смену им пришли породы меньше и крепче, с узловатыми корнями, подчинившие раскрошившийся камень своей хватке, затем отступили и они, и их место заняли тянувшиеся к небесам, подобно стрелам, сосны с прямыми стволами. Обернувшись, я увидел эту часть Гирана на мили вокруг. Лес тянулся к центру владений. По направлению к Хишу[2], откуда я пришел, я разглядел древнее королевство, сокрытое под своим покровом — линии дорог и массивы городов, пни башен и цитаделей, забитые тростником водохранилища. По направлению от Хиша все было иначе. Там лес резко обрывался черной плоской равниной, перепаханной рытвинами от расплавленной породы. Сотни тысяч погибших деревьев обозначали границу двух пейзажей, все обгоревшие, как спички. Могущество Хаоса подобралось близко, и я задумался, почему этот лес, со своим напуганным, вымирающим народом, выстоял так долго, и отчего начал умирать лишь сейчас.
Впереди возносились к небу горы. Вокруг их заснеженных пиков обернулись великие звери, и свет благословленного Хиша сиял над ними особенно ярко. Я был уверен, что найду свои ответы там, наверху.
— Красиво, красиво, — с сожалением сказал Шаткошап. — Я хочу когда–нибудь вернуться домой.
— Может быть, вернешься, — сказал Меза, прежде чем продолжить. — Естественно, когда деревья поредели до отдельных групп, и их место занял луг, я нашел на земле следы. Небольшие, не старше дня, и менее очевидные, чем оставшиеся от поклажи, которую тянули вверх по склону.
— Лиховики? — тихо спросил Барнабас.
— Лиховики! — крикнул Шаткошап.
Меза кивнул.
— По моим прикидкам, около десятка. Из–за отсутствия деревьев, по которым можно перемещаться, им пришлось спуститься на землю. Теперь, когда я напал на их след, дело пошло быстрее. Луга уступили осыпям, и я наткнулся на лощину, выдолбленную в склоне горы, и там, окутанный вечным сумраком, расположился живой замок из деревьев и громадных валунов, оплетенных корнями.
Бранабас вытаращил глаза.
— Живой? — спросил он. Его лицо стало грустным. — Я никогда такого не видел и, видимо, никогда не увижу.
— Ты живешь во владениях Шаиша, — сказал Меза. — То, что привычно тебе, в Гиране сочтут чудом, где живая крепость — самый обычный вид замка, — он наклонился ближе к мальчику. — Посмотри вокруг иным взглядом, молодой человек. Ты живешь в гостинице, лежащей на ладони дремлющего полубога. Не чудесно ли это?
Ниниан взъерошила волосы Барнабаса. Мальчик задумчиво нахмурился.
— Не зная, какой прием ждет меня в замке, я приладил тетиву, прежде чем лезть по стенам. Внутри никого не было. Стены умирали, корни иссохли и теряли кору, а мягкие горные ветра колыхали увядшие листья на башенных деревьях. В небе завыл зверь — в остальном все было тихо. Я скрытно направился глубже в замок.
К этому времени вся компания была очарована, даже Штонбрак, прекративший бросать на лиховика угрюмые взгляды.
— За стенами находилась пещера, распаханная в склоне горы кронами толщиной с человека и завешенная пологом лиан. Они тоже были мертвы и разваливались на части. Я задумался, найду ли здесь что–то живое, а затем услышал голоса — высокие, шепчущие, будто скребущие друг об друга потревоженные веточки, но все же голоса. Я положил стрелу на тетиву и прошел через рассыпающиеся лианы в пещеру в тысячу шагов шириной и заполненную озером.
Из острова в центре рос громадный ствол. Дерево было гигантским, а его ветви скрепляли потолок пещеры. Через щели в камнях пробивался свет, омывавший дерево и отражавшийся от воды. Как и стены, оно умирало.
Я наконец–то увидел свою добычу. Лиховики с трудом шли к берегу озера, утягивая за собой сверток, который для их невеликих силенок был очень тяжелым, хотя являлся всего лишь спеленатым человеческим младенцем в глубоком магическом сне. Несмотря на то, какие им приходилось прилагать усилия, лиховики двигались быстро, закатив дремлющего ребенка в небольшую лодку, сделанную из одного согнутого листа. Их вожак свесился через край и загреб большими перепончатыми лапами, направляя ладью, лиховиков, дитя и все остальное через воду к острову. Когда я проследил за лодочкой до берега, причина такого бедствия стала для меня очевидной.
В ствол могучего дерева врос трон, и на нем восседал великий древесный владыка. Это могучие существа, мудрые, сильные и легко гневающиеся на нарушителей порядка, но этот был смертельно ранен.
Его левый бок сожрало пламя. Кора-кожа сползла с похожей на плоть древесины, бледной от болезни и источавшей омерзительный, смердящий сок. Лицо так же почернело, один глаз был выжжен, корона из листьев сгорела. Он сидел скрючившись, отвернувшись от ран. Его рот дергался от боли. Завитки на его коже, которые должны были изучать сияние нефритовой магии, пульсировали злобным багрянцем. В отчаянии, он нашел ужасное лекарство. Вокруг его трона все было усыпано останками сотен созданий. Я разглядел кости орруков и людей, перемешанные с костями обычных лесных зверей. Все они были смертельно бледными, полностью лишенными жизни, ждавшие единственного прикосновения, чтобы обратиться в прах. Покрывавшая их плоть высохла до состояния пыли. Ноги древесного владыки крепко вросли в глубины этого ужаса — он высасывал жизнь из мертвецов. Вокруг шеи у него было ожерелье из мерцающих семян — и по этому украшению я понял, что древесный владыка потерял рассудок и погрузился в безумие. Ребенка ждала ужасная судьба.
Лист-лодка достиг дальнего берега. Лиховики напевали рабочие песни, с усилием перетаскивая спящего младенца из ладьи к груде костей. Я мог бы уйти, оставив человеческое дитя на произвол судьбы. Многие аэльфы так бы и сделали. Я не мог. Я посмотрел на него и подумал о малыше, которого так хотела моя дорогая Элламар, но которого у нас не могло быть. Я натянул лук. Его скрип пробудил древесного владыку от мучений. Он открыл оставшийся глаз и посмотрел на меня.
«Аэльф, из странников», — он заговорил на языке скрипящих веток. Голос его был скрежетом корней, перемалывающих коренную породу, медленным, глубоким, могучим. Пока он говорил, в трещинах в коре громадного дерева засветились сотни глаз, и выползло еще больше лиховиков — двор этого раненного короля.
«По велению жизни, я Меза, принц-изгнанник», — сказал я, пользуясь официальной речью, являвшейся частью общей связи наших народов очень давно. Ее нельзя было отвергнуть, и древесный владыка ответил так же.
«И по велению жизни, я Сваркелбуд, которого некоторые называют Черным», — сказал он, назвав свое зло. Он не желал выдавать свое имя, и выплюнул слова против воли. «Меня не волнуют аэльфы. Я не видел ваш народ с тех пор, как вы предали Алариэлль и оставили Гиран на произвол судьбы».
«Это было давно, — сказал я. — Задолго до моего рождения».
«Тебе не избежать обвинений. Это ваша вина», — твердо произнес древесный владыка. Он сжал огромную руку в плотный кулак. «У тебя нет прав ни находиться здесь, ни взывать к нашему давнему союзу. Прочь, тебе здесь не рады».
«Я с удовольствием удалюсь, с ребенком», — сказал я.
Древесный владыка рассмеялся. «Вот мы и пришли к сути. Аэльф на побегушках у дикарей. Как благородно. Это невозможно. Я должен исцелиться. Лес должен выжить. Душа ребенка налита силой жизни. Поглотив ее, я стану сильнее, и рабы темных богов вновь ощутят мой гнев!», — его крик превратился в болезненный, расколотый кашель. Он прижал руку к ранам. Через его пальцы потек сок. «Я не позволю тебе забрать дитя, — сказал он замутненным болью голосом, — мне нужна его жизненная сила».
«Где твои дриады? — спросил я. — Я поговорю с ними. Возможно, мы сможем прийти к соглашению, которое исцелит тебя».
Он снова засмеялся. «Предатели! Они мертвы. Когда рабы кровавого бога ранили меня, они упрашивали меня уйти отсюда и направиться к изумрудным ключам, где я смогу восстановиться. Путешествие слишком далекое, исцеление слишком долгое. Я оказался бы привязанным там на многие поколения, и все это время мой лес находился бы под угрозой. Они не согласились на альтернативу». Он с трудом говорил сквозь боль от ран. Времени было мало. Лиховики вытащили спящего ребенка на берег и подтаскивали его к груде костей у ног древесного владыки.
«В огне я был ранен, от огня же они погибли. От моих рук! — взревел владыка. — Они восстали против меня, потому умерли и познали мою агонию». Его голос стал слабее. Он согнулся пополам.
«У тебя их душеросты», — сказал я.
«Они вероломны!», — ответил он, будто подобное богохульство было нормальным.
«Теперь ты охотишься за людьми, что были твоими союзниками».
«Где были они, когда владыка Клыкопасть сжег меня в алхимическом пламени? Прятались в своих лачугах! Слишком долго вторгались они в мои владения, — упорствовал Сваркелбуд. — Они заслужили свою судьбу».
«Их город поглощен твоими деревьями. Я бы сказал, что это ты вторгаешься в их владения, — произнес я. — Ты идешь против учений богини жизни. Позволь помочь тебе. Прекрати это безумие».
«Алариэлль ушла! Изгнана. Обязан ли я ей верностью? Я — король этих мест!».
Лиховики чирикали и визжали на меня из ствола подземного дерева, и в их сборище злобы было больше, чем в стае обезьян. Их группа подняла дитя над головами и отнесла к костяному кургану. Во время разговора я целился из лука в древесного владыку, но теперь повернулся, послав стрелу в самого дальнего лиховика из несших ребенка — гибкую тварь, принявшую форму мерцающей, четырехрукой змеи — и убил его. Я уже несся вперед, вытаскивая вторую стрелу и выпуская ее. Она по оперение закопалась в грудь переваливающегося создания, толстого, как бочка. Я добрался до берега озера, убив еще больше лиховиков до того, как замочил ноги. Холодные подземные воды манили, неведомо глубокие, но хоть я и не боевой маг, свое колдовство у меня имеется. Пробормотав нужные слова, я прыгнул на воду и побежал по ее поверхности, продолжая стрелять.
Понесшие потери лиховики с трудом держали свою ношу, едва не уронив спящего младенца; из–за тряски он проснулся и заплакал.
«Не лезь!», — взревел Сваркелбуд. Он поднялся на ноги, с ран откололись пластины затвердевшей смолы, позволив течь крови-соку, который они удерживали. Закричав от боли и ярости, он впился корнями глубже в землю. Они пробились через камень так же быстро, как мои стрелы, и вырвались из озера в брызгах воды. Наконечники твердого, как железо, дерева устремились вверх, но меня там уже не было. Я бегу наравне с ветром, слишком быстро для сильванетов. Владыка воззвал к своим злобным придворным. Лиховики головой вниз сползли с дерева, усыпав берег, потрясая древесными щепками и осколками костей. Ребенок был от меня не более, чем в пятидесяти шагах. Возможно, было уже поздно.
Меза замолчал и посмотрел на Шаткошапа.
— Среднего размера лиховик, с серо-зеленой кожей и дрожащими на плечах листьями, стоял на груди плачущего младенца. В руках он держал острый кинжал из кости, занесенный, чтобы вспороть горло ребенка и украсть его жизнь.
— Я! — выкрикнул Шаткошап. Он хлопнул в ладоши.
— Ты, — ответил Меза. — В отчаянии я закричал: «Не трогай дитя!». Хотя он, совершенно очевидно, убивал других, лиховик посмотрел на меня, и на кратчайший миг, лицо его утратило свою озлобленность, и он взглянул на ребенка почти с добротой. Этого мне было достаточно, чтобы сохранить ему жизнь. Я выхватил меч, — он похлопал по рукояти своего странного клинка. — Не тот, который ношу сейчас, иначе моя задача была бы значительно проще. Добравшись до ребенка, я оглушил это существо, Шаткошапа, ударив плашмя. Мне потребовалось всего мгновение, ибо мой род скор на руку, а меня причисляют к самым быстрым. И в тот день я двигался так молниеносно, как только мог. Я положил на тетиву последнюю стрелу, призвал на ее наконечник пламя и отправил ее в Сваркелбуда. Древесный владыка заметил выстрел, но не мог уберечься от него. Это было последнее, что он видел в жизни.
Стрела вонзилась в его уцелевший глаз и вспыхнула. Его рев был таким ужасным, что другие лиховики разбежались, дав мне свободно подхватить плачущего младенца.
Меза вновь замолчал и посмотрел на своего спутника.
— Я неосознанно забрал и лиховика, запихнув его в один из своих мешочков и быстро завязав. Сваркелбуд размахивал громадными руками и корнями во все стороны. Его рука ударила вниз, я запрыгнул на нее, потом еще раз, и взмахнул мечом, чтобы срезать цепочку из душеростов на его шее. Едва она сорвалась, я поймал ее и приземлился на иссушенные кости. Затем я сбежал, вниз по берегу, через озеро, а его корни и гнев разрывали камень, воду и кости вокруг нас.
Вскоре я был в безопасности. Голова Сваркелбуда горела. Сильванеты бояться огня. Бояться его запаха и жара, ибо в глубине сердца помнят крики деревьев, сожранных лесными пожарами, и страшатся такой же смерти для себя. Для Сваркелбуда дважды-сожженного все было еще хуже. В своем безумии и панике он забыл, чтобы вокруг вода, но лишь шатался туда-сюда, хлопая руками по голове и завывая: «Предательство! Предательство!». Он ударился о подземное дерево, и пламя перескочило на увядшие, умирающие листья, опалив их. В это мгновение я сбежал.
С безопасного расстояния мы смотрели, как замок полыхает. Правление Сваркелбуда окончилось. Убить древесного владыку в одиночку считается для аэльфа деянием из легенд, и тем не менее я стыжусь этого.
— Лес, — сказал Хоррин, забыв о выпивке и с сухим ртом.
— Я не знаю, что случилось с ним, — ответил Меза. — Я надеюсь, он сохранился до того момента, как буря Зигмара сошла из высокого Азира, и растет до сих пор. Я сделал все, что мог, для этого. Я нашел рощу рядом с родником и там посадил душеросты дриад, убитых собственных королем. Пройдет время, и они прорастут и станут хранителями леса и живущего в нем сокрытого человеческого племени. Надеюсь, так и случилось.
— А что стало с ребенком? — спросила Ниниан, крепко обнимая приемного сына.
— Возвращен матери глубокой ночью. Я больше не говорил с селянами, но оставил послание, по которому они поняли, что младенца вернул я, и что девочка — не подменыш. Затем я покинул леса и направился в пустоши за ними, и с глаз моих спадала пелена скорби. Спустя столько времени, у меня появилась цель — исправление моего нового спутника.
— Почему ты не убил его? — гневным тоном спросил Штонбрак. — Ты сам сказал, что эти твари опасны, и видел их наихудшее проявление.
— Противный дуардин, сплошная жадность да борода, — сказал Шаткошап. — Я стану для тебя опасен, если не будешь добрее ко мне.
Штонбрак закатил глаза.
— Можешь попытаться, демон растений. Мой топор колет дерево так же хорошо, как плоть.
Шаткошап испугался и спрятался за руку принца.
Меза грустно улыбнулся.
— Лиховики — творения магии. Сваркелбуд поработил тех, что были в замке. Но Шаткошап удержался от убийства несмотря на это. В его сердце есть зерно доброты, и я заботливо выхаживаю его.
Принц Меза откинулся на стуле. Шаткошап оскалился жуткой зубастой улыбкой, заостренных и загнутых для ловли лягушек, скользких тварей и пальцев детей зубов.
— Если я не смогу увидеть добро в нем, то есть ли шансы у меня самого? — спросил аэльф. — Я совершил много ужасных поступков, и еще больше мне суждено совершить.
Все умолкли. По крыше барабанил легкий дождик. Ветер оглаживал крышу. Где–то далеко прокатился гром.
— Теперь мы в оке бури, — прошептал Хоррин.
Внезапно Плуду Каск вскочил на ноги, перевернув свой кубок. Штонбрак чертыхнулся и стер вино с руки. Остальная выпивка потекла на пол, медленная и густая, будто кровь.
— Я следующий! — сказал Каск с безумными глазами. — Да, — кивнул он. — Разделаюсь с этим, пока у меня еще есть время…