Умирающая тварь взвизгнула, скребя когтями по воздуху.

Сестра Ишани раздавила ее кулаком, впечатывая насекомое в дерево, пока оно не перестало дергаться. Еще одна яйценосная личинка. И почему только братья никак не могли удержать этих Троном проклятых тварей от побега? Размером с детскую ладонь, личинка перевернула чернильницу прямо на рукопись, в попытке уползти оставив за собой след из черных точек. Ишани снова ударила по безжизненному насекомому. Личинка уже полностью созрела для снятия урожая и, скорее всего, сбежала где-то по дороге к ячейкам переработки. Богатые белком яйца брызнули в чернила — крохотные луны в черном море.

Схватив тряпку, Ишани вытерла остатки насекомого с кулака, затем тщетно попробовала спасти испорченные страницы, плод двух часов кропотливого труда. Выругавшись, она смяла их в ком и швырнула его в дверь своей кельи. Следом она бросила табурет

и услышала, как он с треском разбился. Ишани ухватилась за край своей кафедры; ее дыхание туманило воздух облачками пара. Она плотнее укуталась в грубую ткань рясы, чувствуя, что босые ноги мерзнут на плитах пола. Все тело ныло, измученное недостатком сна. Еще один тяжелый удар сотряс потолок. Свечи, сгрудившиеся в стенных нишах, задрожали. Черная силовая броня задребезжала на подставке — безголовый призрак, повисший подле алтаря.

«Еще неделя, и мы выйдем из метеоритного поля, — подумала Ишани. — И всего час до утренней службы». Она выругалась снова.

Рукопись была испорчена, но у нее по-прежнему оставались заметки. Ишани собрала их с полки над кафедрой. Страницы покрывали строки небрежного почерка, нацарапанные при свете свечи сразу после пробуждения.

Последний из снов явился к ней месяц назад, хотя до сих пор не поблек в ясности. В этот раз небо было черным от дыма. Горизонт полнился врагами — еретики-Астартес, воющая орда цвета крови и бронзы. И снова Сестры Битвы стояли рядом с ней, и лица их пылали восторгом, а голоса взлетали в молитве. Враг встретил их, как случалось всегда, и последовало славное сражение. На сей раз оно завершилось взмахом топора, и Ишани проснулась от смерти вновь, тяжело дыша, вся в поту, полная восхищения. Видения были часты среди сестер, посещая их наяву или во сне, но Ишани никогда не слышала, чтобы другие упоминали о столь детальных картинах, какие приходили к ней. Делая записи, она обнаружила, что может вспомнить незнакомые имена, целые гимны, места битв, что отгремели многие века назад. Библиотека станции состояла в основном из сельскохозяйственных гримуаров и каталогов урожая. У нее не было возможности проверить, соотносились ли имена из ее записок с какими-либо событиями, зафиксированными в истории.

Ишани прошептала:

— Рука моя в Твоей руке, и так перейду я море, над коим нет мостов. — Она перебирала низку четок на поясе, пока не нащупала на розарии медальон — символ ордена госпитальеров. — К каждому указующему знаку повеления Твоего, пусть даже глаза мои вынут из глазниц, я не останусь слепа.

Ишани подобрала свой альманах с постамента, где прежде поместила его между двумя свечами. Она надеялась провести полчаса перед noctis precatio, последней ночной молитвой, подшивая в переплет листы рукописи, сделанные утром. Вскоре книга будет готова для того, чтобы отправить ее на Офелию VII, в либрариум Апостолика — библиотеку Конвента Санкторум.

Пусть альманах Ишани настолько мал, что умещается в поясном кошеле, когда-нибудь сестры орденов-диалогус перельют вино его мудрости в огромные тома, украсят каждую страницу позолоченными маргиналиями. Копии разлетятся по мирам Галактики, по далеким полям битв. Подобная слава, несомненно, обеспечит автору книги новое назначение — туда, где ее таланты используют к наибольшему благу Сестринства.

Наслаждаясь гладкостью кожаной обложки, она открыла титульную страницу.

«Видения сестры Ишани».

Она проследила завиток, который образовывал основание буквы «И». Изгибаясь, он переплетался с хвостиком буквы «н», а затем спускался серией изящных петель, на которых покоилось ее имя.

Ишани услышала гул приближающегося гравимотора и сунула книжицу в карман рясы. Она убирала заметки в сумку, когда Борво влетел в келью через сочащуюся влагой трубу в стене. Киберхерувим нес деревянный поднос, уставленный позвякивающими флаконами, принесенными из формуляриума. Он опустил поднос перед инструментами ее хирургеона

и поклонился; под голубиными крыльями на его спи не жужжал крохотный мотор.

— Борво, attendos'l — скомандовала Ишани.

Херувим повернулся, блестя линзами на пухлом личике.

— Что-то рано ты вернулся. Ты доставил формулы этой недели мастерам угодий, как я приказывала?

Он кивнул, сверкнув лысиной между медовых кудрей, затем принялся облетать келью в поисках следующей задачи.

— Борво, ты не должен быть при мне каждую проклятую секунду каждого дня. Надо убрать этот твой сенсор наведения. Когда техножрецы будут в следующий раз освящать твой когитатор, я попрошу их... Эй, оставь! — Ишани отогнала херувима, пытающегося убрать скомканный пергамент на полу. — Борво, desist'.

Херувим послушно вернулся в темный угол под потолком. Он ухватил раздавленные остатки личинки крошечным кулачком и принялся разглядывать их под гудение мотора.

— Борво, брось это! Somnos, мелкая ты зараза! Somnos!

Раздавленное насекомое плюхнулось в кувшин с водой, а Борво спустился в нишу над кроватью. Угнездившись там, он сложил крылышки и скрестил пухлые ручки на груди в знаке аквилы, превратившись в подобие гаргульи. Ишани подумалось, что он наверняка был здесь, когда умерла предыдущая сестра-госпитальер. Она вообразила херувима в нише над кроватью — как он воскуряет над своей хозяйкой дымок благовоний и проигрывает шипящие записи гимнов из вокс-динамика в животе, наблюдая за последним вздохом, покидающим сморщенные губы предшественницы Ишани.

Она схватила том «Имперского компендиума о питании и здоровье» и швырнула в херувима. Книга ударилась о его череп с железным лязгом.

Еще один метеор прогрохотал в милях наверху, затем еще один. Пыль, шипя, сыпалась с потолка.

В комнату ворвалась сестра Хаманда:

— Тебя вызывают, сестра-госпитальер. С отцом Толлундом беда!

Ишани обнаружила его на краю металлической платформы, перед одним из тысяч рядов кустов морщефрукта, которые исчезали в шипящем тумане. Казалось, отец Толлунд просто уснул здесь. Укрывающая его темная ряса походила на одеяло. Ишани опустилась рядом с ним на колени; ее белый табард немедля окрасился красным. Она оглянулась на командный шпиль позади. Тот был не меньше пятнадцати метров в высоту — достаточно, чтобы обозревать окружающие плантации. Черная игла шпиля упиралась в ослепительно-яркие люмены, тянущиеся по потолку. Недалеко от вершины виднелось открытое окно.

Бледное лицо отца Толлунда осталось нетронутым, сохраняя затравленное выражение, которое Ишани видела при их прошлой встрече две недели назад. Тогда он попросил что-нибудь, что помогло бы ему спать. Теперь в его запавших глазах было еще больше мольбы, и он с хрипом втягивал воздух.

— Отец, вы слышите меня? — спросила она.

Борво завис над головой монаха, складывая крохотными пальцами знак аквилы. Древняя вокс-запись начала изрекать дребезжащее благословение из динамика на животе херувима: моление о жизни, произносимое давно мертвым голосом. Отец Толлунд застонал и пошевелился, и из-под рясы послышался звук, похожий на трущиеся друг о друга черепки посуды. Борво протянул хозяйке маленькие ножницы. 

— Не оставь нас, Боже-Император, — быстро проговорила Ишани, разрезая темную влажную ткань, рясы. — Облачи верного слугу Твоего в Твой свет. Отец Толлунд смотрел на нее, почти не моргая, и только его глаза наполнялись влагой.

— Что, никто не додумался выключить систему орошения?! — рявкнула сестра Хаманда, склонившаяся рядом с Ишани с болтером на перевязи, на юных монахов, которые нашли своего мастера угодий во время утреннего обхода. Эти робкие послушники-агриколы, работавшие на плантациях, отступили подальше, стоило явиться сестрам. — Или вы хотите, чтобы ваш мастер захлебнулся, прежде чем мы его спасем?

Они цеплялись за рясы друг друга, глядя широко распахнутыми глазами, бормоча молитвы, напуганные, точно малыши. Отец Толлунд был куда добрее со своими подопечными, чем многие другие мастера угодий. Один из мальчиков наконец подобрал подол и поспешил прочь, шлепая сандалиями по металлической лестнице в командном шпиле.

Ишани прищурилась, глядя через тяжелую линзу, заменившую ее левый глаз, — сувенир от битвы в Гавани Скупцов. Она чувствовала, как аугментика вращается в ее глазнице, преображая отца Толлунда в сияющий синий призрак, потом — в пульсирующее красным кружево, затем — в полупрозрачный переломанный скелет. Прицелы авгуров кружили по нему, будто пчелы, собирая столбцы данных.

<Первичное авгур-сканирование не обнаруживает признаков чернокнижного заражениям

^Первичный дисбаланс — кровяной.>

^Вычисляю прогноз согласно гороскопу...>

Она оттянула рясу отца Толлунда. Грудь старика тяжело вздымалась и была сплошь покрыта пурпурными, черными и желтыми кровоподтеками; ребра вздыбились с одной стороны, плотно сжатые, точно костяшки пальцев.

«Обнаружено восемь разрывов жил, в следующем порядке... >

Госпитальерка склонила голову и коснулась знака лилии на своей налобной повязке, отправив мысленную команду инструментам хирургеона, установленным на силовом ранце.

— Дух машины, верный неизменно, приступай к своей священной работе. Помоги мне избавить его от смерти. — Чуть подумав, она добавила: — От смерти, ничуть не заслуженной.

Рука хирургеона протянулась над ее плечом — металлическая паучья лапа, беззвучная, с суставами, смазанными священными маслами. Гипошприц на ее конце втянулся внутрь, сменившись клинком и хирургическим зажимом. Струя обжигающего пара очистила оба инструмента, прежде чем хирургеон принялся за работу над скрюченной левой рукой отца Толлунда.

Послушники неуверенно подошли поближе, шаркая грязными сандалиями по ступеням металлической платформы. Ишани слышала, как они перешептываются, перемежая молитвы испуганными вздохами. Она поняла, что система орошения наконец-то выключилась и дымка рассеялась, открывая бродящих между рядов сервиторов и далекие железные стены.

— Преподобная мать, он будет жить? — спросил подросток, вернувшийся из командного шпиля.

Сестра Хаманда недобро глянула на него:

— Мальчик, это решать лишь Богу-Императору.

— Храни веру, брат, — ответила Ишани.

Послушник, вздрагивая, кивнул и опустился на колени в молитве.

«Множественная фрагментация обнаружена в малой берцовой кости, большой берцовой кости, коленной чашечке, бедренной кости, трансцервикальном столбе, тазовых костях...>

Сестра-госпитальер мысленным импульсом отключила диагност. Обе ноги и  большая часть таза и позвоночника превратились в месиво. Ничего такого, с чем не смогли бы справиться техножрецы, если только ей удастся стабилизировать его и поместить в стазис.

<Обнаружен разрыв селезенки.>

Она и сама это видела. Кровоподтек под ребрами был почти черным.

<Кровоизлияние продолжается.>

Линза ее протеза зажужжала. Сломанное ребро проткнуло селезенку, разорвав ее, точно мех для вина. Спасению не подлежит.

<Орган не подлежит спасению.>

Ишани отбросила полы рясы, открывая блестящие обломки костей, которые когда-то были ногами отца Толлунда. Один из послушников потерял сознание и упал на пол с глухим стуком.

— Он ударялся головой? — спросила госпитальерка, не поднимая взгляд.

Она прижимала сенсорную пластину на большом пальце своей латной перчатки к артерии на распухшем бедре отца Толлунда, определяя, где сильнее пульс. Внутривенное вливание к селезенке должно было уменьшить риск инфекции.

— Сестра-госпитальер задала тебе вопрос, мальчик! — рявкнула Хаманда.

— Нет... — донесся дрожащий голос.

— Тогда поднимите ему ноги! — скомандовала Ишани. — И пусть лежит. Он придет в себя через минуту.

Инструменты ее хирургеона уже соединили несколько разорванных артерий, сшивая их синтетической нитью, едва видимой невооруженным глазом. Затем металлическая рука сменила оборудование, введя в восстановленную вену тонкую трубку с псевдокровью. Отец Толлунд качал головой, бормоча и всхлипывая.

Ишани нажала на сенсор в своей перчатке, освобождая из бороздки в бронированном пальце серпик

размером с зуб. Его клинок блестел благословенным антисептиком.

<Экссангвинация селезенки должна быть остановлена должным образом.>

Темная жидкость струей ударила из ее разреза, забрызгав эбонитово-черный нагрудник. Ишани услышала, как еще один послушник осел на землю. Новый поток шипящего пара очистил тонкую, словно проволока, сервотрубку, выпущенную из медицинского наруча. Отец Толлунд слабо пытался пошевелиться, когда она ввела инструмент в брызжущую артерию, запечатав рану тампоном из освященной ткани. Манипулируя крохотными ручками регулировки возле экрана на наруче, Ишани направила трубку вверх по артерии, к пораженному органу.

<Согласно расчетам, пациент преставится менее чем через две минуты.>

— Хаманда, держи его крепче! Он пытается уползти.

Старшая сестра ухмыльнулась, надавливая на плечи отца Толлунда. Ее зубы блеснули через рваный шрам, рассекающий рот:

— Что, ему так не нравится наше общество?!

Госпитальерка прикусила губу, вознося безмолвную молитву: «Боже-Император, дай мне терпения вынести сестер ордена Доблестного Сердца и их черный юмор!»

— Вероятно, он даже не понимает, что искалечен, — сказала она. — Отец Толлунд принял какую-то разновидность анальгетика. Скорее всего, перед тем как прыгнуть.

— Какой именно анальгетик?

<Анализ крови завершен: анальгетик, полученный из перегонки настойки «желчеягоды», смешанный с протеинами из эндемичных для станции грибов. Обозначение: «нефентин».>

— Тот самый, который ты конфисковала у послушников в предиуме Сигма на прошлой неделе.

Квартирмейстер сказал мне, что еще шесть бутылок пропало из формуляриума.

— Эти хнычущие слабаки будут нас слушать или нет?! — прошипела Хаманда. Посмотрев на отца Толлунда, она оглянулась через плечо и прикрикнула на послушников: — Глядите хорошенько, братья! Ибо здесь лежит цена ночи бестревожных снов!

— Прими он полную дозу, это убило бы его не’ медленно. — Ишани едва заметными движениями вращала ручки, следя за экраном на запястье. — Вещество замедлило его сердце, но сперва мне нужно разобраться с этим.

Сломанные пальцы ухватили Ишани за запястье.

— Перестаньте! — выдавил отец Толлунд, трясясь от усилия. — Пожалуйста!

Как и две недели назад, он отыскал взглядом глаза Ишани, умоляя прекратить его страдания.

Хаманда отбросила его руку, но старик по-прежнему дергался, едва не вырвав трубку из бедренной артерии.

— Хватит! — простонал он. — Хватит!

Послушники отозвались всхлипами, когда голос их наставника поднялся до измученного вопля. Ишани показалось, будто клинок провернулся у нее внутри.

<Сердцебиение приближается к уровню приступав

— Борво, coercere'l

На коротких руках херувима взбугрились сервомышцы, помогая Хаманде удержать отца Толлунда. Ишани нащупала переключатель, освобождая содержимое трубки. Экран на ее наруче показал, что сгусток мембраны выплеснулся в артерию.

<Эмболизация проведена.>

<Кровоизлияние селезенки остановлено.>

<Возврат трубки.>

<Благословен будь негаснущий свет Трона.>

Отец Толлунд согнулся в судороге, задыхаясь.

<Сердечный приступ. Закупорка одной из главных артерий. >

Сердцебиение превратилось в легкую дрожь, мозг корчился в спазме от недостатка кислорода. Ишани нажала еще один сенсор в своей перчатке. Маленький шприц выскочил из ее наруча.

•-Неожиданная фибрилляция, вызванная наличием анальгетика.>

Она вонзила иглу между сломанных ребер. Шприц зашипел, впрыскивая желтый эликсир в артерию рядом с трепещущим сердцем отца Толлунда. Старик замер, напрягшись, с силой скрипя зубами: его измученные мышцы горели от тонизирующего средства, эликсира жизни, освященного слезой плачущей статуи святой Люции.

— Боже-Император! — воскликнула Ишани. — Врачу спасения людского, помоги этому человеку, праведной, верной душе, дабы мог он продолжить исполнять Твое слово!

<Сердцебиение стабилизировано.>

<Сканирование черепа показывает кровяное голодание и наличие анальгетика в южной доле.>

<Мозговая активность ниже уровня, требуемого для службы Империумум

<Рекомендуется поместить тело в стазис для оценки представителями Механикус

<Благословен будь сервочереп.>

<Ибо смерть не в силах остановить блаженнейший долг истинно верных.>

Ишани отключила строки данных и обхватила голову отца Толлунда, прижавшись лбом к его лбу. Ее голос превратился в хриплый шепот.

— Дважды я подвела вас, отец... — Она с трудом выговаривала слова. — Покой — самое меньшее из того, что я должна вам. — Коленопреклоненный послушник позади ахнул, когда Ишани достала болтпистолет. У нее перехватило горло, но все же она

прошептала литанию: — Праведный адепт, препоручаю душу твою вечному свету Трона...

Отрывистый гром одиночного выстрела раскатился по плантации, эхом отдаваясь от стен.

— Хватит хныкать! — Хаманда схватила послушника, опустившегося на землю рядом с Ишани, и толкнула его к остальным. — Ваш наставник отдал душу Императору, и это требует не детских слез, но глубоких размышлений.

Сестра-госпитальер укрыла отца Толлунда его рясой, постаравшись спрятать разнесенную выстрелом голову. Что-то звякнуло в его кармане, и она извлекла оттуда два чудом уцелевших флакона с темной жидкостью; один из них был наполовину пуст — как раз на глоток.

Две недели назад она торопилась в госпиталь станции, когда отец Толлунд остановил ее, схватив за руку. Он умолял дать ему что-нибудь, что облегчило бы его кошмары, изгнало бы ужас, преследующий его и наяву. Ишани знала, что он весьма чувствителен и склонен лелеять множество своих недугов. Она пообещала, что отправит ему флакон горького молока: средство-плацебо, которое применяла пару раз во время пребывания в мире-улье Гавань Скупцов. Ишани сказала тогда, что торопится в госпиталь, и не солгала. Но еще она хотела разделаться со всеми своими обязанностями до конца цикла, чтобы ночью посвятить время своему альманаху.

Книга лежала в кошеле у нее на поясе, за спиной. Чувствуя ее вес через силовую броню, Ишани вдруг ощутила ужасное побуждение выбросить свои записи прямо в грязь.

Она должна была договориться с отцом Толлундом о долгой исповеди, помолиться вместе с ним. Должна была посоветовать все возможные литании, чтобы помочь утешить его разум.

— Громче, братья! — Хаманда прохаживалась между послушниками. Она заставила их опуститься на

колени и сложить руки в испуганной молитве. — Бог-Император нашел веру вашу недостаточной и верность вашу некрепкой!

Ишани вздохнула и поднялась на ноги.

— Борво, возьми это. — Херувим подобрал бутылочки нефентина и спрятал в поясную сумку. — Приведи сервиторов с тележкой. Проследи, чтобы отца Толлунда аккуратно погрузили на нее. Прочитай над ним литанию отдохновения. Всю целиком! Используй для благовоний порошок ветропесни. Intellego?

Борво покивал и упорхнул прочь.

— Вашими стражами назначены Адепта Сороритас! — Хаманда продолжала свою речь с яростью, достойной канониссы, тренирующей новобранцев. — Сестры Битвы, вернейшие из слуг Бога-Императора! Я вижу, братья, что вы не понимаете, какую вам оказывают честь. Иначе почему вы столь упорно игнорируете наши советы?

— Старшая сестра! — окликнула ее Ишани.

Хаманда продолжала:

— Вы говорите, что взрывы метеоров наверху не дают вам спать, что в часы бдения вас преследует некий безымянный ужас, который не может развеять даже молитва. И мы поясняем вам, что ничто не способно омрачить разум столь серьезно, как недостаток сна. Мы поясняем, что эта луна пройдет через метеоритное поле спустя шесть циклов, после чего все обитатели этой норы снова смогут спать спокойно. Сейчас же мы обещаем вам, что молитва способна рассеять все помехи, что одна лишь преданность дарует вам сон, а вы вместо этого ищете еретические пути к забвению.

Пара послушников обменялись перепуганными взглядами.

Очевидно, что вам необходима суровая дисциплина!

— Сестра?..

Один из послушников пискнул, когда Хаманда схватила его за рясу и швырнула наземь.

— Если молитва не может сосредоточить ваше внимание, возможно, пример наказания сработает лучше!

Мальчик стиснул руки, бормоча мольбы, пока Хаманда надвигалась на него.

— Братья Санктус Лауреа! — воскликнула Ишани. — Старшая сестра во многом права. И, думаю я, в литургии вашего ордена вряд ли найдутся строки, лучше помогающие сосредоточиться, чем «Воззвание Возрождения»? Стих четыреста двенадцатый, насколько я помню. «Через ритуальный труд поднимется Он с Трона Своего, восстановленный».

Послушники подхватили слова, подавляя рыдания, Хаманда стояла в стороне, раздраженно дыша, пока Ишани отводила всхлипывающего мальчика к его братьям. Они продолжили бормотать молитвы, а сестры незаметно удалились.

— Сестра, — проворчала Хаманда, — эта станция — не ясли.

— Но и не поле боя, — возразила Ишани. — Попытки запугать их только ухудшат ситуацию.

— Думаешь, нянчиться с ними лучше? Ишани, страх по-прежнему распространяется среди них. Они слишком слабы, чтобы бороться!

— Вот именно. Они не Сороритас. Они не воины, Они — всего лишь монахи агрокульта, которые не знают в жизни ничего, кроме труда и молитвы. От них нельзя ожидать нашей дисциплины, Хаманда, Что им требуется, так это наша забота. — Ишани взглянула в сторону, отвлекшись. — И наше неустанное внимание.

Сервиторы укладывали останки отца Толлунда, с которых капала кровь, на деревянные носилки. Хаманда наклонилась ближе:

— Станет только хуже — теперь они знают, что у нас нет связи.

— Что?! Как давно они об этом узнали?

— Я слышала разговор двоих мастеров, Бенедикта и Эйлмера. Они знают, что наши астропаты молчат уже несколько недель. И что мы не можем связаться с соседями или другими лунами. Я пообещала казнить их обоих за ересь, если еще раз услышу хоть слово об этом.

— Были ли вести из базилики? Мы хоть как-то представляем себе, когда удастся восстановить контакт с другими станциями?

Хаманда усмехнулась:

— Ты видела наших астропатов. Двое из них старше Священной Терры. Они едва годятся для службы и в лучшие времена. Мне передавали, что каждая попытка отправить сообщение лишь причиняет им невыносимую боль.

— Тогда, возможно, палатине Гундред нужно дать им время как следует отдохнуть. Если заставлять их пытаться снова, пока они еще не оправились, им станет намного хуже. Я говорила ей это уже несколько раз. Она упряма до безрассудства.

Хаманда подавила улыбку:

— Убежденность часто путают с упрямством. В особенности это свойственно нетерпеливым, сестра-госпитальер. — Веселье Хаманды выводило Ишани из себя. — Все так, как и говорила палатина. Бури в варпе. Подобные провалы связи абсолютно естественны, ведь мы так близко к Разлому.

Сервиторы принялись грузить тело отца Толлунда на тележку. Борво парил над ними, разбрасывая пригоршни священной пыли.

Хаманда заговорила снова:

— Прежде чем эта луна минует метеоритное поле, снова прольется кровь. Разве вчера ты не принимала двоих рабочих, покалечивших друг друга в драке? Они были на грани убийства, обезумев от недостатка сна.

Послушники продолжали петь, крепко зажмурив глаза, сгрудившись вместе; ряды серых кустов обрамляли их, точно тюремные решетки.

— Ишани, без своего наставника эти мальчики станут жертвой собственных страхов. Если только мы не заставим их бояться нас больше. Это подлинная доброта, сестра. Слухи перерастут в панику, а затем последует ересь, если только мы не призовем их к порядку. Сейчас же!

Еще один удар раскатился по залу, подобно грому. Балки под потолком застонали, словно спящие непробудным сном боги. Молитвы братьев прервались всхлипами.

— Ишани? Сестра?

— Братья, — произнесла госпитальерка, подходя к ним. — Бог-Император понимает ваши страхи. И Он тоже скорбит о вашей потере. — Она опустилась перед ними на колени. Дюжина затравленных взглядов устремилась к ней. Послушников тревожила ее близость. — Но Он наставляет нас, что необузданный страх есть худший из недугов. И как же тогда нам остановить эту болезнь? — Ишани взяла за подбородок лицо одного из мальчиков, который пытался отвести взгляд. Его глаза, хрустально-серые за пеленой слез, были полны боли. — Долг, — сказала она ему. — Долг — вот защита от всех ужасов.

Теперь послушники смотрели на нее внимательнее. Сестра-госпитальер видела искры ожидания, отчаяния и, наконец, облегчения, благословенного облегчения, и каждое лицо загоралось надеждой. К таким взглядам она привыкла, ухаживая за ранеными в Гавани Скупцов. Взглядам, из которых уходила боль от понимания, что спасение близко. Ишани вспомнила свое паломничество в святилище Серебряною Покрова, где она получила броню первого своего назначенного ордена.

«Среди своих сестер ты благословлена особо, госпитальер, — сказала ей тогда канонисса-прецептория. — Ибо всюду, куда бы ты ни отправилась в этой галактике, ты несешь с собой исцеляющий свет Са мото Бога-Императора. Нет в Империуме места, где

гы не будешь принята, нет души, исповедующей Его веру, которая не будет рада видеть тебя». Не так давно Ишани получила новое назначение и сменила серебро на черную броню Доблестного Сердца. Ей казалось, что цвет доспехов — не все, что она потеряла.

— Каждый из нас должен исполнять определенные ему задачи, — сказала госпитальерка братьям. — Дарованный Троном долг. Вопреки смерти, болезням и соблазнам братьям и Сестрам Битвы надлежит стоять несокрушимо. — Мальчики кивали и даже улыбались. — Наш долг делает мучениками всех нас. — Она рассмеялась. — Разве ты не согласна, сестра Доблестного Сердца?

Хаманда прищурилась, но подтвердила:

— Да, преподобная мать.

— Ибо в долге мы защищаем не только себя, братья. — Ишани вспомнила одну из лучших строк в своем альманахе, записанную из сна, где командующая Кающихся сестер вела обреченную атаку. — Вера наша лежит не только в Нем, но и друг в друге. Только в исполнении долга чудесное становится возможным.

Сероглазый мальчик отвел взгляд.

— Ты все еще тревожишься, брат?

— Преподобная мать, я скорблю о душе нашего наставника. Разве не будет он проклят за то, что наложил на себя руки, отринул свой долг? Разве не согрешил он добровольно против Трона?

Ишани сложила знак аквилы:

— Именем Трона, я отпускаю его грех. — Она поднялась. — В том, что случилось с твоим наставником, нет его вины.

Хаманда следила за сестрой-госпитальером, пока та направлялась к тележке. Снова прогремел гром.

Ишани подняла взгляд от мертвеца. Она сидела лицом к ветру, и ее покрывало хлопало, точно флаг, пока сервотележка неслась по тоннелю. Госпитальерка перебирала четки на поясе, бездумно глядя на поток белых люменов, извивающийся над головой. Мимо проносились суровые лица — железные изваяния героев флота, давно уже мертвых. Когда-то они хмурились вслед экипажам кораблей Навис Империалис, которые спешили по этим переходам века назад, задолго до того, как базу флота переделали в агростанцию.

Хаманда нахмурилась:

— Похоже, воке не работает. — Она постучала по передатчику в ухе. — Опять!

С ворчанием старшая сестра поднялась со скамьи в задней части тележки. Борво. неразборчиво бормоча молитвы, сидел над укутанным телом отца Толлунда. Хаманда перегнулась через херувима и рявкнула приказ однозадачному сервитору. установленному на месте водителя. Тележка замедлилась

и остановилась возле пары машиновидцев в красных мантиях. Они согнулись в боковом проходе, деловито изучая внутренности вскрытой панели управления. Хаманда окликнула их, стоя у бортика тележки:

— Скажите мне, что сделали механикусы на этот раз, чтобы обидеть машинных духов?

Машиновидцы, сгорбленные под весом своей аугментики, уставились на нее. Хаманде пришлось прикрикнуть:

— Воке, разрази вас гром! Когда снова заработает воке?!

— Старшая сестра, — с присвистом ответил один из машиновидцев, — машинный дух Персепии-Солитарис эксцентричен в крайней степени. Он общается на столь редком и древнем диалекте, что даже мы с трудом понимаем его.

Хаманда застонала.

— А что с БОКСОМ?

— Основной блок-передатчик на первом уровне отключен, — прогудел второй машиновидец. — Ожидается, что коммуникации по всей станции останутся выключенными минимум на еще двенадцать часов. Следует отдать приоритет ремонту авгурсистем дальней дистанции.

— Авгуры тоже не работают?

— Повреждения, вероятно, вызваны астероидной бомбардировкой.

Хаманда повесила голову.

— Значит, мы сидим тут под землей, слепые ко всему, что происходит на поверхности, и нам предстоит кувыркаться в метеоритном поле еще неделю! Превосходно!

— Базилика держит все под контролем, старшая сестра.

— И я уверена, они уже напомнили, что это случалось не меньше двух раз за прошлый оборот. Неужели у вашего жреца до сих пор не нашлось времени умилостивить дух машины?

— Техножрец Рел-Фи-ноль-один сейчас в паломничестве к восточному генераториуму, — сказал второй машиновидец. — Ожидалось, что он вернется два цикла назад.

— И, надо полагать, именно мое отделение пошлют на его поиски. — Хаманда подала знак сервитору-водителю ехать дальше, оставив машиновидцев продолжать свою работу. — Честно говоря, даже не припомню, когда хоть что-то на этой Троном проклятой станции работало как надо за все время, пока я здесь.

Тоннель задрожал. Ишани сморгнула с ресниц пыль.

Они миновали колонну земледельцев, следующую к колодцам с питательным раствором. Их наставник поднял посох, увитый лавром, — бронзовые листья блеснули, точно звезды, когда тележка пронеслась мимо.

Сестра-госпитальер вспомнила вид из транспортного корабля — казалось, это было так давно. Через иллюминатор она видела три луны цвета кости, своих новых соседей. Каждая выглядела безымянной пустыней, ничем не выдавая кипящие жизнью имперские станции, скрытые глубоко под их камнями: Персепия-Примус, Персепия-Секундус и ПерсепияТерциус. Ее транспорт оставил их далеко позади, направляясь к планетоиду на переднем крае солнечной орбиты. Там, глубоко под каменистыми песками этой отдаленной луны, располагался пункт назначения Ишани: Персепия-Солитарис.

Она вспомнила, как впервые увидела причальный ангар, стазис-контейнеры и машины для сборки урожая, позолоченные солнцем, окутанные ароматным ветром. Скрытые двери ангара были все еще распахнуты в пустыню, впуская прямоугольник мерцающего света, который медленно исчезал, пока она опускалась в лифте в глубины своего нового дома.

— Как долго ты пробыла здесь, Хаманда?

— Что? — Старшая сестра задумчиво почесала шею. — Не знаю. Чуть больше стандартного года, наверное. Но я не уверена. Здесь становится сложно это определить.

— Ты скучаешь?

— По полю боя? — Зубы Хаманды блеснули в усмешке. — Ну еще бы, скучаю. Мы Сестры Битвы, разве нет? Каждая женщина в этой дыре предпочла бы быть там, сражаясь рядом со своими сестрами. — Она хмыкнула. — Никто и не подумает винить тебя за то, что ты хочешь разрубать врагов человечества, а не вскрывать чирьи на седалищах братьев.

— Сестра Хаманда, ты забываешься. — Ишани коснулась мертвеца.

Хаманда кивнула и наклонилась:

— Равно как никто не станет винить тебя за то, что ты не смогла спасти человека, который так старался умереть.

— Довольно, сестра!

Хаманда откинулась назад.

— В монастыре все чаще говорят о твоей склонности к меланхолии, сестра-госпитальер. Боюсь, орден Доблестного Сердца плохо на тебя влияет.

Ишани коснулась розарием лба и прошептала молитву.

— Скоро ты от нас избавишься, сестра-госпитальер, — сказала Хаманда. — Скоро прибудут корабли, чтобы забрать урожай. Они доставят новости о твоем следующем назначении, я уверена. В конце концов, вряд ли наша канонисса Хильда забыла женщину, которая спасла ей жизнь.

— Гавань Скупцов была так давно. — Ишани хмуро взглянула на Хаманду. — И что же, мне следует ожидать награды за то, что я просто делала, что должна была? Канонисса Хильда сочла нужным ходатайствовать о моем назначении сюда, и я довольна, исполняя свой долг. Я слежу за нуждами Адепта Сороритас и братьев Санктус Лауреа, дабы наш урожай

мог питать войска Бога-Императора по всему сегментуму. Я не желаю уходить, сестра Хаманда. Я не испытываю эгоистичного стремления к действиям, Я довольна тем, что служу так, как предписано мне, Хаманда усмехнулась; ее лицо исчезло в тени, когда они свернули под арку и оказались в восточном приделе базилики. Едва миновало утреннее бдение, но ряды были уже заполнены людьми. Сервиторы, переваливаясь, ступали следом за спешащими мастерами угодий, большинство из которых успевали еще и препираться со стражницами-Сороритас. Трансмеханики толпились вокруг наполовину разобранных панелей управления. Сервочерепа и киберхерувимы клубились под потолком, сжимая свитки и инфопланшеты.

Тележка Ишани резко повернула, чтобы избежать столкновения с машиновидцем, несущим охапку механических внутренностей. Закутанное в мантию существо зашипело им вслед на двоичном языке, но они уже проехали следующую арку, ведущую во внутренний двор.

Пара сервиторов вышли из арок по обе стороны от дверей госпиталя. Ишани жестом приказала им подождать.

— Старшая сестра, выслушаешь ли ты мою исповедь?

Хаманда немедля взяла ее ладонь в свою. Они попрежнему сидели на скамьях в задней части тележки, сжав руки над телом отца Толлунда.

— Между нами лежит повесть моих ошибок, сказала госпитальерка.

— Продолжай, сестра.

— Я шагала по этой станции, словно призрак, будучи здесь и все же не здесь, поглощенная эгоизмом. Мое сердце было в иных местах. — Ишани хотела рассказать об альманахе, хранимом на поясе, о его страницах, что были результатом часов, проведенных в потакании тщеславию. — Я была словно

мертва. — Ее слезы капали на рясу отца Толлунда. — Я была слепа, но теперь прозрела. Свет БогаИмператора пронзил эту толщу камня и восстановил мое зрение.

— Да славится Он, — добавила Хаманда.

Ишани убрала руку, и лазерный резак на ее запястье отсек медальон госпитальеров с низки бусин на поясе. Взяв руку отца Толлунда, она сжала его хрупкие пальцы на металлическом символе и сложила обе его руки на груди.

— Сервиторы! — окликнула она. — Проследите, чтобы отец Толлунд был погребен с этой вещью. — Она обернулась к старшей сестре. — Этот символ я должна заслужить заново.

Хаманда кивнула, стиснув пальцы Ишани:

— Ты прочитала послушникам хорошую проповедь, сестра. Не забывай следовать собственным словам. «Вопреки смерти, болезням и соблазнам надлежит стоять несокрушимо».

Госпитальерка кивнула:

— Да, сестра. Какая бы судьба ни постигла меня, я отдам ей все свои силы. Если мне и придется остаться на Персепии-Солитарис навсегда и превратиться здесь в старуху, я все же пребуду маяком поддержки для братьев и сестер моих. — Она прикрыла глаза и процитировала строки из клятвы медике: — Я — сестра-госпитальер. Я — источник веры непоколебимой и силы несокрушимой. Посему пусть жизнь моя будет свидетельством этому моменту.

— И пусть долг наш сделает мучеников из всех нас, — завершила Хаманда.

Ишани улыбнулась ей в ответ, затем обернулась к послушнику-медике, который стоял возле тележки, неловко переминаясь с ноги на ногу:

— Спасибо за терпение, брат.

— Преподобная мать, прошу прощения, но меня только что известили, что братья Механикус нашли своего техножреца.

— Великолепно! — сказала Хаманда. — Вдруг о», наконец заставит хоть что-то здесь работать.

— Старшая сестра, я боюсь, что это невозможно.

— Убит.

Хаманда неверяще моргнула, глядя на громоздкое механическое тело, распростертое на лабораторном алтаре, — выброшенный на берег осьминог, бессильно повесивший аугментические щупальца. Круглые линзы, заменявшие глаза, превратились в дыры, глубоко уходящие в лежащие за ними ткани. Кроме этого, на техножреце Рел-Фи-ноль-один не заметно было никаких следов повреждений.

— Я не могу представить, что кто-то из братьев способен на такое даже в приступе безумия. Где, ты говоришь, его нашли, мальчик?

— Старшая сестра, — ответил послушник, — он был обнаружен под панелями пола в генераториуме. Механикусы по-прежнему ищут остальную его свиту.

Хаманда стиснула висящий на поясе болтер:

— Сестра Ишани, это поистине мрачное знамение.

— Все может быть хуже, чем ты думаешь... — прошептала Ишани. Только тяжелая занавесь отделяла их альков от остального госпиталя. — Сомневаюсь, что братьям в принципе под силу подобное.

Она сканировала тело через свою линзу. Скудные участки, мерцающие голубым, обозначали те немногие органические части, что еще остались в аугментированном теле. Черепная коробка была темной.

— У него нет мозга.

— Нет мозга?!

— Борво, attendos. Принеси мне сосуд с иерохлоридом из кладовки. Я хочу провести полное исследование этой полости.

Херувим покивал и упорхнул за занавесь.

— Что-то проникло через его глаза и высосало все ткани до последнего волокна. Есть еще входные раны на горле и в ушах.

Ишани сдвинула красный капюшон, пропитанный маслом, приоткрывая сломанную решетку, заменявшую ухо техножреца. С изломанного металла капала жидкость.

— Он даже не активировал оружие, — заметила Хаманда. — Должно быть, его застали врасплох.

Линза госпитальерки приблизила изображение.

<Обнаружены следы слизи. Доминантные энзимы ксеносского происхождениям

— Ишани?.. — сказала Хаманда. — Сестра, что ты делаешь?

Либрариум госпиталя находился в небольшой комнате, примыкающей к главному залу. То, что было ремонтным цехом во времена пребывания здесь Имперского Космофлота, стало теперь маленьким лабиринтом железных полок, заставленных тяжелыми книгами. Библиотекаря нигде не было видно.

— Ишани, — сказала Хаманда, — я должна знать, что происходит! Не пора ли поднимать тревогу?

Сестра-госпитальер держала огромный том: «Коварные ксеносы и их нечестивые методы». Она быстро листала жесткие страницы. Статьям недостает деталей, иллюстрации чересчур причудливы. Эта книга немногим лучше детских сказок, но, возможно, ее будет достаточно, чтобы подстегнуть память.

Хаманда выхватила у нее книгу:

— Ответь мне, сестра! Что ты ищешь?

— Некое существо, — пояснила Ишани. — Анатомический набросок, который я видела много лет назад. У этого существа были щупальца вместо рта. Оно использовало их, чтобы пробивать насквозь череп и пожирать мозг жертвы. Насколько я помню, это был вид-разведчик. Нечто вроде шпиона, диверсанта. У него еще были огромные крюки за спиной, точно фермерские серпы.

Она забрала книгу обратно и продолжила торопливо просматривать страницы, тогда как Хаманда отстранилась, мрачнея с каждой секундой.

— Ишани, наш воке и авгур-системы не работают последний час. Ты предполагаешь, что это вовсе не обычные неполадки?

Сестра-госпитальер кивнула. Хаманда выругалась и поспешила прочь, передергивая на бегу затвор болтера.

Ишани все еще листала пыльные страницы, скользя глазами по тексту, но воспоминания уже захватили ее. Она была уверена, что это существо славится именно склонностью пожирать ткани живого мозга. Такое специфическое поведение в сочетании с его ролью организма-разведчика могло означать, что существо питается подобным образом с определенной целью: чтобы впитывать информацию. Возможно, это существо способно каким-то образом синтезировать уникальную электрохимическую карту каждого мозга. Оно знает все, что знает его жертва. Эта теория звучала пугающе знакомо. Ишани точно помнила, что все особи этого вида, название которого столь отвратительно, что она не могла заставить себя произнести его даже мысленно, соединены некоей формой психической связи: разум улья, холодное и чуждое сознание, столь непостижимое, что само его присутствие отбрасывает тень в имматериуме.

Госпитальерка похолодела, словно обратилась в лед. Что, если измученные астропаты станции неверно интерпретировали явление, затуманившее их разумы? Что, если связь с другими станциями оборвалась вовсе не из-за варп-шторма? Что, если беспокойство и кошмары среди братьев вызваны чем-то большим, чем нехватка сна?

Она перевернула страницу, увидела заголовок, и книга выскользнула из обессилевших рук. Фолиант ударился о пол, все еще раскрытый на главе «О зловещих эффектах тени в варпе».

Ишани ухватилась за полку, чтобы удержать равновесие, глядя в никуда, пока вопросы теснились в ее разуме. Что, если уникальный ландшафт и особенности Персепии-Солитарис — причуды ее технических систем, слабость ее астропатов, приближающееся метеоритное поле — зафиксированы и каталогизированы с тщательностью, достойной насекомых? Что, если ксеносский шпион уже передал информацию своему родительскому виду, и теперь они используют эти особенности, чтобы скрыть наступление до момента, когда можно будет захлопнуть ловушку?

Еще один астероид прогрохотал где-то за много километров наверху. Железные полки затряслись: вибрации передавались глубоко.

Ишани задушенно ахнула:

— Они могут быть уже здесь!

Она отошла от полок и хотела выбежать из комнаты, но вдруг остановилась. Хаманда стояла возле так и не открытой двери, как-то странно глядя на госпитальерку через плечо. Глаз старшей сестры смотрел куда-то в сторону, едва не выкатываясь из глазницы.

Нечто огромное и невидимое пожирало ее мозг.

Болт-пистолет Ишани возник в руке будто сам собой, и она выстрелила, не дрогнув. Существо, стоявшее между ней и дверью, убрало кровавую бахрому щупалец от черепа Хаманды и подняло бронированный корпус, чтобы защититься. Выстрел пришелся в плечо твари, и вспышка осветила извивающуюся башню шипов и щупалец. Тело старшей сестры рухнуло на пол, а второй выстрел уничтожил полку с книгами у дальней стены, наполнив воздух пылающими обрывками пергамента.

Ишани осознала, что тварь сумела увернуться и теперь несется между полками прямо на нее. Она была

размером с сервотележку; белая плоть, похожая на рыбье брюхо, мелькала между панцирем-хамелеоном, который словно сливался с окружающим полумраком.

Сестра-госпитальер поспешно отступила назад, стреляя, и в третий раз ей удалось выбить фонтан ихора. Тварь всхрапнула, едва замедлившись, но Ишани уже обогнула угол. Напрягая сервомышцы в плечах, она обрушила на ксеноса железные полки, погребя его под лавиной книг.

Спотыкаясь о кожаные переплеты, она бросилась к оброненному болтеру Хаманды, который лежал в самом конце прохода. Зазубренное копье с визгом пробило книги под ней, едва не перерубив сестре ногу под коленом. Что-то скользнуло по спине Ишани, когда она спрыгнула на пол и побежала. Заскрежетал металл — опрокинутая полка за ее спиной согнулась и отлетела в сторону.

Еще два шага, и сестра-госпитальер нырнула за болтером.

Она подхватила оружие, щелчком сняв предохранитель, перекатилась и выстрелила. Огонь ушел в пустоту, но Ишани это не волновало. Ее палец застыл на спусковом крючке, и она на мгновение забылась в вихре света и грохота.

— Я — вера непоколебимая! — выкрикнула Ишани. — Сила несокрушимая!

Она остановилась, отпустив спусковой крючок. Пятясь вдоль стены, сестра-госпитальер высматривала любой намек на движение, отстреливаясь по флангам. Суматошный ритм сердца вторил грому болтера. Обрывки тлеющего пергамента порхали вокруг, точно снег. Дым от болтера тянулся тонкими извилистыми струйками, его запах вызывал у Ишани воспоминания о том, как она разносила на куски ухмыляющихся врагов на улицах Гавани Скупцов.

Ее линза сканировала обломки, переключаясь между спектрами. Тепловые показатели. Движение... Ничего.

Хаманда лежала неподалеку, и ее голова напоминала миску расплескавшейся питательной смеси, Ишани чувствовала присутствие мертвой сестры, точно якорь глубоко в своих внутренностях. Но, как ни мучительно было оставлять оскверняющие остатки твари неочищенными, а святотатство, совершенное над сестрой, неотмщенным, Ишани следовало предупредить станцию.

— Клянусь слезами Люции, — выговорила она сквозь стиснутые зубы, — клянусь твоим священным болтером, твоя кровь породит кровь, сестра! Ишани снова просканировала помещение. Детектор пульса. Сканер костей. По-прежнему ничего. — Да примет тебя Трон, Хаманда.

Она пробиралась к двери, когда вдруг увидела что-то на полу. Разорванный кожаный пояс. Ишани протянула руку к своему альманаху. Сенсоры на кончиках пальцев нащупали лишь борозды в броне там, где пояс, удерживавший книгу, был перерезан. Она поспешила подобрать книгу и услышала далекие крики. Мужские голоса, пронзительные от ужаса.

Подхватив разорванный пояс, сестра-госпитальер успела краем линзы заметить, как нечто появляется из сломанной вентиляционной решетки.

Вспышка выстрела осветила огромного бледного паука, разворачивавшего лапы, чтобы схватить ее. Тварь извернулась, уходя от огня, но Ишани успела отбить ее рукой. Мелькнули клинки из зазубренной кости — невозможно длинные. Наточенное острие блеснуло рядом с ее глазом; второе лезвие рассекло щеку. Сестра почувствовала, как коготь царапнул о ее зубы, и ослепляющая боль прошила челюсть.

Теплая кровь заливала рот, и она бросилась к двери, захлебываясь. Что-то схватило ее за ногу и дернуло, и она упала в застывающую лужу, натекшую из черепа Хаманды. Болт-снаряды задребезжали по плитам пола. Ишани потянулась к оружию, второй рукой крепко прижимая к груди кошель с альманахом. Но нечто не отпускало ее ногу и тащило назад. Пальцы соскользнули с болтера, прежде чем она успела схватить его. Хаманда лежала рядом на полу, один ее глаз вывалился из глазницы, рот был раскрыт в ужасе.

Ишани извернулась и увидела, как тварь поднимается во весь рост. Ее сегментированный панцирь шелестел, подстраиваясь под мускулатуру, которая сдвигалась, компенсируя рваную рану в бедре. Щупальца из плоти тянулись из ребер твари, обвив щиколотку сестры. Они сокращались, притягивая свою жертву в зону досягаемости изогнутых, будто серпы, когтей.

На наруче Ишани взвыла ампутационная пила, и щупальца отдернулись, рассеченные, истекая ихором. Она повернулась, едва не падая на скользком красном камне, ощущая, как когти нависают над ней, готовые пришпилить ее к полу.

Ксеносская тварь хотела сохранить Ишани в живых, чтобы ее щупальца могли проскользнуть мимо глаз в мозг и пожрать все, чему Империум научил Сестру Битвы.

Женщина увернулась, и коготь вонзился в камень рядом с ее ногой, расколов плиту. Упершись ступней в застрявший коготь, Ишани оттолкнулась, отдернув руку в ту же секунду, как второй коготь метнулся к ней. Отстраненно она отметила, что в какой-то момент схватки двери либрариума открылись. Снаружи мелькали чьи-то силуэты.

Чудовище булькало и визжало позади нее, собираясь для смертельного броска.

Ишани услышала звук бьющегося стекла: тяжелой бутылки, брошенной с изрядной силой. Последовал булькающий рев, и знакомая аммиачная вонь иерохлорида заполнила воздух. От паров у сестры выступили слезы на глазах, но она наконец-то схватила болтер, повернулась и выстрелила.

Борво увернулся от снарядов, ударивших в стену. Тварь убегала, белый дым химического ожога тянулся за ее головой. Болтерные выстрелы ударили вслед,

но существо исчезло в сточной трубе, невозможно узкой для чудовища таких размеров.

Ишани закашлялась; крылья Борво обмахивали ее лицо. Мертвые черные глаза херувима скользили по ней, сканируя на предмет ранений, и его защитные протоколы были полностью активированы. Сестра-госпитальер сплюнула натекшую в рот кровь. Либрариум дрожал, словно бы станцию терзало землетрясение. Неподалеку грохотали раскаты болтерного огня. Она отыскала альманах, чудесным образом оставшийся неповрежденным, и сунула его в пустой кошель.

— Борво, attendos... — Из-за раны в щеке Ишани говорила неразборчиво. — Забери боеприпасы сестры Хаманды и следуй за мной.

Она побежала в направлении криков.

Бритоголовый монах врезался в Ишани, стоило ей шагнуть наружу. Он тут же подобрался и поспешил мимо, шмыгая разбитым носом. Дюжины его собратьев-пациентов в серой больничной униформе бежали по широкому коридору к воротам, ведущим в базилику. Их босые ноги шелестели по плитам пола, словно дождь. Некоторые поддерживали раненых, другие оттирали их в сторону; кто-то сжимал капельницы, все еще подсоединенные к их венам. Борво парил над их головами, указывая в том же направлении, куда торопились братья.

Ишани побежала в противоположную сторону — к грохоту болтерного огня. Она двигалась вплотную к стене, изо всех сил стараясь, чтобы ее не затоптала напирающая толпа. Воздух холодил язык. Рану в щеке следовало зашить, но это могло подождать.

В битве в Гавани Скупцов друкари не сумели добраться до госпиталя. Ишани стояла уровнем выше, среди своих сестер, и встретила врагов верой и огнем. Вместе они уничтожили этих пляшущих и смеющихся чудовищ и загнали остальных назад в их нечистую Паутину.

— Обучением моим я благословлена. Обучением моим изгнаны мои страхи. — Эту молитву Ишани не читала уже давно. Сладкая дрожь адреналина стряхнула прошедшие годы. — Обучение сделало меня оружием. Я выкована заново, сердце мое холодно, и разум мой остер. Я — стена, на которой страх не найдет ни единой опоры. Я — благословенный болтерный патрон. Вместе с сестрами моими я готова к выстрелу. Рукою Твоей мы направлены. Волею Твоей освобожден наш гнев.

Она хотела было поцеловать розарий, но обнаружила лишь нить бусин. И ощутила утрату символа госпитальеров так болезненно, словно отсеченную конечность. Ишани ускорила шаг.

— Я буду стоять несокрушимо. Я не дрогну, — сказала она себе. — И так я буду возрождена.

Вспышки выстрелов мелькали на противоположной стене. Ишани внутренне собралась и принялась безжалостно проталкиваться через толпу. Она слышала, как сестры кричат в ярости и как в ответ визжат ксеносские твари, точно тысяча клинков скребет по листам металла. Этот звук заполнял каждый уголок зала. Между тел бегущих монахов она различала железные двери в крипту Доминики. Они были полуоткрыты, приглашая ее присоединиться к полыхающему хаосу внутри. Раздался беспомощный крик. Кто-то из тех, кого Ишани меньше часа назад клялась защищать ценой собственной жизни.

Она тяжело дышала, отплевываясь кровавой слюной на бегу и не обращая больше внимания на монахов, которые ушибались о ее броню. Страдание тяжелыми кольцами обвивало ее душу при мысли о том, что делают с людьми за этой дверью; она скалилась улыбкой хищника, предвкушая воздаяние, которое принесет их мучителям.

Ишани ударом распахнула железную дверь и вскинула болтер.

Своды Доминики были одним из самых больших помещений в госпитале. Когда-то здесь находился

склад боеприпасов, но теперь каждый альков заполняли больничные койки, предназначенные для монахов и работников монастыря, нуждавшихся в долгом лечении. Чаще всего речь шла о сломанных костях или изнурении от усердного исполнения долга. Теперь эти койки были покинуты или же осквернены. Три Сестры Битвы отстреливались из укрытий по обе стороны зала, их болтеры били по валу бело-пурпурных чудовищ, напиравших из ворот в противоположном конце. Стрекочущие ксеносы размером с человека были безрассудны, а может, и вовсе не имели разума. Они пробирались через еще дергающиеся тела собственных предшественников, расталкивая их изогнутыми когтями, — только затем, чтобы выскочить в зону поражения и быть разорванными на части, а дюжина следующих тварей промчалась по их останкам. Киберхерувимы с мертвыми глазами носились между сестрами, поднося обоймы с патронами, но воительницы в черном не могли стрелять достаточно быстро, чтобы остановить поток вторжения. Существа рвались к ним, подпрыгивая и дрожа, словно им не терпелось добраться до добычи. Прикрывая друг друга, сестры отступали от одного алькова к другому.

Ишани шагала между рядов коек, чтобы присоединиться к ним, наслаждаясь холодной яростью, что вздымалась внутри нее. Она впитывала зрелище каждой оскверненной иконы, каждой растоптанной реликвии, каждой окровавленной постели, и все это распаляло ее ненависть. Десять минут назад в этом зале царили тишина и спокойствие, как и во всем госпитале. Теперь он превратился в поле боя. А вдруг все это лишь кошмарный сон? Что же еще предположить? Как иначе Солитарис могла оказаться столь слепой, чтобы не заметить приближения врага? Ишани больно было думать о том, какую лепту в эту катастрофу внесли ее собственное пренебрежение ситуацией, ее желание находиться где-то в другом месте.

Выкрикнув благословение праведной ярости, сестра-госпитальер открыла огонь из болтера Хаманды. Она двинулась к врагам, слыша, как Сестры Битвы рядом присоединяются к ней в песне, меняя позиции, чтобы прикрыть ее. Зал был истинным пиршеством целей: ксеносы бежали и прыгали, сами подставляясь под болтеры, дабы священный огонь оборвал их нечестивые жизни. Ишани наслаждалась местью, и разрывные снаряды разносили тела на части, будто переспелые плоды.

— Я — госпитальер!

Вся ее доброта ушла, все милосердие исчезло, каждая унция сострадания преобразилась в ярость и яд. Прежде она шла здесь, останавливая инфекции эликсирами, исцеляя раненых молитвами; теперь же она очищала нечистое с псалмами ненависти на устах и болтером своей павшей сестры в руках.

— Во имя святой Люции! — выкликали сестры Доблестного Сердца в сверхъестественном единстве. — Да падут они!

Ишани отбросила пустую обойму, и лязг металла по каменным плитам напомнил ей улицы Гавани Скупцов. Она выхватила новый магазин у череполицего херувима и, прошептав молитву, перезарядила болтер. Вдвинув магазин до упора, она послала в ствол первый патрон. Стук металла о металл, лязг, сухие щелчки: давно забытая мелодия. Плясали вспышки выстрелов. Враги Бога-Императора кричали.

Борво потянул ее за покрывало достаточно сильно, чтобы сбить прицел. Его глаза ритмично вспыхивали в просьбе отступать.

— Desist! — отмахнулась Ишани. Скрежет ксеносских когтей стал громче. — Мы — вера непоколебимая! — выкрикнула она, не обращая внимания на рассеченную щеку.

— Мы — сила несокрушимая! — откликнулись ее сестры, воспрянув снова.

Ишани словно вновь очутилась в Гавани Скуп цов; сестры были рядом с ней, госпиталь, ПОЛНЫЙ раненых, — за их спинами. Она стояла среди Сестер Битвы, став символом веры, воплощением праведной ярости, подобно святым, чьи доблестные деяния так вдохновляли ее в детстве. Тощий воин-друкари спрыгнул с гравибайка и ударил канониссу Хильду отравленным клинком. Болт-пистолет Ишани уничтожил ухмылку врага, пока она бежала к канониссе. К тому времени как сестра-госпитальер очистила рану и ввела противоядие, они обе оказались отрезаны от прочих. Узкие злые лица окружали их, ухмыляясь и раздумывая, с каких пыток лучше начать. Канонисса потеряла сознание, ее телохранительницы погибли, а у Ишани не было ничего, кроме молитвы на устах и священных болт-пистолетов в каждой руке.

Борво потянул снова. Ишани отпихнула его взмахом руки. Ксеносы были совсем близко.

— Сороритас! — вскричала она. — Стена веры нерушима вовеки!

Она пошатнулась — задрожало все здание. Тварь, похожая на клубок когтей, бросилась на нее и отшвырнула назад. Ишани рухнула на пол, глядя в распахнутую пасть, полную игольчатых зубов.

Она ухватила тварь за раздутую белую голову, отразив костяное копье своим наручем. Рот был полон крови, и она едва не захлебнулась, но ее большой палец вошел в глазницу ксеноса и выдавил глаз, что позволило крепче ухватиться за череп. Тварь задергалась, скребя когтями по нагруднику сестры, вырываясь с нечеловеческой силой. Ишани полоснула ампутационной пилой по горлу твари, а затем рассекла голову, ослепляя себя чужацкой кровью.

Она отшвырнула труп в сторону, чувствуя отвратительный горький вкус ксеносских жидкостей.

— Преподобная мать! — Одна из Сестер Битвы, темнокожая и зеленоглазая, подхватила Ишани и выстрелила очередью, сбив троих ксеносов в середине прыжка.

Теперь зал дрожал постоянно; по каменным стенам потянулись трещины. Ишани и ее спасительница отступили в следующий альков, продолжая стрелять. Ишани заметила, как одно из существ выпрыгивает из укрытия с другой стороны зала. Она попыталась подстрелить тварь в воздухе, но только выбила крошку из стены. Существо приземлилось на одну из Сестер Битвы, суматошно ударяя когтями. Ишани снесла ему голову.

— Пусть вера не оставляет вас! — выкрикнула она.

— Преподобная мать, ты слышишь?

Где-то неподалеку звучал громкоговоритель, передавая оглушительную молитву сбора.

Слова подступили к горлу Ишани, точно желчь: — Отходим!

Приказ опоздал лишь на пару секунд — еще одна Сестра Битвы погибла, пронзенная костяным клинком. Ишани выдернула свою зеленоглазую спутницу из алькова, и вдвоем они побежали к двери, поливая огнем преследующую их орду. Не сдерживаемая больше ничем, волна ксеносских тел хлынула вперед, опрокидывая койки, захлестывая весь зал. Зеленоглазая Сестра Битвы выдернула зубами чеку у двух гранат и швырнула их за собой. Вместе с Ишани они сумели выбраться в коридор, а за их спинами раздался взрыв и хор чужацких воплей. Ишани с грохотом захлопнула дверь, и ее спутница поспешно ткнула в панель управления рядом. Запирающая руна загорелась красным. Тут же с другой стороны послышался скрежет когтей.

В дальнем конце коридора клубились тени. Борво с натужным воем мотора парил над головой, указывая на прилегающую арку. Зеленоглазая потянула Ишани за собой, и они пробежали через арку, следуя на звук громкоговорителя.

Он раздавался со стороны базилики.

Их шаги звенели по пустому коридору, точно колокол, зовущий к обедне. Ишани знала, что в конце этого изгибающегося прохода должны быть врата в базилику. Зеленоглазая Сестра Битвы бежала впереди, прикрывая сестру-госпитальера. Она резко развернулась и выстрелила в открытый дверной проем, убив то, что скрывалось там, прежде чем еще одна тварь прыгнула на нее сверху. Эта была куда больше тех существ, с которыми они сражались в госпитале. Четырехрукая, сгорбленная, в пурпурном панцире, она вонзила все три когтя в живот сестры, пока та опустошала магазин в грудь чудовища. Ишани отпихнула мертвую тварь в сторону. Она слышала, как другие ксеносы роятся позади нее. Звук напоминал шелест риса, пересыпающегося в элеваторе.

Сестра Битвы кашлянула кровью, лежа в темной расползающейся луже. Она молча кивнула Ишани.

— Да примет тебя Трон, — сказала сестра-госпитальер и выстрелила прямо в яркий зеленый глаз.

Борво, которого ничто не могло смутить, по-прежнему указывал направление. Схватив последний магазин погибшей сестры, Ишани перезарядила болтер и бросилась бежать. Сервомышцы брони быстро несли ее. Крики и раскаты болтерной пальбы доносились со всех сторон.

Вдруг сверху что-то затрещало. С потолка впереди посыпались куски каменной кладки, наполняя коридор пылью. Ишани перепрыгнула через обломки камня и обнаружила за ними поднятую решетку ворот.

— Берите оружие и спешите сюда, сестры наши! — грохотал громкоговоритель откуда-то из базилики неподалеку. — Слово Самого Бога-Императора призывает вас!

Борво цеплялся за плечо Ишани, когда она пробежала через ворота, а за ними уже спешили сотни шуршащих когтей. Она остановилась на секунду, чтобы ввести экстренный запирающий код в панель управления решеткой. Ей с трудом удавалось не обращать внимания на приближающиеся силуэты. Они собирались в клубящейся пыли коридора, который она только что покинула. Ишани ввела случайный набор рун; визг тварей скребся в ее барабанные перепонки, но она ввела те же руны еще раз. Контрольная панель мигнула зеленым. Теперь никто, кроме Ишани, не смог бы открыть ворота. Решетка рухнула, с грохотом врезавшись в порог; ряд засовов защелкнулся в унисон, лязгнув, точно выстрелы. Ишани отскочила прочь — волна вопящих тел ударилась в пласталевое переплетение, руки и когти тянулись между прутьями, словно пытались добраться до нее.

Земля задрожала снова, и ступени ушли у нее из под ног. Ишани опрокинулась назад и закувыркалась вниз. Ударившись головой о камень, она наконец остановилась у подножия лестницы.

Ее помутневший взгляд уперся в растоптанное тело машиновидца, лежащее рядом. Остановленные ксеносы по-прежнему бесновались за решеткой

наверху лестницы. Странный ветер холодил рану в щеке Ишани и шевелил кудри Борво, который пытался помочь ей встать на ноги. Она отстраненно подивилась: откуда дует этот сквозняк?

— Истребляйте ксеносов!

Призывы громкоговорителя теперь смешивались с болтерным огнем — гармония, молотом бьющая по ее больной голове. Кашляя, Ишани поднялась, пытаясь сморгнуть пыль, что жгла глаза и хрустела на зубах.

Клубы пыли и дыма затянули главный неф базилики от пола до потолка. Люмены и огни пожаров мерцали в сумраке, очерчивая силуэты брошенных транспортных тележек и огромных кусков рухнувшей каменной кладки. Дальше Ишани различала Сестер Битвы, похожих на черных призраков, — их было несколько дюжин, и их болтеры палили в странную башню, раскачивающуюся над ними.

«Башня» изогнулась назад, точно змея.

Ишани бросилась к ним, едва не споткнувшись о еще один закутанный в мантию труп.

— Чужака не оставляй в живых! — ревел громко-говоритель.

Голова «башни» раскрылась, словно шипящий цветок, обнажая гигантские клыки. Выстрелы болтеров разбивались о твердый, как керамит, панцирь, защищающий ряд белых ребер.

Ишани бежала навстречу, перепрыгивая через тела и обломки камня, огибая сломанные тележки. Чудовище было огромно, но все еще слишком далеко, чтобы Ишани могла выстрелить в него. Оно содрогнулось, голубые молнии энергии замерцали между пластинами его панциря. Сестры Битвы рассыпались, уходя в укрытие.

Громкоговоритель надрывался:

— Мы — вера непоколебимая!

Вокруг головы чудовища встопорщились шипы, будто венчая его короной нечестивых святых. Тварь метнулась вперед и испустила ослепительную вспышку. Земля затряслась, сбивая Ишани с ног. Она упала за разбитой тележкой. Над головой просвистел порыв ветра, искрящийся электричеством и полный смрада горящей плоти.

Ишани с трудом поднялась, сканируя туман своей линзой в поисках сестер. Она обнаружила лишь дымящиеся почерневшие тела, усеявшие землю не так далеко от нее. Громкоговоритель затрещал и умолк. Чудовище торжествующе подняло голову. За ним высились еще несколько таких же. Они закричали, и вопль этот, казалось, исходил из тысячи глоток сразу. Люмены замигали и погасли, уступив место тьме. Тела в пурпурных панцирях хлынули из дыры в потолке, расползаясь по стенам, словно муравьи. Песок пустыни зашелестел по полу, поднятый вторгнувшимся ветром.

— Борво!.. — хрипло выдавила Ишани. — Борво?..

Херувим исчез. Возможно, он полетел вперед, чтобы указать дорогу, и попал под удар. Ишани снова потянулась к призраку своего розария и наткнулась лишь на нить бусин.

Завесы живой тьмы, поблескивая, струились по стенам, и зал погружался в трясину голодного шепота. Ишани скорчилась за тележкой, сжимая болтер.

— Какая бы судьба ни постигла меня, — прошептала она, — я отдам все, что имею. Я — сестра-госпитальер. Вера непоколебимая. Сила несокрушимая. И тому да будет жизнь моя свидетельством.

Закопанная так глубоко под поверхностью пустынной луны, агростанция казалась неприступной, точно могила. Ее повседневная рутина с работами, выполняемыми четко по расписанию, казалась абсолютно нерушимой, успокаивающей в своей монотонности. Теперь этот мир был потерян; он исчез мгновенно, будто сбывшееся желание.

Ишани сглотнула. Она вспомнила свою исповедь перед Хамандой меньше часа назад. Слишком поздно она прозрела от своей слепоты.

Слепота.

Другие станции! Соседние луны должны были достичь поля метеоритов через несколько недель. Лишенные связи, они не будут знать, что ожидает, не догадаются даже, что Солитарис захвачена врагом. Они войдут, слепые, в ту же самую ловушку.

У Ишани не было времени ни разыскивать Борво, ни обдумывать, почему его потеря причиняет ей такую боль. Она поспешила прочь, низко пригнувшись и разыскивая действующую тележку. Сестра-госпитальер услышала вопль слева и вдруг ощутила, как целое созвездие глаз уставилось на нее.

«Казармы не так уж далеко отсюда, — подумала она. — Я все еще могу добраться до сестер. Вместе мы сумеем предупредить другие станции. Восстановить контакт. Как-нибудь. Может, даже сбежать».

Она чувствовала, как дрожит земля, отзываясь на волны костлявых существ, прыгающих сверху. Слышала скрежет когтей по камню, доносившийся со всех сторон.

Сервитору, управлявшему тележкой, размозжило голову обломком камня. Ишани отключила его от разъемов и, вытащив тяжелый труп, забралась в кузов. Рычаг активации еще оставался в рабочем положении. Она слышала, как гудит мотор под ее сиденьем. Тележка буксовала, упершись в завал камня, загородивший путь. Ишани дернула за рулевой рычаг, одновременно переключаясь на задний ход. Тяжелые колеса взревели, и тележка рванулась назад, подпрыгивая на кучах обломков, но все же упорно стремясь к арке выхода. Первая из тварей, что охотились на Ишани, прыгнула через пыль. За ней неслись другие — такие же чудовища с тройными когтями, как то, что убило зеленоглазую Сестру Битвы по дороге к воротам. Твари с легкостью перемахивали через камни и поваленные тележки, отталкиваясь длинными ногами, и визжали, точно стая хищных птиц, быстро догоняя убегающий транспорт.

Ишани вскинула болтер одной рукой, напрягая сервомыщцы брони, и оперла ствол на приборную панель. Она потянула рулевой рычаг влево и тут же открыла огонь, заполнив тоннель светом и грохотом. Тележка свернула под арку, скрежеща колесами, а болтерные снаряды прошили трех ксеносов подряд, отбросив прочь их разорванные тела, пока прочая стая неслась дальше. Болтер Ишани упал ей под ноги: она ухватила рулевой рычаг обеими руками, снова переключая режим и резко толкая рычаг. Колеса взревели опять, на мгновение пытаясь найти опору, а затем тележка понеслась по пустому транзитному тоннелю, мучительно медленно наращивая скорость.

Ишани услышала чей-то стон с заднего сиденья. Обернувшись, она увидела монаха, чью лысину покрывали потеки крови. Он закричал:

Осторожно!

Сестра-госпитальер свернула в сторону, избегая столкновения с другой сервотележкой, выехавшей из прилегающего коридора. Вторая тележка врезалась в стену позади них. Сервитор-водитель мертво смотрел вперед, не замечая тварей, пожирающих его пассажиров.

— Что происходит?! — вскрикнул монах.

Гул мотора заполнял тоннель. Когти скребли по камню за их спинами, стремительно приближаясь. Ишани развернула тележку под арку слева и направилась по узкому коридору: этот проход предназначался для ремонтного транспорта, обслуживающего восточные угодья возле казарм.

— Ты будешь в безопасности, как только мы доберемся до моих сестер, — пообещала она.

— Ты хочешь добраться до казарм? — спросил монах, хватая ее за плечо. — Сестра, я едва сбежал из цехов по соседству. Казармы пали! Сестра, ты слышишь меня? Я сказал...

Ишани схватила его за воротник рясы.

— Ты ошибаешься! — прорычала она. — В казармах размещены больше сотни Сестер Битвы, не говоря о полных запасах арсенала!

— Сестра... — Лицо монаха было залито слезами. — Я видел, как там все горело!

«Я — вера непоколебимая», — напомнила себе Ишани.

— Не теряй веру, брат, — сказала она, отпустив монаха.

«Боже-Император! — подумала она. — Если этот несчастный не ошибся, я умру, защищая пепел своих сестер». Она оглянулась, пытаясь одолеть сокрушительный груз, легший на грудь.

Три чудовищных паука по-прежнему гнались за ними, и их панцири блестели отвратительно-пурпурным под люменами, мелькающими наверху. Остальной рой пока что отстал. Возможно, эти трое чуяли ее цель; возможно, они надеялись, что сестра приведет их к еще одному островку сопротивления.

— Пока что Император не желает твоей смерти, брат. — Ишани снова схватила монаха и подтащила его к своему сиденью. — Возьми рычаг.

Монах уставился на рулевой рычаг так, будто тот мог его укусить.

— Бери, я сказала! — прикрикнула она, поворачивая, чтобы не наехать на тело в черной броне, и заодно раздавив притаившуюся тварь.

Монах вцепился в рычаг, а Ишани подобрала болтер и прыгнула в грузовой кузов сзади. Встав как можно устойчивее, она прицелилась в ксеносов-преследователей. Они тут же рассыпались в стороны, подскакивая и бросаясь кто куда, не давая навести прицел. Тележка вильнула, приближаясь к стене.

— Держи ровнее, брат! — окликнула монаха Ишани. Тележка содрогнулась, и стена отодвинулась чуть дальше. — Боже-Император, направь меня. — Она смотрела через железную щель прицела.

Хотя предписанным оружием для сестер-госпитальеров был болт-пистолет, тренировочная доктрина Ишани повелевала ей упражняться с болтером системы Годвина — Де’аза дважды в неделю. От Сестры Битвы требовалась гибкость в меняющихся условиях сражения, пусть даже битва и казалась невероятной в глубинах Персепии-Солитарис.

Болтер дернулся в руках, и на потолке тоннеля расцвел огненный цветок — тварь отскочила в сторону. Но Ишани уже стреляла снова, разбив позвоночник приземлившегося ксеноса и расплескав его внутренности по дороге. Двое оставшихся содрогнулись, словно разряд тока прошел через них, — вероятно, это был некий вид биоадаптации. Они стремительно ускорились — два снаряда из когтей и мышц, чьи траектории сходились на убегающей тележке. Следующая цель Ишани мигнула слева. Сестра-госпитальер отследила направление движения, несмотря на трясущуюся под ней тележку. Прицелившись как можно ниже, ведомая инстинктом, она выпустила единственный масс-реактивный заряд прямо в скалобетон.

Она идеально рассчитала время. Тварь вбежала прямо под выстрел, и взрыв оторвал ей ноги. Ишани ощутила, как рана на щеке расходится от усмешки, пока она наблюдала, как догорают визжащие останки ксеноса.

— Не сбавляй скорость! — напомнила сестра-госпитальер, почувствовав, что тележка начинает останавливаться.

Ишани слышала, как монах причитает и всхлипывает.

— Куда мы едем?! — воскликнул он. — Здесь некуда бежать!

Тележка содрогнулась. Последняя из тварей металась из стороны в сторону, догоняя их и подставляя под прицел ребристую голову.

Сестра-госпитальер задержала дыхание для выстрела, но тележка подпрыгнула, зацепившись за что-то

на дороге. Снаряд пронесся мимо головы твари, и та ухватилась за борт тележки. Ишани попыталась выровняться и выстрелила снова, но собственный вес утянул ее назад, и она упала набок. Существо уже взбиралось в кузов, капая слюной с вытянутого языка.

Тележка с визгом свернула за угол, и Ишани взлетела в воздух, сброшенная силой инерции. Она инстинктивно сгруппировалась, прикрывая голову болтером, и врезалась в стену тоннеля. Упав на пол, она перекатилась и выстрелила вверх, навстречу четырехрукому силуэту, который — она знала — должен прыгнуть на нее.

И тварь не обманула ожиданий. Ишани ощутила, как с восхитительным хрустом сухожилия и панцирь поддаются под силой взрыва, увидела, как разлетаются конечности и как останки отбрасывает прочь. Три снаряда, затем спусковой крючок сухо щелкнул. Магазин был пуст.

Труп упал грудой мокрых тряпок, забрызгав приподнятую пешеходную дорожку, идущую вдоль противоположной стены тоннеля. Ишани слышала, как постепенно гаснет звук мотора за углом. Последовал далекий крик, а затем — тишина.

Скривившись от боли в колене, она изучила останки твари. Огромная голова осталась не тронутой, язык до сих пор извивался, будто червяк. На висках сокращались мышцы, поры раскрывались и сжимались. Тяжелый, кислый запах наполнил воздух — феромонный след. Ишани отшатнулась и впечатала в мозг твари тяжелый ботинок. Что-то взвизгнуло далеко слева. Голова словно вздохнула в последний раз и застыла, обнажив зубы-иглы в многообещающей ухмылке.

Изгиб тоннеля не позволял разглядеть, приближается ли что-то с той или другой стороны. Вдоль стены напротив на высоте плеча тянулись металлические помостки: дорога для монахов и сервиторов. В стенах не было никаких дверей или люков, никаких вентиляционных шахт, через которые могло бы что-

то проползти. Люмены над головой мигали, точно умирающие светлячки.

Ишани было тяжело дышать, спертый воздух с трудом проходил в легкие. Не раздавалось ни звука, кроме ее хриплого дыхания, — казалось, сама станция уже испустила дух. Монах, конечно, прав. Бежать некуда. Казармы, несомненно, оказались под атакой ксеносов первыми, а падение базилики Ишани видела своими глазами. И вот она здесь — одинокое антитело, застрявшее в железной артерии и не способное помешать инфекции захватить свою станцию. Будь Персепия-Солитарис пациентом, Ишани избавила бы ее от страданий метким выстрелом в мозг. Она лишила бы врага хотя бы такой победы, не позволив продлить мучения. Полное самоуничтожение оставалось теперь единственным выходом.

А потом Ишани вспомнила.

Несколько месяцев назад ей довелось лечить молодого машиновидца с тяжелыми ожогами: его органическая сердцевина едва не зажарилась в железной скорлупе. Ему поручили разведать перебои в системе энергоснабжения в одном из либрариумов, и он получил чудовищный электрический разряд от древнего кабеля. Этот кабель был подсоединен к большому, похожему на саркофаг механизму, торчащему из стены: ячейка всесожжения, реликт прошлой жизни станции — с тех времен, когда она была базой Имперского Космофлота. С помощью этих ячеек командующий офицер мог уничтожить всю луну, активировав протокол самоуничтожения станции, — не позволить ценным ресурсам попасть в руки врага, если база окажется под угрозой захвата. Ишани провела языком вдоль разреза в щеке, чувствуя медный привкус и крошки грязи. Она коснулась своей налобной ленты. Над плечом зашелестела одна из рук хирургеона, струей пара очищая манипулятор с зажимом.

Эти ячейки были разбросаны по всей станции. Предполагалось, что их отключили столетия назад,

а энергию перенаправили, чтобы питать бесконечные запросы угодий. Но, как свидетельствовала обгоревшая плоть машиновидца, как минимум одна из таких ячеек все еще действовала. Ишани отправила доклад адептам Механикус, рекомендуя им провести расследование, но этот доклад, скорее всего, до сих пор лежал где-то в стопках документов, ожидая обработки.

«Наверняка никто и не знает, что ячейки еще могут работать, — подумала она. — Даже командование решит, что варианта самоуничтожения просто нет».

Протоколы использовали солярные бункеры, скрытые под поверхностью луны, выплескивая их запасы энергии в ядро планетоида, — такой взрыв полыхнул бы на всю звездную систему. «И разве можно найти лучший способ, чтобы предупредить наших соседей? Протокол предписывает немедленную эвакуацию. Спасется втрое больше жизней, чем будет потеряно здесь, на Солитарис!»

Либрариум, где машиновидец получил травму, был недостижимо далеко отсюда. Но могли оставаться другие ячейки — в базилике или ближе к ядру станции. Механическая география Персепии-Солитарис была тайной, известной только местным адептам Механикус, и даже они, казалось, не могли просто указать направление, не говоря при этом загадками. Ишани зашипела — хирургический зажим впился ей в щеку, и сервоигла засновала туда-сюда, зашивая рану. Из того, что она знала о кораблях Сороритас, протокол самоуничтожения в критической ситуации могла запустить сестра достаточно высокого ранга, владеющая командной печатью или талисманом. Она снова потянулась к четкам, ощущая, как обрезанная нить проскальзывает между пальцев. Сердце стиснуло сожаление.

Что-то завизжало далеко в тоннеле, по правую руку. Инструменты отдернулись, чтобы не мешать, пока Ишани бежала вдоль опор подмостков. Языком

она чувствовала изнутри ряд стежков, тянущийся теперь по ее щеке. Ишани повесила опустевший болтер на плечо и укрылась в одной из ниш в стене. Достав пистолет, она выщелкнула наполовину пустой магазин. Ее рука потянулась к карману для боеприпасов, задев кошель, где хранился альманах. Ишани высыпала на ладонь горсть патронов для болт-пистолета, стараясь не обращать внимания на вопрос, настойчиво звучащий в ее голове: «Какой смысл в этом теперь?»

Она попыталась заряжать патроны один за другим в полупустой магазин, но тяжелые металлические цилиндры выскальзывали из пальцев, со звоном падая на пол. Ишани смотрела, как они блестят и катятся, словно чувствуя огромную тяжесть на груди, — это было так странно, ведь в остальном она казалась себе совершенно пустой. Сестра-госпитальер знала, что смерть идет по этим тоннелям и скоро доберется до нее. Но эта смерть отличалась от той, что царила над полем боя. Там финал был общим, славным, сияющим надеждой остаться в памяти. Конец, что таился здесь, не обещал подобного бессмертия — только жестокость и мерзость, бессмысленную гибель от рук бездумных чужацких отродий.

Ишани ударила кулаком в стену, не заботясь о раскатившемся гулком звуке. Неужели годы, проведенные в этой проклятой Троном дыре, притупили ее разум? Ибо иначе как могла неожиданная смерть так застать ее врасплох? Зачем бы тогда Бог-Император посылал ей видения в снах? Зачем бы Он поручил ей сохранять каждую историю так тщательно на страницах ее альманаха? Только для того, чтобы эти истории остались непрочитанными навеки, потерянными во тьме? Если в этом и был урок, то урок жестокий; несомненно, подходящий той, что считала, что бесцельно тратит дни в своем служении на этой станции, которая станет теперь ее могилой.

Ишани с трудом вздохнула, потрясенная, в смятении от собственных слез. Стыд горечью обжигал

горло. Она была Сестрой Битвы, и с детства ее гото вили к тому, чтобы принять свет Бога-Императора. За годы обучения она была благословлена сломанными костями, разорванными связками, мучениями, что довели бы иных, не столь стойких женщин до смерти или безумия, — и все это она принимала с блаженством благодаря чудодейственной силе Трона.

Она подобрала пистолетные патроны. Они звякнули в руке, точно монеты, и Ишани прижала кулак ко лбу.

— Какая бы судьба ни постигла меня, — сказала она, — я отдам ей все свои силы.

Она принесла эту клятву перед сестрой Хамандой, и едва ли не сразу явились ксеносы, чтобы испытать ее решимость. Ишани прошептала молитву над первым болтерным снарядом, заряжая его в магазин. Она уже стояла прежде перед порождениями кошмаров, и этот раз не отличался ничем. Ей не нужна была надежда тогда и не нужна была сейчас.

Еще одна молитва. Еще один заряженный патрон.

Что-то приближалось, но Ишани не могла определить, с какой стороны. Она установила основание болта у верхушки его собрата по магазину, держа под правильным углом, чтобы не дать ему соскользнуть. Надавив большим пальцем, она ввернула цилиндр внутрь — маленькое чудо ловкости, рожденное бесконечной практикой.

Как сестра-госпитальер, Ишани была научена примирять между собой два мира: веры и рассудка. Хотя она полагалась на свет Бога-Императора, направляющий ее, в то же время она была уверена, что болезням и ранам можно противостоять с помощью вычислений и формул. Посредством изучения даже необъяснимое оружие ксеносов и еретиков выдавало свои секреты. Не существовало границ для ее жажды познания, а для того, что отрицало постижение, всегда был наготове выстрел болтера. Ишани не собиралась смиряться ни перед какими секретами, кроме

таинств Бога-Императора. В Гавани Скупцов она видела, как одна из старших сестер попала в топливный бак гравимотоцикла с невероятного расстояния. Видела, как репентистки невредимыми выходят из стены огня. Одна из них была тут же обезглавлена, но ее тело шагнуло вперед и разрубило противника пополам. Неудивительно, что жители Гавани Скупцов считали Сороритас ангелами Трона. Неудивительно, что раненые плакали, завидя сестру-госпитальера, словно она была самой святой Целестиной.

Ишани зарядила последний болт, чувствуя, как туго сжалась пружина внизу.

Если выжить ей и не суждено, то цель ей теперь ясна: она должна уничтожить Персепию-Солитарис, чтобы эта катастрофа предупредила обитателей соседних лун, прежде чем они разделят печальную участь станции. И если выполнить эту задачу сестра-госпитальер может лишь чудом, значит, сестре-госпитальеру повезло. Ибо верные слуги Бога-Императора умеют обращаться с чудесами.

Болты блеснули круглыми боками — Ишани вставила магазин в пистолет. Хлопанье неровно бьющихся крыльев приближалось, и она отодвинулась назад в своей нише. Что-то летело к ней, неторопливо, словно часовой или разведчик, держась около потолка и сканируя пол. Тоннель был слишком хорошо освещен. Запасных выходов не имелось. Что бы это ни было, оно увидит ее, как только покажется из-за поворота. Стоило бы убить его незаметно, но манипуляторам хирургеона не хватит длины, чтобы бесшумно проткнуть врага иглой шприца. Ишани подняла пистолет. Грохот будет оглушительный. Ей придется бежать, прежде чем появятся новые твари. Если есть на то воля Бога-Императора, она сможет отыскать дверь, ведущую куда-нибудь еще.

Летающее существо было уже рядом, его тень металась по стенам. Ишани замерла, ровно держа руку с пистолетом и глядя в прицел.

В поле зрения вплыло пухлое тельце, взмахивая грязными оборванными крыльями.

— Борво! — Сестра-госпитальер осела на землю от облегчения, а херувим, завидев ее, спустился. — Маленькая наглая тварюшка! — Ишани засмеялась. — Спасибо Трону за этот проклятый сенсор автонаведения. — Она взяла тяжелую голову обеими руками и поцеловала. Херувим бесстрастно смотрел на нее, блестя черными глазками; из решетки динамика на его животе вдруг зазвучал голос.

— Сороритас! — Слова тонули в помехах и безошибочно узнаваемом реве моторов «Носорога». — Говорит палатина Гундред! Отступайте к западной ротонде! Мы движемся туда же через восточные протеиновые болота. Fides aeternumF Надежда еще не утрачена!

Передача оборвалась и начала повторяться снова.

— Это запись?

Борво кивнул.

— Надежда еще не утрачена! — прозвучало из динамика.

— Да простит меня Трон, Борво, но преподобная мать ошибается. Должно быть, она не знает, что станция уже потеряна.

Борво молча смотрел в ответ.

— Базилика пала. Наших казарм больше нет. У нас нет армии — только выжившие. Последняя попытка сопротивления бессмысленна... Борво, attendos! Где находится ближайшая отсюда ячейка всесожжения? Просчитай, какая из них с наибольшей вероятностью сохранила подачу энергии.

Глаза херувима замигали, из кибернетического черепа донеслось жужжание. Лента пергамента, покрытая неровным текстом, выползла из отверстия в его горле. Ишани взяла пергамент.

— Оссуарий?

Катакомбы служили местом захоронения еще с дней пребывания здесь Космофлота. Это был лабиринт, и до него оставались многие километры враждебной территории. У Ишани не было никакой надежды достичь оссуария. Если только она не найдет транспорт.

— Борво, в какой стороне отсюда протеиновые болота? Мы должны перехватить палатину Гундред, сказать ей, что ячейки всесожжения еще могут работать. Нужно предупредить наших соседей. А теперь быстро! Conductem!'

Херувим метнулся в тоннель слева. Ишани последовала за ним и обнаружила, что он указывает на лестницу, ведущую на высоко поднятую пешеходную дорожку. Она вскарабкалась туда, пока Борво парил над головой, сканируя тоннель. В каменном полу дорожки, незаметный снизу, был небольшой люк.

— Да благословит тебя Трон, маленькое ты чудовище.

Колесо на крышке люка протестующе заскрипело, когда Ишани повернула его. Ухватив херувима за щиколотку, она стащила его вниз, спускаясь в люк. Лестница вела в затянутое паром подземелье, полное труб и проводов. Борво уже летел по узкому проходу между стенами шипящих и грохочущих механизмов.

Ишани захлопнула крышку и с колотящимся сердцем затянула каждый засов, пока они не впились неподвижно в металлический край. Только после этого сестра-госпитальер поспешила за херувимом, и перед ее глазами упорно стояло то, что она увидела в последний момент, прежде чем закрыть люк: нечто, скользящее к ним по тоннелю, быстро, словно угорь, нечто огромное, но едва различимое в темноте. Нечто, закованное в броню.

Высоко над головой звонил колокол, вбиваясь в череп Ишани, отдаваясь вибрацией под ногами, пока она взбиралась по железной винтовой лестнице командного шпиля. Борво поднимался перед ней, Киберхерувим был весь перемазан черной грязью из шахты для проводов, через которую они в итоге выбрались в подвал внизу. Снаружи, за стеной, надрывались громкоговорители, повторяя одну и ту же команду снова и снова.

— Хватит!.. — выдохнула Ишани, добравшись до верха лестницы. Рядом с алтарем управления парил оставленный сервочереп. Он убрал одно из своих щупалец, оборвав вокс-передачу на середине слова. — И выключи этот проклятый колокол заодно!

Ишани распахнула одно из стрельчатых окон. Отсюда открывался вид на металлическую платформу метрах в пятнадцати внизу, точно такую же, как та, на которой сестра-госпитальер побывала сегодня утром.

— Сервочереп, проходил ли здесь транспорт Адепта Сороритас?

— Нет, согласно моим данным, преподобная мать.

— Слава Трону! А можешь ли ты отключить распыление питательных растворов?

— Преподобная мать, я не могу изменить расписание орошения без письменной инструкции, подписанной мастером угодий Мордо.

Люмены над протеиновым болотом светили тускло — небо, полное бледных лун, что терялись во влажном тумане; Ишани знала, что этот туман тянется на многие километры вокруг. Века назад это помещение было бы уставлено поврежденными штурмовыми катерами, ожидающими ремонта. С тех пор лифтовые шахты засыпали, а пол на несколько метров устлал слой плодородной синтетической почвы. Белые реки питательного молока пронизывали угодья. Эти реки блестели, полные хрящерыбы, чью плоть перемалывали и прессовали в галеты, поддерживающие силы Милитарум в военных кампаниях. Ни один звук не нарушал тишину, кроме шипения распылителей под потолком, из которых брызгал питательный раствор.

— Транспорт вошел в угодья, — сказал сервочереп.

Вдалеке загорелись двойные огни фар. Линза Ишани приближала изображение, пока оно не превратилось в размытые пиксели, скачущие по восточным канавам. Оттолкнув сервочереп прочь, она схватила воке.

— «Носорог» Сороритас! — Ее голос раскатился над болотами на километры, переданный сетью громкоговорителей. — Это сестра-госпитальер Ишани! Я в командном шпиле Люстро, к юго-западу от вашей позиции! Если можете, измените курс и подберите меня! Повторяю, командный шпиль Люстро!

Транспорт уже менял направление, разворачиваясь к ней, словно притянутый магнитом.

— Неизвестные компоненты вошли в угодья, — сообщил сервочереп.

— Поясни!

— Не могу идентифицировать, — ответил череп, «Носорог» быстро проявлялся из тумана: громадная черная машина мчалась к Ишани через реки тумана, его штурмовой болтер болтался на турели, будто на сломанной шее. Сестра-госпитальер прищурилась через линзу. Она не видела тепловых следов погони, хотя транспорт рыскал влево и вправо, точно пытаясь сбросить преследователей.

— Сервочереп, ты уверен?

Башня из ребристой кости и когтей вырвалась прямо из-под «Носорога», возвестив свое явление чудовищным ревом. Убегающий транспорт свернул влево, едва не перевернувшись, когда подпрыгнул на грязевом гребне.

— Трон храни нас! — Ишани вцепилась в подоконник, когда шпиль затрясся вокруг нее.

Тварь представляла собой какую-то ужасную разновидность червеподобных чудовищ, которые захватили базилику, только была массивнее, а ее когти — не такими длинными. Ее голова раскрылась, как цветок с зубастыми лепестками, и тварь нырнула за «Носорог», выставив когти, точно копья.

«Носорог» снова свернул, поднимая волну молока и грязи, а чудовище ударилось головой в землю прямо за ним. «Носорог» опасно покачнулся, пытаясь выровняться, но тварь продолжила погружаться, уходя в почву всем огромным телом, пока даже шипастый хвост не исчез из виду. Развернувшись еще раз, «Носорог» направился к Ишани.

— Во имя Трона! — прокричала она через громкоговорители. — Спасайтесь сами!

Командный шпиль скрипел и шатался. Инфопланшет соскользнул с алтаря управления и разбился о пол. «Носорог» упрямо выдерживал курс, рыская зигзагами через болото, пытаясь угадать, где в следующий раз вынырнет чудовищная пасть. Тварь вырвалась из грязи рядом с транспортом, хватанула зубами за борт и тут же погрузилась снова. «Носо-

рог» вильнул в сторону и ускорился, приближаясь к платформе.

Ишани швырнула в окно железный пюпитр для книг; мгновение спустя разбитое стекло зазвенело о металл внизу.

— Борво!

Херувим с любопытством тыкал пальцем в аугментику сервочерепа. Ишани взобралась на узкий подоконник, с трудом балансируя там. Платформа лежала далеко внизу. Одной рукой она прижимала к себе Борво, чей древний гравимотор гудел рядом с ее силовой броней. Ишани надеялась, что этого хватит, чтобы помочь ей затормозить падение и приземлиться на несущийся мимо «Носорог». Платформа была так далеко — островок смертельной твердости в море грязи. Если она промахнется мимо транспорта и врежется в пол, слитный вес брони, хирургеона и болтера Хаманды, висящего за спиной, разобьет в пыль каждую косточку в ее теле.

«Носорог» с грохотом приближался. Он должен был прибыть всего через пару секунд. Колонна вздыбленных шипов вынырнула из земли, щелкая челюстями. Чудовище воздвиглось с такой силой, что командный шпиль содрогнулся, и Ишани соскользнула с подоконника. Сердце замерло; платформа рванулась ей навстречу. Ее пальцы уцепились за подоконник — спасибо Борво, чей мотор надрывался под второй рукой. Капли питательного тумана заливали глаза. Ишани сморгнула их и увидела, как исчезает хвост чудовища. «Носорог» взгромоздился на платформу, и от этого толчка ее пальцы съехали с подоконника на секунду раньше.

Сестра-госпитальер оттолкнулась от стены ногами, придавая себе ускорение в сторону транспорта. Мотор Борво протестующе заверещал, едва выдерживая ее вес. Холодный воздух рванулся в лицо — Ишани оставалось лишь положиться на высчитанное время и гравитацию.

Броня приняла на себя большую часть удара. Ногами вперед Ишани врезалась в покрытие из филигранного металла, стремительно уходящее из-под нее. Она попыталась ухватиться за гребень в крыше транспорта, но «Носорог» уже катился дальше, сбрасывая ее. Сестра успела вцепиться в ларец-реликварий, установленный позади, едва не оторвав его. Она не удержалась от крика: в плече рвались связки, ноги волочились по земле. Весь мир превратился в дрожащую пелену, ее тело вибрировало до самых зубов, и она тонула в безумном месиве дыма, грохота и брызг грязи. Запястье рвануло болью, сухожилия не выдерживали веса бронированного тела. «Носорог» поворачивал снова, трясина цеплялась за ее сапоги, угрожая поглотить целиком. Ишани бессильно взмахнула второй рукой, ища опору.

Что-то схватило ее за руку.

Борво, больше похожий на летучий комок грязи, тянул ее запястье вверх, пока пальцы не нащупали вторую сторону реликвария. Ишани чувствовала, как поддаются болты, держащие ларец, и потянулась дальше по крыше, хватая воздух сквозь липкие потеки на лице.

И тут в них врезалось нечто, напоминающее стенобитный таран. Мир содрогнулся, и реликварий остался в руке Ишани, а сама она ударилась о корпус «Носорога». По счастью, она тут же сумела ухватиться за что-то еще; во рту чувствовался вкус крови. «Носорог» остановился, его гусеницы вращались, поднимая фонтаны грязи. Внезапный порыв ветра, горячий и гнилостный, ударил женщине в лицо. Лихорадочно ища опору, она увидела, как огромные пурпурные клыки впиваются в крышу. Гигантский желтый глаз, помутневший от голода, уставился на нее из-под бронированного гребня через пелену выхлопов.

Ишани смотрела на него в ответ, и леденящий страх в ее душе вскипал, перерождаясь в ненависть. Она бросила свое тело навстречу клокочущему чу

рог» вильнул в сторону и ускорился, приближаясь к платформе.

Ишани швырнула в окно железный пюпитр для книг; мгновение спустя разбитое стекло зазвенело о металл внизу.

— Борво!

Херувим с любопытством тыкал пальцем в аугментику сервочерепа. Ишани взобралась на узкий подоконник, с трудом балансируя там. Платформа лежала далеко внизу. Одной рукой она прижимала к себе Борво, чей древний гравимотор гудел рядом с ее силовой броней. Ишани надеялась, что этого хватит, чтобы помочь ей затормозить падение и приземлиться на несущийся мимо «Носорог». Платформа была так далеко — островок смертельной твердости в море грязи. Если она промахнется мимо транспорта и врежется в пол, слитный вес брони, хирургеона и болтера Хаманды, висящего за спиной, разобьет в пыль каждую косточку в ее теле.

«Носорог» с грохотом приближался. Он должен был прибыть всего через пару секунд. Колонна вздыбленных шипов вынырнула из земли, щелкая челюстями. Чудовище воздвиглось с такой силой, что командный шпиль содрогнулся, и Ишани соскользнула с подоконника. Сердце замерло; платформа рванулась ей навстречу. Ее пальцы уцепились за подоконник — спасибо Борво, чей мотор надрывался под второй рукой. Капли питательного тумана заливали глаза. Ишани сморгнула их и увидела, как исчезает хвост чудовища. «Носорог» взгромоздился на платформу, и от этого толчка ее пальцы съехали с подоконника на секунду раньше.

Сестра-госпитальер оттолкнулась от стены ногами, придавая себе ускорение в сторону транспорта. Мотор Борво протестующе заверещал, едва выдерживая ее вес. Холодный воздух рванулся в лицо — Ишани оставалось лишь положиться на высчитанное время и гравитацию.

внутри «Носорога» со времен Гавани Скупцов, но немедленно узнала запахи: привычная смесь дыма и ладана, застарелого пота и священных масел. Одна из Сестер Битвы подняла взгляд от панели авгуров в углу; ее лицо заливало зеленое мерцание.

— Оно не следует за нами, — сказала она.

— Ничего, это была не последняя тварь. — Палатина Гундред, седовласая, в черной рясе, возвышающаяся, точно башня, постучала в дверь водительского отсека. Перчатка цвета кости блестела в полумраке. — Выбираемся отсюда. Полная скорость, пока не достигнем ротонды.

Алый розарий висел на ее поясе, точно капля крови.

— Преподобная мать, теперь, когда я здесь, вы должны выслушать меня. Я обладаю информацией, которую надо разделить с каждым выжившим на станции, если ваши каналы связи еще работают.

— Чуть позже, сестра-госпитальер, — ответила Гундред. — Сейчас ты нужна нашим раненым.

Одна из Сестер Битвы лежала рядом, ее броня магнитными креплениями держалась за скамью. Борво уже освящал воздух курильницей с ладаном.

— Она отравлена, — произнес кто-то. — Ее укусила ксеносская тварь.

Ишани коснулась налобной ленты. Инструменты хирургеона зашевелились. Развернулась лампа, высветив ряд отверстий вдоль сломанного наруча пострадавшей сестры. Ишани опустилась на колени около скамьи. Пол был залит кровью.

Лицо сестры походило на мраморную посмертную маску, губы дергались над стиснутыми зубами, пока она шипела сохраняющую молитву. Линза Ишани с жужжанием перенастроилась. Кости в руке сестры были раздроблены чудовищным давлением. Вены пульсировали черным — до самого сердца.

— Как давно это случилось? — Лазерный резак Ишани прочертил красную линию на погнутом керамите.

— Около часа назад, — неуверенно ответил кто-то.

Керамит отвалился, обнажая вздувшуюся почерневшую плоть. Воздух наполнился запахом гниения. По линзе Ишани побежали строчки данных.

<Обнаружен неустановленный антикоагулянт.>

<Идентификация известных компонентов...>

Ишани узнала только несколько из токсинов, действующих здесь. Остальные были непостижимыми сочетаниями известных белков и энзимов, изобретательными мутациями, вероятно, эволюционировавшими, чтобы противостоять определенным клеткам иммунной системы. Переливание раствора крови с добавкой смеси противоядия могло стабилизировать жертву, но все равно не помешало бы некротоксинам проедать дыры в кровеносных сосудах.

— Как ее зовут? — спросила Ишани.

— Катрина, — ответил кто-то.

Сестра-госпитальер положила руку поверх сердца умирающей женщины; через линзу она видела, как орган отчаянно бьется под нагрудником, словно желает сбежать. Рука Катрины нащупала руку Ишани, и ее глаза встретились с глазами спасительницы. Та, склонившись, проговорила воительнице на ухо:

— Твой долг окончен, сестра Катрина из ордена Доблестного Сердца. Ты заслужила свое место в Его вечном свете. Да славится святая Люция.

Орден Доблестного Сердца считался непревзойденным в стойкости. Только мышцы, сокращающиеся на впалых щеках Катрины, выдавали ее мучения — ничего больше она себе не позволяла. Ишани начертила символ благословения поверх лба сестры; Катрина неотрывно смотрела ей в глаза.

Ишани уже достала мизерикордию, пристегнутую к наручу. Она была меньше и тоньше, чем клинок милосердия, что носили воины Легио Кустодес; это была игла милости, заточенная на благословенном камне из могилы мученика. Ишани приставила острие стилета к сочленению на броне Катрины, но сильная рука поймала запястье сестры-госпитальера.

Это была палатина Гундред. Она качала головой. Возмущенная Ишани поднялась. Палатина хотела было что-то шепнуть ей, но Ишани заговорила первой:

— Палатина Гундред, иначе наша сестра умрет через час, и этот час отнюдь не будет приятен.

— Мне нужно лишь, чтобы ты стабилизировала ее, — сказала Гундред. — Если Бог-Император желает, чтобы она выжила, она еще может получить необходимое лечение после того, как мы победим.

Ишани выдернула руку и отступила. Палатина Гундред была на несколько лет старше нее, ее лицо покрывали морщины, но чудесным образом оно избежало шрамов. Это считалось редкостью среди сестер Доблестного Сердца. Ее щеки были гладкими, оба глаза — целы. Она смотрела на Ишани, прекрасная и холодная.

— Победим? — Ишани пыталась отыскать в улыбке Гундред хотя бы намек на иронию.

— Я получила вести через сервочереп, слава Трону. Наши сестры удерживают ксеносских захватчиков в нескольких ключевых точках, но наш тыл остается уязвимым. Мы намерены занять ротонду возле ферментационных чанов. Оттуда мы начнем наступление.

Ишани оглянулась на остальных:

— Но базилика пала!

— Как и казармы, — кивнула Гундред.

— Ты знаешь об этом? — переспросила сестра-госпитальер. — Ты знаешь об этом, однако убеждена, что не все потеряно?

— Мы веруем.

— Палатина, прошу, пойми: этот враг умен и методичен. Они уничтожили нашу авгур-систему, наш воке. Они атаковали под прикрытием метеоритного поля и сломили нас прежде, чем мы успели ответить. Более того, они понимают теперь, как обернуть нашу силу — нашу веру — в свою пользу.

— Эти ксеносы — как заразная болезнь, — сказала Гундред. — Ничего более.

— Палатина права, преподобная мать, — вмешалась еще Сестра Битвы, высокого роста и крепко сложенная. Она была седой, как и Гундред. Темные глаза блестели угрозой. — Они всего лишь животные.

— Сестры, вы ошибаетесь, — возразила Ишани. — Эти существа искушены в военном деле. Я изучала их вид. Их разумы соединены. Что знает один, то знают все.

— Мы тоже их «изучали», преподобная мать, — усмехнулась темноглазая сестра. — Мы сражались с ними рядом с преподобной палатиной при Карн Феле.

— Не напоминай мне, Зора! — Гундред тоже улыбнулась. — Четыре месяца битвы и ни единого шрама — даже похвастаться нечем, а?

Прочие засмеялись, поэтому Ишани пришлось прикрикнуть, чтобы они замолчали:

Вы что же, ослепли?! Здесь нас не ждет триумф, сестры!

Улыбка Гундред исчезла:

— Ты позоришь и себя, и мое отделение, сестра! Мы рисковали жизнями, спасая тебя, чтобы ты могла помочь нам. А вместо этого ты оскверняешь наш дух разговорами о безнадежности?!

Катрина содрогнулась на скамье, крепко зажмурившись от боли. Ишани снова встала на колени и взяла ее за руку.

— Так что за информация, о которой ты упоминала? — спросила Гундред. — Или ты здесь, чтобы принести погибель нам всем?

— Именно так, — сказала Ишани. Все уставились на нее. — Мы можем уничтожить всю станцию и ксеносов вместе с ней.

Заговорила одна из младших сестер:

Преподобная мать, ячейки всесожжения давно не работают.

— Отнюдь нет. Я узнала от одного из машиновидцев, что некоторое их количество по-прежнему функционирует. Ближайшая такая ячейка находится в оссуарии. Мой херувим может указать нам дорогу. — Ишани повернулась к Гундред. — Если ты повернешь туда.

Катрина застонала, словно пытаясь заговорить,

— Ты говоришь, что ксеносы знают все, — произнесла Гундред. — Но тогда почему они до сих пор не распознали эту угрозу и не уничтожили ее?

— Эта информация не была известна почти никому. Поэтому ксеносы, скорее всего, до сих пор пребывают в неведении. — Сестры Битвы принялись переговариваться, но Ишани продолжала: — Палатина Гундред, в оссуарии не расположены боевые силы. Он не станет одной из приоритетных целей. Ксеносы пока что связаны боем с нашими войсками. Мы можем проскользнуть незамеченными и отнять у врагов победу, но это нужно сделать немедленно.

Зора нахмурилась:

— Для сестры-госпитальера ты необычайно упорна в стремлении обрывать жизнь.

— Когда жизнь невозможно спасти — да.

Юная сестра вмешалась снова:

— Преподобная палатина, если мне позволено.»

— Не позволено, сестра Ева. — Лицо Гундред смягчилось, словно она умилялась словам ребенка. Она ухватилась за скобу в крыше для устойчивости и воскликнула, обращаясь к остальным: — Возможна ли в Галактике победа, которую не достичь силой веры?!

Ответный выкрик сестер заглушил даже рев моторов «Носорога»:

— Нет!

Гундред ухмыльнулась и ударила кулаком по крыше:

— А значит, никакая победа не заказана для Сестер Битвы!

Катрина застонала, когда «Носорог» закачался. Борво промокнул ее лоб тряпицей.

Ишани тоже перешла на крик:

— А что тогда с остальными станциями?! Они до сих пор не знают о нашем бедствии. Их нужно предупредить! Запустив систему уничтожения, мы подожжем само ядро этой луны. Наши соседи эвакуируются, как только увидят этот пожар. Они успеют уйти, прежде чем враги, скрытые в метеоритном поле, доберутся до них.

— С верой мы уничтожим врагов до последнего, негромко проговорила Гундред. — Что сталось с тобой, сестра-госпитальер, что уверенность твоя так слаба?

— Веры у меня в достатке, палатина. И она не ошибочна и не слепа.

— Неужели ты забыла, какие чудеса может пробуждать благословение битвы? Или ты слишком долго занималась лишь свитками и снадобьями для облегчения пищеварения?

Ишани взвилась в гневе.

— Я была в Гавани Скупцов во время атаки чужаков! — отчеканила она, меряя взглядом остальных Сестер. — Это я спасла жизнь вашей канониссы Хильды! Это я провела три ночи, отбиваясь от ксеносских шакалов, вооруженная лишь болт-пистолетами и медицинской пилой! Это я...

Она содрогнулась, устыдившись своей вспышки, и отвернулась прочь. Вся ее ярость вдруг угасла.

Это была ты?! — ахнула сестра Ева.

Гундред заговорила снова:

Тогда сестра-госпитальер лучше всех должна знать, что Бог-Император не оставляет Своих верных.

Ишани ощутила, как под сердцем затягивается тяжелый узел. Возможно, она неверно оценила ситуацию? Не предначертал ли им Бог-Император одолеть ксеносов при ротонде? Не охватила ли ее слепота еще раз?

Палатина Гундред, если ты желаешь отправиться к своему мученичеству с болтером в руках, мои

молитвы с тобой. Но мой путь лежит в другую сторону. — Гундред и остальные заинтересованно смотрели на Ишани. — Вход в ячейки всесожжения требует командного талисмана — такого, как розарий на твоем поясе. Могу ли я взять его? Пожалуйста. Тогда я оставлю вас и продолжу путь в оссуарий пешком,

Она протянула руку. Гундред внимательно посмотрела на свою оппонентку:

— Ты сомневаешься, что мы добьемся победы?

Сестра-госпитальер кивнула:

— Я не стану полагаться на чудо, чтобы спасти жизни наших соседей.

— И ты думаешь, что достичь оссуария в одиночку и пешком будет меньшим чудом?

— Преподобная палатина, прости меня! — Ишани попыталась сдернуть розарий Гундред с ее пояса.

Палатина отбросила ее руку, широко раскрыв глаза от удивления. Прочие закричали в ужасе и схватили Ишани, отводя взгляды и пытаясь осознать ее проступок. Сестра Ева прошептала ей на ухо:

— Преподобная мать, не сошла ли ты с ума?..

Отсек наполнился разноголосицей молитв, торопливых воззваний о постоянстве, мольбам к Богу-Императору о прощении Ишани.

Гундред отступила, подняв палец в предупреждающем жесте:

— Ты осмеливаешься поднять руку на палатину?! Не будь нужда в тебе столь отчаянной, сестра, я бы заставила тебя принять обет покаяния сию же секунду.

Борво потянул Ишани за рукав. Катрина застонала на скамье. Сестры Битвы отпустили ее.

— Твоя судьба связана с нашей, — сказала Гундред. — Нам нужен каждый болтер, который мы сможем найти. А теперь займись своим делом. Я буду судить твои проступки, когда мы обретем победу во имя Бога-Императора.

Ишани рухнула на колени возле Катрины, онемев, пока инструменты ее хирургеона заряжали гипошприц смесью противоядий. Дрожащими руками она ощупала шею Катрины и кое-как направила иглу в вену. Противоядие на время усмирит токсины, но стимуляторы принесут ужасную боль и без того истерзанным венам раненой. Борво смотрел на хозяйку, словно любопытствуя, а из решетки динамика на его животе звучал отрывок из «Страстей святой Люции».

— Пусть блаженная мука длится не мгновение, но растянется в вечность... — Эту строфу особенно любили сестры Доблестного Сердца. Катрина напряглась, пот блестел на ее лбу; игла шипела у горла. — Ибо в боли пребывает истина.

Катрина улыбнулась. Гундред уже взывала к остальным:

— Проверьте оружие, мои ангелы, мои доблестные сестры! Мы почти у ротонды, и там наша вера будет вознаграждена!

Ворота в ферментационные залы были бронированными — недвижимая стена железа, не меньше метра толщиной. Теперь они дрожали, как листья под ветром, и на металле проступали выпуклости: что-то огромное размеренно ударялось в него с наружной стороны. Звучали пронзительные вопли, то ли визг разочарованного чудовища, то ли скрежет его когтей по металлу. От всей этой какофонии по изогнутым стенам шла дрожь, поднимаясь до самого купола ротонды. Трубы и провода на стенах дребезжали, добавляя свои ноты в оглушительный шум, рассеивающийся по прилежащим тоннелям.

Гундред рассмеялась, едва не перекрывая грохот: — Добрая встреча, сестры!

Ишани подняла взгляд от швов на разорванной плоти. Прибыла еще одна потрепанная группа Сестер Битвы. Они приехали на сервотележке, залитой темной ксеносской кровью. Их предводительница подошла и стиснула руку Гундред:

— Нам нс нужен был воке, преподобная палатина. Этот шум слышно по всему западному сектору. Каждая боеспособная сестра, услышавшая его, несомненно, направится сюда.

— Великолепно! — ответила Гундред. — А теперь помоги мне направить остальных. Мы должны построить оборонительные сооружения, пока эти твари не пробились через ворота. Нельзя позволить им угрожать нашим точкам обороны на востоке.

Воительницы кивнули, отвечая на приветствия, и разошлись помогать двигать тележки, антигравитационные грузовые платформы, стазис-капсулы и даже выключенных сервиторов, воздвигая полукруглую баррикаду перед воротами. Женщины в черной броне двигались быстро, но с неземным спокойствием, плавно, будто лебеди, перемещаясь между сооружениями. Ишани видела, как горстка доминионок разместились под прикрытием одного из больших грузовых вездеходов. Они склонились в молитве над своими штурмовыми болтерами, совершая священные жесты проверки боезапаса, и каждая воительница призывала машинный дух оружия к готовности. Видела Ишани и массивные доспехи воздаятельниц на балконе наверху. Эти сестры образовали кольцо тяжелых болтеров по окружности купола. Над ними парили херувимы, заволакивая потолок благовонным дымом из курильниц, развеивая тяжелый запах бродящих дрожжей из прилегающих ферментационных залов.

В просторном зале под куполом собрались и монахи, которых было куда больше, чем их стражниц, Сестер Битвы. Они смотрели широко раскрытыми глазами, явно отупевшие от шока; многие едва держались на ногах от ужасных ран, но Ишани велели не обращать на них внимания. Монахи украшали баррикады молельными свечами или собирались в группы, распевая гимны защиты и спасения. Голоса хора дрожали не меньше, чем ворота, перед которыми они стояли.

Ишани трудилась не покладая рук над своими по страдавшими сестрами. В основном она имела дел< с разрезами, укусами и колотыми ранами, нанесенными когтями, достаточно прочными, чтобы про бить священный керамит. По крайней мере, такт образом раны оставались достаточно чистыми; плот расходилась, словно краюха хлеба, и пласты тканей покрытые застывающей кровью, легко было сшит и перевязать, освятив затем очищающей печатью.

Она провела всего одну ампутацию: нога был, изжевана ксеносскими челюстями ниже щиколотки. Клинок Ишани с легким шипением обвел плот по кругу; лязгнули зажимы, сдерживая стены плот] и обнажая белую кость в сердцевине. Горячий за пах, похожий на дым от костра, поднялся от костя ной пилы; отсеченный обрубок она протянула Бор во, приказав утилизировать наиболее подобающим? образом. Пациентка улыбалась на протяжении все] операции: истинная Сестра Битвы ордена Доблестного Сердца, она смотрела затуманенными глазами вознося хвалу своей святой мученице. Ишани едва успела помазать ее лоб священным маслом, а в ительница уже поднялась и захромала обратно н линию огня, опираясь на сломанную лопату, как на костыль.

Несмотря на удушающие облака ладана из курильниц, от незнакомого запаха воздух казался грязным как будто влажным. Линза Ишани зажужжала, сканируя состав атмосферы, когда сестра-госпитальер остановилась, чтобы благословить умоляющих монахов.

<Шестьдесят два известных вида ксеносских спор находятся в воздухе в настоящий момент.>

Ишани пыталась не представлять себе, как захватчики-чужаки пускают здесь корни, точно цветы, ка1 их отвратительная пыльца затапливает системы вентиляции, заново засевая станцию в надежде создать собственные мерзкие пастбища.

Сестры Битвы касались ее брони, когда она проходила среди них. Некоторые останавливались, чтобы поцеловать край ее рясы, или бормотали собственные благословения:

— Да пребудет с тобой милость Люции, сестра-госпитальер!

— Свет Трона с тобой, преподобная мать!

— Словом и болтером!

Ишани старалась ответить кивком на каждое пожелание, одарить каждого мимолетной улыбкой. Оссуарий лежал совсем недалеко отсюда, в двадцати минутах езды на сервотележке. Она уже несколько раз задерживалась рядом с «Носорогом», но неизменно обнаруживала, что Гундред следит за ней.

Сестра-госпитальер остановилась, складывая кости в чьих-то переломанных пальцах.

«Боже-Император, — подумала она, — мой долг — повиноваться слову Твоей палатины. Мой долг — исцелять раны моих сестер. Если воля Твоя такова, что мне придется умереть здесь рядом с ними, знай, что я отдала все, что имела, все, что я есть. Вера непоколебимая. Сила несокрушимая».

Она с хрустом вправила вывернутый сустав.

«Боже-Император, прости мое неверное сердце. Вновь я желаю не быть там, где я есть. Но я хочу лишь служить Тебе, спасти моих сестер. Я нуждаюсь в Твоем наставлении, Господь мой Император».

Из динамиков сервочерепа раздался трубный глас органа. Шум и грохот прекратились: Сестры Битвы остановили работу. Монахи подняли взгляд, оторвавшись от молитв. Даже херувимы замерли, повиснув в воздухе в ожидании. Теперь лишь стук в ворота осквернял тишину. Сервочереп парил рядом с Гундред, которая преклонила колени на крыше «Носорога», воздев болтер обеими руками и подняв взгляд к небесам.

Органная музыка звучала еще несколько секунд. На условленной ноте прогремел лязг дюжин бронированных

коленей, опускающихся на землю, шорох снятого и поднятого оружия. Каждая Сестра Битвы в ротонде воздела свой болтер, огнемет, мелту, словно приношение. Ишани машинально двигалась среди них, подняв болт-пистолет и задумчиво склонив голову. Еще несколько Сестер Битвы, в разбитой броне и с окровавленными лицами, прохромали от входа в тоннель, чтобы присоединиться к собранию и тут же опуститься на колени.

— Боже-Император! — выкрикнула Гундред, превозмогая даже вопли ксеносского чудовища, терзающего ворота. — Мы связаны с нашим священным оружием?

— Как связаны мы с Тобой’ — откликнулось собрание.

— Боже-Император, мы воздеваем свои сердца, дабы обрести Твое благословение! Направь наши болты, мелту и пламя!

Дюжины рук сложились в символ троицы.

— Пусть броня врагов Твоих расточится, словно дым, дабы могли мы сокрушить нечистую плоть их!

Собравшиеся проговорили в унисон:

— Sororitas non enim derelictae!'

Гундред обвела взглядом свое войско, задержавшись на Ишани:

— И Бог-Император наш не оставит тех, кто верует в Него.

В глазах Гундред отражалось пламя жаровни, несомой херувимом. Ишани подумала о солнечном свете, блестящем через стекломозаику. Во время своего первого паломничества в святилище Серебряного Покрова она видела титаническое витражное окно, изображающее одну из множества смертей святой Целестины. Потрясенная этой колоссальной красотой, Ишани склонилась в молитве среди других паломников.

Но именно глаза, глаза неумирающей мученицы заворожили ее. Искусный художник, располагая кусочки разноцветного бронестекла, сумел запечатлеть выражение, в котором сестра-госпитальер разглядела не ярость, но сострадание. Хотя святая сжимала древко копья, пронзившего ее, а золотая броня была окрашена рубиново-красным, она не выглядела ни гневной фурией, ни фанатичной кающейся, что стремится к смерти, подобно репентисткам. Глаза Целестины сияли надеждой. Безмятежность ее улыбки говорила о бесстрашном принятии судьбы. Забвение пересекло ее путь в выполнении долга, но не стало препятствием для веры. Эти сияющие глаза несли неугасимый свет Бога-Императора. Они верили в существование этого света даже при его отсутствии. Глаза святой Целестины несли свидетельство даже во тьме.

Щеки Ишани намокли от слез, руки крепко сжимали болт-пистолет, словно пытаясь сдержать боевую ярость, разгоревшуюся в ее груди. Гундред выпрямилась во весь рост, возвышаясь на крыше «Носорога», точно ангел; ее не тронутое шрамами лицо светилось, будто в видении.

Она вскричала:

— Ксеносов много, но они животные, рабы своих Инстинктов! Лишь тварный голод движет ими! Видите?!

Дверь содрогнулась снова; каждый дюйм металла уже был покрыт вздутиями. Еще один удар, и заклепка размером с кулак отлетела с двери, угодив в голову одному из монахов. Сестры Битвы зашевелились, стремясь к бою, желая, чтобы эти ворота распахнулись наконец и предоставили им кого-то, кого можно убить.

Вопли ксеносов — мольбы прекратить ересь их существования! Их невежество делает их предсказуемыми!

Ворота грохотали. Металл стонал.

— И потому мы превосходим их! Потому мы очистим эту мерзость и вновь освятим Персепию-Солитарис!

Удары прекратились. Ворота вздрогнули и замерли. Колебания прошли по стенам и потонули в тишине. Что-то огромное двигалось за воротами, тяжелые когти гулко ступали по железу — чудовище отступало, будто собираясь вышибить дверь последним рывком.

Сестры рассыпались за укрытиями, взводя болтеры, завершив все молитвы. Гундред повернулась навстречу врагу, словно призывая чудовище выбить ворота и предстать перед ней. Даже монахи затихли. Сжимая ржавые лазерные винтовки и фермерские инструменты, они прятались за баррикадой. Но последний удар так и не обрушился на ворота.

Ишани содрогнулась.

«Какая бы судьба ни постигла меня, — подумала она, — я — свидетельница Твоя, Боже-Император, возлюбленный всеми».

Борво хмыкнул ей на ухо. Надоедливое создание тянуло ее за подол рясы. Ишани оттолкнула его прочь, но херувим упорствовал. Он указывал на что-то позади нее, отчаянно булькая и тыкая пальцем в стену позади обороняющихся.

Сперва Ишани подумала, что это свечи — сотни свечей, мерцающих через воздуховоды в стене. Ворота стояли, погнутые, но не разбитые.

И вдруг она поняла, в чем дело.

Чудовище, что грохотало у ворот, достигло своей цели: собрать рассеявшуюся добычу воедино, привести их туда, куда ему было нужно. Теперь оно удалилось, выполнив свою задачу.

Ишани едва успела выкрикнуть предупреждение, когда огоньки за стеной зашевелились, точно рой вспугнутых светляков.

Они не боялись огня. В ульях Гавани Скупцов даже глумливые друкари разлетались, как испуганные птицы, от пылающих языков прометия. Очищающее

пламя, жадное и неумолимое, сулило нечестивым мнения и гибель. Ничто в арсенале Сестер не могло сравниться со священным огнем способностью сеять ужас среди врагов. Одна из доминионок повернулась, направляя огненно-белую струю на нападающих. Ксеносы бросились в пламенный ад без колебаний. Горя, они выскочили оттуда и вонзили в Сестру Битвы обугленные когти. А затем все исчезло в обжигающем облаке, все потонули в огненной волне: порвался топливный шланг или была пробита канистра. Удушающий жар разлился по ротонде, опалив Ишани, когда она сносила череп очередной твари взмахом костяной пилы. Эти ксеносы принадлежали к той же разновидности, что атаковала ее в госпитале. К тому времени как она заметила засаду, ухмыляющуюся ей из-за стены, их подлые сородичи уже заняли балкон наверху. Тени-убийцы двигались среди воздаятельниц, стоявших спиной к врагу, все еще направляя тяжелые болтеры на так и не разбитые ворота. Монахи оцепенели, стоило им увидеть ксеносов — войско лезвий, с клекотом катящееся на них. Сестры Битвы обернули оружие против засады, сменив направление с машинной четкостью и обрушивая ярость на врагов. Гундред кричала. Болтеры грохотали. Огнеметы ревели.

Когти застучали по камню: новые ксеносы хлынули через разрушенные стены. Ишани пыталась пробиться к сестрам, но теперь твари сыпались с балкона наверху, точно пауки, и оттесняли ее назад. Зал превратился в пылающий лабиринт. В дыму мелькали изломанные тени.

Что-то шевельнулось позади. Направляемые мыслью, инструменты хирургеона повернулись и ударили. Механический захват поймал ксеносскую тварь, ползущую по крыше бывшего грузового транспорта; гипошприц вонзился глубоко в глаз чудовища. Еще две тени бросились к Ишани. Встав тверже, она подняла пистолет и вышибла мозги одной из них.

Оставшаяся с визгом прыгнула вперед, раскинув когти-клинки.

Ишани увернулась и отсекла одну из лап костяной пилой, позволив твари врезаться в пол. Ксенос пытался подняться, разбрасывая брызги ихора. Сестра-госпитальер с силой опустила ногу на шею твари, наслаждаясь хрустом позвонков под сабатоном.

Большая часть роя переместилась к другой стороне ротонды, оставив за собой месиво тел в изломанной броне, с разодранными лицами, невидящими глазами. Через удушающий дым Ишани слышала визг роя со стороны баррикады, что была ближе всего к воротам. Грохот болтерного огня стихал; оставались лишь далекие звуки отчаянного сопротивления. Частью разума Ишани оценивала ситуацию с жестокой расчетливостью госпитальерки.

«Им конец, — подумала она. — Ты не можешь спасти их».

— Но я могу попытаться, — ответила она вслух самой себе.

Она отступила за груду сервоплатформ, чтобы проверить боеприпасы. Кошели на поясе были пусты. В болт-пистолете оставалась последняя обойма. Ишани удивилась: как она истратила все так быстро?! Вблизи закричали новые чудовища. Сгорбленные силуэты двигались среди обломков справа от нее. Ишани навела пистолет, позволяя гироскопическим системам и компенсаторам отдачи в ее броне выровнять прицел, и выстрелила.

Три вспышки — и три тела упали; вытянутая рука поворачивалась, словно рычаг механизма, от одной цели к другой. Но новые тени уже спешили им на смену, быстро окружая ее. Ишани уничтожила еще одну, прежде чем обойма опустела. Казалось, чудовища злобно смеются, перескакивая через обломки и сверкая когтями сквозь дым.

Ишани прокляла свою слепоту, свою слабость, прокляла то, что ей не хватило решимости перед палатиной Гундред. Она снова встала в боевую позицию, подняв ампутационную пилу навстречу ксеносам, когда вдруг обнаружила рядом ярко светящийся плазменный пистолет.

— Борво!

Херувим настойчиво протягивал ей исходящее паром оружие. В другой руке он сжимал болтерные магазины, собранные с мертвых. Ишани схватила плазменник, а херувим подхватил ее разряженный болт-пистолет. Из плазменника явно только что стреляли, и его раскаленная зарядная спираль обжигала лицо даже на расстоянии вытянутой руки. Выхлопные отверстия возле дула выбрасывали светящийся голубым пар, и Ишани палила снова и снова. Ослепительные шары магмы сеяли хаос среди врагов; пылающие сферы разрывались между суетящихся тел, расплавляя и хитин, и железо.

— Забудь о благословении, Борво!

Херувим бормотал длинное молитвенное пожелание над магазином, прежде чем зарядить его в болтпистолет. Ишани продолжала стрелять, вспышки света и звук привлекали все больше стрекочущих ксеносов. Вдруг пистолет запульсировал в ее руке, и струи голубого пара вылетели откуда-то около зарядной спирали.

Экстренный сброс тепла. Ишани хорошо знала, что может сделать с человеческой рукой перегревшийся плазменный пистолет. Но она выстрелила снова, и миниатюрное белое солнце поглотило еще одного ксеноса.

Пистолет налился светом, ослепляя ее. Ишани прищурилась, наводя оружие на последнюю цель — тварь с длинными когтями, мчащуюся к ней между лужами расплавленной массы. Раскаленный пар обжег ей лицо, обжег нос и легкие. Тварь сгруппировалась, готовясь прыгнуть на госпитальерку.

Ишани отбросила дымящийся плазменник и крикнула твари:

— Ну давай, ублюдок!

Ксенос не стал медлить — оскалив клыки, он прыгнул, целясь ей в горло. Ишани схватила обеими руками тяжелую сервоплатформу и замахнулась, чувствуя, как металлическая рама раскалывает панцирь твари. Борво спокойно протянул ей заряженный болт-пистолет, и она выстрелила ксеносу в глаз, прежде чем тот сумел опомниться.

Ишани просканировала окружающее пожарище, отыскивая пути отступления, но видела лишь дым и тени. Оссуарий и ячейка всесожжения были теперь недосягаемы, отделены залами и коридорами, полными кошмарных тварей, как и здесь. И эти твари вскоре отправятся поглощать другие станции — все три, которые будут столь же слепы, как их далекая соседка, не замечая того, что скрывается в метеоритном поле.

— Я должна была забрать этот розарий и отправиться к оссуарию, Борво. Боже-Император, прости меня, но я должна была убить любого, кто попытался бы меня остановить!

Где-то неподалеку раздался крик, полный яростной надежды:

— Встаньте рядом со мной, сестры! Клянусь кровью Люции, победа еще будет за нами!

— Гундред жива?!

Ишани слышала скребущие по камню когти, подбирающиеся к ней; дым сгустился, полный копоти от сожженного мяса. Надев респиратор, она выступила из-за укрытия с новым запасом болтов на поясе и с пистолетом наготове. Слева она различала сквозь дым очертания «Носорога», стоящего среди обломков, и знакомую фигуру в рясе, неколебимо высящуюся на его крыше.

Болтер Гундред пел в ее руках. Ишани побежала к ней, перепрыгивая через разбросанные тела, перебираясь через поваленные баррикады. Борво спешил

па, что две сестры из отделения Гундред стоят рядом с ней на крыше «Носорога». Они выкрикивали молитвы, привлекая волны ксеносов со всей ротонды.

Ишани перелезла через груду тел, чувствуя, как кости крошатся под весом ее брони. Ее взгляд зацепился за разорванного пополам монаха, чье лицо застыло в потрясенной гримасе, а внутренности волочились по телу воительницы, что пыталась защитить его.

У сестры Катрины не было больше глаз. Череп ее оказался расколот, но не когтем и не снарядом. Ишани навела пистолет на окружающие тени, выискивая любой признак того чудовища со щупальцами вокруг рта, с которым она сражалась в библиотеке. Ничего. Ее линза переключилась, показывая пустоту внутри черепа Катрины. Ее мозг был выеден начисто, его содержимое украдено, память поглощена; память обо всем, что говорила Ишани о еще работающих ячейках всесожжения и своем намерении активировать одну из них.

Силуэты метались в дыму, словно бестелесные руки. Ишани вытащила огнемет из хватки Катрины и окатила их пылающим потоком.

— Борво! Гранаты, colligentos4.

Херувим взвился прочь, набирая высоту и обшаривая взглядом пол. Ишани взобралась на поваленный автопогрузчик. Ксеносы перепрыгивали через барьеры, спотыкаясь, визжа от ярости и стремясь побыстрее добраться до сестер на «Носороге». Госпитальерка застрелила двоих, забравшись на погрузочную «вилку», и приготовилась перепрыгнуть на транспорт рядом. Сестры поливали наступающих врагов болтерным огнем, обрушивая гибель на их ряды. Приземлившись на «Носорог», Ишани заметила краем глаза, как кто-то бросился с балкона наверху. Изломанная тень рухнула на Гундред, пригвоздив ее руку к крыше и вцепившись в палатину когтями.

1 Собирай (выс. гот.).

— Стреляйте! — крикнула Ишани остальным сестрам.

Она навела было прицел на голову твари, когда очередь болтерного огня вырвалась из-под громадного тела, прошив его насквозь. Мертвый ксенос упал на свою убийцу.

При помощи Ишани Гундред столкнула с себя дохлую тварь. Лицо палатины было изорвано, нагрудник покрывали глубокие борозды. Левую руку почти полностью отсек коготь чудовища.

Одна из сестер повернулась, перезаряжая оружие и широко раскрыв темные глаза. Это была Зора.

— Она жива?

— Я жива, сестры! — Гундред булькающе рассмеялась. — Император провозглашает нашу победу!

Лазерный резак Ишани уже пересек руку Гундред над локтем; сестра-госпитальер тут же запечатала черный пузырящийся обрубок кровеостанавливающим зажимом. Лицо Гундред обгорело до кости, один глаз едва держался в глазнице. Палатина мечтательно засмеялась, касаясь изуродованного лица.

— Наконец-то... — пробормотала она.

Слева и справа грохотали болтеры сестер. Теперь они выбирали цели, стреляя одиночными, чтобы сберечь снаряды.

В поле зрения влетел Борво, сжимая усеянный гранатами пояс.

— Борво! Защитная схема девять-четыре!

Ишани услышала, как звякнули выдернутые чеки, и херувим швырнул пояс в самую гущу врагов.

— Я принимаю командование! — выкрикнула она, поднимая Гундред из расползающейся под ней лужи крови.

Зора потрясенно взглянула на нее. Гранаты разорвались неподалеку, вызвав шквал ксеносских воплей.

— Сестры, отступаем! Быстро! — скомандовала Ишани. — Раны палатины могут быть смертельны. Опустите ее внутрь и выбираемся отсюда! Я вас прикрою!

Нет! — выплюнула Гундред, цепляясь за руку госпитальерки. — Дайте мне болтер!

Ишани видела красный розарий, все еще висящий на поясе палатины. Шнурок поддался бы, стоило лишь потянуть.

Сестра Зора! — крикнула Ишани. — Я отдала приказ! Забирайте ее вниз!

Зора нахмурилась, но вместе со своей соратницей приняла раненую палатину. Ишани подобрала огнемет, перевела радиус поражения на максимум. Борво парил за ней, пока она поливала огнем ксеносов, превращая их в пепел.

Остальные сестры поспешно спускались в транспорт. Херувим взвизгнул, заметив что-то слева от хозяйки.

Нечто крупное притаилось в тени грузового контейнера, сложив когти-клинки за спиной, будто крылья, и изучая поле боя. Линза Ишани пронзила дым, увеличивая морду чудовища.

Один его глаз закрылся навсегда; на боку вытянутой, как у осьминога, головы, виднелась вмятина: там химикалии разъели плоть, и она оплыла. Вдруг тварь взглянула прямо на Ишани единственным злобным глазом над бахромой кровавых червейщупалец. Казалось, ксенос прищурился, его лицевые мышцы напряглись, будто узнавая госпитальерку. Затем существо исчезло в дыму.

Ишани, преодолевая тошноту, нащупала рычажок, Освобождающий топливную канистру огнемета. «Носорог» содрогнулся под ней, оживая. Дымные выхлопы потянулись из труб по обе стороны корпуса. Ксеносы карабкались по почерневшим, обожженным телам собратьев. Сестра-госпитальер вывернула канистру из крепления, и тут «Носорог» дернулся вперед, едва не сбив ее с крыши.

Борво!

Херувим спикировал и подхватил канистру из ее вытянутой руки. Ишани рухнула в закрывающуюся

пасть штурмового трапа. В темноте толпились смутные силуэты. Она ударила по кнопке трапа, останавливая его, прежде чем он успел захлопнуться полностью.

— Сестра? — окликнула ее Зора.

— Убираемся отсюда! — отозвалась Ишани.

Она подтянулась к краю трапа; транспорт уже катился через обломки. Ксеносы неслись следом, а Борво парил над ними, все еще сжимая полную прометия канистру. Его гравимотор с трудом выдерживал скорость, но младенческое лицо оставалось бесстрастным среди хаоса.

— Борво! Liberatum!'

Херувим уронил канистру.

Ишани лишь успела заметить, как та блеснула, кувыркаясь в воздухе. Канистра лязгнула, ударившись о пол, и блеснула вновь, покатившись среди волны ксеносов.

Прицел ее болт-пистолета ничем не мог помочь в содрогающемся хаосе. Лучшие целеуказатели механикусов едва ли смогли бы рассчитать нужную траекторию, точно указать верный момент выстрела, Ишани знала, что математическая вероятность попасть в цель в таких условиях до смешного ничтожна. Надеяться оставалось лишь на чудо.

Она выстрелила, и канистра вспыхнула белым в темноте, будто звезда, взорвавшая сверхновой. Госпитальерка ухватила Борво за руку и затащила за полузакрытый трап, прячась от обжигающего света снаружи. «Носорог» грохотал дальше, подпрыгнув на выступающем пороге, а позади арку залило ослепительной белизной. Ишани знала, что это не остановит врага.

— Преподобная мать, куда мы едем? — спросила юная сестра Ева из водительского отсека.

— Она права! Станция потеряна! — воскликнула сестра Зора, которая уложила Гундред на скамью, активировав магнитные крепления.

1 Выпускай! (выс. гот.)

Ишани не могла определить, жива палатина или мертва.

— В оссуарий, сестры... Крушите все на нашем пути! — Сестра-госпитальер понизила голос до шепота, обнимая Борво, словно спасенного ребенка. — Хотя я боюсь, что мы уже опоздали.

Она вспомнила о раненой твари, которая заметила ее в ротонде, о том, как непроницаемые чужацкие черты дернулись, завидев ее. Вспышка ярости? Конечно, нет. Ишани знала, что ксеносы далеки от подобных эмоций, что их раса непостижима, как сам космос. И все же сестра не сомневалась, что это чудовище охотилось на нее еще с библиотеки. Видела, как оно крадется за ней по тоннелям после побега из базилики. Возможно, из-за некоего свойства ксеносской физиологии, эволюционного диктата, требующего уничтожить любую добычу, ускользнувшую от него. Возможно, чудовище чуяло в ней особый потенциал угрозы. Или она льстила себе, думая так? Точно госпитальерке было известно лишь одно: эта тварь пожрала воспоминания сестры Катрины.

И теперь знала план Ишани. А следовательно, его знал весь рой.

Еще один кусок черного керамита с лязгом отвалился. Его раскаленные края зашипели на темном влажном полу. Струйки едкого пара от лазерного резака Ишани смешивались с дымом свечей и сухим запахом ладана. Отсек раскачивался и вздрагивал, полный испарений и шума.

Ишани выкрикнула поверх размеренного рева мотора:

— Держи курс на восток!

Сестра Ева повернулась на водительском сиденье: — Преподобная мать, я незнакома с этим сектором. — Мой киберхерувим укажет направление. Борво! Перепачканный кровью херувим отложил наплечник Гундред, тяжелый, как надгробный камень, и упорхнул к месту водителя.

Лицо Гундред было черно от копоти. Порезы оказались неглубоки и уже начали подсыхать, только нос рассекло до кости. Ее губы слабо улыбались, шевелясь в безмолвной молитве. Поврежденный глаз сте кал на щеку. Скамья, на которой она лежала, была

все еще покрыта кровью Катрины. Даже оставшись без большей части брони и с культей вместо левой руки, палатина заполняла скамью своим массивным телом, предоставляя сестре-госпитальеру истинное пиршество разрушений.

Гундред выгнула спину, тяжело дыша; поддоспешный комбинезон на животе был изорван в клочья. Тварь, атаковавшая ее, хотела выпустить ей внутренности. Ишани принялась срезать остатки комбинезона клинком на пальце. Не будь на палатине керамитового панциря, эти когти пронзили бы ее насквозь до самого позвоночника.

Транспорт содрогнулся. Зора ударилась о руку Ишани. Седовласая воительница стояла на коленях рядом с госпитальеркой, сжимая плечо Гундред.

— Преподобная мать, она будет жить?

Прошу, подвинься, сестра Зора, — сказала Ишани, отталкивая ее локтем.

Сестра Битвы отступила, пробормотав что-то, не слишком похожее на молитву.

Когда комбинезон был срезан, инструменты хирургеона брызнули освященной водой на живот Гундред, открывая четыре черные борозды, рассекающие сереющую плоть и мощные мышцы пресса. Линза Ишани провернулась, приближая раны.

<Токсины не обнаружены.>

<Требуется контроль кровоистечения.>

<Рекомендованная литания — «Послание святой Люции к стимфалянам», стих XII.>

Гипошприц вынырнул из шипящей струи пара И вонзился в вену. Стимуляторы должны были помочь сосудистой системе Гундред остановить кровотечение.

Транспорт закачался, перекатываясь через обломки, и Ишани стоило немалого труда поставить зажим на самый широкий разрез. Зашить раны правильно в таких условиях было невозможно, не говоря уже о тщетности этого действия. Она коснулась налобной ленты, и гипошприц повернулся, меняя канистры,

прежде чем аккуратно впрыснуть освященный протеин в каждую рану. Пена, состоявшая из измельченных священных облаток и сохраняющих масел, засыхая, стягивала раны коркой.

В темноте за спиной Ишани застыла, словно изваяние, сестра Зора.

— Мы должны пересечь зал мортуария, — сказала госпитальерка. — Ворота в оссуарий оттуда недалеко. — Зора молчала. — Борво проведет нас к ячейке самосожжения, но мне понадобится ваша помощь, чтобы достичь ее.

— Преподобная мать, — наконец откликнулась Зора, — разве ты не говорила, что катакомбы будут пусты?

Стена врезалась в Ишани: транспорт резко свернул за угол. Хотя гусеницы «Носорога» грохотали в ушах автоматными очередями, хотя лампы в тоннелях так и мелькали через дыры в потолке, раненая машина казалась невыносимо неповоротливой. Сестра-госпитальер видела, как молниеносно движется ксеносский охотник, пусть и не знала только, долго ли такая тварь может бежать с этой скоростью. Устают ли вообще эти чужацкие создания?

— Преподобная мать? — повторила Зора. — Разве ты не говорила...

— Сестра Зора, если ты еще не сделала этого, пожалуйста, опустоши сундуки с боеприпасами и убедись, что магазины освящены и готовы.

Зора недовольно хмыкнула:

— Да, преподобная мать.

Она отвернулась и принялась шарить по сундукам. Ишани положила выбитый глаз Гундред на квадрат черного шелка и бережно завернула его. Поцеловав ткань и отложив в сторону, дабы сохранить, она заполнила пустую глазницу протеиновой пеной.

— Три болтерных магазина, преподобная мать. Один для твоего пистолета. Четыре прометиевые канистры, но у нас нет ни одного огнемета.

Лазерный резак Ишани рассек шнур розария Гундред. Со звоном раскатились освободившиеся бусины. Она вытащила артефакт из хватки палатины, чувствуя, как взгляд Зоры едва не прожигает ей спину.

— Держитесь! — вскрикнула Ева.

«Носорог» во что-то врезался. Ишани слышала вопли ксеносов и град чего-то влажного, ударяющегося о стенки транспорта, но они не остановились. Зора стояла неподвижно, чуть покачиваясь и держась за скобу над головой, и мрачно смотрела на Ишани.

— Едем дальше, сестра Ева! — отозвалась та. — Мы должны достичь мортуария через несколько минут. Не сбавляй скорость. Тех, кто гонится за нами, скоро будет еще больше.

Зора заговорила напряженным голосом:

— Преподобная мать, если наша палатина выживет, я должна оставаться с ней. Да пребудет с тобой милость Люции.

Сестра Битвы стояла, словно колонна, с бесстрастным лицом, хотя Ишани различала гнев, клубящийся в ее глазах.

— Я здесь старшая по званию, сестра Зора. Я приказываю тебе идти со мной!

— Преподобная мать, если палатина Гундред жива, я обязана служить ей.

— Неужто ты из камня? — спросила Ишани, устанавливая капельницу с искусственной кровью над оставшейся рукой Гундред. — Как сказано в псалмах Сильваны: «Душа моя из камня, но сама я — не камень. Разум мой из стали, но сама я — не сталь. Я повинуюсь вере без колебаний, но я — не рабыня. Ибо святые писания оживляют мой дух. Они не мертвы, но они — сама жизнь. И я жива по Его слову». — Госпитальерка подняла взгляд на Зору. — «Ибо женщина из камня может стать лишь надгробным памятником для своих сестер».

Зора не выглядела убежденной:

— Я не знакома с писаниями Серебряного Покрова, преподобная мать.

— Зора, — окликнула Ева со своего места, — если мы не сумеем запустить протокол всесожжения, другие станции — а это тысячи наших сестер, не говоря о братьях-монахах и жрецах Механикума, — будут обречены’ Так-то ты хочешь растратить свое мученичество?! Ради эгоистичной чести?!

— Ева, тебя не было с нами при Карн Феле! — огрызнулась Зора. — Я должна остаться с палатиной, как она оставалась со мной!

Ишани растянула еще одну заплатку поверх живота Гундред.

— Сестра Гундред потеряла очень много крови, Зора. Одна лишь воля хранит ее.

— Но ты еще не провела последние ритуалы, верно, преподобная мать?

Сестра-госпитальер оценивающе оглядела правую руку Гундред, до сих пор закованную в броню по плечо. Палатина сможет стрелять из болтера, если найти надежный упор, хотя ее раны откроются от отдачи оружия, стоит ей нажать на спусковой крючок.

— Все мы так или иначе будем мертвы через час. — Голос Ишани дрогнул, слова падали, будто тяжелый балласт. — Сестра Гундред не сумеет пойти с нами. Но у нее еще могут найтись силы на то, чтобы прикрывать наше отступление.

Новый гипошприц ввинтился в свою канистру, и рука хирургеона вонзила его между ребрами Гундред. Ее тело дернулось в судорогах, когда стимулятор растекся по венам. Зора стиснула зубы.

Ишани заговорила снова:

— Преподобная палатина не сомневалась, останавливая мою руку, когда я хотела даровать сестре Катрине покой. Она поступила так, потому что нуждалась в ней. С учетом нашего поражения и ситуации в целом, как ты думаешь, какие указания она дала бы тебе сейчас?

Гундред захрипела, и ее оставшийся глаз открылся, слепо глядя на Ишани.

— Она скоро очнется, сестра Зора, — сказала госпитальерка.

— Тогда я останусь с ней. — Зора протянула Ишани магазин пистолета. — А тебе желаю удачи.

Лицо Зоры было словно высечено из камня, ее губы решительно сжаты, и никакие доводы не достигали ее.

Сестры Доблестного Сердца так мелочны в своем упрямстве, так театральны в своем стоицизме, так полны мрачных слов и жестов. Как же Ишани надоело все это!

Она выбила магазин из руки Зоры, и та взглянула на нее по-настоящему удивленно. Ишани чувствовала, как слова спазмом сдавливают ей горло, обжигают злостью. Отсек транспорта, казалось, запульсировал вокруг, когда она закричала:

— Слишком много циклов я провела запертой в этой дыре, окруженная блеющими покаянницами вроде тебя! Ваш орден зациклен на страданиях, и вы становитесь бездушными автоматами! Самоубийцами-репентистками! Слепыми, как сама Люция!

Удар пришел будто из ниоткуда. Ишани вдруг поняла, что лежит на содрогающемся полу, а скула отзывается болью. Сестра Зора смотрела на нее сверху вниз, с трудом дыша и пытаясь осознать тяжесть своего деяния.

— Трон! — воскликнула Ева. — Вы что, обе сошли с ума?!

— Она хулила наш орден, — выговорила Зора, глядя на скамью, словно желая, чтобы раненая палатина вмешалась. — Что еще я могла сделать?

Борво пролетел мимо нее и принялся ощупывать щеку Ишани. Госпитальерка оттолкнула его и крикнула:

— Почему мы останавливаемся?!

— Мортуарий в конце этого тоннеля, но ворота заперты, — ответила Ева.

— Трон тебя прокляни, девочка! Проезжай сквозь них! Или мне нужно тебя всему учить?

Моторы загрохотали вновь, и Ишани поднялась на ноги. Зора напряглась, подняв подбородок и готовясь встретить упреки.

— Трать свое мученичество, как пожелаешь, сестра Доблестного Сердца! — Зора моргнула, когда Ишани выговорила это ей в лицо. — Пусть ваши страдания ослепляют вас! Да, ослепляют'. — Грохот гусениц «Носорога» усилился, и Ишани приходилось кричать еще громче: — Но я не стану растрачивать свою смерть на пустые жесты! Не тогда, когда у меня есть шанс, пусть и крошечный, спасти наших сестер и братьев.

Зора нахмурилась. Пока она пыталась подобрать слова, что-то вдруг ударило в пол снизу, подняв в воздух весь транспорт.

Ноги Ишани подогнулись, в ушах зазвенело от взрыва. Вокруг заметались огоньки: отсек перевернулся. Обломки посыпались вокруг пустой скамьи, магнитные крепления сорвались с мест. Внутрь полился свет из-за края штурмового трапа, теперь наполовину открывшегося.

Цепляясь за скобу, сестра-госпитальер успела пожалеть о напрасных трудах, представляя, как тело Гундред катится и останавливается где-то далеко позади. Зубы Ишани клацнули — она врезалась в стену. Боль пронзила ребра, наверняка треснувшие. Она кое-как вдохнула, чувствуя вкус крови и дыма через рану в щеке; разорванные стежки шва кололи язык. Ее швырнуло снова, и она оказалась лицом вниз на том, что теперь стало полом, слыша, как металл скрежещет о камень. Отсек вздрогнул в последний раз и замер.

Ишани моргнула: один глаз видел все будто в тумане, второй полнился помехами на линзе. Во всяком случае, она могла пошевелить ногами. И руками. Она вытянула и сжала пальцы. Она лежала на том, что прежде было стеной; свечи погасли, панель управления авгуров иод ней не работала. Над краем штурмового грана струился дым. Стены чуть пошатывались во мраке, воздух заполняли вонь топлива и аммиачный смрад горящих химикалий. Она слышала гул гравимотора Борво. Что-то шевельнулось снаружи.

Лучи света, которые пробивались через дыры в стене, то и дело затмевались проходящими мимо тенями. По корпусу застучали чьи-то ноги. Пальцы скреблись о крышку люка, отчаянно пытаясь пробраться внутрь. Рядом, поднимаясь, зашевелилась груда черного керамита. Зора со стоном подобрала свой болтер и бросилась к заклинившему штурмовому трапу, чтобы выбить его пинком. Грохот ее сабатонов отдавался в висках Ишани.

Сестра-госпитальер встала на ноги, сплевывая кровь. Трап приоткрылся чуть шире. Снаружи шныряли тени, раздавались дикие крики. Повсюду мерещились причудливые очертания. Руки дрожали, но Ишани нацелила болт-пистолет на трап, готовая убить всех и вся, что поджидало их, — хотя бы первых шестерых врагов.

Петли трапа застонали под натиском Зоры и наконец сдались с пронзительным скрежетом. Трап распахнулся, словно огромная дверь. Зора навела болтер на клубящуюся пыль:

Ксеносские твари!

— Не стреляйте!

Скудного света, проникавшего внутрь, было достаточно, чтобы Ишани заморгала. Перед открытым трапом столпились монахи — в грязных изорванных рясах, с такими же грязными лицами. Они сжимали крестьянские серпы и древние винтовки. На всех лицах, молодых и старых, застыло одинаковое благоговение.

Зора поколебалась еще секунду, прежде чем опустить болтер. Она устало оперлась о стену и недоумевающе озиралась, словно пытаясь вспомнить, где находится.

— Преподобная мать! — окликнула сестру-госпитальера Ева, выбравшаяся из-под перевернутого водительского сиденья; она ударилась головой, кожу рассекло, и кровь капала с подбородка. — Эти идиоты, должно быть, заложили взрывчатку в тоннеле. Она сработала спустя пару секунд после того, как мы над ней проехали. Взрывом оторвало гусеницы сзади, а нас швырнуло через ворота. — Она закашлялась.

Ишани ощутила, как крохотные пальцы ощупывают ее зубы через рану в щеке. Светлые кудряшки на голове Борво разошлись, открывая гладкое железо; его рассеченный скальп блестел от питательного сиропа.

Монахи перекрикивали друг друга, их собиралось все больше.

— Владыка Санктус Лауреа даровал нам чудо! Наши спасительницы прибыли! — Через толпу протолкался какой-то старик. На его плечах высились горящие курильницы, грива седых волос вздымалась, точно у безумца. Он прикрикнул на монахов, размахивая цепным мечом, будто скипетром: — Разве не я обещал вам спасение?!

— Вам повезло, что мы остались живы, глупец! — выплюнула Зора.

Проповедник повернулся и отвесил неуклюжий поклон:

— Прости меня, сестра! Я помог адептам мортуария создать подходящий состав для нашей защиты, при этом используя лишь химикалии и консерванты, что были у них под рукой, прошу заметить. — Он окинул взглядом собравшихся монахов. — Поистине, им повезло, что я искушен в военном искусстве.

Далекий вопль привлек всеобщее внимание. В этом глухом, низком, будто задыхающемся звуке, раскатившемся над корпусом перевернутого «Носорога», слышался треск древних костей. Ишани знала, что это не призыв к сбору, не боевой клич. Ксеносы двигались как единый организм, соединенные нечестивой психической связью. Нет, это был вопль триумфа, рев высшего хищника, стремящегося выгнать добычу из ее норы. Монахи встревоженно загомонили; вой окончился хитиновым клацаньем, и нельзя было понять, исторгнут он глоткой одного чудовища или же целого выводка. Как бы то ни было, звук донесся с дальнего конца тоннеля, из которого они только что выехали.

— Где палатина? — Зора тяжело дышала.

— Потеряна, — ответила Ишани. — Там, в тоннеле.

Она слышала, как ругается Ева, вытаскивая свой болтер из остатков водительского места. Проповедник воздел цепной меч перед собравшимися монахами.

— Не прячьтесь в страхе!.. — начал он.

Зора ударила его, сбив с ног, и принялась расталкивать монахов. Ишани поморщилась: швейный крючок Борво зацепился за ее щеку. Херувим протестующе забулькал, но госпитальерка уже спускалась с перевернутого транспорта, чтобы увидеть, как Зора бежит к разбитым деревянным воротам.

От воздуха мортуария, прохладного и влажного, в голове Ишани прояснилось. Бесчисленные книги выстроились вдоль стен повсюду, куда ни падал взгляд, и полки прогибались под тяжестью тысяч имен мертвецов, внесенных в каталоги. «Носорог», проскользнув по полу, остановился на некотором расстоянии от входа. Еще одна группа монахов уже толкала разбитые створки ворот, пытаясь закрыть их; одна створка наполовину слетела с петель и накладывалась на другую. Монахи лихорадочно работали, Собирая остатки баррикады из кафедр и столов для бальзамирования, — «Носорог» врезался в это заграждение и разбросал его во все стороны. Один из монахов старался вернуть на место погнутый железный засов. Другие тщились заткнуть огромную дыру, пробитую в одной из створок, заваливая ее всяческими обломками и отчаянно надеясь воздвигнуть побольше преград перед тем, что, как они знали, скоро придет за ними. Братья ошеломленно подняли взгляды, когда Зора заорала на них. Ее сабатоны звенели о плиты пола на бегу.

— Откройте ворота!

— Палатины уже нет с нами! — выкрикнула Ишани, догоняя ее; немыслимо было и представить, что эти ворота распахнутся снова.

Зора бросилась на баррикаду, разбрасывая ее. Монахи в ужасе отступили.

Ишани схватила ее за руку:

— Ее нет с нами, сестра!

Зора сопротивлялась:

— Ступай к своей гибели, госпитальерка! Оставь мне мою!

Но Ишани держала крепко, чувствуя, как сила покидает тело Зоры, и Ева помогла оттащить ее от забаррикадированных ворот.

— Нашей палатины нет с нами, — произнесла младшая Сестра Битвы. — Но мы все еще можем не посрамить ее честь.

Ишани наклонилась к Зоре и тихо проговорила ей на ухо:

— Не будь надгробным памятником для своих сестер.

И снова они услышали триумфальный вопль ксеносов.

— Мы сумели от них оторваться, — сказала Ева. Но, думаю, они не больше чем в миле отсюда.

— И вскоре доберутся сюда, — добавила Ишани. ^ Каждый ксенос на этой станции охотится на нас.

— Сестра-госпитальер, что ты прикажешь? — спросила Зора механическим голосом, глядя в пол и опустив голову в знак поражения.

— Мы уходим. Немедленно.

— Уходите?!

Их окружили монахи — стена ошеломленных лиц. Лишь немногие носили черные рясы адептов мортуария. Остальные были одеты в зеленые и желтые униформы работников агриколы: напуганные беженцы, кое-как сумевшие добраться сюда и забаррикадировать дверь теми самыми тележками, на которых нм едва удалось сбежать.

Ишани посмотрела в дальний конец зала. Ворота там были завалены точно так же. За той дверью начиналась дорога мертвецов, по которой процессии жрецов мортуария несли обнаженные кости почти два километра, дабы поместить их в оссуарий. Пешком и в силовой броне сестра-госпитальер добралась бы туда за пятнадцать-двадцать минут. Быстрые, как пауки, ксеносы настигнут их гораздо раньше.

Борво свистнул, указывая на высокую металлическую дверь, тоже неумело забаррикадированную. Она венчала короткий пролет ступеней — вероятно, вход в тоннель для сервиторов.

— Сестра!

Монахи подступили ближе, лязгая оружием. На каждом лице виднелись те или иные повреждения. Порванные уши, опухшие глаза, промокшие и потемневшие бинты на руках и ногах, вокруг остатков оторванных пальцев; целая галерея ран, и каждый Экспонат требовалось очистить, зашить, оградить от боли, освятить против инфекции.

У Ишани пересохло во рту, но все же она заговорила:

— Мои сестры и я должны добраться до оссуария, если мы хотим повергнуть врагов.

Стены дрожали от воплей ксеносов. Среди монахов разошлось бормотание, словно круги по воде.

— Значит, есть еще надежда? — спросил один из послушников.

Ему было, пожалуй, не больше десяти стандартных лет, лицо его покрывала корка засохшей крови.

Ишани отвернулась и окликнула проповедника, который восседал на лестнице у книжных полок, будто стервятник на насесте:

— Враги хотят помешать нам достичь нашей спя шейной цели! И они сделают это, если вы не помп жете задержать их.

Проповедник ухмыльнулся, поднимаясь, и обратился к монахам:

— Братья! Адепта Сороритас возвещают волю Самого Бога-Императора!

Ишани сглотнула и, оставив проповедника произносить речь, начала проталкиваться через толпу к двери. Ева и Зора молча следовали за ней, крепко прижимая болтеры к груди. Госпитальерка локтями отталкивала монахов в сторону. Они отходили, неуверенно шаркая, и неохотно пропускали ее.

— Возрадуйтесь и будьте благодарны! — выкрикнул проповедник. — Ибо преподобная мать даровала вам доблесть славной смерти!

Ишани опустила глаза в пол, стараясь не смотреть на монахов, не видеть их испуганных лиц, проплывающих мимо.

Проповедник продолжал вещать:

— Пусть смертный страх не лишит вас мужества, братья!

Его прервал очередной ксеносский вопль, и монахи завопили и зарыдали от ужаса. Ишани перешла на бег, и тут же один из монахов схватил ее за подол рясы.

— Да как ты смеешь?! — разъяренно взревела Зора.

Сестра-госпитальер услышала тяжелый удар болтера о плоть. Крики стали громче. Блеснула вспышка выстрела: Ева выпустила снаряд в потолок. Но и это не помогло успокоить паникующих монахов; Множество рук пыталось схватить Ишани, царапало ее щеки. Перекошенные от ужаса лица окружали ее плотным кольцом. Крики «Спасите нас!» сливались в единый рев. Используя силу брони, Ишани отбрасывала монахов с пугающей легкостью, кривясь от болезненных вскриков и расчищая себе путь к две

ри. Но они нс отступали, причитая и умоляя, точно брошенные дети.

Рука госпитальерки уже потянулась к пистолету, но неожиданно ее отпустили. Монахи отошли назад. Зора и Ева, находившиеся неподалеку от нее, пришли в себя. Все взгляды обратились к разбитым воротам позади. По мортуарию разносился звук: кто-то стучал В сломанные ворота настойчивым сильным кулаком.

Баррикаду поспешно разобрали, одну из перекошенных створок открыли, и в зал вошла, едва ковыляя, окровавленная Сестра Битвы с истекающей кровью культей вместо левой руки. Ишани видела ПО положению ее коленей, что обе ноги сломаны. Кости изогнулись столь причудливо, что никак не могли поддерживать ее вес.

И все же она шла.

— Сестра Гундред! — воскликнула Зора.

Оставшейся рукой палатина прижимала к груди две канистры для огнемета.

— Нам это понадобится, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

За ее спиной по тоннелю разнеслись еще один Нечеловеческий рев и лавина скребущихся когтей.

Монахи упали на колени.

— Не преклоняйте коленей перед лицом врага! — вскричала Гундред — яростный восставший мертвец, посланница возмездия Бога-Императора. — Я вижу, Среди вас есть кто-то с талантом к взрывчатке.

Кто-то потянул Ишани за руку: Ева призывала сестру-госпитальера поспешить к двери, где ждал Борво.

— Так точно! — радостно заявил проповедник. — Это был я! Разве не так, братья?!

— Соберите еще химикалий! — приказала Гундред. — Соберите все, что можете! Очистите каждую полку в мортуарии, братья, и принесите мне каждую бутыль! Расстелим же перед врагами Императора ослепительный приветственный ковер!

Монахи быстро зашевелились, и зал наполнился молитвами о прощении. Зора неуверенно шагнула к Гундред, но палатина подняла руку:

— Не нужно, моя верная Зора! Защищай сестру-госпитальера. Покажи ей, что мы, сестры Доблестного Сердца, не страдаем ради страданий!

Ишани показалось, что она заметила улыбку на лице палатины, когда Ева отвела Зору прочь. Под взглядом госпитальерки обе они взобрались на ведущие к двери ступени. Монахи собирали всевозможные бутыли и флаконы с полок и расставляли их вокруг Гундред. Она высилась изломанной черной башней в дребезжащем море сосудов. Братья, успокоенные проповедником, сгрудились за палатиной, взяв оружие на изготовку, и наконец увидели врагов, визжащих в дальнем конце тоннеля. Ева и Зора расчистили баррикаду перед дверью и звали Ишани внутрь.

Гундред стояла лицом к тоннелю, глядя на приближение врага. Она поставила канистры с прометием на пол между сосудами. Склонив голову, она благословила свой пистолет и ждала.

Взрыв прогремел раньше, чем надеялась Ишани. Звук топливных баков «Носорога», наконец детонировавших, отозвался глухим скорбным ударом, от которого с потолка посыпалась щебенка. Ишани моргнула, стряхивая пыль с ресниц, но не прервала бег; ее сабатоны звенели по железному полу служебного тоннеля. Мортуарий превратился в сущий ад, стену ослепительного жара, через которую ничто не могло пройти. Если повезет, это ненадолго задержит ксеносов.

— Борво, подожди!

Огоньки гравимотора херувима исчезали в сумраке впереди. Ишани молилась, чтобы ячейка всесожжения оказалась не слишком далеко. Она молилась, чтобы машины там еще работали. Ее вдруг настигла чудовищная мысль: а что, если ячейки вовсе не существует? Если древний когитатор херувима дал сбой, как случалось иногда? Как знать, вдруг крохотный сервитор ведет их в какую-нибудь заброшенную кладовку, и госпитальерке вместе с сестрами предстоит

ожидать своей судьбы среди ящиков со свечами и ла ком для костей.

Ева хромала рядом, то и дело оглядываясь на Зору;

— Сейчас не время для поминальных молитв, сестра.

— Это не молитвы, Ева! — звучно разнесся по тоннелю голос Зоры. — Только обещание. Клянусь еле* зами Люции, в ближайший час ксеносы научатся бояться Сороритас! Боже-Император, убереги нас на это время, чтобы мы успели разрушить вражеские планы!

— Да, позволь нам прожить достаточно, чтобы умереть! — хмыкнула Ева. — Поистине, Возлюбленный Всеми не лишен чувства юмора!

— Тихо, вы обе! Думаю, мы почти на месте.

Ишани догнала Борво, свернув за угол; там железное покрытие пола сменялось влажным камнем. Заржавевшие сервосветильники отбрасывали дрожащий свет на узкие арки, каждая из которых несла священную букву «I» с кругом — знак Навис Империалис, Имперского Космофлота. Ишани разглядела на арках украшенные крыльями таблички, хотя имена на них давно были утрачены, стерлись под натиском ржавчины и плесени. Вся память об этих павших героях испарилась; Галактика, ради которой они отдали свои жизни, продолжала борьбу, не ведая об их жертве. А вскоре должны были исчезнуть и эти могилы, распылившись на атомы в извечной черноте.

Рука Ишани сама собой потянулась к альманаху на поясе. После всего, что выпало на ее долю, он по-прежнему был там. Драгоценная книжица, полная до краев ее видениями, уютно лежала в кошеле. До этого дня, до смерти отца Толлунда и всего, что последовало за ней, сестра-госпитальер надеялась, что альманах покинет Солитарис. Какая бы участь ей ни выпала, хотя бы ее слова должны пережить ее. Ишани судорожно вздохнула: воздух вдруг показался спертым.

Борво остановился, направляя их в длинный узкий зал. Ишани остановилась рядом с ним, вытащила болт-пистолет и махнула Еве и Зоре. Они прикрыли госпитальерку с флангов, и сестры вошли в зал в молчании, наводя болтеры на каждую тень.

Они петляли между толстыми колоннами, выложенными мозаикой из костей. Стены и потолок тоже были набраны из пожелтевшей кости, золотистой в неверном свете пламени. Сестры двинулись вперед, переводя оружие от тени к тени. Ряды черепов ухмылялись над открытыми арками по обе стороны. Линза Ишани не показывала ничего, кроме мерцающей зеленой пустоты. Наполняясь гневом, она опустила пистолет.

— Борво, если ты завел нас не туда, я клянусь...

Херувим торжественно указывал на дальний конец зала. То, что сестра-госпитальер по ошибке приняла за арку, на самом деле было огромной железной кабиной, встроенной в стену, с окошком-иллюминатором в тяжелой двери.

— Ячейка всесожжения. — Ишани переключала режимы линзы, пока не дошла до биоэлектрического спектра. Сдвоенные кабели искрились желтым. — И она еще работает!

— Так чего мы ждем? — Зора осела от облегчения, опустив оружие.

Ишани заметила, как что-то падает на нее с потолка. Она выстрелила трижды, но болтер Зоры уже рухнул на пол, все еще сжатый в отсеченной руке. Зора попятилась, гневно глядя на обрубленное запястье, а стремительный силуэт проскользнул мимо нее.

Ева встретила его шквалом болтерного огня. Наполовину ослепнув от вспышек, Ишани ощутила, как когти с шипением рассекли воздух рядом с ее горлом. Она услышала знакомый визг среди ударов болт-снарядов, врезающихся в плоть, и огромное тело рухнуло на одну из колонн, размахивая зазубренными конечностями. Зора остановилась, чтобы

подобрать болтер оставшейся рукой, а Ишани и Ева сдвинулись, прикрывая ее и стреляя вслед блестящей тени, что металась среди колонн. Болтерные снаряды разносили в прах сложенные кости, наполняя воздух пылью, разбрасывая тени во всех направлениях. Ишани слышала, как болтер Евы щелкнул пустым магазином. Она инстинктивно определяла расстояние до ячейки всесожжения, чувствовала, сколько понадобится времени, чтобы открыть ее с помощью розария Гундред. Это заняло бы лишь секунды, но каждая секунда означала верную смерть.

Им нужно было время на изменение плана.

— Отступаем! — велела Ишани.

Зора оперла болтер на истекающую кровью руку и открыла огонь, пока ее сестры ретировались под арку позади нее. Ряд дверей тянулся вдоль идущего от арки коридора. Госпитальерка ударила плечом в ближайшую из них, с облегчением ощутив скрежет металла о камень, когда дверь поддалась, открываясь внутрь. Зора выпустила еще одну очередь по несущейся на них твари, прежде чем Ишани затащила ее в гробницу. Ева захлопнула за ними дверь.

Чернота поглотила их. Через линзу госпитальерка видела скалобетонный блок, водруженный на возвышение: саркофаг, оставленный здесь века назад. Она поспешно обошла его и приказала остальным:

— Назад от двери!

Две Сестры Битвы отступили, а Ишани налегла плечом на саркофаг, сталкивая его с помоста. Блок двинулся вниз по ступеням и врезался в дверь гробницы в ту же секунду, когда их преследователь ударился о дверь с другой стороны. В темноте разнеслись разочарованные крики, когти заскребли о металл, а затем наступила тишина.

Борво зажег свечу. Гробница была узкой, без единого окна в стенах. Саркофаг лежал у двери, заграждая ее. Его крышка съехала при падении, заполняя воздух прахом, в который превратился обитатель

гробницы. Три воительницы обменялись взглядами. Их лица были покрыты масками пыли, отчего они походили на призраков. Зора отстегнула наруч и теперь прижимала палец к артерии, пытаясь запечатать ее. Когти твари рассекли ее плоть и кости с такой легкостью, словно те были сделаны из воска. Ишани потянулась за кровеостанавливающим зажимом, но их больше не осталось.

Зора оперлась спиной о стену и заговорила низким ровным голосом:

— Я заметила эту тварь всего за секунду до тебя, преподобная мать. Если бы ты не выстрелила, она оторвала бы мне голову.

— И мне, не будь у Евы такой хорошей реакции.

Юная сестра шарила по поясу, отыскивая запасной магазин.

— У меня ничего не осталось, преподобная мать, — сказала она. — Мой болтер пуст.

— И мой тоже, — добавила Зора.

Ишани активировала прибор для прижигания ран. Металлическая лопаточка быстро раскалилась, наливаясь оранжевым.

— Да пребудет с тобой милость Люции, сестра Доблестного Сердца! — сказала госпитальерка.

Зора кивнула, безразлично глядя на пылающее железо.

— Ева, держи! — Ишани протянула девушке прибор. — Запечатай эту рану.

Зора коротко хмыкнула, когда раскаленный металл зашипел, соприкоснувшись с плотью.

— Стой смирно... — проворчала Ева.

— Крепко прижми к ране, пока она не запузырится, — руководила ею Ишани, — потом поверни, чтобы запечатать как следует.

С лицом, запорошенным костяной пылью, Зора напоминала статую — она не шевелилась, глядя, как Ева трудится над ее запястьем. Сернистый запах поднялся в воздух. Сестра-госпитальер тем временем

подозвала к себе Борво. Она прошептала что-то херувиму, и его ручки принялись шарить в карманах фартука. Ишани вздохнула с облегчением, когда Борво наконец протянул ей два флакона с черной жидкостью, которые она дала ему этим утром.

— Преподобная мать, — сказала Зора, — не трать больше времени на мои раны.

— Верно, — кивнула Ева, убирая прижигающее железо с прощальным шипением. — Нам нужно вернуться обратно, прежде чем явятся родичи этой твари.

— Не теряйте веру, сестры! — призвала госпитальерка. — Я вела вас сюда вовсе не с намерением превратить это место в нашу гробницу.

Вокс-динамик Борво с треском начал читать молитву освящения, пока Ишани расстилала на помосте вышитый платок. Она коснулась налобной ленты, и рука хирургеона потянулась, чтобы достать что-то из глубин ее ранца.

— Оно не атакует дверь, — заметила Зора. — Может, уже сдохло.

— Надеюсь, — отозвалась Ева. — Я всадила в него не меньше четырех болтов.

— Оно ждет, — возразила Ишани, ставя флаконы рядом с платком. — Оно не станет тратить силы, пытаясь выбить дверь. Зачем, если проще подождать, пока не подойдут его родичи? Все, что ему нужно, не дать нам добраться до ячейки там, в зале. Ева недоумевающе взглянула на нее. — Это не просто тупое животное. Это существо, предназначенное для того, чтобы учиться. И оно понимает, для чего мы пришли сюда.

Борво взмахнул крохотным кадилом, разбрызгивая святую воду на флаконы.

— Это разведчик, — продолжала сестра-госпиталь-ер. — Охотник. Я видела, как оно поедает живой мозг. Чтобы собирать информацию. Буквально. И оно пожрало сестру Катрину, да примет ее Трон. Теперь это существо знает все, что знала она.

Пока старшая из спутниц госпитальерки задумчиво смотрела на нее, младшая заговорила:

— Зора, мы откроем дверь и вдвоем нападем на эту тварь. Вместе мы сумеем дать сестре Ишани время добраться до ячейки.

Госпитальерка приложила палец к губам и указала на дверь, одновременно заряжая флаконы в гипошприцы.

— Оно наверняка слушает нас, — понизила она голос до шепота. — И я уверена, что оно способно пробиться и через дверь ячейки, если у него будет достаточно времени. Мы должны убить его или хотя бы обезвредить.

— Но, преподобная мать, у нас нет оружия.

Ишани протянула им заряженные гипошприцы, каждый размером с кинжал.

— Нефентин, — прошептала она. — Братья использовали капли этого вещества, чтобы погрузиться в сон. Но в такой дозировке оно может перегрузить организм этой твари, прежде чем она успеет адаптироваться, и даже убить ее. — Зора и Ева взяли шприцы. — Эти иглы реагируют на массу. Они выпустят полную дозу, как только попадут под кожу.

— Нам нужно подобраться вплотную, Зора, — сказала Ева. — Тебе и мне.

— Нет, — все еще с задумчивым видом ответила Зора. — Ты видела, насколько оно быстрое. Оно может проскользнуть мимо нас. Ты останешься с преподобной матерью.

Ишани хотела было возразить, но Зора перебила ее:

— Преподобная мать, ты лучше нас обеих знаешь, как попасть внутрь ячейки.

Госпитальерка достала пистолет. Два болта блестело в магазине, холодные и послушные.

— Хорошо! — сказала она и протянула оружие Еве.

Та приняла пистолет, благословила его и приготовила к стрельбе.

— Моя последняя молитва будет о вас обеих, произнесла Ишани.

— Давайте откроем эту дверь, — выговорила Зора..

Ее зрачки расширились. Пот стекал по запорошенному пылью лицу. Она прижала блестящую культю к груди, стиснув шприц в оставшейся руке, и помогла сестре-госпитальеру отодвинуть саркофаг в сторону, Ева прикрывала дверь, наведя на нее пистолет. Зора и Ишани то и дело останавливались, прислушиваясь. Казалось, снаружи ничего не шевелится.

Зора ждала возле самого порога. Ева нацелилась поточнее и кивнула. Зора перехватила шприц, держа его острием вниз. Она встала в бойцовскую стойку, чтобы принять удар на правую сторону и тут же пырнуть противника левой рукой.

— Борво, возьми это и открой ячейку! — Ишани протянула херувиму розарий Гундред. Он повертел артефакт в крохотных ручках, словно изучая новую игрушку, — Как только мы выйдем наружу, держись около потолка, вне досягаемости твари. Избегай столкновения, пока не получишь новых указаний.

Херувим кивнул.

Ишани ощупала поверхность двери в гробницу и поняла, что на ней нет ручки. Сопротивляясь под-ступающей панике, она зашарила по краю двери, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Зора и Ева нервно переглядывались, пока госпитальерка не нашла углубление в камне. Тяжелая железная дверь вдруг распахнулась внутрь, словно ее толкнули с той стороны, хотя коридор за ней выглядел пустым. Ева прицелилась, сдвигаясь, чтобы прикрыть Зору, которая выдвинулась в коридор, озираясь по сторонам и опустив голову. Приманка. Ишани выглянула из-за двери.

Зора стояла в коридоре снаружи, все еще живая. Но что-то пошло не так. Ева должна была уже присоединиться к ней. Ишани повернулась, чтобы поторопить младшую Сестру Битвы занять свою позицию.

Девушка смотрела на нее, и глаза ее полнились яростью над огромной жилистой лапой, зажимающей ей рот. Ишани немедля поняла, что случилось, почему дверь открылась так неожиданно. Тварь проскользнула в гробницу под самым потолком, беззвучно, как тень, чтобы напасть на них сзади. Она пришпилила Еву к стене, и коготь пронзил ее насквозь, зажав заодно и руки.

Ишани не могла отвести взгляд, слыша медленный удар собственного сердца, а оставшийся желтый глаз твари словно изучал ее, наслаждаясь ее реакцией: длинные пальцы существа сомкнулись вокруг кулака Евы и превратили шприц в месиво осколков прямо В ее руке. Жест был полон такой злобы, что Ишани на миг застыла в шоке.

Зора дернула ее назад, когда коготь метнулся к ней змеиным движением. Ишани едва не упала, врезавшись в стену коридора и рухнув на одно колено. Тень Борво мелькнула наверху, исчезая среди колонн большого зала. Зора была наготове, стоя в дверном проеме гробницы, но ее удерживали хлещущие изнутри когти. Ишани поднялась, видя, как тварь тщетно силится развернуться и добить Еву. Чудовище пыталось вытащить коготь из живота девушки, но та крепко прижимала его к своим выпущенным кишкам, вцепившись пальцами в бледные сухожилия. Ишани так хотела увидеть, как тварь умрет, что едва расслышала крик Зоры:

— Двигайся!

Тварь бестрепетно отрубила собственный коготь И бросилась на Зору.

Ишани побежала через зал, мимо костяных колонн, К ячейке всесожжения. Борво уже возился у приборной панели, вставляя розарий Гундред в замок. Сестру-госпитальера все еще одолевала ярость от того, Как эта тварь раздавила шприц в руке Евы. Проклятая Троном мерзость явно подслушивала их. Ишани представила, как ксеносское чудовище скорчилось

по другую сторону двери, касаясь ее щупальцами и впитывая произнесенные шепотом слова. Как оно изучало их реакции. В этом пылающем взгляде ви делось любопытство, лихорадочное и необъяснимое.

Борво распахнул тяжелую дверь ячейки всесожжения, заскрипевшую древними петлями. Внутри вспыхнули, оживая, люмосвечи. Ишани бросилась туда, слыша, как оборвалась последняя реплика Евы, как стучат, спотыкаясь, керамитовые сабатоны позади нее. Схватив Борво, она швырнула его в ячейку, Госпитальерка остановилась лишь, чтобы вытащить розарий из замка, и тут Зора догнала ее. Сестра Доблестного Сердца была бледна и шаталась, словно пьяная, с трудом повторяя литанию сосредоточения, В руке она сжимала пустой шприц.

— Ты успела?..

Кто-то устремился к ним с дальнего конца зала, Судя по тяжелому галопу, он был ранен. Ишани ухватила Зору за запястье, но та вывернулась и втолкнула сестру-госпитальера в ячейку. Она врезалась в консоль управления внутри. Коротко застонав, Зора захлопнула дверь и прокрутила колесо в ее центре, пока замок не заклинило, заперев госпитальерку внутри.

— Зора! — звенел в ушах Ишани ее собственный голос.

Ячейка оказалась немногим больше, чем гробница с саркофагом; воздух здесь был прохладным, полным запаха машинного масла. Ишани слышала, как Зора нажимает кнопки на панели управления снаружи. И еще раз, тот же самый набор символов. Экстренный запирающий код.

Мелькнула тень, и в окошко на двери ударила струя артериальной крови. Стекло потемнело еще больше — медово-желтый глаз размером с кулак заглянул внутрь.

Ишани ответила гневным взглядом, когда колесо на двери затряслось, но не провернулось. Глаз прищурился и исчез. На стену ячейки обрушились удары

четко с одной стороны, концентрируясь на одном из проклепанных швов. Борво трепыхался под низким потолком, словно пойманное насекомое. Здесь почти не оставалось места, можно было только стоять.

— Да примет Трон сестру Зору, Борво. Но ей явно не удалось поразить эту тварь.

Несколько заклепок уже погнулось, а чудовище продолжало настойчиво биться в шов.

Ишани повернулась к консоли: массивному коробу из когтедерева, с древним сервочерепом, закрепленным наверху. Череп сжимал в зубах запечатанный футляр для свитков. Херувим повернулся, его воксдинамик с треском зачитывал невнятную молитву.

— Борво, attendos'. Дай знать машинному духу, сколько доблестных имперских жизней было истрачено, чтобы мы добрались сюда. Молись, чтобы он не стал слишком упрямым из-за долгого недостатка поклонения.

Удары продолжались, и теперь дребезжали заклепки в стене рядом с Ишани. Она отстегнула латную перчатку и опустила обнаженную руку на сканер ладони. Захваты сжали пальцы, и Ишани почувствовала, как что-то кольнуло в середину ладони. Мгновение боли, пока машина забирала кровь. Она закрыла глаза и принялась читать литанию чистоты шепотом, не слышным за грохотом металла.

— Кровь госпитальерки да не познает ни ереси, ни нечистоты!

Под рукой неторопливо проворачивались шестерни, пока машинный дух обдумывал ее подношение.

Металл стонал. Выбитые заклепки отлетали, словно пули. Наконец зажимы отпустили пальцы Ишани. Челюсти сервочерепа со стуком открылись, уронив футляр.

Сестра отскочила назад, вскрикнув от неожиданности и врезавшись силовым ранцем в стену. Копье из зазубренной кости просвистело мимо нее, разорвав хабит и целясь в горло. Оно дернулось было

вверх, метя в лицо, но Ишани припечатала его сабатоном, зажав коготь между стеной и щелью, из которой он появился. Хитиновые пластины заскрипели, изгибаясь под ее подошвой, — коготь пытался вывернуться и отсечь держащую его ногу. Ишани ударила первой, и ее костяная пила разрезала пластины панциря и призрачно-белую плоть, забрызгав стены маслянисто-черным.

Тварь снаружи отступила, продумывая, как атаковать противника, лишившись обоих когтей-клинков. Отсеченная конечность дергалась у ног Ишани, точно отвратительный живой меч. Сестра Битвы растоптала ее со всем возможным тщанием.

Борво с усилием открутил крышку футляра — крохотные металлические костяшки проступили через исцарапанную плоть — и вложил свиток растрескавшегося пергамента в руки Ишани. Сервочереп зашипел, сообщая о готовности; в раскрытом рту виднелась решетка вокс-приемника.

Ишани прочитала первую строчку выцветшего текста прямо в череп:

— Император Человечества, даруй мне, верной слуге Твоей, силу исполнить волю Твою!

Вся ячейка отозвалась визгом. Тварь теперь скребла пальцами по металлической двери, и скрип когтей эхом разносился по стенам вокруг госпитальерки. Решетка вокса задрожала и захрипела, а тварь снаружи будто ухмылялась через окошко на двери.

Ишани схватила сервочереп, придвинувшись к нему так близко, словно хотела поцеловать лишенные плоти губы. Она выкрикнула между его зубов голосом, полным отчаяния и ярости:

— Уничтожить жизнь, дабы жизнь могла процветать!

Ячейка стонала, звук клинками вонзался в уши.

— Дабы повергнуть врагов Твоих! И пусть узрят ксеносы и еретики, что любая их победа над Тобой мимолетна в сравнении с судьбой человечества!

Стоны усилились, звеня по металлическим стенам; пронзительный высокий скрип причинял физическую боль, словно в череп втыкали раскаленную проволоку.

— Именем Владыки Человечества я призываю все репозитории солярной энергии на этом мире активироваться немедленно! Освободить накопленную энергию в ядро этого мира! Да обрушится свет Императора на врагов Его, дабы расточились они, а слуги Его процветали!

Скрежет терзал ее уши, будто острый клинок.

— Ибо нет лучшей участи, нежели положить жизнь свою на службе Богу-Императору!

Ишани ухватилась за панель, чтобы не упасть; в голове звенело, комната вращалась вокруг нее. Чудовище ударило в бронестекло иллюминатора на двери, отчаянно визжа, но его когти едва оцарапали поверхность. Сестра-госпитальер рассмеялась, чувствуя, как шестерни механизма под ногами проворачиваются вновь. Тварь, будто обезумев, била в стекло, оставляя крохотные звездочки выщербин.

Из вокс-динамика Борво булькали благословения безопасной передачи, чтобы ее молитва в целости достигла машинного духа. Ишани вдруг поняла, что крышка панели пытается подняться. Она отошла, позволяя механизму открыться. Внутри лежала чистая пергаментная страница, зажатая между чернильницей и рассыпающимся от времени пером. К поднявшейся крышке была изнутри привинчена медная табличка, все еще блестящая от масла.

Надпись гласила:

«Верный командующий Империума Человечества, твои подношения кровью и словом были признаны достойными. Сообщи свое имя, и пусть Император примет тебя».

Такую же систему использовали командующие станциями, чтобы авторизовать внутренние приказы. Подписанный пергамент вставлялся в механизм и сравнивался с эталонными подписями в центральном

когитаторе. Квадратик пергамента ждал росчерка ее пера.

— Твой рок настиг тебя, ксенос! — оскалилась Ишани.

Борво наблюдал за ней, когда она взяла перо. Госпитальерка слышала, как когти твари теперь стучат по панели управления. Сердце затрепетало, хотя Ишани и знала, что чудовищу не пробраться внутрь, Сестра Зора заперла дверь экстренным кодом: случайной последовательностью символов, теперь надежно запертой в ее черепе.

Ишани ощутила, как кровь отхлынула от лица.

Словно услышав ее мысли, тварь снаружи отскочила, намереваясь что-то достать. Женщина услышала скрежет керамита, звук подтаскиваемого тела, сдавленный стон. Затем — звук, словно бы животное жадно лакало нечто.

Госпитальерка заставила себя сосредоточиться, уставившись на чистый пергамент. Она поспешно схватила перо, перевернув при этом чернильницу. Прокляв собственную неуклюжесть, она тут же поняла, что сосуд был пуст. Металлическая крышка укатилась, резиновая прокладка в ней рассохлась от времени. Содержимое чернильницы обратилось в пыль века назад.

Ишани слышала, как тварь осушила свою чашу до краев. В горле встал ком, твердый, будто камень.

— Сестры... — Она попыталась сглотнуть. — Простите меня.

Когтистый палец принялся тыкать в руны на панели снаружи, методично, словно ребенок, выполняющий указания. У Ишани подкосились колени, и броня показалась мертвым грузом.

Рядом зашелестели крылья Борво.

— Трон тебя прокляни! Что такое?!

Херувим снял некий предмет с ее пояса. Он протянул это ей, точно священное подношение.

Ишани, не говоря ни слова, взяла свой альманах. Там, на первой странице, красовалась ее подпись —

буквы на филигранном переплетении завитков, будто в святом писании. Не успев задуматься, что она делает, сестра-госпитальер вырезала страницу встроенным в палец клинком, перерезав и нить переплета, прошивавшую корешок. Страницы разлетелись, кружась и падая на пол, как умирающие птицы. Госпитальерка вставила вырезанную страницу в щель приемника и нажала руну активации рядом. Зажужжали миниатюрные шестеренки, и ее имя медленно начало опускаться. Ишани пыталась не обращать внимания на тень, закрывающую иллюминатор за ее спиной.

Страница продолжала опускаться, но ее подпись все еще была видна. Сестра Битвы ударила кулаком по панели.

— Трон тебя прокляни! Ты что, сломался?! Я делала это тысячи раз, и никогда еще это не занимало столько времени!

Борво хрипел молитвы, прося прощения у духа машины.

Снаружи раздался писк. Тварь ввела первый набор кодов. Подпись Ишани достигла нужного уровня, и лучи авгуров внутри тщательно сканировали каждый штрих в поисках несовпадений. Тварь набрала первые две руны второй последовательности, по-прежнему медленно, едва ли не дразня. Борво взял подсвечник и подлетел к двери, зависнув перед ней. Ишани аккуратно отодвинула его и подняла свою ампутационную пилу, слыша позади жужжание неторопливого механизма. Она знала, что тварь ворвется внутрь и оторвет ей голову в ту же секунду, как откроется дверь. У нее было только оружие ближнего боя и совершенно не было места, чтобы уклониться. Кровь госпитальерки зальет сканер, прежде чем он успеет переварить остаток ее подписи.

Механизм жужжал. Ее имя до сих пор виднелось через щель. Еще одно касание панели. Осталось всего три руны.

Ишани приготовилась, запустив пилу и держа ее поближе к груди так, чтобы тварь не смогла парировать ее выпад.

— Борво, attendos... — выговорила она растрескавшимися губами. — Я благодарю тебя за твою службу. Пусть святые хранят тебя.

Херувим просто смотрел на нее; черные глаза блестели, губы были по-прежнему сложены в любопытную гримаску, несмотря на порезы и грязь, покрывавшие его тело. Сломанные крылья шевелились в воздухе.

Еще один щелчок. Ишани приветствовала дрожь адреналина в своих мышцах, радостно встречала грохот своего сердца. Последняя руна, и смерть настигнет ее.

Она закрыла глаза, ожидая последнего щелчка. В ее разуме вдруг возник незваный образ: фигура из сияющего золота. Он спускался по высокой, словно гора, лестнице, протянув руку, призывая ее подняться и присоединиться к Нему. Ишани подпрыгнула, и слезы хлынули из ее глаз, когда тварь ударилась о дверь, забрызгав иллюминатор кровавой слизью. Символ над замком по-прежнему светился красным.

Тварь отступила от запачканного стекла. Она ухватилась за края двери. На миг госпитальерка подумала, что чудовище хочет сорвать дверь с петель, но оно шаталось, с трудом удерживаясь на ногах. Огромный желтый глаз лениво повернулся, едва поднимая отяжелевшее веко.

Ишани разглядела черные потеки среди брызг на стекле иллюминатора. Ее линза сузила поле зрения до максимального увеличения. Голографические ярлыки идентифицировали нечитаемые белковые цепочки в ксеносской слюне и частицы человеческого мозга, но эти сгустки мембраны были чем-то загрязнены. Они имели темную окраску, и их плотность заставляла предположить, что передняя доля мозга насыщена неким веществом, поступивщим через сонную артерию. Вспыхнул очередной голоярлык.

«Обнаружены эндемичные для станции энзимы,>

«Анальгетик, условное обозначение — «нефентин».>

Ишани вспомнила, как говорила с двумя сестрами в гробнице. Зора тогда отвела взгляд, задумавшись, пока госпитальерка объясняла о нечестивых способах, которыми тварь добывает информацию. Она вспомнила пустой шприц, который Зора держала за секунды до того, как запереть ячейку. Вспомнила, как она спотыкалась и бормотала литанию сосредоточения.

Ишани ахнула:

— Люция, святая Доблестного Сердца! Да славятся вовек сестры твоего ордена!

Госпитальерка представила себе последние секунды Зоры. Ева была мертва. У Зоры оставалась всего одна рука, чтобы нанести смертельный удар. Она не могла оставить на волю случая ни судьбу Ишани, ни судьбу близлежащих лун. Она вонзила шприц в собственное горло, заперла сестру-госпитальера в ячейке и понадеялась, что чудовищу достанет разума для того, чтобы его отравить.

Механизм в панели управления заглох. Страница исчезла. Ишани не слышала больше ничего. Возможно, ее подписи оказалось недостаточно? Может, она была слишком вычурной? Или размер страницы не соответствовал установленному?

Под ногами загрохотали зубчатые колеса — будто некий огромный замок проворачивался, поддаваясь ключу. Шум колес уходил все глубже, вниз через многие метры камня, раскалывая планету до самого ядра; титанические механизмы вращались, запускаясь, словно спящий бог, пробужденный к жизни.

Борво вцепился в плечо Ишани, когда задрожали стены. Она чувствовала, как сердце колотится в горле, будто дергая натянутые струны. Из вокс-динамика

сервочерепа донеслась дребезжащая музыка — величественный хорал, провожающий того, кто подписал планете смертный приговор, Ксеносская тварь все еще стояла у иллюминатора в двери, глядя на Ишани упрямым пылающим взглядом. Откуда-то сверху, пугающе близко, раздался миллион разочарованных воплей. Огромный зрачок шевельнулся — медленно, впитывая каждую деталь ее лица, изучая победившего противника ради пользы тех, кто придет следом. Дыхание Ишани затуманило стекло, когда она заговорила:

— Смотри хорошенько, ксенос.

Ее палец, лишенный перчатки, проскрипел по стеклу. Глаз загорелся ярче, пока она рисовала на запотевшем окошке символ. Три изогнутых лепестка, связанных у основания. Существо уставилось на него, свет в глазу начал меркнуть.

— И запомни.

Чудовище моргнуло, и глаз закатился, когда оно наконец ударилось о дверь и соскользнуло на землю.

Этот звук, казалось, высвободил что-то в Ишани. Она захлебнулась слезами, оседая на пол. Образы мелькали в ее голове. Ее розарий, вложенный в руку мертвеца. Убитая Хаманда. Ксеносские чудовища, заполонившие госпиталь. Адепты, которых она бросила в мортуарии. Гундред, командующая ими, стоя на переломанных ногах. Зора, Ева, сражающиеся ради того, чтобы выиграть ей еще секунду времени.

Стены теперь равномерно вибрировали, воздух сгустился от жара. Большинство ксеносов были на глубине многих километров под поверхностью луны. Ядро взорвется намного раньше, чем они успеют сбежать. И они будут знать, что их ждет. Ишани задумалась, как они станут готовиться к неизбежному уничтожению. Продолжат ли они свои действия с бездумным упорством, прежде чем разрушение настигнет их? Или остановятся, обдумывая все, что привело их к этому исходу, спокойные в знании

ф) том, что другие их сородичи продолжат нечестивее дело?

Борво снова принялся зашивать ее щеку. Ишани взяла его крохотные ручки и попросила отложить инструменты.

— Борво, — сказала она, поглаживая его щеку, — somnos.

Херувим послушно опустился на пол рядом с ней, сложив изломанные крылышки, обнял свои ножки и выключился, кивнув напоследок. Ишани положила его тяжелую голову себе на колени и принялась перебирать засаленные кудряшки.

— Какую молитву нам выбрать на прощание, малыш? — хрипло спросила она. Нарастающий жар превратил ее горло в песчаную пустыню. — Наверное, подошло бы что-нибудь из литании верного сердца, но, признаться, я нахожу ее довольно скучной. Может быть, «Триумф Сильваны»? О Трон, последняя строфа и впрямь прекрасна!

Она сморгнула едкий пот. Воздух теперь обжигал кожу, с трудом позволяя дышать. Ишани выбрала одну из страниц, прилипших к влажному дрожащему полу.

— Нет, не эта...

Госпитальерка подобрала другую страницу, чернила на которой уже начинали расплываться. Это была заметка, которую она использовала в качестве закладки, написанная на обрывке пергамента еще в Гавани Скупцов. На листке до сих пор сохранился зеленый отпечаток пальца от листьев кровестоя, которые она растирала, прежде чем остановиться и записать эти слова, застигнутая вдохновением в разгар своей работы.

— О, как мечтаю я, чтобы душа моя поднялась к неведомым звездам, неся с собою свет Бога-Императора...

Что за юная, неопытная сестра написала такую блажь? Но в словах были истина, честное и искреннее рвение.

— Спасая жизни слуг Твоих, я спасусь сама.

Подземный рев заглушал вопли ксеносов наверху. Кудряшки Борво распадались в ее пальцах, его скальп плавился, стекая с железного черепа, будто воск. Пот капал с подбородка Ишани, но она продолжала читать:

— Я думаю о жизни, что Ты уготовил мне, о пути, которым последую. До самого конца моего долга.

Сестра Битвы отложила страницу; было так жарко, что она уже не могла говорить. Явится ли смерть в огненной волне? Или стены обрушатся, раздавив ее силой сверхзвуковой компрессии?

Золотая фигура спустилась, и шаг Его был легок, невзирая на Его титанический рост. В Его улыбке были принятие, отдохновение и прощение за каждый неверный поступок. Комната содрогнулась, словно «Громовой ястреб», выходящий на орбиту, и люмосвечи погасли, окутывая Ишани успокаивающей темнотой. Ее горящие волосы пахли ладаном. Она видела смерть бессчетное множество раз, видела, как жизнь уходит из множества лиц, и всегда умирающие были потрясены этим. У смерти есть привычка являться на миг раньше, чем ее ожидают.

— Лишь верой рождаются чудеса, — сказала Ишани, вспоминая последние строки своей заметки. Слова пробудили ее сердце, зажигая знакомую юную страсть. — Ибо даже в...

Эпилог

Свидетельство преподобной матери палатины Вериды Каролинус о сожжении Персепии-Солитарис и общей эвакуации близлежащих агробункеров Персепии-Примус, Секундус и Терциус.

Корабль сегментума Обскурус «Вестник Ярости»

Агростанция Персепия-Солитарис хранила вокс-астропатическое молчание шесть стандартных недель перед катастрофой. Наши астропаты заключили, что причина помех кроется в астероидных полях на орбите вкупе с наступающими течениями варпа, вызванными Цикатрикс Маледиктум. Если бы не активация протоколов всесожжения на Солитарис, если бы не вспышка от взрыва лунного ядра, которую засекли наши авгур-системы, агробункеры Примус, Секундус и Терциус остались бы в неведении о том, что их дальняя соседка захвачена. Ксеносский флот, скрытый в метеоритном поле, достиг бы нас меньше чем через стандартную неделю. Мы были бы точно так же захвачены и, вероятнее всего, уничтожены.

Благодарение Трону за доблестные действия того, кто вызвал всесожжение Солитарис, и мы узнаем его имя, когда вернемся с огнем и мечом.

Протокол требовал от нас немедленной эвакуации, которая была выполнена быстро и эффективно. Успешно поднятые по тревоге патрули флота помогли прикрыть наше отступление. Благослови Люция адмирала Вильгельма Карса за его тактический талант, позволивший полностью отразить ксеносский флот! Враг был идентифицирован как флот-улей, условное обозначение «Левиафан». Судя по его траектории, вероятно, это одно из щупалец, выживших после Осады Баала.

Ожидается, что все семь тысяч душ — Адепта Сороритас, Адептус Механикус, члены Церкви Императора и служебный персонал — достигнут порта через шесть стандартных лет.

Благодарение Богу-Императору, возлюбленному всеми!

Через тьму Он ведет нас. Через веру рождаются чудеса.

ДЕПРИВАЦИЯ

Диск Верховного командования Тсентран, Мантра-Примау

«Бз-з-зт».

Сестра Анархия проснулась от громкого жужжания — точно гула крыльев насекомых. Сдержала рычание, испепеляя взглядом дисковидные дроны, которые издавали резкий, раздражающий звук в идеальном стереоформате. Представила, как разрывает их на части голыми руками, словно они сделаны из мокрой бумаги, а не из того же странного, почти неразрушимого сплава, что и ее камера.

Прошло три дня с тех пор, как т’ау взяли ее в плен. Три дня она была заперта, точно несанкционированный псайкер в недрах Черного корабля, сидела в тюрьме, как обыкновенный еретик, ожидающий казни. И это даже не была честная тюремная камера, ибо т’ау обходились с военнопленными совсем не так, как Империум. В каком-то смысле Анархия предпочла бы темное сырое подземелье вместо этой просторной и светлой клетки, сотканной из лжи.

Помещение было чистым, хорошо освещенным и полным свежего воздуха. Нигде не виднелось и пят-нышка; ароматные растения свешивались с гладких изогнутых стен, с высокого потолка лился рассеянный свет, а о такой мягкой мебели сестра Анархия никогда и не мечтала. Неприятный запах источали лишь сочленения ее брони, пропитанные потом, боль исходила только от ее ноющих суставов. По всем признакам сестру содержали в роскоши, в стерильной и прекрасно обставленной камере. И все же это была тюрьма. Одну из стен заменяло открытое пространство — силовое поле, почти невидимое, не считая едва заметного мерцания. Оно было достаточно мощным, чтобы удержать ее внутри, это Анархия уже знала по опыту.

Но на этом фарс не исчерпывался. Несмотря на то что в болотах Мантра-Примау все еще бушевала война, дознаватель-т’ау неизменно именовал Анархию почетной гостьей, и его гладкая речь — а имперским готиком он владел впечатляюще свободно - была тщательно выстроена так, чтобы подчеркнуть этот момент. Ей даже позволили оставить силовую броню: т’ау настаивали, что даже худшим из своих гостей они позволяют сохранить достоинство. За это Анархия была благодарна. В конце концов, броня не только давала защиту, но и сама по себе служила оружием, и это оружие она собиралась использовать в полной мере.

Безупречно одетый «посол», что приходил к ней каждое утро, разливался в сиропно-сладких уговорах. Он обожал выстраивать иллюзию, будто т’ау относятся к ней со всей возможной вежливостью, изображал, будто они даже к смертельным своим врагам проявляют гостеприимство и уважение. Это было ложью, как и почти все, что эти ксеносы демонстрировали Вселенной.

Ее пытали, просто и незатейливо.

«Бз-з-зт».

Анархия не удержалась от гневного выкрика. Этот проклятый звук!

Ей понадобилось не меньше секунды, чтобы вновь задуматься о своем положении. Почему с ней так обращаются? Что еще она может дать им?

И почему именно она, а не кто-то другой?

Одна из сотен тысяч, населяющих псалом-планету Мантра-Примау, Анархия Донтаре была Сестрой Битвы, одной из Адепта Сороритас. Получившая наилучшую подготовку от Экклезиархии, она была столь сильна в своей вере, что могла не замечать пулевых ранений и продолжать сражаться, — эта черта позволила ей продвинуться до звания старшей сестры. Кровь сотен врагов Империума пятнала ее руки, но она вовсе не была канониссой. Анархия не занимала никакого поста, позволившего бы вести переговоры от лица гарнизона Сороритас, и не владела никакой секретной информацией, способной изменить ход войны.

Единственное, что она могла счесть примечательным в своей биографии, не считая воинских достижений, — то, что она сражалась рядом со святой.

Она видела истинные чудеса своими глазами, и это разожгло в ней пламя, которое изгнало из ее разума всякое сомнение. Но если они надеются понять, что это значит, если надеются исчислить воздействие подобного на душу, то будут жестоко разочарованы.

Небесное блаженство сна снова манило ее, мелькало зовом сирен на краю восприятия. Анархия позволила себе закрыть глаза — всего лишь на мгновение.

«Бз-з-зт».

— Проклятье!

Резкий звук заставил ее дернуться и очнуться; застоявшийся адреналин бесцельно растекался по венам. Она чувствовала его в крови — почти болезненную пульсацию, проходящую по рукам. Дроны со сверхъестественной точностью угадывали время для

вмешательства, подбирая высоту звука так, чтобы он вонзался в ее разум, точно игла. Поначалу Анархия просто отмахивалась от звука, поднимаясь над всеми мелочами с помощью медитаций и молитв. Притворялась, что он не заботит ее.

Эта маска разбилась после первых двух дней заточения.

Сестра моргнула, изгоняя из глаз усталость, оскалила зубы, сопротивляясь черной пелене истощения. Она давно уже израсходовала запас стимуляторов в своей броне. Пучина сна затягивала ее разум; она казалась себе щепкой на волнах, плывущей все ближе к водовороту блаженного забытья.

«Нет».

Анархия вынудила себя сосредоточиться на силовом поле, что держало ее в ловушке; оно мерцало, подобно ряби на воде, но могло ударить с силой боевого молота. Она чувствовала, как ненависть к врагам фокусируется на этом проявлении чужацких технологий, распаляя ее гнев в пламя, которое должно было выжечь ночную тьму. О, как она хотела уничтожить это поле, разбить стену и вырвать ксенотех-устройство, что генерировало его! Но сестра на своей шкуре испытала силу поля в первые же минуты после того, как очнулась, и уже не раз укоряла себя за то, что решила, будто может просто пробиться через него силой. Левая рука до сих пор оставалась скрюченной, словно коготь.

Комната за силовым полем представляла собой еще один кусочек рая — белый полумесяц, вдоль скругленных стен которого были изящно расставлены иномирные растения. Там парили сами по себе несколько белых плоских овалов. Самый большой - размером с кровать, хотя Анархия понятия не имела, скульптура это, медицинские носилки или место для отдыха.

Т’ау были верны себе: растрачивали драгоценную антигравитацию на обыкновенную подставку. В Империуме столь чудесный потенциал использовали бы, чтобы передать движущую силу танку, либо переносной часовне, либо молельному киберхерувиму. Чему- то, что могло бы помочь продвинуть благое дело. Здесь же священный непознаваемый дар технологии был лишь не заслуживающей внимания мелочью.

А может быть, сказала усталость Анархии, все предметы размещены нарочно. Чистая и уютная постель, оставленная на виду, чтобы изводить ту, кому не позволено спать. Вероятно, все здесь выбрано, создано и построено для того, чтобы сбить ее с толку и подорвать ее уверенность.

О да, это они могли.

«Бз-з-зт».

— Хватит!

Анархия бросила на дронов очередной яростный взгляд. Ближайший из них висел высоко, но не настолько, чтобы оказаться совсем вне досягаемости. Она закрыла глаза, напрягая группы мышц одну за другой, пока настраивала свой разум, обращаясь к славе Бессмертного Императора. Она пригнулась. Подготовила свой дух. Ощутила каждую пластину своей брони, наслаждаясь ее нежной хваткой на мышцах при движении.

— О благословенный Император, дай мне силы... — выдохнула она в молитве. — Даруй мне Свою мощь для того, что я должна сделать!

Она наполнила свой разум образом своего сияющего бога, восседающего на золотом троне. Лучи света распространялись позади гигантского истощенного спасителя человечества, лучи нового рассвета, высеченные из янтаря.

— Дай мне силы, которые нужны, дабы сокрушить это место.

Сестра Битвы сжалась, точно пружина, и прыгнула, уперевшись ногой в треугольный предмет мебели и оттолкнувшись, чтобы взвиться высоко в воздух. Пальцы латной перчатки сомкнулись в пустоте.

Летающий диск плавно поднялся, встревоженный ее прыжком не больше, чем ползучее растение с длинными листьями, о которые диск задел краем. Анархия приземлилась с глухим ударом и пошатнулась — недостаток сна давал о себе знать. Охваченная вспышкой ярости, она с силой ударила в стену, оставив неглубокий кратер в пластеке и паутину трещин, открывающих непробиваемый сплав за ними.

Все было так же, как и всегда. Как будет и завтра, и послезавтра. Вот только, лишенная сна, она постепенно ослабеет, несмотря на силовую броню, ее попытки будут становиться все более жалкими, и в конце концов она окажется способной разве что на бессильные проклятия.

О, чего бы только она не отдала сейчас за крылья сестер-зефирим! Взмыть ввысь на столпах пламени из прыжкового ранца, схватить дроны и швырнуть их в силовое поле, перегрузив его в фонтане искр, чтобы вырваться на свободу и обрушить кровавое мщение на тех, кто был достаточно безрассуден, чтобы заточить в темницу одну из дочерей Императора. Даже мысль об этом приносила радостное возбуждение. У нее всегда найдется достаточно сил, чтобы убивать, если только ей удастся миновать силовое поле. В этом Анархия не сомневалась.

Но она не могла пробиться через поле, и ее тюремщики знали это.

Это было хуже всего, конечно. Они планировали проследить, как она погружается в безумие и унижение, прежде чем покончить с ней.

А поскольку ее тело от нехватки сна восставало против нее самой, она не была уверена, что продержится до этого срока.

«Бз-з-зт».

Анархия застонала и перекатилась набок, с огромным трудом открывая глаза. Через туман усталости она смутно различала чьи-то голоса в коридоре, ведущем к ее камере. Несмотря на низкий гул силового поля, она могла разобрать вычурный отрывистый язык т’ау. Один из голосов, плавный и текучий, скользил вверх и вниз по регистрам чужацкого языка. Другой, размеренный и уверенный, звучал с естественной властностью.

Анархия заставила себя сосредоточиться, подняться и принять молитвенную позу — так, словно входящие в комнату гости не значили для нее ничего.

Дверь в дальнем конце помещения с негромким шипением раскрылась, подобно линзе камеры на сервочерепе; ее треугольные лепестки разошлись в стороны и убрались в стену, открывая овальный проход. Анархия не меняла позу, но бросила взгляд вверх сквозь густую челку — всего на мгновение. В дверь вошел тот самый посол т’ау, что докучал ей своими речами каждый день с тех пор, как она попала в плен. Он скользил к ней с подобострастной улыбкой на плоском безносом лице. О, как Анархия выучилась ненавидеть тупые самодовольные физиономии т’ау с тех пор, как они высадились на планету! Морщинистые и лысые, не считая ритуальных прядей на макушке, ксеносы напоминали морских китообразных серо-голубым оттенком кожи. В них не было настоящей силы. Тщедушные, со слезящимися глазами — существа столь мелкие и слабые, что вынуждены были освоить технологию, чтобы их не стерли с лица Галактики.

Посол подошел ближе; полы его мантии изысканно развевались, словно бы он собирался принять участие в модном фуршете, а не продолжить допрос. Насколько Анархия видела, т’ау носили длинные мантии, за чистотой которых педантично следили, если только не облачались в свою облегающую броню. Несмотря на всю их сверкающую военную технику, она знала по опыту, что броня т’ау не может защитить от пробивной силы болтера; священное оружие Адепта Сороритас было более чем способно убивать этих существ в огромных количествах, даже когда они надевали боевое облачение. О, какую великолепную кровавую лужу оставил бы от этого разодетого глупца один-единственный болтерный снаряд!

— Надеюсь, я не помешаю, — сказал ксенос.

Из-за усталости ее ненависть взяла верх. Анархия подняла взгляд и выбросила вперед руку, словно швыряя камень ему в голову. К ее огромному удовольствию, посол отшатнулся и не сразу сумел вновь обрести достойный вид.

— Приветствую тебя от имени Т’ау’ва. — Ксенос поклонился, согнувшись в поясе и сделав длинными пальцами странный жест, похожий на распускающийся цветок. — Как поживаешь ты этим славным утром, о Сестра Империума?

— Оставь при себе банальности, Пур Бел-гой! - отрезала Анархия, не в силах сдержать губы, складывающиеся в оскал. — Я плюю на твои приветствия.

— Это произносится «пор’вре Бел’гай», — поправил дипломат. — Хотя я и зря ожидаю, что твой распухший язык сможет справиться со всеми оттенками фонем.

Его владение имперским готиком впечатляло: казалось, язык звучит из человеческих уст, настолько гладким и отточенным он был.

Анархия с отвращением покачала головой. Она без труда произнесла бы все слоги его имени, но предпочитала этого не делать. Это было одно из немногих ее удовольствий за последние дни — при любой возможности раздражать, выводить из себя и сбивать с толку врагов. Будет нелишне, если ей удастся провести дипломата так, чтобы он ее недооценивал, или даже заставить его потерять самообладание, это будет только к лучшему.

— Эти ваши сервиторы, — сказала она, ткнув пальцем в дронов, парящих наверху. — Они сломались. Почините их.

Бел’гай бесстрастно взглянул на нее:

— Я так не думаю.

— Они шумят.

— Да. Я сожалею, но это необходимая часть их программы.

— Необходимая?.. — Анархия заметила, что прошипела это слово сквозь сжатые зубы. — Значит, необходимо лишать меня отдыха? Думаешь, так ты сможешь заставить меня сдаться?

— Ты — наш почетный гость, и тебе предоставлена роскошь офицерского уровня. Посмотри вокруг. Мы обеспечили более чем достаточно пространства. У тебя есть отдельные апартаменты, а вода и пища, привычные для твоей расы, поставляются дважды в день, пресные и безвкусные, как ты предпочитаешь. — Он изобразил вполне достоверное пожатие плечами, хотя его суставы все равно располагались как-то неправильно. Плоские широкие зубы обнажились в гримасе, которую Анархия решила счесть улыбкой. — Но факт остается фактом: ты убийца и дикарка, которая отказывается принять просвещение, даже когда его предлагают на серебряной тарелке.

— Все это лишь фарс. И ничего больше.

— Но неужели ты и вправду рассчитываешь на привилегии, когда наши расы все еще враждуют?

Анархия прищурилась, но ничего не ответила. «Пусть говорит, — напомнила она сама себе. — Чем больше он говорит, тем больше ты злишься, а значит, легче будет не спать».

— И разве ваш Империум стал бы поступать так же? — настаивал Бел’гай. — Почему-то я так не думаю.

— Вы предлагаете бархатную перчатку, которая скрывает железный кулак. И скрывает не так уж хорошо, как вам кажется.

— Не все твои сородичи на этой планете разделяют эту точку зрения. Далеко не все, на самом деле. Большинство повело себя логично — для людей, разумеется.

— Значит, те, кого вы убедили сложить оружие, не более чем наивные глупцы, которым недостает веры.

— А эта «вера» — то, чем ты обладаешь в огромной мере, не так ли?

— Достаточно, чтобы эти еретики не избежали наказания за свое предательство, как только мы разберемся с вами.

— О это знаменитое великодушие Империума Человечества. Как всегда, вы готовы растрачивать ресурсы, убивать собственный народ просто ради убийства.

— Снисхождение — врата к бедствию.

— О эти ваши негативные мантры. Нетерпимость как кредо. Удивительно, как только вам удалось продержаться все это время.

— Любая империя, достаточно обширная и зрелая, понимает, что серые области морали ведут лишь к бедствиям. Законы верных Императору — результат необходимости.

Бел’гай наклонил голову набок:

— Мы, т’ау, можем показать вам иной путь.

— Не можете! Мы хорошо знакомы с вашими планами на эту планету, и я обещаю тебе, что они не исполнятся. Они столь же отвратительны и бесчестны, как и ваши методы войны.

— У нас есть планы не только на эту планету, дорогая моя. Наши планы распространяются на всю Восточную Окраину.

Анархия фыркнула:

— Самообман. Ваша излюбленная валюта.

— Равно как ваша — упрямство.

— В убежденности — сила. — Стоило ей произнести это, и она ощутила, как доля усталости уходит из ее тела. — В уверенности — власть.

— Это известно всем т’ау, — сказал Бел’гай. — Хотя мы не столь склонны использовать нашу силу в качестве дубинки.

— Вместо этого вы используете яд слов, отравляя

МЫСЛИ.

— То, что может быть вредно для одного вида, окажется жизнетворящей водой для другого. — Он тонко улыбнулся. — Это понимает любая империя, достаточно обширная и зрелая.

— Вы пытаетесь заимствовать нашу истину, но говорите на змеином языке. Человечеству нет нужды в вашей лжи.

— Разве? Т’ау’ва ведомо, что ваш вид порочен достаточно, чтобы уничтожить тысячи звездных систем. Но у нас есть кое-что куда более сильное, чем ваше тупое упрямство.

Анархия покачала головой и глухо хмыкнула:

— И что же это такое?

— Предназначение.

Она разразилась ломким, сухим смехом. С каким пафосом т’ау произнес это слово, как он блеснул глазами и вложил эмоции в голос, чтобы придать ему искренности! Все это выглядело невероятно забавным.

— Я знаю, что означает этот звук, человек, — сказал Бел’гай. — Ты насмехаешься над юностью нашей империи, но так дряхлая старуха презирает молодую деву-щитоносицу, которой завидует всей своей душой. Ты знаешь, что я говорю правду.

— Скажи мне вот что: с чего ты взял, что я хоть на йоту уважаю твое мнение? — потребовала Анархия.

— Ты — разумное существо и обладаешь способностью мыслить. В некотором роде. — Ксенос широко развел руки и растопырил пальцы. — Посмотри на наши темпы экспансии. Ваш Империум полагает себя великой космической империей, но погляди, как долго вы завоевывали малую часть этого космоса. Около тридцати восьми тысяч лет в целом, по подсчетам земной касты. Тридцать восемь тысяч лет.

— Галактика велика.

— Теперь представь, сколького достигли мы —

пять межзвездных сфер экспансии. Мы пересекли Великий Разлом, объединили десятки чужих рас под знаменем нашей империи и превратили дюжины миров из индустриальных пустошей в рай. Даже те планеты, что были под управлением самого жестокого и безрассудного из всех видов — людей.

— И все же истинное путешествие быстрее скорости света вам неподвластно.

Бел’гай поморщился — на едва заметный миг, но Анархия была уверена, что видела недовольство на его лице.

— Неверно. Будь это так, мы бы никогда не основали Атолл Нем’йар.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто в твой безгубый рот только что влетела муха и отложила яйца на твоем языке?

— Ваш народ не имеет ни малейшего представления об умениях земной касты, равно как и о скорости, с которой они способны порождать новое. С тех пор как я вошел в эту комнату, они уже создали еще одно улучшение, еще одно изобретение, чтобы поддержать неизбежное продвижение Высшего Блага.

— С тех пор как ты вошел в эту комнату, еще один ксеносский анклав был уничтожен, еще один победный флаг поднят над горящими трупами тех, кто оказался слишком глупым, чтобы бежать. Мы — империя миллионов миров, глупец. Думаешь, Верховных лордов Терры волнуют какие-то возомнившие о себе ксеносы на окраине Галактики?

— То есть еще один мир, обращенный в пепел, и еще больше растраченных зря бесценных ресурсов. Вы так любите сжигать все, что только можно. Это завораживает вас, не так ли?

Анархия подумала о своих бывших соратницах по отделению, подсвеченных яростным оранжевым огнем, когда они предавали пламени наступающий взвод солдат т’ау, и скорбь от их потери тупым клинком провернулась внутри.

- Мы сжигаем то, что оскорбляет Императора. Благоухание сожженных ксеносских душ приятно ему.

— Чудовища от рождения... — вздохнул Бел’гай. — Но вас можно обучить. И да, я знаю, что т’ау не безупречны. Вероятно, мы тоже порой становимся чудовищами в ответ на враждебность Вселенной. Но лишь в том случае, когда это абсолютно необходимо, и лишь ради дела Высшего Блага.

— То же самое можно сказать и об Империуме.

— Разве что когда-то прежде. Теперь, и я искренне уверен в этом, вы действуете из ядовитого страха перед неизвестным. Вы убеждаете себя, что это праведный гнев, что в этом есть некое благородство, но на самом деле он происходит из тьмы.

Анархия обнаружила, что не может ответить. В самые одинокие минуты похожие мысли терзали и ее. Она видела много жестокости, поэтому не верила в доброту и справедливость человечества.

Но она не собиралась признавать это перед т’ау. Никогда, даже через тысячу лет.

— Тогда поясни вот что, — сказала она, — если ты так уж хорошо понимаешь Императора и Его владения. Поясни мне: как святые творят чудеса?

Пор’вре Бел Тай снова оскалил зубы.

— Признаться, я надеялся, что ты объяснишь это мне.

— Неверующие никогда не смогут понять этого по-настоящему.

— Ну что ж. — Дипломат уселся на одну из летучих платформ, устроился поудобнее и расправил подол мантии. — Время на нашей стороне. — Он указал на север и северо-запад. — Пока война снаружи пребывает в некотором, скажем так, равновесии, мне пожаловали столько дней, сколько мне понадобится. Почему бы не рассказать об этой твоей вере? Я даже могу позволить тебе поспать — недолго, — если ты дашь мне что-нибудь ценное.

— Значит, ты все-таки это признаёшь. Именно ты в ответе за мою усталость. — Она ощутила вспышку внутри; уцепилась за нее, разжигая этот яростный огонь.

Ненависть, чистая и прекрасная. Она сдержит глухую усталость и не позволит истощению поглотить Анархию слишком быстро.

Сестра Битвы надеялась, что ей хватит времени, чтобы всадить обломок пластека в сердце этому болтливому глупцу.

СВЯТАЯ

Северные топи, Мантра-Примау

Болото хлюпало вокруг закованных в броню щиколоток Анархии, пока она пробиралась через грязь. Ее отделение воздаятельниц следовало за ней в свободном построении в виде наконечника стрелы, держа оружие при себе. Если бы не внутренние сервомоторы и поршни силовой брони, она давно бы уже устала; если бы не респиратор шлема, струи смрадного метана, вырывающиеся из маслянисто-черных пузырей, к этому времени довели бы ее до госпитализации минимум дважды. Ядовитые болота северного континента Мантры-Примау были полны трупов тех, кто недооценил их, но вера могла преодолеть любое препятствие. И, говоря начистоту, силовая броня тоже помогала. Массивный металлический корпус штормболтера, который сестра Анархия на изготовку держала поперек груди, не дрогнул ни разу за много часов. Его двойной магазин был полон, и еще два висело у нее на поясе. Милостью бесконечных военных арсеналов Министорума у нее и ее отделения было

достаточно боеприпасов, чтобы одолеть любых врагов, каких только могла бросить на них ночная тьма. Соратницы Анархии, как и она сама, носили обсидианово-черные доспехи ордена Пресвятой Девы-Мученицы, и броня давала им силу применять свое огромное оружие много дней подряд. Их общей огневой мощи хватило бы, чтобы сжечь лес, расколоть стены цитадели и перестрелять глупцов, скрывающихся внутри. Святая троица болтера, огнемета и мелты была представлена среди них во всей своей полноте, и не нашлось бы такого врага, которого они не смогли бы превозмочь.

Но здесь, без всяких врагов, все внушительное вооружение отделения Анархии обращалось в мертвый груз. Даже с силой сервомоторов брони оно было громоздким, и волочь его по влажной, хлюпающей болотной грязи стало тем еще испытанием. Несмотря на всю свою мощь, доспехи не обладали бесконечным запасом силы, равно как и сами сестры.

- Ну, давайте... - пробормотала Анархия. - Вот они мы. Покажитесь уже.

Боевые машины в этой части болота даже не подлежали обсуждению. Потрепанный «Носорог», верный помощник отделения, каким бы великолепным он ни был почти на всякой местности, не годился для этой предательской поверхности - здесь его прочность и вес оказались бы роковым недостатком. Одно неверное сканирование, и транспорт погрузился бы в трясину, потонув и исчезнув там без следа.

Усталость брала свое, и каждая миля понемногу подтачивала их силы. На каком-то животном уровне Анархия ничего не хотела так, как снять шлем, вытереть пот со лба и потереть глаза. Может быть, даже вдохнуть полной грудью настоящий, реальный воздух планеты и не думать о неизбежной кислотной изжоге. Но Адепта Сороритас, отправленные на Мантру-При- мау, уже успели усвоить, что снять шлем значит напрашиваться на быструю смерть от выстрела далекого снайпера, которого они вряд ли сумеют поймать.

Именно так эти проклятые Троном т’ау всегда и действовали. Там, где Сестры Битвы сражались огнем, яростью и железной решимостью, ксеносы действовали приспособленчеством и бесчестием. И с отвратительным терпением. Это вам не орки - те только рады были бросаться прямо под огонь сестер. Стратегия т’ау опиралась на засады, дополненные точечными ударами и внезапными убийствами. Канонисса Риклиана намеревалась проверить, так ли хорошо у них пойдут дела, если обратить их приемы против них самих, и отделению Анархии было назначено сыграть роль приманки.

Возможно, коварство военной доктрины т’ау было более чем ожидаемым, учитывая, насколько свойственно действовать под щитом обмана их расе. Расе бесстыднейших лжецов, нести которым заповеди Императора - все равно что метать бисер перед свиньями. Их обычай вести охоту из засады заставлял Анархию, с ее гордым воинским духом, содрогаться от презрения. И все же сейчас, спустя три дня после вторжения на Мантру-Примау, они были все еще здесь, по-прежнему бодрые и победоносные.

Неважно, подумала Анархия. В свой срок молот наземных сил Сороритас сокрушит их, разотрет в прах о бастион из неприступного мрамора.

Во всяком случае, таков план.

- Да славится Священная Терра, - сказала сестра Палатос. - Наконец-то.

- Что там?

- Мы достигли точки назначения, старшая сестра, - уточнила Инистара, постучав тонким пальцем по экрану ауспика.

Сканирующий прибор был реликвией, доставшейся ей со времен службы вне планеты, в свите инквизитора, и она всегда держала ауспик при себе, утверждая, что он не единожды спас ей жизнь. Палатос была права. Они добрались до Южной Цитры Пять, одной из предустановленных точек обороны.

что окружали Скрипторум Майорис. Будучи самым большим и роскошным зданием на этой стороне планеты, Скрипторум представлял собой естественную цель для вражеской атаки, и Сестринство заблаговременно укрепило территории вокруг него.

- Благодарю, Инистара, - ответила Анархия. - Разойдитесь и подготовьтесь.

Они должны были послужить приманкой; привлечь к себе т’ау и заманить их в плотную сеть ловушек, перекрестного огня и засад, из которой ксеносы уже не смогут сбежать. Эта оборонительная позиция тщательно готовилась многие годы. Она предназначалась для защиты от превосходящей численности противника, если силы вторжения смогут пробиться через орбитальную оборону системы достаточно быстро, чтобы высадиться на планету. Позади сестер высился купол дорожной часовни - скорее крепость, чем место религиозного поклонения, учитывая ее узкие окна-бойницы и орудия, торчащие из пастей гаргулий. Более светлый участок болота к западу, всего дюйм глубиной, искусно скрывал шахту противовоздушных ракет, которая могла подняться и выпустить свой заряд за тридцать секунд. Узел переплетенных кривых деревьев к востоку прятал четырехствольный пулемет, управляемый орудийными херувимами, угнездившимися в ветвях, а покрытая мхом поляна к северу была на самом деле тонким листом фальшивой растительности, натянутым над глубоким бассейном чудовищно едкой кислоты.

Это было поле смерти, изначально уготованное для захватчиков-оркоидов, что досаждали системе каждые несколько лет, но способное послужить защитой и против любой другой военной силы. Что за зрелище, мрачное, но прекрасное, будет, когда все его ловушки соберут свою жатву! Анархия ждала этого с нетерпением; именно это в первую очередь подтолкнуло ее вызваться в добровольцы для исполнения плана Риклианы.

— Вижу цели, — сообщила сестра Инистара.

Ее ауспик мерцал янтарем сквозь туман. Ореол призрачного света пульсировал вокруг сестры - она подняла чувствительность прибора до максимума.

Рядом с ней сестра Палатос шепотом освящала свою мультимелту. Ее профиль со сломанным носом выделялся резко, будто рельеф, - позади нее сестра Модин зажгла пилотный огонь своего огнемета. Пламя у дула оружия яростно разгорелось, готовое жечь и пожирать.

Сестры Беатриче и Имедлар заняли позиции на флангах, их тяжелые огнеметы плевались искрами, пока они заливали свежий прометий в глотки оружия. Анархия приготовила свой штормболтер, успокаивающе тяжелый, и сняла с магнитных креплений на поясе священную булаву. Она нажала руну активации, и молнии силового поля с треском зазмеились по острым граням. Оружие, созданное для того, чтобы крушить и броню, и кости под ней. Анархии не терпелось испробовать его на легковесных сплавах, так Любимых пехотой т’ау.

- Диспозиция?

- Шесть сигналов, - ответила Инистара. - Они держатся пока что на самой границе видимости. Разведывательная команда, я думаю.

- На самом деле это и все, чего мы можем здесь Ожидать, - сказала Модин. - Ну, хотя бы разомнемся.

- Давайте, мелкие ублюдки! - прошипела Анархия. - Хватит прятаться.

В тумане загорелись огни, вскоре превратившись в отряд двухместных скиммеров, которые шли так низко, что за ними поднимались высокие волны болотной воды.

- Прямо на западе! В укрытие!

Анархия резко наклонилась в сторону, разворачиваясь, чтобы оказаться спиной к покореженному пню. Яркие импульсы энергии вылетели из пушек под носом ксеносских летательных аппаратов, а диски-сервиторы

на их крыльях добавляли к обстрелу свою долю. Запах горящего керамита пробился к рецепторам Анархии, когда огонь усилился. Не все из ее отделения успели найти укрытие. Модин опустилась в грязь на одно колено, часть ее бедра была начисто сожжена. К мрачному удовлетворению Анархии, она не упала.

Анархия выглянула из-за пня, целясь в ближайший скиммер. Штормболтер дернулся в руках, когда она выпустила три разрывных болта в его нос. Огромные куски абляционного полимера разлетелись в миниатюрных взрывах. Пилот отшатнулся, и скиммер, потеряв равновесие, зарылся концом крыла в грязь. Оно наткнулось на корень шириной с человеческое бедро. Крыло оторвало напрочь. Остальной скиммер закувыркался в туман, пока не врезался в ствол очередного кривого дерева и взорвался в облаке оранжево-пурпурного пламени.

Тяжелый болтер Инистары озарил воздух, когда еще один скиммер спикировал на них — ее струя горящего прометия направила курс аппарата, так что у него не было выбора, кроме как влететь прямиком в горящую жидкость. При звуках ужасных чужацких воплей пилота душа Анархии пела, пока он не исчез в тумане.

Последний из отряда уклонился от огня, свернув налево и улепетывая мимо рощицы искривленных деревьев. Анархия отследила было его прицелом шторм- болтера, но сдвоенные выстрелы дисков-сервиторов заставили ее пригнуться, и скиммер ускользнул.

В дюжине метров к востоку наконец активировалась ракетная шахта. Болотная вода каскадами стекала с ее шлюзовых крышек, которые отодвигались, открывая поднимающуюся пусковую установку с шестью тупоносыми боеголовками в центре. Печати чистоты трепетали на ветру на каждом стартовом стволе. Старые благословения, но, вероятно, еще достаточно мощные, чтобы доставить ракеты к их целям.

Не то чтобы здесь еще оставались цели, конечно.

— Как раз вовремя, — заметила Инистара.

Модин неодобрительно прицокнула языком в вокс-канале отделения.

- Ты думаешь...

Туман вокруг них озарился белыми вспышками. Имедлар вскрикнула и упала. Анархия с отчаянием увидела, что торс сестры рассечен едва не пополам. Красноватый пар поднимался над раной, слишком обширной, чтобы у Имедлар были шансы выжить.

Что-то виднелось над ней, в тумане. Массивный силуэт, угловатый и тяжелый, со светом ксеносского прыжкового ранца за спиной.

Анархия и ее сестры открыли огонь, и оглушительный грохот их оружия разнесся над болотом. На сей раз не было никаких вспышек взрывов. Модин упала как подкошенная, с дымящейся дырой в животе. Она повернулась, погружаясь в трясину. Половины головы у нее не было, обожженная рана мгновенно запеклась и почернела. Голубоватое сияние снова осветило туман над ними.

- Император Владыка, - произнесла Анархия, - направь руку мою, дабы я могла наказать врагов Твоих.

Ее штормболтер взревел в ответ, и тугая отдача заставила ее скрипнуть зубами в смеси железной решимости и жажды боя. Что бы ни было там наверху, оно заплатит за гибель Модин кровью.

Теперь она увидела знакомые вспышки детонации болтерных снарядов, расцветившие небо. Один из гигантских боескафандров, которыми пользовалась элита т’ау, закладывал вираж, чтобы выйти на новую огневую позицию. Это было богохульное создание, со всеми его плавными линиями и гладкой броней, - идол, построенный во славу самой технологии. Не считая кратеров, которые болты Анархии оставили в пластинах на бедре, скафандр был безупречен - ни одного пятнышка, ни единой капли болотной воды или крови.

Сенсорный кластер, расположенный на месте головы, смотрел на нее парой зловещих красных окуляров: один побольше, другой поменьше.

Анархия инстинктивно прыгнула в сторону, тяжело плюхнувшись в болото, - ровно в ту же секунду, когда вниз ударила колонна плазменного огня. Она столкнулась с водой, и там взвилось облако дурнопахнущего пара. Перекатываясь, Анархия снова погрузилась в грязь почти полностью, но это было не зря - цилиндрическая ракета т’ау врезалась в землю в нескольких метрах позади нее. Взорвавшись, она взметнула фонтан затхлой болотной воды на десять метров вокруг.

Там, в тумане наверху, появились новые гиганты. Анархия слышала металлический щебет взбудораженных киберхерувимов из рощицы неподалеку. Мгновение спустя взревел скрытый на этой позиции четырехствольный пулемет - но его оглушительный рокот обернулся серией сухих щелчков.

Боезапас орудия испортился.

Анархия услышала по воксу крик - в Инистару попали. Ее руна-идентификатор мигнула и исчезла. Еще одна жертва, так скоро после предыдущей.

Пусковая установка позади Анархии кашлянула и выплюнула ракету, высоко взвившуюся на струе пурпурного пламени и ушедшую в болотный туман. Один из боескафандров резко вильнул в сторону, когда ракета устремилась вниз, к своей цели, а затем обрушил на нее поток энергетических разрядов раз-мером с палец из многоствольной пушки на запястье. Боеголовка детонировала в полных десяти метрах от цели, разбросав шрапнель по всей прогалине.

Сестра Палатос умерла следующей. Ее рассекло пополам потоком плазменного огня, и третий боескафандр приземлился на крышу часовни. Желчь подступила к горлу Анархии, в глазах защипало. Против таких врагов даже от силовой брони было мало проку. Она заметила в тумане промельк движения. Вражеский боескафандр над ней снова осветился — его снесло вправо двойным взрывом, и не сравнимый ни с чем звук стрельбы тяжелых болтеров загрохотал над прогалиной. Новые крупнокалиберные снаряды взрывались при попадании, оставляя огромные блестящие кратеры во вражеском панцире. Один из выстрелов пришелся в ногу, в то же место, куда уже попала Анархия, и конечность оторвало напрочь. Анархия ощутила, как сердце ее воспаряет при звуках боевых гимнов, что доносятся между очередями.

- Слава Святому Трону! - выдохнула она.

На прогалину вышли две Сороритас, покрытые болотной грязью настолько, что их броня казалась не черной, а зеленовато-серой. Одна открыла огонь от бедра из тяжелого болтера, встав на поваленный ствол каменного дуба, и ее чудовищное оружие дергалось с отдачей, сотрясающей кости. Другая снайперски выбирала отдельные цели, высматривая их через длинный оптический прицел. Анархия увидела, как голова одного из боескафандров разлетелась на части - выстрел пронзил клубящийся туман, безошибочно и беспощадно.

Когда они заняли позиции, появилась третья сестра. Она была ниже на голову, с растрепанными коротко остриженными волосами, а в руке без труда держала силовой клинок. За ней лежал рассеченный пополам ксеносский боескафандр, и узоры молний плясали на том, что осталось от его богохульного силового поля. С резким вдохом Анархия поняла, что пришедшая сняла свой шлем, но не это было в ней самым странным. Хотя стражей мечницы сплошь заляпало грязью, на ней самой не было ни пятнышка - отполированная броня оставалась чиста, словно даже капля воды не коснулась ее, пока сестра шла через болото.

Никсия Амельдус. Святая дева Мечей.

Анархия подняла штормболтер почти вертикально и добавила к канонаде свою огневую мощь. Три оставшихся боескафандра над ними отходили на среднюю

дистанцию, надеясь уйти из зоны поражения и перестрелять противников издалека, — и они смогли бы это сделать без особого труда. Всем известно, что сенсорные технологии т’ау были развиты куда лучше, чем у Империума, и способность ксеносов проницать серые туманные испарения до сих пор давала им преимущество в каждой схватке. Через пару секунд т’ау дадут прощальный залп и исчезнут, чтобы затем вернуться с силами в пять раз больше.

- Не дайте им уйти! Ради Терры!

Анархия перезаряжала болтер на бегу, потрясенно глядя, как Никсия Амельдус мчится мимо нее вдвое быстрее. Ливень плазменных зарядов обрушился из тумана на мечницу. Даже скользящее попадание означало для нее гибель. Но плазма не коснулась ее - не сразу. Все выстрелы, кроме одного, ушли в болотную воду, поднимая вихри безвредного пара.

Последний заряд попал в канистру огнеметного топлива, оставшуюся валяться в грязи там, где упала Модин. Канистра взорвалась совсем рядом с ногой святой, разбрасывая вокруг острые ножи осколков. Цветок пламени взвился вверх, полностью охватив мечницу. На мгновение Анархия решила, что сейчас та беспомощно рухнет в грязь, обожженная и дымящаяся, выбывшая из боя.

Но пламя не вело себя так, как должно было.

Вместо того чтобы быстро исчезнуть, взрыв образовал огненный вихрь, оранжево-желтое торнадо, закрутившееся вокруг мечницы и поднявшее ее в воздух. Она распростерла руки широким жестом благословения, взлетая к отступающим боескафандрам, не выпустив свой клинок. Еще один залп плазменного огня встретил ее, но заряды снесло чудесным огненным ураганом, словно они были угольками, унесенными ветром.

А потом она приблизилась и начала убивать.

Серебряный клинок разил, как откровение, рассекал противотанковый сплав брони ксеносских боескафандров так, будто они были слеплены из глины. Святая дева разрубила дуло одного из орудий небрежным взмахом, заставив его захлебнуться сгустком плазмы, от которого загорелась рука боескафандра, затем вонзила острие клинка прямо в грудь машины - в чужацкого пилота внутри. На миг Анархии показалось, что она увидела, как пламя вокруг святой обрело форму двух могучих крыльев, раскинутых широко и высоко, подобно летящему орлу.

- О вы, кто преступает границы владений Императора, - выкрикнула Никсия Амельдус, - вам несу я смерть!

Под рев реактивных двигателей показался еще один ксеносский боескафандр. Его цилиндрический огнемет выплюнул струю огня, поглотившую мечницу. Третий из скафандров последовал его примеру, и оба сконцентрировали свой огонь на одной цели. Вихрь пламени вокруг святой вырос, превращаясь в пылающий ад, но не опалил на ней даже волоска. Анархия заметила лицо Амельдус среди ревущего переливающегося пламени - и могла бы поклясться, что та улыбается. Подняв штормболтер, Анархия выпустила очередь вверх, заставив один из боескафандров потерять равновесие, и мечница метнулась к нему. На этот раз сияющий меч снес с плеч его сенсорную «голову» в электрических искрах.

Ослепленная, богохульная машина подалась назад, но Анархия уже угадала ее намерения. Громыхнул штормболтер, и двойной выстрел взорвался, отшвырнув боескафандр в сторону рощицы на западе. Загомонили орудийные херувимы, и четырехствольный пулемет, выплюнув наконец испортившиеся патроны, открыл огонь. В боескафандр ударила очередь противотанковых снарядов шириной с руку Анархии, сбив его с неба.

Последний скафандр усиливал огонь, с его плеча сорвались ракеты, целя в мечницу. Они детонировали преждевременно в пламенном вихре, и ударные волны оттолкнули святую назад, но не остановили ее. Она стремительно приближалась, и огненный след пылал за ней, словно тело некоего священного бога-дракона. Оставшиеся ракеты боескафандра взорвались прямо в пусковой установке, разнеся орудийную систему и большую часть плеча. Пламенное торнадо дохнуло жаром, плавя броню скафандра; мечница отсекла растекающийся металл своим клинком, и вишнево-алые капли зашипели в холодной болотной воде.

Анархии показалось, что она различает кричащее чужацкое лицо внутри торса боескафандра, видит, как обугливается плоть и лопаются глаза от невыносимого жара. Мечница протянула руку и прижала два пальца ко лбу пилота, раздавив его череп, будто он был сделан из бумаги. Затем огненное торнадо распахнулось в стороны, и пламя лизнуло голые ветви ближайших деревьев, а святая, плавно опустившись в болотную воду, приземлилась в облаке шипящего пара.

- Клянусь милостью Императора, - проговорила Анархия, - сегодня я видела чудо.

В ее наушниках послышался негромкий гул, различимый теперь, когда треск огненного торнадо затихал. К западу, на средней дистанции, воздух полнился летательными аппаратами т’ау. Они быстро приближались.

СОВЕТ СТИХИЙ

Диск Верховного командования Тсентран,

Мантра-Примау

— Пленницу не так просто будет сломать, почтенный аун’До.

Пор’вре Бел’гай положил одну ладонь поверх другой в жесте, обозначающем многоуровневую задачу, и отвел глаза от своего владыки эфирного, чтобы добавить ноту пиетета. Он сокрушенно оглядел членов собравшегося Совета Стихий, встречаясь взглядом с каждым из них, чтобы лучше передать искренность своего сожаления.

Было облегчением отвернуться на миг от славы эфирного. Командующий экспедицией, аун’До, был подобен ожившей статуе — неподвижный и безмолвный, но от него расходились волны почти что осязаемой власти. Он выглядел... грозным, несмотря на все свое спокойствие.

С тех пор как он предстал перед советом эфирного, Бел’гай чувствовал себя странно, и его одолевал жар. Ему приходилось сопротивляться желанию

покинуть собрание. Он принадлежал к водной касте и нервничать перед аудиторией отнюдь не привык. Он был буквально рожден и воспитан для того, чтобы стать оратором, демагогом, переговорщиком, тем, кто открывает тяжелые истины и сплетает ложь там, где она необходима, — что в его профессии случалось довольно часто. Но здесь он обращался напрямую к одному из эфирных, к тому же — к самому аун’До. Право на ошибку было исчезающе малым. Если только Бел’гай не хотел навечно запятнать свою репутацию, он должен был говорить искренне и хорошо.

По периметру комнаты проецировалась бесшовная панорама: каждая изящно изогнутая стена отображала вид с камер, расположенных снаружи огромного диска командного центра. Вместе они складывались в полный круг обзора окружающих болот — бесконечная грязь и разбросанные по ней кучки скрюченных деревьев, тянущиеся на сотни миль во всех направлениях. Даже пол зала был фотооптическим экраном, отражающим залитый водой пейзаж далеко внизу, переданный с идеальной детализацией, пока командный центр скользил над землей. Возникала иллюзия, что они вовсе не в помещении, а летят над планетой по своей воле, способные оказаться где только не пожелают, защищенные несколькими дюймами брони из гиперсплава. Ощущение неуязвимости и силы почти что опьяняло.

Бел’гай заметил взрывы на некотором расстоянии. Начальные стычки их первой высадки медленно, но неуклонно складывались в единое полотно по мере того, как все больше отрядов вступало в зарождающуюся войну. Но Мантра-Примау была миром, населенным в основном яростной воинской кастой Империума. Эти люди отлично знали свое поле боя и оставались глухи к любым попыткам разумных переговоров. Для дипломата водной касты они были истинным кошмаром.

— Уточни, — произнес аун’До, и это слово было подобно вытащенному из ножен мечу.

Никаких словесных кружев и дополнений: плохой знак, очень плохой.

— Мы добились некоторого прогресса, — ответил Бел’гай. — Пока что ничего конкретного, но...

Новый, резкий голос оборвал его:

— Каждая секунда, которую ты проводишь, плетя свою паутину слов, оплачена кровью моих воинов, Бел’гай.

Магистр рискнул бросить взгляд в сторону говорящего. Шас’о Жгучее Сияние уставилась на него своим единственным уцелевшим глазом. Две косы немолодой воительницы огненной касты качнулись у пояса, когда она встряхнула головой в жесте нетерпения.

— Советую побыстрее завершить исследования, Бел’гай, и тогда мы сумеем подготовить отступление, не планируя захвата новых пленников.

— Или просто будете сражаться лучше, — сказал Бел’гай.

Слова соскользнули с его языка прежде, чем он успел остановить их. Он внутренне скривился, а в глазу Жгучего Сияния вспыхнуло негодование, и даже кибероптический протез, казалось, засиял ярче.

— Мы можем попытаться применить захват и криогенную заморозку. — Фио’о Сотрясатель Основ представлял касту земли. Его глаза сканировали техноэкраны, отображающие просторы снаружи. — Если мы изолируем основной образец, проявляющий аномальное поведение, и поместим объект в биостазис, это позволит нам разметить ее синаптические пути, вероятно, даже полностью вскрыть мозг и провести сравнение с контрольным образцом. Различия помогут нам найти ответы.

Бел’гай повернул руку ладонью вверх, заявляя, что намерен говорить.

— Нельзя рисковать, отбирая у них так называемую святую, даже как пленницу. Это даст имперскому

населению мощный повод отомстить за своего лидера, и их эквивалент водной касты, несомненно, использует этот фактор, чтобы сплотить народ. При должном обращении информация о ее гибели будет неоценимым вкладом в мобилизацию населения.

— В этом магистр прав, — заметил аун’До.

Услышав подтверждение своих слов, Бел’гай будто ощутил теплое прикосновение солнца.

— Тогда — альтернативная гипотеза, — не сдавался Сотрясатель Основ. — Берем образцы примерно трех сотен людей, если не из этого мира, то из соседнего, и изучаем их разум и генетику, уже покинув систему. Как полагаете, этого будет достаточно? Уверен, при настолько большом количестве образцов хотя бы один будет обладать необходимыми марке- рами для варианта мысленауки, которую они называют «вера».

— Я не уверена, что это работает именно так, Сотрясатель. — Пилот-ас кор’вре Дагашей, ниже ростом, чем большинство ее сородичей, но все равно превосходящая Бел’гая на полторы головы, развела пальцы в стороны в жесте опровергнутой теоремы. - Я встречалась с этой специфической формой мысленауки в бухте Му’гулат. Мне кажется, она скорее связана с убеждениями, чем с генетической предрасположенностью. В отличие от генетической версии, она может усиливаться и слабеть, так как не является врожденной. Верно ли это, Родственная Душа?

Бел’гай перевел взгляд на никассара, известного под именем Гхорал, — немного похожее на медведя белое существо, парящее в своей персональной замкнутой сфере. Каждый совет стихий должен был включать делегата одной из вассальных рас, и никассары славились своей мудростью в эзотерических вопросах.

— Не психическое, — ответил чужак низким ры-чащим голосом. — Не генетическое. Идет от сердца. Идет от духа.

Он коснулся груди изогнутым когтем длиной с ритуальный нож. Хотя никассары были настолько продвинуты психически, что почти не использовали физическую силу, Бел’гай не сомневался, что Гхорал мог бы выпотрошить гуэ’рон’ша — космодесантника — одним взмахом когтей.

— Нельзя исчислить, — закончил Родственная Душа, качая головой в поднявшихся струйках пузырей.

— Все можно исчислить, если найти нужную меру, — возразил Сотрясатель Основ. — Даже этот феномен веры. Я взял на себя смелость распределить виденные пока что явления на пять категорий. Мы наблюдали несколько проявлений аномалии разной интенсивности, сильнейшее из которых произошло во время захвата вашего нынешнего объекта. Мы, с нетерпением ожидаем, когда вы раскроете источник ее силы. — Он сделал жест скрытого ключа, повернув два пальца в воздухе. — Возможно ли добиться этого одними лишь словами? Или вам необходим более... практический подход?

— Слова способны изменить Вселенную, — ответил Бел’гай, всеми силами стараясь не оскорбиться приземленным подходом ученого. — Она обладает внутренними резервами, невиданными до сих пор среди гуэ’ла, но я смогу сломить ее подобно тому, как река со временем раскалывает камни.

Эта старинная метафора, иносказательно описывавшая навыки его касты, неизменно производила мощное впечатление.

Аун’До медленно выдохнул, и вся комната тут же затихла. Вздох был чрезвычайно многозначен. Для т’ау даже крохотный жест может усилить или приглушить смысл, а для водной касты это верно вдвойне. В исполнении магистра, искушенного в невербальной коммуникации, этот простой вздох мог оказаться пощечиной.

Тишина в комнате длилась. Все ожидали решения владыки. Представители небесной касты, известные в обычной речи как эфирные, мудрецы, лидеры и монархи-философы расы т’ау, пользовались предельным почтением. Просто оказаться в одной комнате с одним из них — благословение Т’ау’ва, честью, которую представители низших каст будут помнить до конца своих дней.

Не то чтобы вообще существуют «низшие» касты, напомнил себе пор’вре Бел’гай. В теории ни одна каста не может считаться выше или ниже другой.

Кроме, разумеется, эфирных.

— Бел’гай, ты — самый выдающийся из наших магистров на Мантре-Примау. — Когда владыка наконец заговорил, его голос звучал как голос наставника, мудрого и сильного духом. Заявление повисло в воздухе.

— Я приношу благодарность, о превосходный, — сказал Бел’гай. — Это беспримерная честь — услышать подобное от...

— И все же ты не сумел постичь, что именно мы ищем.

Открытый упрек. Бел’гай лишился дара речи. Очень странное ощущение для члена водной касты.

— Люди Империума — удивительный вид, — продолжил аун’До. — Они так хотят распространить свои взгляды и обычно более чем готовы говорить о вере в Императора Человечества. Разве ты не ознакомился с архивными материалами по этому предмету?

Будучи одним из небесных, он не опустился до такой бестактности, чтобы согнуть палец, но вопрос все равно уязвил Бел’гая до глубины души.

— Конечно же... — выдавил он.

— Верно, — добавила шас’о Жгучее Сияние. — В бою они выкрикивают свои лозунги при малейшей провокации. Мы находим это забавным. — Она снова отбросила длинную косу, будто отмахиваясь

от надоедливого насекомого. Разумеется, лишь по чистому совпадению она подчеркнула этим, сколько заслужила почетных колец.

— К сожалению, они предпочитают делиться своими догмами в пылу боя, а не в спокойное время, — заметил пор’вре Бел’гай. — В качестве пленников они бывают прискорбно сдержанны.

- Я понимаю это, — сказал аун’До. — Но во многих аспектах наша гостья все еще находится на поле боя, даже сейчас. Чрезвычайно важно разгадать эту загадку, получить ответ, из которого мы сможем делать выводы. Намного важнее, чем любое территориальное достижение или обретение ресурсов. Мы ведем войну слов.

Справа от него пилот кор’вре Дагашей сложила пальцы вместе в жесте подтверждения:

— Они настолько воинственно настроены, что, возможно, просто не видят разницы.

— У тебя были долгие дни на то, чтобы очистить слои внушения и отыскать истину под ними, — напомнил аун’До. — Неужели мы проигрываем эту войну, Бел’гай?

- Начальные работы продвигаются успешно, — ответил он, заставив себя добавить в голос нотку энтузиазма. — Я уже собрал столько материалов, что их можно изучать целую кай’ротаа. Если то, что я узнал, окажется достаточно типичным, это может послужить к великой пользе для Т’ау’ва по всему пространству септов.

- Мы не вправе позволить себе потратить целую кай’ротаа на анализ, пор’вре Бел’гай.

- Я имею в виду, что в будущем я...

- Следует ли мне попросить шас’о Жгучее Сияние добыть еще один образец и назначить на эту задачу другого магистра?

- Я искренне полагаю, что этот образец оптимален, особенно учитывая, что она была свидетельницей аномалии. Захватить столь непредсказуемую

и разрушительную силу, как имперская «святая», означало бы подвергнуть вас серьезной опасности, досточтимый аун. Но доверенная соратница такой личности может дать нам достаточно ценной информации.

— Люди... Они не верят ни в общность, ни даже в самих себя, — сказал аун’До. — И поэтому вынуждены искать некую внешнюю сущность, дабы верить в нее — и чем более возвышенную, тем лучше. Будучи непознаваемой, эта сущность может оставаться непогрешимой, следовательно, их убеждения не подлежат сомнению. Верно ли это рассуждение?

Бел’гай улыбнулся:

— Это многое говорит об их виде, владыка, — то, что они даже не способны доверять тому, что могут понять. Они страшатся зеркала.

— И все же фактор, известный как «вера», безусловно, дает им определенную силу. — На этот раз заговорил Сотрясатель Основ. Плотный, мускулистый делегат тщательно расправлял рукава простой коричневой униформы. Он поднял взгляд на аун’До и развернул свои короткие, но ловкие пальцы в жесте раскрывающегося лотоса. — Наш анализ показывает некоторые интересные выводы касательно психосоматических стимулов, которые обеспечивает индоктринация Имперского кредо.

— И это эмпирические данные?

— Разумеется.

Однако на мгновение Сотрясатель Основ как будто лишился уверенности. Скорее всего, один лишь Бел’гай заметил это, и все-таки даже тень сомнения говорила о многом.

— Но достаточно ли этой информации, чтобы мы могли покинуть эту скорбную юдоль? — Аун’До сморщил длинную ольфакторную щель, пролегающую между глазами, словно боялся почуять ответ.

— К сожалению, нет. Мы искусны во всех формах биологического анализа, но многое еще лежит

за пределами нашего понимания. Согласно нашим расчетам, пленница должна к этому времени уже истощить свои силы и, как результат, утратить высшие функции. Тем не менее она остается в здравом рассудке.

- Это поистине примечательно, — поспешил дополнить Бел’гай, хватаясь за возможность, будто утопающий за веревку. — Исключительно, я бы даже Сказал.

- В таком случае требуются исключительные меры, — сказал аун’До. — Я лично буду присутствовать при следующей фазе изучения.

- Она все еще порой пытается напасть, словно дикое животное, о мудрый, — возразил Бел’гай. — Не будет ли нарушением протокола, если один из аун собственной персоной посетит такой допрос?

Эфирный едва заметно приподнял бровь.

— Мы великодушно считаем людей цивилизованными созданиями, — продолжал Бел’гай. — Полагаем, что их империя обрела свою власть в Галактике благодаря умениям, а не только удаче. Но стоит содрать с них тонкий налет культуры, и они обращаются к животным инстинктам за считаные дни.

Эфирный грустно улыбнулся:

- Когда-то и мы, т’ау, не столь отличались от Них. В темные времена Монт’ау мы позволяли нашей низменной природе взять верх. Если бы не вмешательство моих предшественников из небесной касты, мы погрузились бы в пучины гражданской войны, которая, скорее всего, разорвала бы нашу расу на части. Возможно, нам следует сжалиться над нашей Пленницей, ибо она лишена подобного руководства. В своей дикости и своем отчаянии она не представляет настоящей опасности.

- Рад буду избавить вас от любой опасности, досточтимый аун, если только смогу, — пообещал Бел’гай.

— Она уже усвоила, что не преодолеет силовой щит Сотрясателя Основ. Даже животное способно учиться на своей боли. Ты ведь запрограммировал дронов-наблюдателей так, чтобы ей не давали отдохнуть, я не ошибаюсь?

— Как и всегда.

— Следовательно, наши искусственные помощники примут на себя ее гнев, если таковой последует. Так устроен людской разум. Они вымещают эмоции на том, что к ним ближе всего.

— В том исчезающе маловероятном случае, если силы Империума атакуют нас, — осмелился предположить Бел Тай, — силовое поле, возможно, будет нарушено, и вы подвергнетесь опасности.

— Я целиком и полностью доверяю способностям земной касты. — Аун’До сделал паузу для большей выразительности, а затем продолжил: — И более того, это потенциальное знание стоит даже жизни эфирного.

Аун’До оглядел комнату, не сомневаясь, что всеобщее внимание приковано к нему, но позволяя молчанию усилить свои слова, как свойственно всем истинно одаренным ораторам.

— Насколько я понимаю, человеческая вера распространяется во многом подобно вирусу. Она явно влиятельна, и особенно это заметно в связке со способностями мысленауки — генетического отклонения их вида, как мы знаем. Будучи преподнесенной с достаточным пылом, эта вера пускает корни в умах, словно семя. Часто она воспитывается с детства, чтобы обеспечить ее плодородной почвой для роста. И, поскольку она усиливает сама себя, верующие затем также проповедуют ее. Поколение за поколением концепция распространяется, поглощая целые нации и даже, возможно, планеты.

Бел’гай чувствовал, как растворяется его страх по мере речи эфирного. Если аун действительно собирается следовать этой тактике, его каста жизнен-

но необходима для достижения успеха. Слова могут выигрывать войны прежде, чем те успеют начаться. В конце концов, Шелковые завоевания принесли в Империю Т’ау немало планет Дамоклова залива, причем без единого выстрела.

— И что еще лучше, — добавил аун’До, — там, где наша убежденность в общности и предназначении Т’ау’ва основана на неопровержимых выводах, человеческая вера неуязвима для логики. Это делает ее поистине мощной силой, ибо она устойчива даже в самых тяжелых обстоятельствах. Мы видели это в микрокосме — в том, что узнал пор’вре Бел’гай. Это и есть способ, которым Империум Человечества контролирует галактическую империю миллионов миров.

Никассар Гхорал медленно кивнул, поджав длинные черные губы в согласии, и аун’До продолжил речь:

— Если мы сумеем раскрыть секреты человеческой веры и проповедовать славу Т’ау’ва таким образом, чтобы разжечь в человеческих умах ту же разновидность веры, не сможет ли этот концепт тоже распространиться по человечеству, словно вирус? Не сможет ли наша высшая истина затмить их истину, подобно тому, как более сильный микроскопический организм побеждает более слабых?

— Возможно, — сказал Бел’гай. — Возможно.

— Не сможем ли мы в итоге создать силу, соперничающую с Императором Человечества, распространяя человеческое понимание Т’ау’ва? Гуэ’веса под нашим командованием, которые полностью восприняли понятие Высшего Блага, уже видят его скорее как некую сущность, чем абстрактную концепцию, которая должна направлять их решения.

— Я видела, как они делают идолов, воплощающих Т’ау’ва, — будто варвары, что поклоняются изобретенному ими же божку, — заметила кор’вре ЛАГЯШРЙ

— Если эта система верований распространится достаточно далеко, — сказал аун’До, — если персонификация процветающего Т’ау’ва заменит образ умирающего Императора, не сможем ли мы тогда полностью подорвать их веру? И, сделав так, не сможет ли Т’ау’ва уничтожить Империум изнутри?

Сотрясатель Основ неуверенно пошевелился.

— Как представитель фио на этом совете, — начал он, — должен в первую очередь сказать, что я крайне польщен оказанной честью — услышать столь смелый план продвижения Т’ау’ва. Он гениален, и мне жаль, что я не смогу разделить его даже с моей собственной группой, связанной та’лиссера. Но будет ли мне по праву старшего ученого позволено просить о более... измеримом подходе? — Он сделал жест отброшенных формальностей, нивелируя собственный аргумент, прежде чем эфирный успел хотя бы открыть рот.

— Я расскажу тебе об измеримом, — холодно произнес аун’До. Бел’гай увидел, как Сотрясатель Основ отшатнулся, словно от удара. — Количество миров, которые насчитывает в своем владении Империум, на несколько порядков превосходит таковое в империи Т’ау. Знай же вот что. Это спящий гигант, и если он действительно восстанет, гнев его будет ужасен. Он может даже лишить нас нашей судьбы править звездами.

Бел’гай ощутил, как по коже пробежал холодок. Заявление ауна звучало пугающей правдой.

— Это — факт, который вы не найдете среди публично доступной информации, и этот факт мы, аун, не разглашаем так просто. Он останется в этих стенах. Но здесь, когда перед нами возникло потенциальное решение, необходимо учитывать эту перспективу. Если наши исследования обещают способ противодействия, который сможет ослабить и даже уничтожить колосс Империума, прежде чем он очнется, разве не стоит эта цель жизни? Даже жизни эфирного?

Полная тишина.

Аун’До развернул ладонь в жесте рассудительной оценки:

— Одиночный образец, лишенный надежды на побег и, судя по всему, неспособный к компромиссам, находится под нашим надзором уже пять циклов. Она не может сбежать и подвергается систематической депривации сна. И все же не торгуется и не сдается. Откуда исходит эта сила? Как нам обернуть эту упрямую внутреннюю силу против самих же людей, что так высоко ее ценят?

— Сложно добиться ответов на эти вопросы, — признал Бел’гай.

— Поистине так. И, с учетом масштаба победы, которую сможет одержать Т’ау’ва, если мы раскроем секреты человеческой веры, у меня нет иного выбора, кроме как присоединиться к ее допросу в следующем цикле. Я, несомненно, уважаю искусство твоей касты, пор’вре Бел’гай, но оно явно достигло своих пределов. Возможно, ненависть, которую она ощутит при виде лидера ее заклятых врагов, сможет развязать ей язык.

— Я лишь умоляю вас, — сказал Бел’гай, балансируя между интонациями просителя и уважаемого подчиненного, — дать мне еще один шанс, досточтимый аун. Я одолею фу’ллассо, — он переплел пальцы в жесте заклятого мысленного узла, — и предоставлю вам сотню истин. Это все, о чем я могу просить, и прошу со всей скромностью.

Взгляд аун’До снова упал на него, и тяжесть его власти была столь велика, что Бел’гаю казалось, будто он может сломаться под этим весом.

— Нет.

На другой стороне зала шас’о Жгучее Сияние улыбнулась, сведя ладони вместе в жесте благодарности за явленную мудрость.

— Не бойся, Бел’гай, — сказал аун’До. — Я лично удостоверюсь, что ты добьешься успеха — или же отправишься в ночь с благословением Т’ау’ва.

Изгнание из общества т’ау. Ужаснейшая угроза для того, кто идеально адаптирован для жизни в этом обществе и безнадежно неспособен выжить вне его.

На планете, населенной исключительно безумцами.

УДАРЫ И ВЫПАДЫ

Диск Верховного командования Тсентран

«Бз-з-зт».

Камера уменьшалась. Или нет?

Анархия ощутила, как уносится куда-то ее душа, когда ее сознание пробудилось резким толчком. Она лежала на полу. Адреналин снова пульсировал в венах, горячо, настойчиво, неуместно. Пол комнаты наклонился, она была уверена. Все углы здесь сделали чуть-чуть неправильными, и это сбивало с толку. Она не могла отдохнуть, даже когда ложилась против своей воли. Анархия бессловесно закричала от ярости, заметив, как диски-сервиторы смотрят на нее своими бесстрастными немигающими машинными взглядами. Затем она села, подтянув колени к подбородку.

— Я знаю, что вы делаете, ксеносские ублюдки! — оскалилась она. — Знаю, что вы наблюдаете за мной. Пялитесь на меня через свои пикт-приемники, как идиоты в цирке, через эти свои извращенные интеллекты, которые вы так цените. — Она сжала кулак

и скрипнула зубами. — Но ваша пытка истощением нс сработает. Скоро здесь будут мои сестры. Я могу ждать. Они освободят меня милостью Золотого Трона. И тогда мы увидим, сколько вы сможете выдержать, пока не сломаетесь.

Диафрагма двери в дальнем конце комнаты зашипела, раскрываясь, и за ее раздвинувшимися лепестками появилась фигура.

На сей раз это был не пор’вре Бел’гай, но некто высокий и величественный, одетый в длинную мантию, ниспадающую плавными складками. Его темно-голубая кожа была покрыта морщинами, но возраст лишь добавлял ему авторитета. Ленты, покрытые символами, развевались вокруг него, словно под водой. На его голове не было волос, только ровные линии татуировок, а странная ольфакторная щель, вертикально рассекающая лица всех т’ау, была увенчана ограненным драгоценным камнем, что мерцал в приглушенном свете рубиново-красным.

Лицо новоприбывшего казалось строгим, но в то же время и спокойным. Вероятно, он был планетарным правителем или же кем-то из Верховного командования, только без униформы. Анархия ощутила в этот момент некий трепет. Это был ксеносский лидер, и уже его манера держаться говорила о том, что он обладает огромной властью. За ним вошел Бел’гай, сутулясь и опустив глаза. Сейчас дознаватель походил на побитую собаку.

Анархия позволила себе улыбнуться — совсем немного. Ей все-таки удавалось их допекать. И если ее молитвы о мщении не останутся без ответа, она заставит одного из самых выдающихся их представителей заплатить за то, что они делали с ней.

— Ну, подойди же, — сказала она властному т’ау. — Дай мне тебя разглядеть как следует, разодетое ты насекомое, прежде чем ты сгоришь.

Он остановился у самой границы силового поля.

— Не только водная каста знает ваш примитивный язык, человек. Сестра Анархия, верно? Я понимаю каждое твое слово.

— Ха! — Анархия плюнула в него — слюна испарилась в полете, столкнувшись с полем. Она с легкостью назвала Бел’гаю свое имя. Да, Сестра Битвы всегда ненавидела его, но отказывалась жить в страхе перед тем, что оно означает. — Думаешь, я стану тебя уважать?

— Станешь.

— Анархия с Мантры-Примау, — сказал Бел’гай, — я должен представить тебе Совершенного, аун’До из небесной касты, эфирного владыку этой экспедиции. Он оказывает тебе неизмеримую честь своим присутствием.

— Пусть даже эта честь и окажется подобна алмазам, разбросанным перед крутоксом, — добавил аун’До.

— Значит, ты не оправдал доверия своего хозяина, Бел’гай, — процедила Анархия. — Теперь он явился делать твою работу за тебя. Лучший плетельщик лжи в ваших силах вторжения — против простой воительницы, и все же ты не справился! Что ты думаешь теперь?

Магистр улыбнулся и развел пальцы в стороны, но Анархия чуяла, что его спокойствие — лишь притворство, причем не слишком качественное.

— Действуя вместе, касты становятся сильнее, чем сумма составляющих их частей, а небесная каста — сильнейшая из всех. Это — неизбежная истина.

— Мы раздавим вас всех так или иначе, — ответила она. — И не важно, окажетесь вы вместе или поодиночке. Это — единственная неизбежность, о которой вам стоит тревожиться, будь ты хоть трижды совершенным.

— Как видите, досточтимый аун, наша гостья отличается достаточно незамысловатыми представлениями о Вселенной. Впрочем, от столь примитивной расы трудно ожидать иного.

— Доспехи на ней далеки от примитивных, — заметил аун’До, прищурившись и разглядывая каждую деталь. — Имперская силовая броня, весьма похожая на ту, что носят гуэ’рон’ша. Почему ее не заставили расстаться с ней?

— Соблюдение приличий, о мудрый. Мы забрали ее оружие и шлем, разумеется. Но мы — не варвары.

Двое чужаков переглянулись на кратчайший миг, но Анархия успела это заметить. За этими репликами крылось что-то еще, о чем они не говорили ей.

— Что вам от меня нужно?! — прошипела она.

— Достичь лучшего понимания вашего вида, — сказал аун’До. — Ваша каста воинов-женщин отличается от стандартных гуэ’ла, с которыми мы сталкивались до сих пор.

— Такие, как ты, вызывали определенные... феномены, — добавил Бел’гай. — Они весьма интересуют ауна.

Поистине так. — Аун’До сделал жест, словно поворачивал ключ. — Мы хотели бы видеть вас союзниками на пути к покорению звезд. Но это, похоже, пока еще очень отдаленная возможность.

Анархия с отвращением скривила губы.

— И ты хоть на секунду веришь, будто Адепта Сороритас станут сражаться рядом с ксеносами вроде тебя? Я скорее заключу союз с тиранидским выводком. Во всяком случае, с этими тварями сразу все ясно.

Воинская шутка, — пояснил Бел’гай, будто переводчик. — В некотором роде.

— Несомненно, магистр уже сообщал, что остальные части этой системы осознали, сколь мудро заключить с нашей империей договор.

— Столько раз сообщал, что уже тошнит. Не все из нас способны видеть свет Императора, и ваши дружки-предатели могут рассказать вам об этом. Как вы их называете, ты, болтун? Гва вайса?

— Гуэ’веса, да.

— Они умрут. Все до единого.

Аун’До наклонил голову набок и опустил уголки губ, выражая сомнение:

— Я не был бы так уверен. Их насчитываются десятки миллиардов. Не все твои сородичи настолько самоотверженны, как ты.

— Вы еще увидите. — Анархия улыбнулась акульей усмешкой, чувствуя, как натягивается шрам на верхней губе. Она злилась, и это было хорошо. — Жернова справедливости поворачиваются медленно, но мелют исключительно мелко.

— У нас есть похожее выражение, — заметил аун’До, — хотя и без таких жестоких и кровавых образов.

— «Истина поднимется неизбежно», — процитировал Бел’гай. — Однако не думаю, что эта истина тебе понравится.

Она пожала плечами:

— Посмотрим.

— С чего, скажи на милость, ты так уверена в вашей победе? — рассмеялся Бел’гай. — Даже краткое изучение истории Дамоклова залива показывает, что в схватке между двумя империями т’ау в итоге торжествуют. Но ты, похоже, ничуть не сомневаешься, что вы вернете себе контроль над этой системой, несмотря на все свидетельства обратного.

— Мы преданы Богу-Императору! — выкрикнула Анархия. — Мы — не какая-нибудь бездушная, вечно лезущая всюду раса, что считает всю Галактику питательным диском, на котором можно вырастить свою бессмысленную цивилизацию-плесень. Мы — не какая-нибудь душевная чума, заражающая другие расы ложными надеждами. Однажды взор Терры обратится на вас, и вы все умрете! Вы все сгорите'.

— Вы сами видите, в чем заключаются сложности, — негромко произнес Бел’гай.

— Ничего такого, с чем я не сталкивался бы уже много раз, — ответил аун’До. — Невежество есть

благо, так ведь говорят у вас, людей? Это многое дает понять о вашей системе ценностей.

— Галактика — куда более темное и опасное место, чем ты думаешь, ксеносский идиот.

— Это не так, если свет Т’ау’ва ведет нас. — Он развел пальцы одной руки веером и сделал перед собой такой жест, словно очерчивал радугу. — Истинное счастье обретается только в мудрости, пусть даже это будет означать неудобную правду. Но такая правда может открыть нам Галактику не меньше, чем та, что приятна нам. По-настоящему мудрая душа учится ценить принятие, что исходит из этого.

— Ты слишком быстро готов принять поражение, трус! — бросила Анархия. — Впрочем, вам же лучше, ведь ваша судьба — быть полностью уничтоженными,

— Итак, Имперское кредо рождается из слепого принятия, — сказал Бел’гай. — Выглядит логичным, Низкозатратная стратегия, которая может процветать даже в самых отдаленных локациях.

Аун’До кивнул:

— Предрассудки и страх, сплетенные с обещанием посмертной награды. Это мощное сочетание. И странным образом оно поддерживает само себя. Вы поклоняетесь мертвым?

— Что?! Мы поклоняемся бессмертному Богу-Им-ператору, и лишь Ему одному!

— Твое облачение, — указал Бел’гай на чеканные черепа, украшающие наколенники и нагрудник силовой брони сестры. — Мы заметили некоторое... преобладание, скажем так, изображения человеческого черепа. Должен ли он пугать врагов или же его носителей?

— Мы почитаем мертвых, да, — согласилась Анархия. — Или вы, варвары, относитесь к ним иначе? Или ваши погибшие сородичи — только мясо, которое можно тратить в ваших бессмысленных войнах?

— Мертвые погибают, ибо таков ход вещей, — ответил аун’До. — Их жертва ради Т’ау’ва всегда

отмечена, ей воздают должные почести и затем позволяют раствориться в памяти.

— И вы обвиняете нас в слепоте! Те, кто не учится у погибших, присоединятся к ним не в славе, но в позоре.

— Мы полагаем, что череп — подходящий символ для вашего вида, — сказал Бел’гай. — Ибо вы столь же мрачны. Даже, пожалуй, уже отжили свое. Вы одержимы прошлым и боитесь будущего.

Анархия ощутила, как лицо заливает жаром.

— Это не просто символ. Это — святой облик Бога- Императора. Оскверни его своими словами еще раз, и я клянусь Золотым Троном Терры, что оторву твой собственный череп с твоей шеи, сниму с него кожу и украшу свою броню свежим напоминанием о хрупкости твоей расы.

— Как страшно звучит, — заметил аун’До. — Но ты используешь термин «бессмертный» в интересном контексте. Значит, страх смерти — краеугольный камень вашей веры? Не основана ли она на некоей тщетной надежде обрести вечную жизнь?

— Вы никогда не сможете понять. Мы живем лишь для того, чтобы служить. Это уже достаточная награда.

Бел’гай шагнул вперед:

— Но именно вечность — тот дар, что манит вас и заставляет идти по пути, избранному вашими хозяевами, разве не так?

— Если мы достигнем успеха во имя Его, наши сестры вспомнят нас после смерти. Это — бессмертие, и его нам довольно. Но не потому мы служим Императору.

Тут Анархия ощутила глубокую, пробирающую до костей усталость, и ее веки на секунду опустились. Мысль о золотом свете Священной Терры даровала мгновение благословенного покоя. Она встряхнулась и моргнула, фокусируя взгляд. «Пусть говорят дальше».

— Тогда почему же вы служите? Ради общего блага человечества, возможно?

— В определенном смысле, да.

— Но разве ты не видишь, как эта философия похожа на Т’ау’ва? На наше кредо Высшего Блага?

Анархия покачала головой с разочарованным видом, будто разговаривала со слабоумным:

— Разве вы не понимаете, что мы не совместимы друг с другом? Что выигрыш т’ау — это потеря для человечества, и наоборот?

— Все не так, — серьезно произнес аун’До.

Она длинно вздохнула, прижала кулаки к глазам и с силой потерла их.

— Вы так опасны именно потому, что ваша философия настолько похожа на нашу.

Анархия увидела, как нахмурился Бел’гай. Возможно, это и есть трещина в броне. Общность между их видами, в которую она вонзит клинок слов, погрузит его глубоко, и таким образом сестра сможет купить еще несколько благословенных часов.

— Вы, т’ау, — не орки, которые не ведают логики и ценят лишь грубую силу. Равно вы и не альдари, которые не снисходят до общения с низшими, на их взгляд, расами. Вы... вы — цивилизованны. По-своему. Я слышала, что вы предпочитаете дипломатию.

Бел’гай сделал жест, обращаясь к своему командующему, развернув пальцы, подобно листьям папоротника. Похоже, Анархия сумела зацепить ксеносоз.

— И вы умеете убеждать. В этом-то и заключается ваша истинная опасность. Пока что вы оставались изолированными, и Лорды Терры щадили вас. Прежде они считали вас недостойными их внимания, если вообще знали о вашем существовании. Но теперь мы знаем о вас. После Дамоклова залива. После Дал’ита и Агреллана.

— Бухты Му’гулат, — поправил Бел’гай.

— Он будет зваться Агрелланом снова, когда придет время. Мы знаем, как вы действуете, скользкие

вы трусы. Мы сделали выводы. Мы видели, как вы побеждаете с помощью предательства. Все, начиная с моего звания и выше, получили информацию об этом.

— Это эффективно, — сказал Бел’гай. — Результаты говорят сами за себя.

— Такие завоевания не продержатся долго. Вам придется выжечь нас, выкорчевать до последнего, если вы хотите победить нас. Прежде чем мы сделаем это с вами.

Она заметила, как изменилось лицо аун’До: чуть расширилась ольфакторная щель. Удар достиг цели, даже если и уязвил только его гордость.

— Мы не успокоимся, наглые вы ублюдки, — продолжила она, понизив голос и блеснув глазами. — Вы даже не знаете, с какой силой имеете дело.

— О, мы изучали ваш вид много лет, — возразил аун’До. — Порой это было даже занимательно.

— Вы видели лишь крохотную долю наших возможностей. В этом я уверена. Увидь вы всю правду, вы уже были бы парализованы чистотой вашего страха. Возможно, вы еще не понимаете, но в своем высокомерии вы перешли грань. — Она усмехнулась — усмешкой убийцы. — Надеюсь, вы радуетесь своим жалким достижениям, действительно надеюсь. Потому что, выдвинув свои притязания, вы подписали смертный приговор всей своей расе.

ОГНИ УБЕЖДЕННОСТИ

Северные топи, Мантра-Примау

От вони болотного газа ольфакторная щель Бел'гая дергалась в спазмах, на глазах выступали жгучие слезы. Сморгнув их, он снова окинул взглядом окружающие топи. Поистине, Мантра-Примау была на редкость безысходным местом.

Слава Т’ау’ва, что Жгучее Сияние позволила ему пересечь болота на укрепленной летучей платформе «Волнолома». Укрывшись за мерцающими голубоватыми барьерами силовых щитов, он наблюдал войну своими глазами, как и требовал информационный протокол. С тех пор как Золотой Посланник заложил прецедент много сотен тау'кир назад, для магистров стало традицией в военное время поступать так же. Хотя Бел’гай в глубине души уже сомневался в мудрости этого решения - что толку с одинокого магистра среди касты, взращенной для войны? Он шлепнул себя по шее, прихлопывая очередное насекомое, вонзившее хоботок глубоко в складчатую кожу, и с отвращением поглядел на черно-красное пятно хитина

и темной крови, оставшееся на ладони. В нескольких метрах под диском центральной орудийной установки «Волнолома» скользил через грязь черно-рыжий червь, выискивая добычу. Его чешуйчатое тело было толщиной с самого Бел’гая.

- Ну и место.

- Магистр? - Воины огненной касты вокруг него разом повернулись, маска их шас’вре наклонилась, прямо-таки излучая обеспокоенность. - Вы ранены?

- Нет, шас’вре Да’ичи... — вздохнул Бел’гай. - Меня просто укусило местное насекомое. Но здесь водятся существа похуже паразитов, в этом я уверен. Давайте справимся с нашими задачами здесь как можно быстрее и вернемся.

- Мы вступим в бой во имя Т’ау’ва и сделаем записи этих событий, - сказал Да’ичи. — Как только это будет исполнено, мы вернемся в командный узел и объединимся с другими войсками. Не раньше.

- Шас’вре! — раздался крик с дополнительной платформы. Один из огненных воинов светил вниз фонариком-указкой, обозначая что-то в трясине.

Бел’гай решил держаться рядом с Да’ичи, когда тот двинулся посмотреть, что происходит. Если пор’вре хотел овладеть искусством военного оратора, важной частью умений любого магистра, он должен был испытать настоящую битву хотя бы один раз, увидеть ее и услышать звуки боя.

Разве могли найтись другие причины для того, чтобы он оказался здесь?

- Человеческие трупы, шас’вре, - сказал воин. - Нам не известно ни о каких столкновениях в этой местности.

Бел’гай вытянул шею, заглядывая через потрескивающее силовое поле - передний барьер «Волнолома», - чтобы посмотреть вниз, на поросшую мхом трясину.

- Мы уверены, что они не живые?

- Восковая бледность свидетельствует, что они уже мертвы, — ответил Да’ичи, — и температурные

показатели соответствуют значениям остывающего человеческого трупа. Более того, магистр, у них нет никакого вооружения. Да что там, у них и одежды- то нет.

Он сказал правду: почти обнаженные тела были разбросаны по болоту, застыв в неестественных позах; у некоторых не хватало рук или ног, другие кишели склизкими пиявками. Отсутствие одежды казалось странным, даже тревожным, но оно бледнело рядом с масштабами кибернетических аугментаций. Их грубые механические протезы выглядели пугающе. Одним из самых жутких человеческих свойств была привычка переделывать собственных ненужных сородичей в тупые инструменты - лоботомированные и получавшие всего одну задачу, над которой они и трудились, как рабы, монотонно и без отдыха, до конца своих укороченных жизней.

- Империум, похоже, не слишком ревностно относится к стандартам униформы, - заметил Бел’гай.

Старый трюк водной касты - скрывать беспокойство за сухими шутками. В прошлом он не раз спасался таким образом. Он заставил себя посмотреть снова, чтобы впоследствии точно воспроизвести эту сцену. Большинство трупов в болоте было усеяно непонятными разъемами и портами подключения, их руки заканчивались охапками примитивных электрических проводов.

Но самым странным в этих телах были их шлемы. Тяжелый металлический визор оставлял на виду только пугающую ухмылку разлагающегося человеческого черепа.

- Массовое захоронение... - прошептал Бел’гай, пока «Волнолом» медленно скользил над усеянной трупами трясиной. - Или свалка.

- Домитас.

Слово прозвучало из группки скрюченных деревьев, метрах в пятидесяти вдалеке. Произнесенное четко и властно, оно исходило не из уст т’ау. На мгновение

Бел’гаю показалось, что он различил там силуэт, но тот быстро исчез.

- Засада! - выкрикнул пор’вре. - Тревога!

Стая птиц-пересмешников взвилась над деревьями, крича голосами, похожими на человеческие, и устремляясь в небо. Бел’гай успел заметить размытое движение, и тут же ниоткуда ударил крупнокалиберный снаряд, взорвавшись. Шас’ла Мел’ка рухнул с наблюдательной платформы в фонтане крови.

Трупы в болоте вдруг сели как один в мелкой воде, дергаясь, будто под ударами тока. С чудовищной синхронностью они поднялись, пригнулись, почти опускаясь на четвереньки, а затем бросились вперед, поднимая на бегу тучи брызг. Когда их кибернетические конечности заискрились тускло-зелеными молниями, раздался кошмарный вопль, одновременно механический и биологический.

- Беглый огонь! - скомандовал Да’ичи.

Его огневые команды уже заняли позиции и методично отстреливали ближайших к ним оживших трупов. Заряды импульсных винтовок, попадая в цель, отрывали конечности и оставляли огромные дыры в торсах. Кровь разлеталась облачками мелких капель, ярко-белая кость блестела среди розовой дымки каждого взрыва. Невероятно, но существа словно не чувствовали ран. Они спотыкались, едва не падая, однако продолжали бежать вперед, распахнув рты, полные щербатых зубов.

Из рощи впереди ударили новые пули, взрываясь на мерцающем силовом поле, образующем основную их защиту.

- Стреляйте! - сказал Бел’гай, борясь с паникой, от которой перехватывало горло. - Убейте их, шас'вре!

Позади него раздался вопль ужаса. Одно из существ-трупов, над которыми «Волнолом» уже проплыл, вырвалось из воды, вытянув руки-плети. Оно взмахнуло ими в стороны, и двое огненных воинов едва

успели вскинуть импульсные винтовки, когда оружие вырвали из их пальцев. В треске электричества плети ударили снова, на этот раз обернувшись вокруг самих т’ау. Остро заточенные края оставляли глубокие борозды в плоти и нанокристаллической броне. Запах горящей плоти т’ау смешался с метановой вонью болота.

Шас’вре Да’ичи, подбежав, с силой пнул существо в бок, сталкивая его с края гарнизонной платформы «Волнолома». Оно соскользнуло назад в мелкую воду, но пучок механических щупалец, заменявших ему руки, обвился вокруг шас’ла Маи и утащил ее под воду с собой.

Где-то позади Бел’гая с протяжным скрипом упало дерево, тут же погрузившись в трясину. Что-то громко зажужжало, поднимаясь до пронзительного визга, и к западу упало еще одно дерево. В тумане высилось нечто огромное, но Бел’гай не успевал разглядеть это. Еще одно ужасное существо-труп неслось к ним. Как только батарея примитивных шприцев на его плечах опустошилась, оно прыгнуло на добрых пять метров прямо из воды и приземлилось на дальнем краю «Волнолома». Кошмарное существо душераздирающе закричало и, размахивая плетями, бросилось вперед - к Бел’гаю. Он услышал резкий, бьющий по барабанным перепонкам выстрел рельсовой пушки «Волнолома» и второй взрыв к югу спустя долю микродека. Магистр было решил, что это стреляли в чудовище перед ним, - но нет, оно не останавливалось и обдавало его смрадным дыханием. Кто-то с силой дернул его назад. Прохладный гиперпластек импульсного карабина прижался к его щеке, и ужасная тварь впереди упала, лишившись головы. Горячая жидкость окатила лицо Бел’гая. Желеобразное мозговое вещество, смешанное с искрящимися проводами, медленно стекло по его груди.

- Отойдите к орудийной башне, пор’вре! - прошипел шас’вре Да’ичи. — Пригнитесь и записывайте свое видео. Не вмешивайтесь.

- Как скажете, — ответил он. — Конечно.

Он начал было складывать пальцы в щепоть жестом полного понимания, но передумал и принялся пробираться мимо строя воинов, стреляющих из винтовок, чтобы добраться до низкой стены диска орудийной установки в самой середине «Волнолома».

Над ним высилось основное орудие платформы, торчащее из башни, подобно стреле башенного крана. Оно взвыло и с грохотом ударило вновь.

Бел’гай проследил траекторию выстрела и увидел группу механических гигантов, неуклюже шагающих к ним через болото на ногах-поршнях. К каждому был пристегнут впереди человек с лицом, скрытым капюшоном. Одна из примитивных машин получила прямое попадание из рельсовой пушки и медленно заваливалась назад. Прямо в центре дымилась дыра, пробитая через человеческое тело и находящийся за ним механизм. На мгновение Бел’гай подумал, что легко одетые люди выступают в роли неких гротескных скульптурных украшений, но затем с ужасом понял: именно они и управляют этими приспособлениями.

- Это же бессмысленно, - сказал он, когда машины снова двинулись вперед. Одна из них опустила огромный гудящий цепной клинок на руке, чтобы выпустить струю дымного пламени из огнемета за ней.

- Зачем они так делают?! - недоуменно выкрикнул шас’вре Да’ичи. - Они же без брони и слепы!

Огненный залп машины расплескался по баррикаде силового поля «Волнолома», и шестиугольные ячейки замерцали голубым на фоне оранжево-желтого пламени.

- Стреляйте в пилотов! - приказал Да’ичи. - В тех, что впереди!

Это и не должно иметь смысла, напомнил себе Бел’гай. Сегодня они столкнулись с людьми - расой, которая отбрасывает логику быстрее, чем использованный аккумулятор оружия.

- Применяю метод, - откликнулся один из огненных воинов, чей выстрел угодил прямо в торс «водителя» передней машины. Она - а это была женщина - задергалась в предсмертных судорогах, и машина дернулась вместе с ней, тяжело накренившись вперед и обрушив крутящийся диск своей циркулярной пилы на край платформы «Волнолома». В воздух взлетел фонтан оранжевых искр, и вся система летающих платформ задрожала под ногами Бел’гая, пока умирающая машина не выдернула наконец руку, разворотив металл.

Трое огненных воинов сосредоточились на следующем механизме, и стоило его «водителю» безжизненно повиснуть под выстрелами, как все сооружение замерло. Словно в ответ, из рощи впереди вылетели новые разрывные снаряды, заставив стрелков-т’ау пригнуться, укрываясь за защитой силового поля. Один из них оказался в этот момент между секциями щита - и потерял ногу. Теперь он отчаянно пытался остановить кровь.. Трое вооруженных плетьми существ-трупов снова попытались взобраться на платформу, когда пламя ещё раз облило баррикаду силового поля. Двое были отброшены слаженным огнем команды, укрывшейся за стеной орудийной установки. Взметнулась еще одна струя пламени, и стрелкам пришлось пригнуться и отступить к стене с панелями управления позади ник Дроны орудийной установки осыпали импульсным огнем последнего из ходячих трупов, и он тяжело рухнул.

С запада быстро подходила еще одна машина, топая ногами-поршнями. К этой впереди был прикован цепями каменный саркофаг, изображающий женскую фигуру - массивную и округлую, похожую на небрежно сделанную куклу. Бел’гай видел, как шас’вре Да’ичи попал прямо между глаз скульптуры. Импульсная винтовка произвела не больше эффекта, чем брошенный камень.

Грохоча и звеня висящими цепями, кошмарное изваяние плюнуло огнем через трясину. Оно не попало в «Волнолом», зато метан в болоте загорелся с глухим хлопком взрыва. Пламя распространилось по поверхности маслянистой воды, жадное и стремительное, ищущее новые пятна разлитого топлива. Вскоре пожар подсвечивал всю прогалину, превращая ее в некое адское видение посмертного существования. Хотя «Волнолом» все еще парил на достаточной высоте, защищенный от пламени, удушающий дым и испарения от горящей растительности никак не позволяли воинам прицелиться.

А затем зазвучали боевые кличи. Не дикие животные вопли вроде тех, что издавали безумные существа с плетьми, - громкие ясные человеческие голоса, почти мелодичные в своей гармонии.

- Боже-Император, спаси наши души! Дай нам обрести спасение через кровь!

Бел’гай вскрикнул от страха, когда хлещущие электрические плети перемахнули через периметр «Волнолома» всего в метре от его укрытия. Две из них схватили воина, управляющего турелью орудийной установки, и оторвали ему руку. Кровь забила фонтаном. Его соратник шагнул вперед, высоко поднимая винтовку обеими руками, и выстрелил в упор в одноглазый шлем киборга, взбирающегося на стену.

Существо повисло там, лишившись головы, и только его провода искрили и дергались. Оно было мертво, но кошмарные электрические щупальца извивались, словно все еще живые, не давая подойти к панелям управления главной орудийной системы. Под ними новые кибернетические чудовища восставали из болота и набрасывались на огненных воинов, стоило тем оступиться.

Машина, к которой был прикован саркофаг с кукольным лицом, теперь подошла ближе, и Бел’гай мог видеть ее через клубящийся дым. Да’ичи отважно стоял на ближайшей секции «Волнолома», сжимая винтовку одной рукой, а другой бросая фотонную гранату. Бел’гай успел отвернуться как раз вовремя,

пока взрыв не ослепил его. Но, повернувшись назад, он увидел, что машина даже не замедлилась. С шипением и скрежетом механизмов она приближалась к Да’ичи.

Шас’вре стрелял в поршни на ногах машины, пытаясь обездвижить ее. Одна из ног подломилась, и механизм припал на колено, но был уже чудовищно близко. Он поднял свои циркулярные пилы - одну на уровень головы, другой целясь в живот. Да’ичи предвидел направление ударов и отскочил назад.

Только затем, чтобы встретить взмах двуручного цепного меча, пришедший с другой стороны.

Бел’гай в ужасе смотрел, как коротко остриженная человеческая женщина, увешанная лентами пергамента, вся в крови, вынырнула из клубов дыма. Изогнув мускулистое тело, она широко замахнулась огромным мечом, полным острых зубьев. Жуткое оружие разрубило Да’ичи, разбрызгивая кровь и осколки костей. Верхняя часть отлетела прочь, кувыркаясь, а ноги подогнулись и упали. Женщина завершила прыжок, с глухим ударом приземлившись на платформу. Она оскалилась, пригвоздив Бел’гая взглядом кошки на охоте, только что заметившей добычу. За ней другая такая же поднялась из болотной воды одним плавным движением, точно пловец, выбирающийся из бассейна.

- Защити нас от ксеносов! - выкрикнула первая женщина; в углах ее губ виднелись белые пятнышки пены. - Как и мы защитим собою Трон!

Она бросилась вперед под рев огромного цепного меча. У Бел’гая от ужаса перехватило горло, и в спешке он поскользнулся в кровавой луже. Раненый воин позади него поднял массивный импульсный пистолет и выстрелил в живот первой женщине.

Она согнулась и упала на колени, выронив свое несоразмерное оружие. Цепной меч вгрызся в сплав покрытия орудийной платформы на расстоянии ладони от ног Бел’гая. Содрогаясь, будто живое существо,

клинок кромсал металл, пока не развернулся и не улетел в болото.

Подстреленная воительница зарычала, оскалив окровавленные зубы. В ее глазах горело пламя безумного убийцы. Ее соратница, с которой еще стекала вода, пронеслась мимо, даже не обратив внимания на магистра. Повинуясь инстинкту, Бел’гай хотел было пнуть раненую женщину перед ним, но она схватила его ногу и дернула к себе с ужасной, звериной силой. Бел’гай закричал от боли, когда грязные обломанные ногти впились в плоть его щиколотки, и пнул второй ногой. На сей раз удар достиг цели, и, благодарение Т’ау’ва, женщина разжала хватку. Бел’гай перевернулся на живот и попытался отползти, смутно замечая, как однорукий воин снова наводит поверх его тела импульсный пистолет. Он скорее ощутил, чем услышал пронесшийся над ним выстрел.

- Цель поражена, - сказал воин.

Бел’гай рискнул оглянуться, чтобы увидеть, как обезглавленный труп женщины соскальзывает назад, в трясину. Он обернулся к орудийной установке. Трое воинов отчаянно сражались со второй женщиной. На глазах у пор’вре один из них упал, получив жестокую рану в грудь. Второму огненному воину снесли голову. Третий успел приставить импульсную винтовку к шее женщины и обезглавил ее плазменным залпом.

- Осторожно! - крикнул Бел’гай. - Сзади!

Двое дергающихся чудовищ взбирались на дальний конец платформы. Их электрические плети метнулись вперед, обхватывая и разрывая тела последних двоих воинов, чьи торсы разлетелись в кровавых взрывах. Одно из забрызганных внутренностями существ подняло голову и торжествующе взвыло, а затем обратило свой глухой незрячий шлем прямо на магистра.

Тогда Бел’гай потерял самообладание, и воды скорби подступили к его ольфакторной щели. Порыв горячего ветра пронесся над ним, подхватив окровавленные

ленты его мантии. Он умрет здесь, это очевидно. Сняв с груди записывающее устройство, Бел’гай включил режим автономного передвижения и отпустил крохотный дрон в мутное небо. Устройство отыщет ближайший командный центр, чтобы там сумели сделать выводы из того, что случилось здесь. Чему-то научиться из его гибели.

Он широко развел руки и посмотрел на чудовищ, шагающих к нему по разорванным трупам.

- Если я умру сегодня, пусть будет известно, что это ради дела Т’ау’ва.

Славные слова. Бел’гай надеялся, что дрон успел услышать их.

Шторм плазменного огня рухнул с небес, и горячий ветер превратился в ровный поток воздуха, Дергающиеся существа вдруг заплясали, пронзенные множеством импульсов обжигающей энергии, и наконец замерли. В воздухе повис широкий прямоугольник янтарного света, становящийся все ярче и ближе.

- Благодарение Т’ау’ва... - выдохнул Бел’гай.

К нему спускалась массивная «Косатка», гудя четырьмя мощными моторами на каждом углу корпуса» В раскрытом люке высился эфирный, излучая собой мудрость и силу. Двое его Огненных Клинков расстреливали последних вражеских воинов безжалостными методичными попаданиями в голову. Бел’гай ощутил, как воспаряет его дух. Аун’До, Совершенный, пришел ему на помощь.

- Не бойся! - окликнул его спаситель, и его ясный голос был словно чистое горное озеро для умирающего от жажды. - Твоя команда доблестно погибла, служа Высшему Благу. Записи, которые ты сделал в этом столкновении, будут жизненно важны в грядущие годы. Благодарю за то, что ты показал нам истинное лицо Мантры-Примау.

БелТая накрыло глубокое, всепоглощающее облегчение, смешанное с прекрасным чувством спокойствия. Оно затопило его тело, будто воды медицинской капсулы. Один лишь вид аун’До даровал его душе абсолютное равновесие, изгнав все сомнения.

Магистр уселся прямо на пол, не обращая внимания на лужи крови, внутренности и разбросанные вокруг конечности, и, полностью удовлетворенный, улыбнулся. Здесь, в самом темном и ненавистном углу этого имперского болота, он узрел чудо.

ТОЙ ЖЕ МОНЕТОЙ

Диск Верховного командования Тсентран

«Бз-з-зт».

Сперва она попыталась проигнорировать звук, цепляясь за обрывки сна, расползающиеся клочьями.

«Бз-з-зт».

— Нет.

Чудовищная усталость затапливала Анархию, и ее тело дрожало от отравляющих его продуктов депривации и истощения. Ей едва удавалось протолкнуть связную мысль через туман, поглотивший разум.

«Не слушай. Не слушай этот звук».

Но он не исчезал.

«Бзззззт».

— Трон прокляни все это.

Этот резкий настырный звук. Как же Анархия его ненавидела. И думала, что, даже если ей посчастливится выжить, она будет слышать его в голове до конца своих дней.

Запах в комнате был не менее отвратительным. Эта стерильная чистота заставляла ее чувствовать

себя грязным троглодитом, заполняющим комнату своей едкой животной вонью. Она почти что начала скучать по метановому смраду болот.

Гнев, испытанный при последнем визите ксеносов, придал ей сил. Беседа с ними даже даровала чувство маленькой победы. Чего стоило только увидеть лицо эфирного т’ау, когда она обращала его слова против него же, превращала его логику в ножи отрицания и бросала их назад в это уродливое, рассеченное щелью лицо! Она впервые за последние дни чувствовала себя настолько живой.

А теперь они явились снова. В их тактике не было ничего нового, сколько они ни твердили о прогрессивности своей расы. Они собирались сломать пленницу, день за днем используя против нее требования ее собственного тела, пока не останется ничего.

Анархия опустилась на колени, упершись головой в стену, и начала молитву:

— Боже-Император, о могучий, даруй мне стойкость...

Дверь на дальнем конце комнаты с шипением открылась.

— ...дабы выдержать огни вражды, через которые должна я пройти в этот день, — завершила она. Слова звучали невнятно от усталости, но главным оставался стоящий за ними дух. Она сложила знак аквилы, соединив большие пальцы и развернув остальные на груди. И лишь затем подняла взгляд.

В дверь вошел магистр Бел’гай, на сей раз — впереди своего повелителя. Эфирный же привел с собой, как решила Анархия, некую разновидность почетной стражи. Широкоплечие и необычно мускулистые для т’ау, они держали неимоверно вычурные длинные алебарды. На оружии не было лезвий, но Анархия подозревала, что это не просто церемониальные жезлы. Оба стража были на добрых полторы головы выше огненных воинов, которых она видела

в болотах Мантры-Примау, и они шагали с легкостью и грацией прирожденных бойцов.

— Приветствую тебя, сестра из Империума, — сказал Бел’гай, взмахнув рукой широким жестом, — во имя Т’ау’ва.

— Я вижу... — Анархия тряхнула головой, пытаясь очистить разум. — Вижу, на сей раз ты взял с собой друзей, Совершенный. Хотя они изрядно похожи на охрану. Беспокоишься?

— Это почетная стража, — пояснил Бел’гай, — как и подобает столь высокопоставленному лицу, как аун’До.

— Но в прошлый раз их здесь не было.

— Ты весьма наблюдательна.

— Значит, война идет не так уж хорошо. — Хриплый каркающий смех вырвался из ее горла.

— Война идет так, как мы того желаем, — возразил аун’До, жестом приказав своим стражам встать по обе стороны двери. — Мы диктуем темп и локацию каждого столкновения, как ты знаешь. Следует отметить, что у вас, похоже, нет иных способов перемещения по болотистой местности, кроме как ходить пешком, — мы же способны свободно парить над ней.

Анархия не ответила, изо всех сил стараясь сфокусироваться, пока ее взгляд безвольно скользил по ксеносам. Они расплывались, сливаясь друг с другом.

— Весьма показательно, как вы навязываете свою военную догму любому окружению, каким бы враждебным оно ни было, — сказал аун’До, — вероятно, надеясь, что оно приспособится к вам, а не наоборот. Тебе не кажется, что в этом есть нечто метафорическое?

— Мы завоевываем, а не идем на компромиссы, — выговорила Анархия. Пренебрежительность ксеноса зажгла в ее разуме огонь, выжигающий туман. — Мы стоим, непоколебимые, тогда как вы сгибаетесь при малейшем дуновении ветра. Это метафора силы, что противоположна слабости.

Бел’гай издал странный полузадушенный звук. Сестра Битвы не сразу поняла, что так он смеется.

— Но ты сражаешься с силой природы, Анархия, — сказал т’ау, и его глаза блестели, словно он забавлялся невежеством простофили. — Болоту все равно, идешь ли ты через него или летишь над ним. Нельзя запугать планету.

— Но можно оставаться верным своим принципам, — ответила Анархия. — Истинная сила исходит изнутри или от святой благодати Императора. Не от непостоянства.

Аун’До скорчил гримасу:

— Действительно ли это сила — истощать себя без нужды, сражаться там, где не нужно сражение, упрямо стоять перед безжалостными волнами, пока не утонешь?

— Да! — отрезала Анархия. — Следующий вопрос.

— Тебе никогда не приходило в голову, — начал эфирный, — сколь многого могли бы достичь вместе наши виды? Ты знаешь — вероятно, даже лучше, чем я, — что в Галактике обитает бессчетная тьма враждебных существ. Некоторые, как зеленокожие бе’гел, известные вам как орки, просто не стремятся ни к чему иному, кроме насилия. Их сила — в их биологии, не в философии, и они не способны понять гармонию. Ее нет в них. Даже если они завоюют все пространство, они обратятся друг против друга.

— Наверняка.

— И как долго вы делите звезды с этими существами? Несколько тысяч лет, полагаю.

— Больше.

— Разве не хотели бы вы их уничтожить? Я искренне верю, что этот подвиг нам под силу, если мы объединимся.

— Вы думаете, будто можете уничтожить орков... — вздохнула Анархия. — Значит, вы и вправду ничего не знаете.

— А что насчет И’хэ с Восточной Окраины, Вечно Пожирающих, которых вы называете тиранидами? Подобно виор’ланскому рою-пожирателю, они поглощают все на своем пути, пока от планеты не остается лишь голый камень. Эту расу терзает голод столь неутолимый, что они пожирают даже сам воздух.

Анархия пожала плечами:

— Я кое-что слышала об этих тварях.

— Они поглотили немало ваших миров, верно? Причем в регионе, который вы называете Ультра- мэром и который ваш вид так высоко ценит. Разве вы не можете оценить союзника в сражении против такой силы, хотя бы с наиболее прагматичной точки зрения — как чистый ресурс?

— Мы можем победить их сами. Мы уже побеждали и будем повторять это, пока не останется ничего, Аун’До с печальным взглядом покачал головой:

— Вы недооцениваете подобного врага — себе же на погибель.

— Или это тираниды недооценили человечество. Равно как и вы.

— Как ты можешь говорить подобное, когда, по собственному же признанию, ты лишь кое-что слышала об этих существах?! — поразился Бел’гай. - Как можешь ты быть уверена, что вы одолеете их? Неужели ты не желаешь основывать свои выводы на эмпирических доказательствах?

— Мои выводы основаны на вере. Я знаю, что они истинны.

— Значит, вера — это беспочвенные заявления, Добровольный самообман.

Анархия прищурилась.

— Я знаю, ты видел, что произошло в болотах. — Она указала на диск-сервитор над ней. — Эти автоматоны, которых вы так любите, были там, я видела их. У вас есть записи, запечатлевшие чудеса, которые сотворила святая, чтобы спасти меня. Вы ведь здесь именно поэтому, верно? Вы видели, что может совершить Бог-Император посредством Своих детей, и вы не понимаете этого. И это пожирает вас заживо — хуже, чем любой тиранидский паразит.

Аун’До промолчал.

— Вы не можете этого вынести, да? — продолжила Анархия. — Когда у вас нет ответов на все вопросы. Когда вы не контролируете каждый аспект вашей жизни. Вы притворяетесь, будто у вас есть собственная, хоть и разбавленная, вера, но на самом деле это просто самоуверенность, разве не так? Уверенность, не заслуженная ничем. Раздутая, точно рыба-луна, и лопается так же легко.

Аун’До сохранял на лице спокойствие, но стражи позади него напряженно застыли, трепеща ольфакторными щелями. Очевидно, они не привыкли, чтобы с их владыкой разговаривали в таком тоне. Воодушевленная, Анархия заговорила снова:

— Это жжет, словно кислота, не так ли? Одна мысль о том, что есть нечто большее, чем ваше драгоценное Т’ау’ва, нечто за пределами вашего уютного мирка, нечто, знающее Галактику лучше, чем вы. Вы утверждаете, что способны летать, но Император видит вашу истинную суть, видит, что вы держитесь в воздухе лишь на собственной раздутой гордости. Однажды вы узнаете, что Он позволяет вам возвыситься лишь затем, чтобы Его слуги могли повергнуть вас. Духовно вы все еще заперты в ваших крошечных пещерках, напуганные тем, что лежит за кругом света от костра.

— А что же тогда можно сказать о тебе? — спросил аун’До. — О той, кто столь поглощена обожанием своего мертвого бога, что не может увидеть доказательства перед собственными глазами?

— Я — воин, ничего больше. Но у меня есть то, чего вам никогда не понять. Милость Императора! Для вас подобного не существует. Вы не способны даже помыслить об этом. Но мы, Сороритас, знаем,

что это — истина.

— Все твое существование построено на безосновательной лжи, — сказал Бел’гай. — И мы знаем, что это истина.

— Доказательства существуют, и их можно найти, Но нам они не требуются. Наша вера держится без всяких доказательств. Наша истина превосходит материальный мир и возносит нас к святости.

— Бел’гай, — сказал аун’До. — Досточтимые стражи шас’Уратай, шас’Дар. Оставьте нас пока что. Най’ дите тех верных, которых я направил в крепость в прошлом цикле, и приведите их сюда.

Почетные стражи, скрыв растерянность за сложными жестами, поклонились, положили руки на овальную панель у двери и вышли из комнаты.

Выждав полную минуту после их ухода, аун’До шагнул ближе. Он долго смотрел на Анархию, преж-де чем продолжить.

— Ты говоришь о том, что превосходит матери-альную вселенную. О дополнительном измерении пространства, которое ваш вид называет варпом. Оно каким-то образом связано с мысленной наукой гуэ’ла. Это мы знаем. Именно так вы путешествуете меж звезд. Именно это — источник вашей силы.

— Ошибаешься. Как вы можете так ошибаться?

— Признаёшь ты это или нет — несущественно. До тебя у нас в гостях были куда более информированные члены твоей организации.

— Я только надеюсь, что они плюнули тебе в ли-цо, умирая.

— Итак, это и есть истинная основа вашей веры? Ваша способность манипулировать параллельной реальностью? Из-за этой генетической причуды ваш вид так убежден в своей исключительности?

— Нет... — прошептала Анархия, с силой прижимая кулаки к глазам.

Ничего она не хотела так, как просто упасть, лечь и остаться лежать прямо здесь. Ее мозг подсказывал странные решения. Может быть, диски-сервиторы не

будут издавать звуков, говорил он, если попытаться поспать, пока ксенос находится с ней в одной комнате? Стоит попробовать. Она так бесконечно устала.

— Нет! — повторила она, на сей раз убежденно. — Нет, вера и энергии варпа — не одно и то же. Мы верили бы в Бога-Императора точно так же, если бы имматериума не существовало.

— Поговорим о существах, что приходят оттуда. Обитатели варпа. Они верят в других богов, разве не так?

Анархия покачала головой:

— Они — миф. Ничего больше.

— Вы путешествуете по своей воле через внематериальное пространство, но не верите в существ, живущих там? Ты должна знать о них. Существа, которых мутанты-рулевые вашего вида называют нерожденными.

— Нет никаких нерожденных. — Даже выговорить это слово удалось с трудом. Почему-то оно казалось неправильным. Что-то темное и тревожное угрожало вырваться на поверхность из мглы старых воспоминаний, но Анархия подавила это чувство. — Они — лишь кошмары, выдумки из богохульных писаний безумцев. Ничего больше.

— Вы отрицаете их существование, но в то же время верите, что есть некая бессмертная сущность, что правит звездами вашего родного мира, каким- то образом распространяющая свою защиту на тебя даже сейчас.

— Да, есть, — ответила Анархия, и в ее груди распустился горячий цветок уверенности. — Все именно так, и Он хранит меня. Я чувствую это.

— Тебе не приходило в голову, что этот ваш небесный правитель может быть давно мертв?

— Он не жив и не мертв, — поправила она. — Он вознесся над этими низшими состояниями.

— Как удобно. А случалось ли тебе каким-либо образом наблюдать это бессмертное существо?

— Много раз. Я молюсь Ему каждый день и каждую ночь. Я вижу Его в своих снах.

— И он отвечает тебе?

— Я чувствую Его благоволение. Это почти то же самое.

— Если обращаться к фактам, это весьма различные явления.

— Он говорит через каждого из нас, когда возникает нужда. Он говорит через Своих проповедников и действует через Своих святых.

Тут дверь негромко зазвенела, и овал рядом с ней запульсировал золотом. Аун’До не обратил внимания.

— А эти святые — это члены вашего общества, которые более всего верят в вашего Императора?

— Они — те, кто более всех благословлен Его славой. Они — немногие безупречные, кто воплощает все, что есть доброго в человечестве на службе у Него. Вы, со всеми вашими технологиями, со всем хваленым прогрессом и единством, никогда не сумеете даже приблизиться к их благодати.

— У нас есть собственные выдающиеся личности. Они исполняют ту же роль. Вдохновляют. Помогают сосредоточить усилия. Несут надежду.

— И все же пламя, которое они разжигают, можно задуть одной-единственной неудачей. Вера же вечна, Аун’До улыбнулся:

— Я не был бы так уверен.

Он протянул руку к мерцающему овалу у входа. Раздался легкий звон, и центр двери-диафрагмы стал прозрачным. Анархия увидела Бел’гая, который стоял по другую сторону, сплетя пальцы.

— Прибыли ли на диск наши другие гости? — спросил аун’До.

— Да, — ответил магистр, и его голос звучал так ясно, будто он был с ними в комнате. — Их проводят прямо сюда, как вы и просили.

Анархия скривила губы:

— Используйте сколько угодно разных голосов, сколько угодно ложных истин. Пытайте меня, если захотите. Пытайте других передо мной, если придется. Я ни на йоту не изменю своих взглядов. Вам не подточить мою истину.

— Просто расскажи нам о механизме вашей силы, Анархия с Мантры-Примау, и ты сможешь поспать. Все настолько просто.

— Я скажу тебе, что ты — фальшивка, — выговорила она. Нельзя было прислушиваться к его предложению отдохнуть, даже на мгновение, иначе все пропало. — Правитель, удерживающий свой народ в рабстве умными словами и хитрыми делами. Но в тебе нет никакой настоящей силы.

— Неужели?

— Ты можешь вдохновить свой народ, несомненно. Ведь к тебе относятся с таким почтением. Но это — пустое вдохновение. Заемная доблесть, взятая из силы тех, кто ниже тебя.

Аун’До рассмеялся, блестя белыми зубами в рассеянном свете.

— Без своих красивых слов ты — ничто! — прошипела Анархия. — Просто кости и кожа. А скоро, когда мои сестры наконец доберутся до меня, не останется и этого.

— Кости и кожа? Смелые слова для той, кто поклоняется трупу.

— Сила Бога-Императора — в Его душе, — ответила она, складывая знак аквилы, словно возвращаясь к молитве. — Его свет сияет по всей Галактике, ведя детей Его сквозь тьму.

Анархия ощутила, будто солнечная вспышка полыхнула в ее разуме, даруя красноречие и силу духа. Опустошенная, истощенная, она говорила теперь не как воин, но как священник на проповеди, и это казалось правильным. Сестра Битвы заметила, как Бел’гай привлек внимание своего повелителя, постучав по груди согнутым пальцем. Аун’До наклонил голову набок. Он открыл дверь-диафрагму взмахом руки, впуская внутрь магистра водной касты, и вновь перевел взгляд на Анархию.

— Что же до прочих из нас, — сказала она, — то мы сражаемся. Наши лидеры сражаются тоже, и они сильнее, чем любой из нас. Я видела, как моя ка- нонисса прорубила себе путь через голову амбулла, пусть ей и потребовалось для этого шесть ударов. Я видела, как святая Никсия отсекает руки и ноги вашим летучим дредноутам, паря в воздухе на столбе пламени. Наши лидеры — лучшие из нас, и они ежедневно рискуют жизнями, дабы не предавать свои убеждения. Может ли ваша раса сказать то же о себе?

— Без сомнений, — ответил Бел’гай. — Аун’До сражался в том же столкновении, где был и я, против полумертвых чудовищ, которых вы сгоняете в штурмовые отряды. Как вы можете называть себя цивилизованными, если обходитесь со своими же сородичами так же неуважительно, как с пулей?

— Все они — грешники и преступники. Они обретают искупление через смерть в бою. А твой возлюбленный лидер и пальцем не шевельнул против них.

Лицо Бел’гая исказилось:

— Откуда ты можешь это знать?

— Я была там.

— Довольно, — уронил аун’До.

Он сделал короткий жест, и силовое поле между ними потемнело.

ПОСЛЕ СВЯТОЙ

Северные топи

Ее сестры лежали вокруг нее, мертвые, разорванные и искромсанные, но никогда еще Анархия не чувствовала себя настолько живой.

Святая дева Мечей. Анархия видела ее свет - на одну блаженную минуту. Она узрела смертоносные чудеса, сотворенные на острие меча. Это было оправданием всему, во что она всегда верила. Хотя не то чтобы ей когда-либо требовалось оправдание.

Адреналиновый дрожащий пульс битвы еще не отпустил ее. На востоке Анархия заметила проблеск света. Воздушный флот т’ау надвигался. Они будут здесь через минуту, может быть, через две.

Огромная печаль примешалась к ее ликованию, когда она опустила взгляд на рассеченный пополам труп Палатос, уже наполовину погрузившийся в болотные воды. Искалеченное тело Инистары рядом уже затонуло полностью, и только цепочка пузырей отмечала место ее преждевременной кончины.

Не было времени для подобающих похорон. Не было времени для почестей.

- Простите меня, сестры... - прошептала Анархия. - Вы погибли, служа Ему, и вам воздадут должное в свой срок.

К северу, за рощицей скрюченных деревьев, открывалась еще одна прогалина. За ней находилась следующая зона ловушек - не так уж и далеко, на самом деле. Во всяком случае, здесь можно было найти укрытие.

И если Бог-Император не оставил ее, в этих мелких водах хранится оружие, с которым не сравнится ни одно другое.

Анархия, перейдя на бег, двинулась к деревьям. Она миновала скрытую ракетную установку, которая запустилась слишком поздно и швырнула свои заряды куда попало - на практике они оказались почти бесполезны. Хлюпая мимо, она увидела, что запирающие печати заросли водорослями и мхом, а между ними в плотных нитях паутины висят скелетики болотных мышей. Она от всей души пнула неудачливое устройство.

- Немного же с тебя было толку. - В ответ послышались едва различимые щелчки и гул где-то глубоко внутри механизма. - Прошу, любовью Императора заклинаю. Пусть в следующий раз эти ракеты сработают как надо.

Сервомоторы брони несли Сестру Битвы вперед в ровном, размеренном темпе. Она ускорила бег - гул моторов летающих машин т’ау на краю слуха становится громче. К ее облегчению, они прошли мимо ее позиции и затихли вновь, но огни в тумане впереди по-прежнему никуда не делись.

Вглядевшись, между двумя деревьями Анархия различила над болотной водой размытую белую полосу, со слабым голубоватым сиянием по верхнему краю. В середине конструкции находились диск и что-то похожее на башню, торчащую из его центра. Из-под

диска исходил мягкий рассеянный свет. Все сооружение медленно двигалось, паря над трясиной вопреки всякой логике. Какая-то разновидность антигравитационной платформы, судя по всему. В отсутствие пригодных для обороны позиций т’ау попросту подогнали собственные укрепления.

Анархия продвинулась чуть дальше среди деревьев под галдеж пересмешников, возмущенных вторжением в их гнездовья. К огромному своему облегчению, теперь она видела, что болото за рощей усеяно бледными телами, которые распростерлись в воде, будто мертвые.

Что-то большое зашелестело в ветвях наверху. Она резко обернулась, вскидывая штормболтер в направлении звука. Киберхерувим смотрел вниз. Череп, заменявший ему лицо, резко контрастировал с пухлой бледной плотью, выращенной в инкубаторе.

- Здравствуй, маленький ангел, - сказала Анархия. - Добрая встреча.

Правый глаз существа - мерцающая глазница, обрамленная по кругу инфорунами, - вспыхнул красным. Сестра Битвы ощутила мгновенное тепло, когда пара рубиновых лазеров прошлась по ее лицу.

- Донтаре, Анархия, - произнес херувим. Искаженный бас до странности не сочетался с крохотным телом. - Старшая сестра воздаятельниц.

- Extremis deo - отозвалась она. - Если хочешь что-то открыть мне, поторопись.

- Vox numinous принят. Подтверждение кровью.

Херувим вытянул коротенький палец, словно указывая на ее горло. Последняя фаланга откинулась, открывая иглу, блестящую в сумерках. Внутри была стеклянная трубочка не толще оптического провода.

Анархия отстегнула латную перчатку, сунула ее под мышку и прижала большой палец к игле. Едва

ощутимый укол боли — и стеклянная трубочка наполнилась кровью.

- Благословенны будут хранящие истинную веру! - пророкотал херувим.

- Благословенны. А теперь поспеши.

Сервитор-дитя содрогнулся, и откуда-то из его горла послышался стучащий звук. Рот распахнулся пугающе широко, и из горизонтальной щели внутри медленно выползла полоска пергамента. По краям полоски тянулась перфорация в виде крохотных цветков флер-де-лис, и прихотливые буквы надписи становились все лучше видны по мере того, как шестеренки двигали пергамент вперед.

С растущим нетерпением Анархия смотрела, как расплавленный красный воск закапал из резервуара, скрытого в нёбе херувима. Прерывистый стук прекратился, и сервитор вытянул длинный черный язык, больше похожий на пластикового угря, чем на естественный орган. Язык изогнулся вперед и, перевернувшись, с легким шипением прижался концом к горячему воску. Киберхерувим двинул челюстью, и пергамент вместе с печатью, украшенной аквилой, скользнул вперед.

Анархия оторвала полоску, используя заботливо подставленные зубы сервитора.

- Спасибо, маленький ангел, - сказала она, изучая еще влажную печать чистоты.

Одно-единственное слово на высоком готике. Для нее оно означало надежду.

Там, над трясиной, патруль т’ау на своей летучей платформе уже подобрался опасно близко. К югу шум моторов воздушного флота стих до едва слышного гула. Укрывшись за почерневшим стволом и вытянув шею, Анархия могла разглядеть самый большой из кораблей - транспорт с четырьмя двигателями и открытым задним люком. В нем, будто наблюдая за Сестрой Битвы, стояла высокая фигура в мантии, развевающейся на ветру. По бокам ее окружали массивные

солдаты, похожие на воинов огненной касты. Но пока что они держались в отдалении. И, если они не намерены были вмешиваться, Анархия не собиралась пренебрегать этой крохотной милостью судьбы.

Теперь патруль был всего в пятидесяти метрах, даже меньше.

- Давайте, подходите... - процедила она. - Дайте волю своему любопытству.

Она увидела, как зажглись руны, обозначающие контакт, сбоку на дисплее ее шлема, и улыбнулась. Покаянный ударный отряд из центра Веритас, судя по всему, посланный в качестве подкрепления. Если правильно рассчитать время, ловушку еще можно захлопнуть.

Сейчас Анархия различала на платформе ксеносов - невысоких, в белой броне. Двое из них указывали на аркофлагеллянтов в воде, так похожих на трупы. Летающая платформа проскользила над первыми из лежащих. Несомненно, т’ау желали разглядеть их поближе.

Скоро, очень скоро их желание исполнится.

- Domitas! - произнесла Анархия как можно громче и четче, вскидывая к плечу штормболтер.

Прогалина взорвалась безумием.

ИСТИННО ВЕРУЮЩИЕ

Диск Верховного командования Тсентран

«Бз-з-зт».

— Боже-Император, смилуйся!

Анархия с трудом открыла слипшиеся веки, перекатилась и встала на четвереньки. Она успела поспать минут пять, не больше, — как раз достаточно, чтобы ее организм начал отключаться, прежде чем ее снова безжалостно разбудили. На этот раз ди- ски-сервиторы подобрались к ней ближе. Похоже, потому, что сначала не сумели поднять ее, даже повысив громкость до максимума. Впрочем, они уже удалились на безопасное расстояние. Сейчас идея прыгнуть за ними казалась до смешного самонадеянной. Ее сил хватало лишь на то, чтобы сесть прямо. Последнее, что Анархия помнила, — как она кричала на ксеносов, а их лица расплывались перед ее глазами. Потом она упала, резко и тяжело. Ее тело содрогалось, поддаваясь, наполовину заснув еще прежде, чем рухнуть на пол. Чего бы только она не отдала за дозу стимулятора! Даже мысль об этом была лишь реликтом прошлой жизни; даже воспоминания, погребенные под плитой того времени, что она провела в рядах Адепта Сороритас, казались больше похожими на сон. Но все же те дни никуда не исчезли, и химия ее мозга прекрасно помнила их.

Расфокусированным зрением Анархия заметила что-то по ту сторону силового поля. Там стояло несколько фигур, полускрытых за мерцанием бесплотной стены ее тюрьмы. Без сомнений, они захотят сразиться снова. Вцепиться в ее разум, ее душу, вытащить все секреты, какие только смогут. Она прищурилась, протерла глаза и посмотрела снова. Не все силуэты за силовым полем принадлежали т’ау. Два выглядели очень похожими на человеческие.

Анархия резко вскочила. Сердце колотилось. Неужели наконец пришло ее избавление? Неужели ее освободят?

Затем она разглядела их как следует.

Первой была плотная женщина средних лет, с асимметричной короткой стрижкой и извилистым шрамом на подбородке. Она носила свободную мантию. На правом плече красовался массивный наплечник, явно подражающий броне огненной касты — и не сочетающийся с маленьким бордово-синим наплечником на другой стороне.

Ее сопровождал юноша, стройный и темнокожий, проживший, пожалуй, не больше двадцати зим. Он держался так, словно ожидал нападения, нервно дергаясь и слезящимися глазами поглядывая на эфирного, почетную стражу и магистра, стоящих у двери. Он тоже носил огромный наплечник, странно скошенный. Пожалуй, они могли быть матерью и сыном. Во всяком случае, именно так казалось Анархии.

— Итак, ты наконец проснулась, — сказал аун’До. — Мы хотим предоставить тебе новую перспективу для рассуждений. Очевидно, что, какими бы обоснованными ни были наши аргументы, твои предрассудки так глубоки, что ты отвергаешь их немедля.

Возможно, свидетельства твоих сородичей окажутся более убедительными.

Эфирный повернулся и, открыв диафрагму двери, вышел в сопровождении своих стражей. Конечно, они станут наблюдать за ней отдаленно, но хотят дать пленнице иллюзию приватности, пока она будет разбираться с предателями, которых они привели говорить вместо себя.

К горлу Анархии поднялся ком. Она прищурилась, понимая, что за люди стоят перед ней. Гуэ’веса, называл их Бел’гай. Он переводил этот термин как «люди- помощники». От таких эвфемизмов ее тошнило.

— Привет, — сказала женщина. — Извини, что так получается.

— Вы — предатели, как своей расы, так и своей веры. И, судя по вашему виду, вы ничуть об этом не жалеете.

— Нет, дорогая, — ответила женщина и уселась, скрестив ноги, на пол примерно в метре от лица Анархии. — Мне правда жаль, что они держат тебя в таких условиях. Они не могут заставить себя дойти до настоящих пыток, конечно. Им невыносимо думать о себе иначе, чем о крайне цивилизованной расе. Но, думаю, они достигают той же цели, лишая тебя сна.

Сестра Битвы кивнула. Странные эмоции клубились в ее душе. Глаза защипало, и она крепко зажмурилась.

— Я — Верисимиль, — представилась женщина. — Это — Джодрелл. А ты, как я понимаю, Анархия.

— Серьезно? Верисимиль? «Правдоподобие»? Не самое подходящее имя для той, кто рабски служит лжецам и ворам. — Анархия хотела вложить в эти слова злость и презрение, но почему-то ей не удалось.

— Я и сама часто размышляю над этим, — сказала Верисимиль. — В детстве я свое имя ненавидела. Никто не может заставить тебя ни говорить правду, ни прислушиваться к ней.

— Особенно если она соткана из ненавистной лжи.

— Ты не хочешь этого слышать, но в их утверждениях все же есть доля истины.

Анархия только тряхнула головой: она слишком устала, чтобы сопротивляться.

— Я тоже ненавидела их, когда они впервые пришли на Мантру-Примау. Так легко презирать привилегированных, когда ты не можешь выбраться из грязи. Что они о себе возомнили, высаживаясь на планету за спинами Арбитрес, с их чистенькими мантиями и изящными корабликами? Если бы не Джодрелл, думаю, я бы ненавидела их до сих пор.

— Значит, это он предатель, а ты просто последовала его примеру.

— Он был очень болен, когда они пришли, — пояснила Верисимиль. — Среди низших классов эту болезнь знают как костежорку. Медике называл ее «оссеус маледиктум». Она начинается как недостаток нужных веществ, но потом становится все хуже... — Она покачала головой. — Он был сломан, снаружи и внутри.

— Империум страдает от тысячи недугов, — сказала Анархия, — но ни один из них не отвратителен так, как предательство.

— Это не твои слова, дорогая, — заметила Верисимиль. — Я же вижу. Эти слова вбили в тебя еще в юности, как и много-много других.

Анархия не знала, что ей ответить.

— И вот к нам явились т’ау на своих изящных кораблях. Первыми были купцы, и их слова изливались, точно фонтаны. Мы встретили их оружием. Ограбили их грузовые трюмы, полные высококачественных пайков, стерилизационных жезлов и медикаментов. Если бы не жадность и хаос грабежа в тот день, думаю, мы бы и растерзали их, прямо на месте. Но они ускользнули в общем беспорядке. Наверное, они отлично знали, что произойдет.

— Вы должны были убить их немедля, как требует того Бог-Император.

— Возможно. И тем не менее довольно скоро они вернулись. Может, недели через две после первого раза. На этот раз они взяли с собой вооруженную охрану, и мы не стали нападать. Они хотели торговать, говорили они. О, как мы втайне смеялись, когда выяснили, что нужно этим чужацким недоумкам!

Анархия невольно подняла бровь.

— Кирпичи, дорогая. Кирпичи, сделанные из обычной грязи, обожженные на солнце. Они говорили, что это как-то связано с уникальным химическим составом планеты, а мы достаточно отчаялись — или были достаточно глупы, — чтобы поверить им. В обмен они предлагали нам лекарства. На этот раз куда более продвинутые и с четкими инструкциями на низком готике. У них были паллиативные средства от солнцежога, от лихорадки и — как ты уже наверняка догадалась — от костежорки. О, в тот год мы заготовили много кирпичей! В промышленных зонах не заметят пропажу нескольких тонн, говорили мы себе. Это стоило того, чтобы обыграть ксеносов. Стоило того, чтобы забрать у них их сокровища, нарушить планы их империи, не потеряв ни единой жизни.

— Им вовсе ни к чему были ваши кирпичи.

— Да. Их цель была не в торговле, но в том, чтобы их увидели. Конечно, вначале их ненавидели, но затем они стали лишь раздражать, а потом и вовсе потеряли значение. А мы, получая медикаменты, постепенно перестали об этом задумываться. Джодрелл становился крепче с каждой неделей, так что я с радостью закрывала глаза.

— Соучастие через молчание, — сказала Анархия. — Я хорошо знаю о подобном.

— Сначала — да. Потом, когда зазвучали голоса против них, я обнаружила, что борюсь за их право остаться. Удивительно, что любовь к больному ребенку может сделать с приоритетами.

— Он все еще зависит от их медикаментов?

— Нет! — с неожиданным воодушевлением вмешался Джодрелл. — Со мной все в порядке. Они мне больше не нужны.

— Он прав, — подтвердила Верисимиль. — В том- то и дело.

— Что ж, я за вас рада.

— Подумай об этом. Если бы т’ау в самом деле были так коварны, как говорят проповедники, если бы они были так хитры и вероломны, как утверждают писания, тогда они бы остановились на паллиативных средствах. Они держали бы моего сына на крючке — а вместе с ним и меня. Но он исцелен. Полностью и навсегда.

Анархия нахмурилась, начиная понимать.

— Именно это и убедило меня, что они могут быть настоящими союзниками, что они стремятся возвышать, а не подавлять. Посмотри на него. — Верисимиль указала на юношу, который отшатнулся, а затем неубедительно изобразил улыбку. — Теперь он может обогнать разъяренного грокса.

— Но не ксеносскую делегацию.

Джодрелл бросил на нее яростный взгляд, но Ве-рисимиль рассмеялась — переливчатым прелестным смехом, ярко блестя глазами среди сетки морщинок. Этот звук пронзил Анархию печалью до самых костей. Ей вдруг показалось, что она все отдала бы, чтобы тоже так посмеяться. Уйти вместе с ними и познать счастье. Стать частью их семьи, может быть, и начать новую жизнь. Что же в этом плохого?

— Ах, девочка, хотела бы я обнять тебя и пообещать, что все будет хорошо! Тебе нужно только найти немного гибкости в твоем суровом, яростном сердце. Все, кто торговал с ними, сумели ее отыскать. — Верисимиль наклонилась вперед, и ее взгляд внезапно стал очень настойчивым и искренним. — Они продвинули медицинскую науку на Мантре-Терцау до такой степени, что это полностью изменило парадигму.

— Значит, вы все исцелены.

— Да. И они перестали покупать кирпичи, кстати.

— Ну еще бы. Зачем им это? Они уже обманули вас.

— Теперь между нами нет никакого обмана. Мы просто сосуществуем. Те из жителей бывших наших трущоб, кто обладает воинским духом, теперь сражаются рядом с ними против орочьих налетчиков, которые все еще продолжают свои нападения, безмозглые твари. Ты ведь знаешь орков, я полагаю? — Она провела пальцем по уродливому шраму, что тянулся вдоль подбородка. — Сантиметров пять ниже, и тебе пришлось бы говорить с одним только Джодреллом. А он не самый вдохновенный собеседник.

Юноша нахмурился, надув щеки.

— Да, — сказала Анархия. — Я знаю об орках.

— Зеленокожие ничему не учатся, — продолжила Верисимиль. — Но в последних набегах их встретили не кое-как собранное ополчение и нищие Силы планетарной обороны, а хорошо мотивированное, хорошо вооруженное и очень мобильное сопротивление. И куда чаще случается так, что мы убиваем их задолго до того, как они подойдут на дистанцию поражения своего оружия. Технологии т’ау, смешанные с человеческой яростью, — страшная сила.

Джодрелл кивнул и, встретившись с Анархией взглядом, снова уставился в пол.

— Меня это не волнует, — сказала Сестра Битвы. Она чувствовала раскаленный нож гнева в своей душе и полоснула этим ножом по разуму, вскрывая свежие раны. — Т’ау убили моих сестер там, в болотах. Моих друзей. Они осквернили священные места моего ордена своим присутствием. Они принесли войну на планету, что намного священней для Империума, чем Терцау.

Женщина прищурилась, надменно глядя на нее:

— Я прекрасно знаю о месте моей планеты в иерархии системы Мантры.

— Неужели ты не понимаешь?! — Едва не крича на женщину-гуэ’веса, Анархия вскочила. — Они убили бы тебя, не моргнув глазом, будь им это выгодно!

Джордрелл вновь кивнул, на этот раз чуть заметно: — Она права. Убили бы.

— Возможно, — ответила Верисимиль, бросив на юношу косой взгляд. — Но я не предлагаю тебе избавиться от ненависти, дорогуша. Судя по всему, именно она поддерживает тебя. Просто возьми от них то, что сумеешь, и отдай им в обмен как можно меньше.

Анархия молчала, тяжело дыша.

— Скажи то, что они хотят услышать, милая моя. Расскажи им о своей вере достаточно, чтобы тебе дали немного поспать. Они ведь все равно ничего не поймут. Может быть, ты даже сумеешь приблизиться к некоему равновесию в отношении к ним и к следующему разу станешь сильнее.

Сила. Ее оставалось так мало.

— Вероятно, они и вовсе тебя отпустят, когда поймут, что твоя вера — не то, что можно повторить. Ее можно только чувствовать своим сердцем. Своей душой.

— Пока я нахожусь по эту сторону могилы, они не отпустят меня. Они ненавидят меня не меньше, чем я их. И я не стану такой, как ты, какой бы искренней ты ни казалась. Ты — еретичка! — Лицо Анархии исказилось, ее ярость прорвалась на поверхность, выплескиваясь ненавистью и разочарованием. — Предательница Трона! Предательницей именую тебя, и да проклянет Бог-Император твое имя! Варп да поглотит вас всех! Император спасет меня! Я — орудие воли Его!

Женщина помрачнела, и надежда в ее глазах сменилась скорбью.

— Тогда, пусть мне и больно говорить это, ты умрешь, как животное в клетке.

Где-то в болотах, километрах в шестнадцати, неисправная ракетная установка на месте засады Анархии наконец перестала гудеть и щелкать. Она издала

глухой удар изнутри, затем задрожала с низким гулом, от которого все поросшее мхом сооружение завибрировало, распространяя круги ряби по воде.

Пусковая установка заскрежетала, словно перемалывая камни в чудовищных жерновах где-то глубоко под поверхностью. Скрипнули металлические петли, и трубы в недрах механизма, скрытые столетиями под пылью и грязью, отозвались приглушенными аккордами. Они были бы уместны в соборе, а не среди болотной трясины, и их почти заглушало жужжание насекомых, но все же звуки сохраняли мелодичность. Будто выдернутые невидимой рукой, все оставшиеся останавливающие стержни на когитаторе установки резко выскочили наружу. Лампочки мигнули, одна за другой загораясь зеленым, и наконец вспыхнула руна, подписанная «Воке Деи». Установка кашлянула раз, другой, а затем, распугав грохотом стаи пересмешников на пару километров во все стороны, запустила свои крушащие крепости боеголовки высоко в небо.

Сперва ракеты неспешно поднимались на дымных колоннах, словно джинны, выпущенные из древнего заточения. Но к тому времени, как они достигли вершины своей параболической траектории, они набрали полную скорость. Развернувшись над болотом, снаряды нырнули вниз со смертельной целеустремленностью.

Четыре из них взорвалось посреди трясины, взметнув огромные фонтаны грязной воды. Три полетело к командному диску т’ау, находившемуся в нескольких километрах от пусковой установки. Две детонировало на силовом поле штаб-квартиры ксеносов с такой силой, что и сами они, и поле были разрушены высвобожденной энергией в один ослепительный миг.

Одна ракета избежала уничтожения.

ВОЗМЕЗДИЕ

Диск Верховного командования Тсентран

Раздался глухой удар, и вся комната погрузилась во тьму.

Анархия вскочила и бросилась вперед в мгновение ока. Отчасти она все еще ожидала, что ее швырнет назад чудовищным парализующим силовым полем, но колебания были погребены под десятилетиями тренировок: двигаться, действовать, жечь, убивать. Она услышала мрачный, пугающий смех и, лишь когда свет мигнул и зажегся вновь, поняла, что этот смех исходил из ее собственного горла.

Дверь в дальнем конце комнаты зазвенела, раздвигая свои лепестки. Внутрь хлынул свет, и один из почетных стражей эфирного шагнул через порог, пока второй преграждал выход. Джодрелл все равно попытался пробраться мимо него. Страж оттолкнул юношу — так, что тот ударился головой о стену и, шатаясь, попятился.

Это был шанс, которого ждала Анархия. Она пригнулась, нырнув под вытянутой алебардой первого т’ау, и атаковала его, резким взмахом закованного в броню локтя превратив его челюсть в месиво зубов и плоти. Колено врезалось ей в бок, заставив качнуться в сторону, но она быстро опомнилась и ударом кулака раздробила глазницу стража, надежно уложив его.

Что-то дернуло ее назад — резко, позволив второму стражу-т’ау размахнуться своим странным оружием и обрушить его по диагонали. Она вскинула поврежденную руку, отражая удар, и электричество искрами затрещало от столкновения. Ее разум горел яростной слепящей болью.

— Перестань! — крикнула Верисимиль. — Остановись, Анархия! Ты все уничтожишь!

Но это не заботило воительницу. Здесь и сейчас она намеревалась пробудить силы хаоса, которым противостояло сестринство и которые олицетворяло ее имя, так не любимое ею прежде. О, что за прекрасное и ужасное безумие она освободит!

Джодрелл предупреждающе закричал. Анархия очнулась как раз вовремя, чтобы успеть прыгнуть назад, едва увернувшись от взмаха огромной алебарды, целящей ей в голову. Высокий воин наступал, не останавливаясь. Она уклонилась от следующего взмаха, обхватила оружие здоровой рукой и развернулась, впечатав пинок в боковую сторону шеи врага. Удар отозвался приятным хрустом, усиленный мощью брони, запустившейся теперь на полную.

Страж пошатнулся, его глаза заморгали, закрываясь. Не упустив шанса, Джодрелл схватил его поперек пояса и повалил на пол.

Алебарда в ограниченном пространстве. Только т’ау могли до этого додуматься.

Анархия закружилась, прыгая, выбираясь из путаницы рук и ног, — упавший т’ау придавил Джодрелла, тяжело рухнув сверху. Не было времени помогать юноше. Вместо этого она схватила второго почетного

стража за прядь на макушке, резко дернув голову бесчувственного ксеноса так, что она ударилась об овальную панель доступа. Его дыхание затуманило сенсор панели, и дверь со звоном открылась. Анархия инстинктивно пригнулась, и залп из импульсных винтовок, пролетев мимо нее, попал в Вериси- миль. Женщина закричала, тщетно пытаясь отползти в укрытие. Еще два выстрела отыскали ее, и она умерла, бормоча бессвязные слоги. Анархия ощутила, как что-то врезалось ей в бок, и качнулась вперед, прежде чем поняла, что упустила из виду дронов- охранников, теперь снижающихся к ней. Закричав от натуги, она схватила стража за воротник, подтянула его тело к себе и прикрылась им от новых импульсных залпов, сыпавшихся под острым углом. Щит из трупа принял на себя три из четырех выстрелов. Последний прожег ее щиколотку.

«Двигайся. Двигайся или умрешь».

Джодрелл тем временем вскочил и прыгнул за одним из дронов, обхватив мигающий люменами диск и вцепившись в него, точно утопающий — в последний обломок дерева. Второй дрон повернулся и выстрелил в него, но юноша сумел увернуться.

— Боже-Император... — выдохнула Анархия. — Дай мне силы закончить это.

Она рванулась вперед, вскинув руки над головой, и, преодолевая отчаянную боль в щиколотке, побрела по коридору. Один из троих огненных воинов в дальнем конце швырнул дисковидную гранату, но Сестра Битвы заметила бросок и отбила снаряд с такой силой, что тот взорвался между т’ау во вспышке ослепительного света.

Оказавшись среди них мгновение спустя, Анархия пнула в живот одного и разбила лицо другому его же винтовкой. Третий не надел шлема, и она прыгнула, вцепившись в его лицо зубами и оторвав огромный кусок плоти. Кровь хлынула из ольфакторной щели, пока т’ау пытался сопротивляться, но Анархия не отпускала его, извиваясь так, что его тело повернулось вместе с ней. Огненный воин дернулся, когда они упали, — импульсные заряды его товарищей прошили его насквозь, обжигая броню Сестры Битвы. Один из выстрелов снес ее правое ухо и поджег волосы.

Закричав, Анархия изо всех сил толкнула мертвого т’ау на его товарищей, повернулась и бросилась бежать по коридору к внутренней части диска — так быстро, как только могла. Она сбила огонь с волос, пока тот не сжег ее лицо. Запах горящего кератина не мешал ей — Сестра Битвы привыкла к нему за годы, что несла справедливость Императора.

Еще одна дверь показалась впереди. Она была за-крыта, и мерцающий овал рядом с ней тускнел, пре-вращаясь из золотого в темно-серый. Обернувшись, Анархия увидела, как портал, через который она только что пробежала, закрывается с резким пронзительным шипением.

Она снова была в ловушке.

— О нет. Нет, нет, нет...

Ее неровный бег замедлился, перейдя в шаг. Она заметила суровое плоское лицо еще одного стража эфирных в овальном окошке рядом с дверью. Он зловеще посмотрел на Сестру Битвы, отвернулся и зашагал прочь, словно она больше не представляла угрозы.

— Нет, — сказала она. — Не может быть.

Добравшись до двери, Анархия впилась в нее бро-нированными пальцами, пытаясь раздвинуть, при-кладывая всю свою силу, чтобы как-то согнуть металл, разорвать, разворотить всю конструкцию и отшвырнуть прочь.

Тщетно. Дверь не поддавалась.

Вновь навалилась усталость, и вся ярость и бо-жественная энергия Анархии словно вытекли разом. Она пыталась удержать их, разжечь свой гнев, но энергия просачивалась сквозь пальцы, текла через ноги и бесследно впитывалась в пол. Руки бессильно повисли, глаза закрывались сами собой, и ничего не хотелось больше, чем отключиться от всего вокруг и упасть безвольным телом.

Именно так, как и хотели бы т’ау.

— Нет.

Она закрыла глаза полностью, зажмурившись, давая себе секунду передышки. Перед ее внутренним взором соткался бессмертный образ Бога-Императора, и Анархия тяжело опустилась на колени.

— О святейший Трон, — выговорила она ломким, слабеющим голосом, — прошу, даруй смиренной слуге Твоей хотя бы частицу Твоей силы.

Теперь, когда адреналин битвы схлынул, усталость обволакивала ее, заявляла свои права. Казалось, ее телу восемьдесят лет, или сто, или сто пятьдесят. Парализующее опустошение накрыло ее, настолько сильное, что казалось нереальным, и удушающий жар мешался с пронизывающим, вытягивающим силы холодом. То и другое жгло кончики пальцев, словно растворяя их, расплавляя в ничто.

А затем Анархия посмотрела вниз.

Пальцы ее латных перчаток накалились до вишнево-красного, и завитки пара поднимались над ними. Она повертела руки перед собой, глядя на них в восхищении и ужасе. Ниже, к кистям, сияние чуть тускнело, переходя в яростно-оранжевый, а потом в желтый на запястьях.

Будто в трансе, Анархия прижала ладони к гиперсплаву двери-диафрагмы. Та расплавилась под ее касанием, как масло.

— Да славится Бог-Император... — прошептала Сестра Битвы.

Охваченная безумной надеждой, она глубоко погрузила пальцы в металл, разрывая его, словно лист воска. Ее рука, сведенная болезненной судорогой, покалеченная всего несколько минут назад, снова была сильной и ловкой. Жар кипел в ее венах —

приятное тепло вместо кошмарной обжигающей боли. Воспрянув духом, она раздвинула в стороны лепестки двери. Всепоглощающая усталость была напрочь забыта.

— Я — сосуд воли Его, — прошептала Анархия. — Я — орудие Его священного разрушения.

Она полностью расправилась с дверью, оставив лишь зияющую дыру с неровными, раскаленными и оплавленными краями. Не забывая об осторожности, Анархия прошла через дверь. Выпрямившись, она снова посмотрела на свои руки. Перчатки уже остывали, снова становясь черными, словно бы чуда вовсе и не было.

— Вон там! Цель на свободе!

Анархия нырнула в сторону, распластавшись по стене, и тройной залп импульсных винтовок пролетел мимо нее по коридору. Стиснув зубы и доверившись милости Императора, она низко пригнулась, повернулась к двери и, упершись ногой, оторвала один из искривленных лепестков диафрагмы. Импульсный выстрел ударил в ее силовой ранец, следом — еще один. Сдвоенный удар повалил ее на колени. Генератор брони теперь, скорее всего, был почти бесполезен. Но он спас ей жизнь.

Зарычав от злости, она обернулась, держа перед собой импровизированный щит обеими руками, и побежала прямо в конец коридора. Еще двое огненных воинов, стоя на пересечении проходов, целились в нее. Один выстрелил по центру массы, прожигая плазмой щит, но второму хватило сообразительности бить по ногам. Анархия подпрыгнула, уходя вправо, но выстрел зацепил уже раненную ногу и сбил ей равновесие, заставив врезаться в стену. Она продолжила вектор падения, изворачиваясь, чтобы швырнуть треугольник металла, оторванный от двери, словно огромный сюрикен. Неожиданный снаряд угодил в первого воина т’ау, и тот отступил, пошатнувшись.

Этого мгновения было достаточно. Анархия рванулась вперед, впечатав ладонь в шлем первого т’ау и оттолкнув его назад в коридор. Отчаянно пытаясь не растерять энергию движения, она изо всех сил ударила плечом второго, опрокинула его на пол и наступила ему на шею. Раздался короткий резкий треск, и тело ксеноса обмякло.

Метрах в трех за ним огромная тяжелая дверь начала закрывать свою диафрагму. С раненой ногой Анархия никак не успевала до нее добраться.

— Нет!

Ухватив шлем воина со сломанной шеей, она с усилием стянула его с головы и швырнула в середину двери. Хвала Императору — диафрагма сомкнулась прямо на шлеме. Почувствовав сопротивление, дверь автоматически открылась вновь. Анархия уже метнулась вперед. Она прыгнула, устремляясь к проему, словно обращая свое тело в брошенное копье. Дверь закрылась за спиной Сестры Битвы, но она перекатилась в сторону. Щиколотка пылала огнем. Анархия встала, тяжело и хрипло дыша.

Электроалебарда врезалась ей в грудь, заставив отступить назад. Сестра Битвы ахнула, боль ножами вонзилась в легкие. Три сломанных ребра, не меньше. Алебарда опустилась снова. На этот раз Анархия увернулась, и удар пришелся на сломанный силовой ранец. Чистая сила удара швырнула ее вперед. Использовав инерцию, чтобы оторваться от противника, она перескочила через командную панель и отступила вдоль периметра комнаты.

Только тогда Анархия оглядела окружающее пространство.

Болото тянулось бесконечно во все стороны. Иллюзия — она не чувствовала ни запаха, ни землистого привкуса во рту. Она стояла на краю некоего рода аудиториума, а стены были украшены проекциями того, что находилось снаружи. В дальнем конце зала стояли эфирный, аун’До, и его прихлебатель Бел’гай.

Но сейчас Сестре Битвы было не до них. Второй почетный страж с искаженным яростью лицом бежал прямо на нее, крича что-то на резком чужацком наречии.

Анархия поморщилась. Здесь ее противник получал больше места для маневра и длинная рукоять оружия давала ему серьезное преимущество, а ей нечем было отбиваться. Она уклонилась от первого взмаха, но одно из стилизованных «крылышек» алебарды зацепило ее под подбородок, когда воин в последний момент повернул рукоять. Удар отбросил ее назад. Во рту заскрипели поломанные зубы, а перед глазами поплыли черные пятна, перемежаясь белыми вспышками. Она споткнулась об еще одну консоль и тяжело упала на спину. От столкновения Анархия пришла в себя — как раз вовремя, чтобы поймать следующий взмах алебарды. Она зажала массивный искрящийся клинок обеими руками, радуясь, что ладони так и остались онемевшими после охватившего их жара, и не обращая внимания на электрическую энергию, пронзающую предплечья. Затем с силой дернула алебарду на себя, выставив здоровую ногу и вытянув носок, будто танцовщица. Т’ау рухнул на нее, потеряв равновесие, и бронированный ботинок впечатался ему точно в солнечное сплетение — не слабее, чем тычок обратной стороной копья.

Его глаза широко раскрылись, из безгубой щели рта вырвался тонкий хрип. Анархия шагнула вперед, уходя из зоны поражения, сложила пальцы лезвием ножа и вонзила их прямо под подбородок т’ау. Латная перчатка пробила нёбо и достигла мозга.

— Да славится Бог-Император за чудо силовой брони! — произнесла она, выдергивая из головы стража руку в брызгах крови и ошметках мозгового вещества. Сестра Битвы сжала кулак с влажным хлюпаньем, не сводя глаз с эфирного в дальнем конце зала.

— Отсюда только один выход, Совершенный, — сказала она. — Неудачный выбор.

— Я умру за Т’ау’ва без колебаний, — ответил эфирный. — Но знай одно. Ты совершаешь колоссальную ошибку.

— Зато это будет так сладко... — протянула она, чувствуя, как вскипает в ней предвкушение убийства.

— Ты знакома с понятием мученичества, я полагаю, — сказал эфирный. Он не отступал, надменно глядя на Сестру Битвы, словно мог заставить ее подчиниться одной лишь своей уверенностью.

— Милый маленький ксенос... — Анархия пробиралась через аудиториум с неторопливой смертоносной грацией гигантской кошки. — Стой там, разговаривай. Позволь своей гордости вести тебя. Посмотрим, как она сможет защитить, когда мои руки сомкнутся на твоем горле.

— Ты не понимаешь, — вступил Бел’гай, вставая перед своим владыкой с раскинутыми руками, будто пытаясь умилостивить ее. — Если ты убьешь меня, это не вызовет никаких особых последствий. Но, если ты убьешь Совершенного, весь наш септ отметит весь твой орден для уничтожения, и это останется приоритетной задачей, пока все вы не окажетесь мертвы. Каждая из ваших сестер, ваших подопечных, даже ваши кибернетические младенцы — все будут устранены, последовательно и неумолимо.

Анархия покачала головой с безрадостной улыбкой:

— Мы уже воюем. Так было всегда и всегда будет.

— Ты слышала свидетельство женщины гуэ’веса, — напомнил аун’До. — Мы можем творить мир так же легко, как и войну.

— Слишком поздно для этого. Слишком поздно — с того момента, как вы выбрались из своего родного мира. — Между ними оставалось десять метров, не больше. — Твои воины застрелили ее, безоружную, хладнокровно. Вот чего стоит ваш мир. Подожди,

пока ее сын не узнает об этом. Посмотрим, что станет с вашими лживыми завоеваниями.

Бел’гай встал перед ней, изо всех сил стараясь выглядеть угрожающе. Его руки дрожали.

— Ты... — выговорила Анархия, отмечая, как алая дымка затягивает края поля зрения. — Ты умрешь первым.

— С радостью, чтобы защитить моего владыку. Я отдам свою жизнь, чтобы он мог бежать.

— Глупец... — прошипела она. — Он бросил тебя и твоих друзей умирать, там, в болотах. Я видела его в летающей машине. Он стоял и смотрел, как твою команду рвут на куски, и не делал ничего.

— Что? Нет. Это против учения...

— Он хотел сделать тебя мучеником. В качестве трупа ты ему намного полезнее.

На мгновение взгляд Бел’гая метнулся к эфирному, которому он так истово поклонялся. Анархия перепрыгнула через последнюю консоль и схватила магистра за голову сзади, проталкивая пальцы в его глаза, рот, ольфакторную щель. Т’ау забулькал, пытаясь сомкнуть зубы, но Сестра Битвы даже не заметила этой жалкой атаки. Она потянула — с силой, подстегнутой сервомоторами брони, — и продолжала тянуть в стороны, впиваясь пальцами в оба края щели. А затем с ужасным рвущимся треском голова магистра распалась на две половинки.

На прежде спокойном лице эфирного был явственно написан страх. Абсолютный и первобытный ужас.

Анархия рассмеялась — так же вольно и беззаботно, как смеялась Верисимиль, когда Сестра Битвы еще была заперта в своей камере.

— Твоя очередь платить, Совершенный.

Она услышала, как открывается диафрагма двери позади нее. Что-то ударило ее в затылок. Рот наполнился кровью. Перед глазами все залило красным. Аун’До нырнул влево. Анархия бросилась на

него. Пальцы сомкнулись на плаще эфирного. Она дернула. Эфирный тяжело упал. Она придавила его собой. Он извивался — змея в царских одеждах. Ее зрение меркло.

Она схватила его голову, впиваясь в нее пальцами, как когтями. Ударила его лицом о подлокотник командного трона. Он закричал. Она ударила снова. Она слепла. Еще один крик. Удар. Крики оборвались. Анархия раскинула руки в стороны, ладонями кверху. Обжигающий импульс угодил ей в лицо. Она рухнула.

Они оба замерли.

ФАКЕЛ ПЕРЕДАН

К северу закричала еще одна стая пересмешников! и хор почти человеческих голосов эхом разнесся по болоту.

Анархия оставила поле боя, когда туда спустился воздушный флот т’ау, и ускользнула так тихо, как только могла. Освобожденные аркофлагеллянты были почти неостановимы без слова умиротворения. Одна мысль, что эти ужасные, безумные существа станут бродить по болотам без священника, который мог бы их успокоить, пробирала ее дрожью.

Но сейчас настоящей угрозой были корабли т’ау. Шум битвы позади уже почти затих. Даже стоны раненых смолкли, а гул моторов был едва различим.

Впереди, за рощей, где гнездились пересмешники, показались вспышки света.

Сестра Битвы перешла на бег, опасаясь наихудшего. Тонкие копья энергии целили вниз из тумана - крупнокалиберное импульсное оружие, сконцентрированное на чем-то сразу за деревьями. Она услышала

низкий грохот тяжелого болтера, увидела, как в дымке расцветают взрывы. Там тоже шел бой.

Но только неравный.

Анархия с плеском пробиралась через болото, вопреки всему надеясь услышать что-нибудь еще, кроме рева единственного тяжелого болтера против жгучего шипения оружия т’ау. Ничего. Гром имперского огня перешел в стаккато, а затем и вовсе затих.

Один из летательных аппаратов т’ау накренился и рухнул в болото, еще один охватило пламя. Снова ударили импульсы света в концентрированной бомбардировке, а потом т’ау отступили. Заложив вираж, они приземлились не так уж далеко, на большой прогалине к востоку.

Анархия бежала изо всех сил, с колотящимся сердцем, расплескивая болотную воду высокими фонтанами. Она знала, что ей следовало держаться ближе к ним. Даже один лишний воин мог бы что-то изменить.

Это была ложь, и это она тоже знала. Она просто умерла бы вместе с ними. Четыре Сороритас против тяжеловооруженного флота т’ау - у них не было ни единого шанса.

Даже если одна из них и была живой святой.

Никсия Амельдус лежала в луже крови, и разорванные плазменными импульсами останки ее стражей плавали в болоте вокруг нее. Всю сцену освещали горящие обломки трех летательных аппаратов. Кабина одного из них была разрезана полностью, так что сплав мерцал оранжевым в отблесках пламени. Сама святая получила выстрел прямо в сердце, и одна ее нога заканчивалась неровным обрубком. Анархия не сдержала крика, слезы покатились по ее щекам, собираясь у подбородка там, где начинался шлем. Она нажала руну разъединения на латной перчатке и стянула ее, чтобы прижать обнаженную ладонь к щеке упавшей женщины.

- Не умирай, Никсия, — попросила она. - Пожалуйста. Ты не можешь умереть. Не здесь.

Поверженная святая улыбнулась ей — без тени боли на лице.

- Я уже мертва, - негромко сказала она. - Все мы мертвы в итоге.

- Нет - пока одна из нас еще жива. Я продолжу битву.

- Тебе придется, храбрая Анархия. Ты должна стать клинком Императора.

- Но как? - Она ощутила ужасное, невыносимое одиночество. - Как я могу остановить их?

- Ты знаешь как, — сказала святая, кивнув. Ее слабая улыбка казалась сияющим рассветом после ночи, полной кошмаров. - В сердце своем. Ты знаешь, что их лидер должен быть убит, возлюбленная сестра. Это единственный способ сломить их. - Она повернула ладонь Анархии и поцеловала ее — нежно, словно мать - ребенка. - Ты можешь это сделать. Я позаботилась об этом.

Позади Анархии послышался плеск. Резкие чужацкие голоса, отдающиеся эхом в тумане.

Она повернулась к полукругу воинов т’ау, поднявших ружья с длинными стволами. Несколько их двухместных скиммеров парило сразу за ними, включив прожекторы, отбрасывающие на нее и умирающую святую резкие тени. Снова зазвучали непонятная речь, военный жаргон, оклики и отзывы.

- Иди, - сказала Никсия Амельдус, испуская последний вздох.

Анархия уронила штормболтер в болото, развела руки в стороны, будто святая на глассаиковом витраже, и, вскинув голову, медленно пошла навстречу своей судьбе.

Иллег видел, как они наступают.

Миазмы движения, клубящаяся смутная угроза. Они медленно двигались через сожженные земли вдалеке и тянули за собой полосу тумана — словно за ними следовало облако черных мух. Он крепче сжал лазерную винтовку. Оружие гудело под руками, будто ему не терпелось ударить по врагу.

— Пока не стрелять, — сказала сержант взвода смертельно спокойным голосом. Она стояла позади Иллега, припавшего на колено за черным скалобетонным зубцом стены, осматривая горизонт через магнокль. — Пусть подойдут поближе. Тогда мы покажем этим прогнившим сукиным сынам, на что в самом деле способны солдаты Крепости. — Вспышка ярости была короткой, но мощной.

Иллег понимал. Он чувствовал то же самое.

Он сглотнул, облизал губы. Во рту пересохло, хотелось пить, но он не осмеливался протянуть руку к фляжке. Он стоял здесь с полудня, и становилось все жарче — духота и облака опускались, будто хотели тоже посмотреть на бой.

Небо громыхало в мрачном предвкушении. Он моргнул, взглянул в прицел, прищурившись, но враги все еще оставались размытыми очертаниями. Похоже, армия Ванаара марширует медленно. И верно, к чему им спешить? Силы города превосходят защитников Крепости в соотношении пять к одному и даже больше, а здесь даже не Крепость. Застава Иллега — последний оставшийся аванпост, изолированный, стоящий из чистого упрямства и обозревающий поля разрушения. Когда-то плодородные, теперь эти поля полны гнили и искажения.

Иллег знал легенды. На уроках в детстве он послушно внимал им. Когда-то, до появления Дыры-в-небе, Беллеферон был агропланетой, миром колосящейся пшеницы, ласковых дождей, теплого желтого солнца. Он управлялся одним огромным городом и был усеян элеваторами и зернохранилищами. С вершины башни-флагштока Крепости, высочайшего шпиля ее черных неприступных стен, можно было разглядеть угловатые силуэты всей этой сельскохозяйственной техники — огромных хранилищ, заржавевших и рассыпающихся; гигантских металлических пауков, некогда машин для сбора урожая; излучателей защитных полей, похожих на колоссальные усы насекомых, укрывавших когда-то поля...

Теперь все это было потеряно, все пожирали ржавчина и гниль.

— Стоим спокойно, парни. — Сержант оставалась невозмутимой, будто выкованной из стали. Она выжидала, знал Иллег, наблюдала за вздымающимся облаком вражеской армии и высчитывала идеальный момент для удара. — Медарк, как там у тебя с целями?

На дальнем конце защитной стены, на холодных стальных колесах, стояли самоходное орудие «Василиск» и его артиллерийский расчет. Они отозвались буйным, радостным криком предчувствия смерти.

— Отлично, сержант. Дайте только команду!

Все они, как и Иллег, были солдатами Крепости, гордыми слугами Господа-в-Горё. Они сражались на этой войне всю жизнь, как и их родители до того. А страх здесь был запрещен.

— Цельтесь! — Сержант подняла магнокль к лицу и вытянула руку, готовясь отдать приказ.

— Так точно!

Орудие лязгнуло в последний раз и замерло.

— Ждем. — Она все еще всматривалась в наступающее облако, следя за его движением и скоростью. — И... пли!

Она резко опустила руку.

«Василиск» взревел, ухнул, испуская волну жара. Иллег почти что физически ощутил, как обожгло уши. Волна разошлась вперед, пылая алым в сером сумрачном свете, снаряд ударил со вспышкой, взметнув облако пыли. Спустя долю секунды донесся резкий грохот взрыва.

Обломки разлетелись во все стороны — пепел и останки неведомо чего.

— Недолет! — рявкнула сержант, и наводящий эхом повторил за ней. — Подъем на один градус!

— Есть, сержант!

Орудие лязгнуло, задирая дуло выше, и ударило снова. Второй снаряд угодил в центр наступающего строя.

— Вот вам! — Голос сержанта был полон чистого смертельного яда. — Гребаные чокнутые ублюдки. Мы вам еще покажем.

Искоса глядя на нее, Иллег видел ее ухмылку — безжалостную, будто наточенное лезвие спрятанного за голенищем ножа. Ветер сносил дым в сторону, прочь от битвы, к далекому Костяному морю. В небе тяжело клубились неизменные облака. Их рассекла трещина молнии, желтая, злая. Вслед раскатился гром. В любую минуту мог начаться дождь.

— Смотри вперед, солдат!

Оклик прозвучал, точно пощечина, и Иллег пристыженно вернулся к своей лазерной винтовке.

Но все же он мало что мог разглядеть. Пространство перед ним затянуло плотной пеленой мглы. Он едва различал торчащие пики, что отмечали край ничейной земли и последнюю линию внешней обороны башни, теперь прорванную. Их минного поля тоже больше не было. Вражеские силы прошли по нему ранним утром, растрачивая собственные жизни без всякого сожаления и устилая дорогу своими телами.

Они шли, словно утратив разум, словно наползающая чума...

«Да, — подумал Иллег, — но они все равно умрут».

Он держал палец на спусковом крючке, в полной готовности. Сердце колотилось в груди, отдавалось барабанным грохотом в ушах, нервы звенели от адреналина. Он забыл про пот, забыл про боль в плечах и затекшие колени. В любой момент дым мог расступиться, и тогда должны были появиться они. Иллег словно слышал медленную беспощадную поступь неизбежной смерти.

Смерти... и кое-чего похуже.

Но эти воспоминания лучше было не воскрешать. От них подводило живот, хоть он и был солдатом. Сержант сама им сказала: «Лучше умереть чистым».

Словно услышав его мысли, «Василиск» выстрелил снова — с ревом, похожим на грохочущую песню Горы. От близости к орудию сердце наполнилось гордостью, и Иллег следил за жгучей вспышкой взрыва, бормоча под нос молитву.

— Продолжать огонь! — крикнула сержант. — Разгромите этих ублюдков!

— Есть!

Шипение и грохот взрывов наполняли уши Иллега. Неодолимая дрожь поднималась в груди, но он не мог сказать, восторг это или стыд за то, что ему все-таки страшно. Ветер переменился и гнал дым

через острые черные зубцы укреплений. Глаза заслезились, и Иллег, моргая, опустил голову.

Снова полыхнула желтая молния. Небо отозвалось глухим рокотом.

Орудийный расчет осыпал проклятиями меняющуюся погоду, но не переставал стрелять. Чуть дальше, вдоль изгиба зубчатой стены, стоял второй «Василиск», и по команде сержанта он тоже открыл огонь с грохотом перегретого воздуха.

Весь мир Иллега полнился яростью и громом. И это было прекрасно. Сам Господь-в-Горе был с ними; ибо Он всегда был с ними. Пять сотен лет Крепость стояла несокрушимо, не поддаваясь нечистым атакам Ванаара. И Он всегда стоял за их спинами, суровый и непоколебимый в присутствии своем. Он был — Гора, и Он был единственной силой, которая была им нужна. Пыль засыпала Иллегу глаза, и боец замешкался, вытирая их прикрывающим лицо платком и пытаясь хоть что-то разглядеть. Вода стекала по щекам, словно он плакал.

Сержант продолжала выкрикивать приказы:

— Медарк, целься ниже!

Она оставалась непоколебимой. Она была крепкой и жилистой, старым солдатом, противостоявшим силам Ванаара всю свою жизнь.

— Покажи им...

— Дерьмо! — вырвалось у Иллега прежде, чем он это осознал.

Глаза еще слезились, но он поднял голову. Там, впереди, ветер развеял дым. И наступающая армия оказалась намного, намного ближе, чем думал Иллег. Должно быть, враги, внезапно ускорившись и поглотив неожиданно много расстояния между собой и стеной, использовали дым как прикрытие. Кровь отлила от лица, заледенела в жилах...

Ванаарские войска состояли не из солдат. Это были ужасы, чудовища, кошмары. Раздутые, изъязвленные болезнями, с плотью, гротескно распухшей или сгнившей вовсе, искореженные проказой, но все еще держащие в руках оружие...

Иллегу не полагалось испытывать страх — страх был запрещен. Но вид этих уродливых, полных скверны существ был почти невыносим. От него скручивало внутренности, кожа покрывалась мурашками от ужаса — словно черви и личинки уже были здесь, ползли по нему, пожирали его заживо...

Где-то у соседнего зубца кого-то тошнило.

— Удерживайте огонь, — приказала сержант каменным, холодным голосом. — И свой завтрак тоже.

Но не только гниющие, зараженные тела заставили Иллега побледнеть. Дело было в их количестве.

По легенде, Крепость была неприступной, ее солдаты — бесстрашными. Они могли встретить и победить врагов, превосходящих их в пять раз и в десять, И больше.

Возле «Василиска» выругался Медарк:

— Клянусь гребаной Горой!

— Сержант? — донесся голос дальше по стене. В нем звучала вопросительная интонация, хотя никаких вопросов быть не могло.

— Не хочу даже слышать это, солдат, — ответила она, не оборачиваясь. — Я хочу слышать ваши голоса. Скажите мне: кто может встретить этих врагов?

Несколько человек пробормотали:

— Мы можем...

— Скажите мне!

Они отозвались с новой силой:

— Мы можем!

— Я не слышу остальных! Вы солдаты Крепости или жалкие ванаарские трусы?! Скажите мне!

— Мы можем!

Иллег слышал собственный голос, звучащий в унисон с голосами соратников, и его сердце наполнялось гордостью от этого крика. Крепость, основанная героем Нероком и горсткой солдат и священников, что последовали за ним, была перестроена в первые

дни падения Ванаара. У них были Гора за спиной и огромная черная стена, защищавшая ее. Никакие массы извращенных еретиков не могли атаковать ее народ и выжить. Они были сердцем Горы, Его руками, отвагой и оружием. Они были камнем, они были волей Господа-в-Горе, обретшей плоть.

— Огонь! — рявкнула сержант.

Винтовка запела в руках Иллега. Ее свет ударил в наступающую толпу, принося с собой смерть. Кем бы они ни были, мужчинами или женщинами, живыми существами или нет, его раскаленный алый луч пронзал их, и они падали. Кое-где мелькали короткие вспышки взрывов: газы, скопившиеся в распухших животах некоторых из этих существ, просто детонировали от выстрелов.

— Скажите мне! — все еще кричала сержант, поставив ногу на край стены и прижимая к плечу оружие.

- МЫ МОЖЕМ!

Торжествующий рев исходил из каждой глотки, едва ли не сотрясая укрепления. За ними и над ними грохотала великая Гора, показывая Его суровое одобрение гордым душам тех, кто продолжал сражаться. Будто в ответ, снова прогремел гром, и дождь с шипением обрушился с неба. Иллег моргнул, выругался, но не прекратил стрелять, черпая силу из мощи винтовки. Из смерти, быстрой и жестокой, которую она несла.

— За Гору!

Он стрелял снова и снова, скашивая дюжины наступающих целей.

Огромное вырезанное в камне лицо Господа-в- Горе над его головой безжалостно смотрело вдаль, над головами врагов...

В это утро некоторые из товарищей Иллега говорили о новом знании, утверждая, что больше не следует называть Его Господом-в-Горе. Так повелось с тех пор, как явился этот проповедник, человек из Дыры - в-небе. С ним был отряд солдат — женщин, закованных в алую броню и несших оружие, подобного которому Иллег никогда не видел... Они называли его как-то иначе — странными, как будто архаичным словами, задевшими какую-то струну в душе кастеляна Крепости.

Что же это было за слово?

Теперь чудовища приближались быстрее, и Иллег снова сосредоточился на битве. Он продолжал стрелять, умножая число жертв, теряя им счет. Но взамен каждых десяти упавших сотня новых занимала их место, взамен сотни вставала тысяча. На концах длинной зубчатой стены ревели и грохотали лазерные пушки, пока враг не подошел так близко, что они не могли уже стрелять. Тогда их команда сняла с плеч винтовки и присоединилась к солдатам на укреплениях, стреляя почти прямо вниз, в первых из нападающих, что добрались до черного камня.

Дождь промочил насквозь рукава серой форменной рубашки Иллега, стекал с нагрудника его бронежилета. Но он по-прежнему стрелял. Это было безнадежно, конечно же. Силы Ванаара превосходили их не впятеро, не вдесятеро, даже не в двадцать раз. Там, внизу, огромное облако поднималось от ног тысяч и тысяч марширующих безумцев — в сотню раз больше, чем защитников Крепости.

Они не смогут победить, но и об отступлении нет и речи.

Первая волна разбилась об утыканный стальными остриями скалобетон, затем вторая и третья. Тела сваливались вдоль стены, некоторые из них еще дергались. Но существа за ними бежали вперед и вперед, топча трупы, раздавливая их, используя их как насыпи, чтобы взобраться на стену. Осадные крюки лязгнули о камень, цепляясь за зубцы. Натянулись прикрепленные к крюкам цепи, по которым карабкались нападающие.

Сержант выкрикивала приказы. Иллег швырнул крак-гранаты, разнося атакующих на куски. Он стрелял, пока аккумулятор не иссяк, сменил его и стрелял дальше. Но этого все равно было недостаточно. И когда последняя волна наконец перевалила за край стены, когда он увидел, как сержант упала там, где стояла, раздавая удары кулаками, ботинками и прикладом винтовки, сражаясь, пока они не погребли ее полностью...

Он сглотнул, борясь с тошнотой, и последовал ее финальному приказу.

«Лучше умереть чистым».

Он хотел произнести последнюю молитву Госпо- ду-в-Горе, но шторм затих, и небо казалось странно спокойным, словно Его ладони сомкнулись над ними, даруя последнее мгновение облегчения. Иллег так хотел вернуться домой, увидеть родителей в последний раз... Но отсюда был только один выход. И когда первая скрюченная, покрытая язвами рука потянулась к его щиколотке, он знал, что должен сделать.

Он сунул дуло винтовки в рот.

При взгляде на небо вспышка памяти пронзила его, как молния. Те самые странные архаичные слова, которыми новый проповедник называл Того, Кого изображали их статуи в самых высоких залах.

Он называл Его Богом-Императором.

В сердце Горы, в огромной пустоте среди сурового черного камня, верующих ждал собор.

Он был полон величия и отголосков эха, и подземные ветра овевали его холодом, но в нем не имелось ни окон, ни труб органа, ни алтаря, ни сияющих витражей из глассаика. Там было не найти ни сервиторов, ни херувимов, ни притвора или нефа.

Но все же это было место поклонения. Ровные каменные скамьи, вырезанные в полу, истерлись до гладкости стараниями поколений паствы. Перед ними, наверху длинной лестницы, находился один- единственный строгий образ. Высеченный прямо

в стене, освещенный огненными отблесками электрофакелов, это был стилизованный лик Господа-в- Горе, угловатый и безжалостный; Его глаза блестели, инкрустированные слюдой, Его рот был вечно приоткрыт, обнажая зубы.

Он был суров в Своем суде, и Он не терпел ошибок.

Опустившись перед Ним на колени, Старшая сестра Лорелин Эсанта склонила голову. Она сняла шлем, положив его рядом с собой. Болтер и силовой меч лежали с другой стороны. Ее красная броня мерцала под светом факелов, и черно-белый плащ обнимал преклоненные колени. Ее медные, коротко остриженные волосы сияли, как огонь ее веры.

Окруженная гулкой тишиной собора, Лорелин молилась:

— Милостью Твоей да изгоню я страх...

Господь-в-Горе смотрел на нее, и его присутствие поднимало дух, даже если она и не осмеливалась поднять взгляд. Лорелин была молода и совсем недавно удостоилась своего звания, но с готовностью приняла эту миссию, отправившись из Конвента Санкторум на Офелии VII к перевалочному пункту на Сангва-Терру, а затем вперед, через Протоку Нахмунда. Пересечь Цикатрикс Маледиктум, Великий Разлом, было тяжелым, изматывающим душу предприятием: их преследовали когти неумолчных кошмаров, рвущие и обшивку корабля, и бастионы веры; вопящие и кружащие цвета Ока вторгались в сердца и разумы; ненасытные ужасы не поддавались даже священнейшим из молитв.

От одних лишь воспоминаний кожа Лорелин по-крылась холодным потом. Но она — Сестра Битвы, и страдания — часть ее служения. Все эти кошмары, чудовища, отвратительное слияние безнадежности, скверны и разложения ниспосланы ей как испытание...

— Во имя Трона!

Позволив себе этот всплеск эмоций, она подняла глаза на Господа-в-Горе. Это не было привычное ей лицо Императора, но она различала Его черты в каменном облике, в Его строгости, и от взгляда на Него знакомая электрическая дрожь пробежала по ее нервам. Она и ее сестры стояли неколебимо, выдержав весь путь, и милостью Его они достигли Вигилуса в целости.

Они не допустят поражения.

Снова опустив глаза, Лорелин продолжила молиться. Она не свыклась еще с ролью лидера и, хотя в этой миссии руководство принадлежало не ей, уже предвидела грядущие сложности и хотела показать себя достойной — достойной Его касания и того доверия, что возложено на нее.

— Милостью Твоей да познаю я свет...

И здесь, на той стороне Разлома, этот свет указал им цель: эту упрямую, все еще стоящую цитадель веры, забытую всеми, кроме их врагов на этой планете.

— Милостью Твоей возьму я клинок и болтер...

Квиллон, старший миссионер, приведший их сюда, кратко рассказал о здешней истории. Бывший агромир оказался слишком близко к ужасу Разлома, разорвавшего саму ткань мироздания. Разошедшиеся от этого катаклизма колебания силы обрушили спутники планеты, затмили солнечный свет и уничтожили когда-то умеренный климат. Хлынув из Ока, Губительные Силы набросились на мир, точно хищники на жертву, наслаждаясь его уничтожением. Они осквернили поля, сожгли урожаи, наполнили моря грязью. Отрезанный от помощи, лишенный возможности сопротивляться, местный Администратум пал стремительно и необратимо.

Опустив глаза в пол, Лорелин продолжала молитву. Мысль, что она находится вне досягаемости Астромикона, там, где Его касания нет, пробирала ее холодом до самого сердца. Но все же сестра молилась.

— Милостью Твоей я не познаю отступления...

Безумные цвета варпа все еще колыхались на задворках ее разума. Молитва замирала на губах. Даже думать о Его отсутствии было богохульством, было невозможным — разве найдется место, куда не достигает Его касание? — и все же это постоянно всплывало в сознании, точно зазубренный крючок. Лорелин опустила руку на болтер, находя утешение в его силе и благословении.

Как бы ни называли Его люди Беллеферона, Он никогда не покидал этой планеты. Да, этот мир остался один, оторванный от всех, но какая великая вера сохранилась в нем, какая благословенная и упрямая сила! Они так долго жили без Него и все же не забыли.

— Милостью Твоей да узнаю я лишь победу...

Здесь праведники Беллеферона еще сражались. И Квиллон, сопровождаемый Лорелин и ее отделением, пересек пустоту космоса именно затем, чтобы найти их. Чтобы привести их назад к Его свету и благодати. И чтобы вернуть Беллеферон к прежней славе — во имя Его.

— Милостью Твоей я знаю, что Ты пребываешь со мной. Всегда.

Лорелин завершила литанию и помедлила, позволяя своему сердцу наполниться Его молчанием. Ей помешал тихий смущенный кашель.

— Старшая сестра? — прозвучал молодой голос за ее спиной. — Я не хотел бы прерывать ваши моления, но...

В дверях собора, похожих на шлюз, неуклюже застыл юноша. Он носил простую серую одежду, принятую среди населения цитадели, а на краях воротника были вышиты серебряные серпы — эмблема слуг кастеляна.

— Лорд-кастелян требует вашего присутствия, сестра, — сказал он. — Последние форпосты обороны пали, и силы Ванаара приближаются.

— Ясно. — Лорелин пристегнула болтер к бедру, подобрала силовой меч и шлем. Затем она распрямилась и поднялась на ноги плавным движением. — Удалось ли колонне безопасно добраться до нас?

— Да, сестра. Жизни наших солдат не были потрачены напрасно.

— На службе у Него, — строго напомнила она, — ни одна жизнь не бывает потеряна напрасно.

— Да, сестра. — Юноша опустил голову, покраснев от упрека.

— Хорошо же. Выслушаем, что хочет сказать кастелян.

— Сестры, — произнесла Лорелин в бусину вокс- микрофона, понизив голос, — доложите о ситуации.

— Мы стоим на внешней стене, — четко и сдержанно отозвалась сестра Беатрикс, ее заместитель. — Ванаарская армия приближается неспешно, оценивая нашу оборону. По моим прикидкам, они будут здесь с рассветом.

— Тогда мы ответим на призыв кастеляна, — сказала Лорелин. — В командном центре.

— Да, сестра.

Связь отключилась.

Огромная крепость вокруг Лорелин полнилась неумолчным шепотом, темным голосом скрытой цитадели. Он проходил дрожью по древним камням, словно отзвуки смутно различимой молитвы. Шаги ее керамитовых сабатонов громко отдавались эхом в контрапункте, резкие, будто удары барабана. Взгляды следили за ней, когда она проходила мимо, — восхищенные, напуганные либо сочетающие то и другое.

Как и собор, осажденный город представлял собой пустоту, высеченную в черном камне. Когда-то здесь был некий титанический склад, но его переделали и перестроили под жилые зоны, и мерцающие люмены тысяч окон виднелись вокруг Лорелин и над ней, будто множество звезд. Между ними, пронизывая самое сердце Горы, тянулась ошеломляющая сеть бесконечных металлических мостков — сплетение ржавеющих дорожек, ступеней и балконов, раскинувшееся над пустотой, словно творение обезумевшего механического паука.

Остановившись и заглянув за край, Лорелин увидела, что пустота уходит и вниз, глубже и глубже, до раскаленных, огненно-красных корней Горы. Там, как пояснил ее провожатый, находился питаемый подземным жаром реактор, что когда-то оживлял все здешнее производство, все его конвейеры, вагонетки, весы и фильтры, всех слуг машины, что денно и нощно молились о беспрерывном ходе всех механизмов. Теперь их трупы были брошены, оставлены на милость разложения.

Слушая этот рассказ, Лорелин шептала про себя слова литании стойкости. Как и столь многое здесь, машины и их жрецы были отрезаны от Его милости...

Крики, бесконечные крики, вопли разума и металла...

И их тела не могли выжить.

С дрожью завершив молитву, она заставила себя отойти от края и оборвать воспоминание — и двинулась дальше, уверенно направляясь все глубже в лабиринт. В размытом сумеречном свете Горы ее броня сияла, будто кроваво-красный маяк, и люди оборачивались вслед Лорелин. Слухи о прибытии сестер — прошла уже целая солярная неделя — распространялись от точки высадки, словно круги по воде, и рассыпались по городу, словно падающие камни. Они явились из облаков, говорили некоторые, их выплюнуло из Дыры-в-небе. Нет, Господь-в-Горе

послал их, говорили другие, и они — воины, благо-словенные Его силой. Они пришли сюда, чтобы сра-жаться, чтобы отбросить войска Ванаара, сровнять город с землей и казнить его губернатора — если его можно назвать таковым.

— Domine, libra nos!'

Шаги Лорелин звенели гулко, будто колокол. Ее сердце воспарило, и она продолжала молиться на ходу. Она и ее отделение — о да, они совершат все это. Они пересекли Разлом и выжили. Они были благословлены. Он был с ними, и именем Его они очистят скверну в Ванааре, на всем Беллеферо- не. Они поднимут Его знамя над улицами павшего города Администратума; восстановят эту забытую, затерянную гору в полной славе Бога-Императора. И они...

— Сестра...

Вежливое покашливание, похоже, было неизменной привычкой ее сопровождающего. Он остановился у нижнего конца широкого перехода, где дорогу преграждала массивная стальная дверь, прочно закрепленная в камне ферробетоном.

Дверь была чистой, лишенной каких-либо знаков, но перед ней, мерцая красными глазами, парил одинокий сервочереп. Его нижняя челюсть откинулась, открывая вокс-передатчик.

— Требуется идентификация, — произнес он.

Передатчик потрескивал. Лорелин не знала, из-за плотности горной породы или из-за возраста прибора.

— Старшая сестра Лорелин Эсанта, — сообщила она черепу. — Прибыла на совет.

Сервочереп сделал паузу, словно сохранял способность анализировать информацию, а затем герметично запечатанная дверь открылась, и ее створка медленно отъехала в сторону.

За порогом тянулся узкий каменный коридор, стены которого покрывали колонки священных текстов - крохотные изящные буквы. Вдоль стен же висели связки проводов, соединяющие древние люмен-шары, панели управления машин и реле передатчиков вокс-антенн. Они выглядели здесь неуместными, будто были новее, чем сам тоннель.

— После вас, сестра, — сказал провожатый. — Командный центр — это не привычный зал для аудиенций кастеляна. Из соображений безопасности мы устроили его на самом нижнем уровне пусковой шахты. Но это, несмотря ни на что, священное место, и мы просим вас проявить уважение.

— Разумеется, — ответила Лорелин, не позволяя себе выказать любопытство.

Провожатый вытянул руку, пропуская ее перед собой.

Тоннель резко опускался, и в нем было странно тепло — почти до неудобства. Древний камень смыкался над плечами, и Лорелин поймала себя на том, что остро ощущает весь чудовищный вес горы над своей головой, миллиарды тонн непроглядно черного базальта, которому довольно было одной трещины, одной слабины, чтобы навсегда оборвать все сопротивление Крепости.

— Ступайте осторожнее, сестра, — посоветовал провожатый, словно услышав ее мысли. — Пол бывает скользким, а за следующим поворотом начинаются ступеньки. Они приведут вас к двери внутреннего круга безопасности.

— Он со мной, — ровным голосом ответила Лорелин. — Я не оступлюсь.

За ее спиной провожатый кашлянул снова.

— Старшая сестра, — поднял взгляд, приветствуя ее, кастелян. — Благодарю за быстрый ответ.

Арег Мазхиэль, властитель Крепости, происходящий по линии первородства от самого Нерока, был

среднего возраста, с округлым животом, но широкими плечами. Согласно обычаю своего народа, он коротко стриг темные волосы. Желтые глаза смотрели цепко и настороженно, предвещая опасность. Одежды его были мрачными и строгими, а его командный центр... Его командный центр перестроили из часовни. Как и собор, она была черна и безыскусна, а смыкающиеся в круг стены покрывали те же мелкие письмена, что и в тоннеле снаружи. Вместо окна на Лорелин смотрело угловатое суровое лицо Господа-в-Горе, одновременно знакомое и неузнаваемое, а под ним вдоль стен располагались панели управления, мерцающие экраны и переключатели. На одном из мониторов Сестра Битвы отчетливо разглядела изображение защитных бастионов Крепости, чьи огромные черные зубцы впивались в небо. На другом тянулись зеленые строки текста от бесконечных вокс-передатчиков — там отслеживали коммуникации города.

Сам Мазхиэль стоял в центре комнаты за отдельным полукруглым столом, и его пальцы порхали над кнопками. Рядом с ним был высокий мужчина преклонных лет, однако прямой, как копье, с высоко поднятым подбородком и серьезным взглядом. Он носил бронежилет и стандартную серую форму, но с серебряными нашивками на эполетах.

Лейтенант-полковник Керрард, командующий военными силами Крепости.

По другую сторону стола, дальше от двери, стоял младший брат Мазхиэля, Арег Энилис. Облаченный столь же непритязательно, как и правитель, он еще не избавился от самонадеянности юности. На его поясе висел древний меч с узорчатой гардой — знак высшего священнического сана. Когда Лорелин шагнула вперед, он попытался встретиться с ней взглядом, но она смотрела на кастеляна.

— Ave Imperator, — сказала она, складывая знак аквилы. — Именем Его я приветствую вас.

Кастелян улыбнулся — тепло и искренне.

— Ave Imperator, старшая сестра. Вы принесли нам новую надежду, то, чего мы так давно отчаялись дождаться. Мы рады принять вас здесь.

Полковник, стоящий рядом с правителем, смотрел на нее в холодном молчании, и его неприязнь будто инеем распространялась вокруг.

Лорелин предпочла игнорировать его.

— Насколько я понимаю, последняя башня форпостов пала.

— Они сражались до последнего, — сказал кастелян. — Армия Ванаара приближается, хотя и движется медленно. За это время мы успели эвакуировать почти всех гражданских и переместить собранные там запасы продуктов. — Он сделал паузу, переводя взгляд с сестры на полковника и обратно. — Мне видится, что это отнюдь не... великодушие. — В последнем слове слышался оттенок горечи.

— Вы правы, — ответила Лорелин. — Их план...

— Погнать перед собой толпу, — перебил ее Кер- рард острым, точно клинок, голосом. — Рабочих и фермеров куда проще запугать, чем солдат, а наши силы будут разделены, если нам придется надзирать за собственными согражданами и контролировать их.

Лорелин бросила на него гневный взгляд:

— Вам нет нужды говорить вместо меня, полковник. Я здесь в качестве военного представителя, чтобы обеспечить помощь и победу в этой войне...

Полковник нахмурился в ответ. В льдисто-голубых глазах блеснули искры угрозы.

— Их тактика предсказуема, сестра. Может быть, вы и не чужды войне, но здесь вы — чужие, и вы незнакомы...

— Со всем уважением, эта армия не похожа ни на что, с чем вы сталкивались прежде...

— Я так не думаю. — Он шагнул вперед, глядя на нее сверху вниз. — Не пытайтесь пояснить, как мне следует исполнять свои обязанности.

Лорелин резко вдохнула, проглотив отповедь.

— Полковник...

— Довольно. — Кастелян не повысил голоса, но в нем явственно чувствовалась власть. — Сестра, мы с радостью признаём ваше присутствие и ваш опыт. — Приподняв бровь, он взглянул на Керрарда. — Но полковник командует военными силами нашей Крепости. Его победы многочисленны и неоспоримы. А вы, прошу меня простить, все еще неизвестная величина. — Он спокойно смотрел ей в лицо — желтыми, как невидимое ныне солнце планеты, глазами. — У нас есть силы охраны, действующие внутри цитадели, и мы обеспечим безопасность нашего народа. Мы не желторотые новобранцы, и вы можете довериться нашему опыту. — Его голос звучал размеренно и ровно — голос человека, привыкшего к власти, которому не требуется ничего доказывать.

Полковник открыл было рот, но кастелян жестом призвал его к молчанию:

— Довольно, Керрард. В городе немало беженцев, но у нас хватит запасов на всех. Мы противостояли Ванаару много раз, множеством поколений, и мы не дрогнем. — Вновь приподняв бровь, он оглядел лица собравшихся. — В этом, полагаю, мы можем согласиться?

— Мы сражаемся во имя Его, — сказала Лорелин, — и мы сражаемся за всех.

Полковник коротко кивнул:

— Защита Крепости неприступна.

— Рад это слышать, — ответил кастелян с прежним дружелюбием. — Все мы — слуги Его, разве не так?

— Старшая сестра...

Голос в вокс-наушнике и знакомый лязг керамита заставили Лорелин обернуться.

— Ах! — просиял кастелян, завидев новоприбывших. — Наши храбрые сестры по оружию прибыли со стен, чтобы присоединиться к нашему совету. Про-

шу... — Он широким жестом приветствовал отделение сестер.

— Мой лорд-кастелян, — отсалютовала ему возглавлявшая соратниц сестра Беатрикс. Она не надела шлема, ее светлые волосы были сбриты.

За ней следовали еще две сестры, чья красная броня словно излучала тепло живой крови. Все три выстроились растянутой цепочкой, расставив ноги, вскинув головы, держа руки за спиной. Старшая сестра, гордясь ими, оглядела строй.

Беатрикс, крепко сложенная, с серьезным квадратным лицом. Молода, как и Лорелин, но ее послужной список безупречен, а победы многочисленны. Штормболтер, покрытый выгравированными молитвами, покоится у ее бедра.

Сестра Кандас, высокая, темнокожая и худая. Ей, прославленному ветерану, доверен тяжелый болтер отделения, который сейчас висит у нее на плече. Она мерит полковника взглядом, даже не пытаясь скрыть недоверие.

Сестра Кара, миниатюрная и гибкая, обратившая вверх покрытое шрамами лицо. Именно ей, тихой, даже замкнутой, Император даровал склонность понимать настроения машинных духов.

Последняя из их числа, сестра Риза, приставлена к миссионеру Квиллону. Хотя многие жители цитадели приветствовали новое имя Бога-Императора, всегда находятся те, кто противится изменениям, и на присутствие Квиллона кое-то уже успел отреагировать довольно резко.

Пусть Лорелин и недавно приняла командование, она гордится своим отделением: их воля сильна, их вера осязаема. Сдвинув алые плечи, сестры стоят несокрушимой стеной. Печати чистоты и адамантиевые четки блестят обещанием победы. Орудие Императора, бестрепетное перед врагом, они, несомненно, обрушат гнев Его на скверну и мерзость наступающей армии.

— Ваш проповедник не присоединится к нам? — спросил кастелян.

— Мой лорд, — ответила сестра Беатрикс, — Квиллон просил меня передать свои искренние извинения. Ему предстоит великое множество трудов, и он остался в вашем госпитале, дабы помогать раненым с башен форпоста. Он прибавляет силу веры к силе лечения.

— Хорошо, — кивнул кастелян. — Тогда мы все в сборе. Полковник, начнем?

Керрард бросил на воительниц высокомерный взгляд:

— Старшая сестра, мудро ли собирать все ваше отделение на этот совет? — В его голосе слышались едкие нотки. — У нас война. Не должна ли хотя бы одна из вас оставаться на стенах?

Кандас вздрогнула, но промолчала. Лорелин ответила:

— Мы будем сражаться, когда в нас возникнет нужда, командующий. Прошу, продолжайте.

Старый солдат холодно поглядел на нее и произнес:

— Как только мы закончим, вы вернетесь на свои назначенные позиции.

— Мы и не помышляем ни о чем ином, — спокойно заверила Лорелин.

Она не забывала, что Энилис, брат кастеляна, все еще следит за ней. Он еще ничего не сказал, но его внимание было приковано к сестрам, и рука в перчатке лежала на рукояти его старинного клинка. То и дело он постукивал по ней пальцами, словно рвался в бой.

Лорелин предупредила Беатрикс по закрытому вокс-каналу:

— Приглядывай за священником.

— Не сомневайся, — отозвалась Беатрикс. — Я видела, как он на нас смотрит. Он хочет нас использовать, или я ничего не понимаю в людях.

— Их слова вежливы. Но они не ждали нашего прибытия, равно как не ждали, что мы... узурпируем их давнюю войну.

— Согласна, сестра. Я буду внимательна.

— Мой лорд-кастелян, старшая сестра... — Полковник повернулся к полукруглой панели управления, и, повинуясь его команде, ожил древний гололит в центре комнаты. Изображение дергалось и колебалось, то и дело теряя фокусировку. — Наша оборонительная позиция — стена бастиона.

По кивку Лорелин ее отделение подошло ближе, чтобы лучше видеть схему.

— Стена, — начал полковник, взмахнув указкой, — разделена башнями на четыре секции, расположенные под углом друг к другу. — Он поочередно ткнул в каждую секцию указкой, и Лорелин вдруг подумала об учителях в схоле, строго требующих, чтобы она не отвлекалась. — Каждая из этих секций направлена наружу, к простреливаемой зоне. Вы уже видели, сестры, что эта зона защищена минами, а также древней техникой планеты, теперь ставшей стальными заслонами, что тянутся поперек зоны.

Указка ткнулась в позиции заслонов, и Лорелин кивнула.

— Сама же стена, — продолжил полковник, — защищена лазерными пушками и тяжелой артиллерией, а также осадными машинами, которые мы называем «Нинор», по имени их создателя. Силы Ванаара должны пересечь зоны поражения, причем под тяжелым огнем, чтобы осадить Крепость. — Он сделал паузу, словно желая удостовериться, что старшая сестра поняла его. — Мы видели эту битву множество раз. У них нет ничего, что могло бы справиться с нашей обороной. Они будут яриться под стенами, понесут тяжелые потери и отступят.

Лорелин приподняла брови, но позволила ему закончить.

— Сестры, мы рады вашему прибытию. — К ее удивлению, полковник говорил искренне. — Ваш проповедник показал нам историю нашей древней веры и принес знание о том, что мы не одни. За одно лишь это мы у вас в долгу. Но вы не понимаете Беллеферона. Мы — солдаты, и наша оборона держалась столетиями. Наша битва всегда была одной и той же — вечным перетягиванием каната. Ванаар атакует нас, забирает наши земли и засевает их скверной. Мы наступаем в ответ, отвоевываем все обратно и очищаем огнем. Именно потому они зовутся сожженной землей. И мы благословлены, хвала Господу-в-Горе, почвой столь плодородной, что наши урожаи всегда быстры и обильны. Даже уничтоженный климат не мешает этому. Во всяком случае, не критично. — Изображение в гололите сдвинулось, показывая схемы боевых действий, где точки смещались вперед и назад. — Это наше прошлое, и так было всегда. И, прошу меня простить, — добавил полковник, — нет никаких причин, почему на этот раз что-то должно измениться.

— Возможно, что-то и вправду изменится, Керрард, — едко заметил Энилис, стоящий по другую сторону от кастеляна. Через гололитическую проекцию его силуэт выглядел размытым, точно призрак. — Доклады уже свидетельствуют, что эта армия не похожа ни на одну из прежних. И эти... новые воины, — он явственно подчеркнул эпитет, — говорят, что они здесь для того, чтобы принести нам нечто большее, чем вечное противостояние. Не пора ли пересмотреть наши способы мыслить? Пересмотреть и обдумать победу?

— Преподобный прав, — подхватила нить Лорелин, прежде чем полковник успел вмешаться. — Услышьте мои слова, полковник, лорд-кастелян, — миссионер Квиллон изучал вашу военную историю, и он говорит нам, что это самая большая — и самая быстрая — армия из всех, когда-либо собранных Ванааром. Она

насчитывает сотни тысяч, возможно больше, и они собрали все эти силы меньше чем за пять здешних дней. Это само по себе необычно, не так ли? — Она обвела их лица мрачным взглядом, давая осознать сказанное. — Я полагаю, что они стремятся выиграть эту войну, раз и навсегда. И если не смогут победить силой оружия, то победят страхом. Или попытаются.

Цвета кошмара, эхо невозможного смеха, скверна, заставляющая раздирать собственную кожу, стальной крик корабля, вой в пустом воксе...

— Они наполнят вас своим проклятием и назовут это благословением. Они будут предаваться своим нечестивым мерзостям и совершат столь же ужасные надругательства над вашей плотью...

— И вы уже повторяли это, — заметил полковник снисходительно, словно патриарх семейства, обращающийся к непутевым внукам. Гнев вспыхнул в карих глазах Лорелин, но он лишь улыбнулся. — Прошу простить меня, сестра: вы утверждаете, что можете принести нам победу. Но если эта армия столь опасна, то я не понимаю, как всего лишь впятером... вшестером, считая вашего... проповедника, — уточнил он с неприязнью, — вы принесете столь существенную перемену. — Полковник сделал паузу, давая осознать его заявление. — Я не хочу оскорблять вас, я с уважением отношусь к вашим способностям и вашему оружию. Но это — война на уничтожение, и она оставалась таковой сотни лет.

Лорелин чувствовала, как напряглись ее сестры, как они переглядываются между собой. Темный взгляд Кандас едва ли не прожигал дыры в лице полковника. Воительница-ветеран произнесла по закрытому вокс-каналу:

— Он открыто насмехается над нами, Сестра. Как ты можешь выносить этого человека?

— Он — слуга Света, — ответила ей Лорелин. — И по-своему хороший командир. Его главная забота — безопасность Крепости.

Воке затрещал помехами, будто предвидя, что Кандас скажет что-то еще, но ни слова больше не прозвучало. После долгой паузы она откликнулась:

— Да, старшая ceстра.

Лорелин вновь повернулась к полковнику:

— Мое отделение еще не сражалось на Беллефероне, и мы докажем нашу доблесть в полной мере, когда силы Погибели достигнут этих стен. Мы — Адепта Сороритас, и там, где мы стоим, мы несем смерть врагам света. Они увидят нас, полковник, и дрогнут. И тогда... — Через мерцание гололита она встретила взгляд желтых глаз Энилиса. — Мы убьем их на месте. — Энилис смотрел ей в глаза, но молчал. — Не сомневайтесь — я намерена покончить с этим. И я пройду с боем до самого Ванаара, если потребуется.

При этих словах Энилис улыбнулся — будто блеснула молния. Его рука не покидала клинок.

— Мы услышали вас, — сказал кастелян. — И примем ваши советы всем сердцем. Полковник, прошу, продолжайте доклад. Враг значительно превосходит нас в численности, и я с нетерпением жду вашего стратегического плана.

Полковник обвел взглядом лица собравшихся, но воздержался от комментариев. Вместо этого он снова указал на мерцающую бледным светом стену Крепости и принялся обрисовывать свой план.

Сестра Риза шла через тишину нового полевого госпиталя. Комната представляла собой длинную полую ферробетонную трубу, бывший служебный тоннель, теперь уставленный по обе стороны рядами холодных коек с металлическими рамами. На каждой были условный номер и диагностическая панель. Около некоторых висели капельницы или тянулись провода, подключенные к разъемам на телах, и все это болталось, будто наполовину выпущенные кишки.

Впрочем, аугментические протезы здесь были редкостью. Риза согнула и разогнула свой собственный — стальную правую руку. Пальцы и суставы двигались мягко, как по маслу, каждое сочленение было безупречно и благословлено канониссой ее ордена. Она потеряла руку на Арике IV, когда под неточно нацеленными выстрелами взорвались хранилища кислотных отходов. Воспоминания об этом все еще преследовали ее: едкий пар, шипение, приступ ужаса, когда она пыталась снять наруч и не смогла, и невыносимая, невозможная боль.

«Милостью Твоей...»

Император, в милосердии Своем, счел нужным сохранить ей жизнь. Риза очнулась в ближайшем госпитале, лишившись руки по локоть, и стальная замена ярко блестела под лампами. Поистине, Он благословил ее.

Риза снова согнула и разогнула руку, позволяя пальцам сжаться и распрямиться. Впечатляющая мощь протеза, несомненно, была Его даром, но вместе с тем он нес постоянную, неотступную боль, словно напоминание об ужасе травмы. Рука была для Ризы не только благословением, но и ее священнейшим обещанием, вечным требованием стойкости и отваги.

— Ты выглядишь задумчивой, сестра.

Этот глубокий, почти гипнотический голос мог принадлежать только одному человеку.

Риза обернулась. Длинная светлая коса болезненно дернулась, зацепившись за горжет брони. Миссионер Квиллон, высокий, стройный и седой, остановился у койки одного из пациентов, лежащего в полузабытьи.

— Это место располагает к раздумьям, брат, — ответила Риза. — Мои сестры стоят на стенах, вознося Ему хвалу клинком и болтером. Должна признаться, мне стыдно, что я не с ними.

Чуть ссутулившись, Квиллон окинул взглядом бесконечные ряды коек. Большинство было занято, пациенты в основном дремали. Он провел ладонью по редеющим серебристым волосам.

— Подобные чувства понятны, но в них нет нужды. Поистине, ты все еще исполняешь долг перед Ним.

В тишине прозвучал негромкий стон.

— И к тому же, — добавил Квиллон с отеческой улыбкой, — нам предстоит множество битв здесь, если мы хотим одержать победу. А словесные битвы могут быть столь же утомительны, как и сражения оружия, разве не так?

Риза моргнула. В цитадели не было естественного света, и рабочие трудились посменно. Сутки здесь длились почти двадцать шесть часов и измерялись наручными хронометрами и протяжными гудками, что звучали каждые восемьдесят минут. Эти длинные часы казались неестественными, и Риза, по правде говоря, и в самом деле ощущала груз усталости. Но она лишь выпрямилась и ответила:

— Это не имеет значения. Мы продолжаем бой.

Будто в знак согласия раздался новый стон.

— О да, — кивнул Квиллон. Чуть погодя он продолжил: — Это место поистине завораживает меня. Хотя Священный синод и знал о существовании цитадели, я не ожидал найти подобную... крепость... столь безнадежно потерянную для света Императора и цепляющуюся за свою веру с такой силой.

Стон послышался опять, теперь громче.

— Так принесем же этот свет нуждающимся, — сказала Риза.

Пациент лежал возле открытой гермодвери, на последней — или первой — койке в ряду. Риза запомнила его как одного из беженцев из последней башни-форпоста — агроработник, который сопровождал последний груз провизии из запасов обожженных земель. Он лежал, покрытый холодным потом от кошмаров, его левая нога была закована в гипс.

С молитвой на губах Риза смотрела, как Квиллон сдвинул простое серое одеяло и проверил сердцебиение и дыхание. Пациент пошевелился, словно ощутил прикосновение сканера миссионера. Его глаза распахнулись. Он попытался сесть, сказать что-то.

— Кто?.. — Он смотрел непонимающим взглядом, моргая и пытаясь сфокусироваться.

Квиллон осторожно взял его за плечи и толкнул назад на постель.

— Ты должен лежать спокойно. Береги силы.

— Кто... кто вы такие? — Пациент повторял это снова и снова, его голос дрожал от напряжения.

Шаря глазами в поисках лика на стене — Господа- в-Горе, который следил за ними неусыпно, в каждой комнате, в каждом тоннеле, он снова попытался сесть.

— Он с тобой, — сказал ему Квиллон успокаивающим тоном, похожим на рокот плавно перебираемых струн.

- Он?..

На лице пациента читалась боль. Он ухватился за запястья миссионера, скрючив пальцы, точно когти.

— Тише. — Риза взяла пациента за руки и, как могла осторожно, разжала пальцы. Одновременно она заметила показания на экране сканера.

С потом пациента что-то было не так, что-то... неправильно. Показания выглядели разбалансированными, уровни калия, кальция и магния — слишком низкими. Ожидаемые следы соли и жира почти не проявлялись.

Квиллон замешкался, видя ее лицо:

— Сестра? Что-то случилось?

— Я не уверена, — ответила Риза по закрытому вокс-каналу, неслышно для пациента. Его глаза все еще искали лик Господа-в-Горе. — Ваш сканер?..

— Прошу простить, — вслух произнес проповедник, встряхивая прибор. — Его машинный дух немного... эксцентричен. Думаю, ему не понравилось, как мы пересекали Разлом. — Он закатил глаза, по- прежнему улыбаясь. Когда Риза взглянула на сканер снова, с показаниями все было в порядке.

Тревожное любопытство укололо сердце, и она вгляделась в лицо Квиллона, но тот не выказывал никаких признаков волнения или неловкости. Он лишь коснулся сканером груди молодого человека во второй раз.

Показания опять были нормальными. Квиллон чуть пожал плечами, как бы говоря: «Вот видишь?»

Пациент почти беззвучно прошептал:

— Вы не... не понимаете...

— Отдыхай, — сказала ему Риза. — Он с тобой, и сейчас — более, чем когда-либо. Когда тьма кажется глубочайшей — тогда Он будет ближе всего. Он не забыл о тебе. Доверься Его свету.

— Свет... — В глазах пациента вдруг вспыхнуло отчаяние. — Они пришли за нами. Свет — всего лишь ложь.

— Свет всегда здесь, — не дрогнув, ответила Риза. — Он — ваш Господь-в-Горе, наш Император Человечества. Мы пришли, чтобы показать вам Его истину, показать вам дорогу домой.

Лицо пациента исказилось, пальцы с силой сжались.

— Нет. Это ложь. Это все обман! Свет отняли у нас! Сорвали с неба!

Помимо воли Риза содрогнулась. Но Квиллон легко опустил руку на худое плечо молодого человека. Когда он заговорил, его слова лились свободно и плавно, звучали касанием мудрости и заботы, распространяя тепло по всему тоннелю.

— Ты недавно пришел в цитадель, мой юный брат, но мой долг и благословение — нести Его свет, доносить его до глубочайших уголков тьмы. Вы, хранившие Его в сердцах своих столетиями, не ведая о том, — ваши терпение и вера наконец вознаграждены. Разлом-в-Небе — лишь призрак, и Он усмирит принесенные этим призраком страхи. Милостью и благоволением Его да будешь ты...

— Нет! — прошептал пациент, переводя взгляд с Ризы на Квиллона и обратно. Его лицо исказилось, рот открылся в гримасе отчаяния. — Свет — только ложь, — повторил он. — Они пришли за нами. Мы одни'.

Риза вздрогнула от нахлынувших недавних воспоминаний, от кошмаров, которые они все перенесли. Патрульный обход жилых отсеков «Миры», руки, вцепившиеся в болтер, и неумолчные ужасы вокруг. Стоны рвущегося металла; песни ее сестер, искажающиеся в диссонансе, когда воздух пронизывала рябь боли...

Она хотела отойти прочь, но этот человек был под ее защитой, и Риза осталась на месте, беспокойно сжимая и разжимая пальцы. Она уже не была неопытной послушницей; она встречала свои страхи лицом к лицу. Она пересекла Галактику. Она сражалась с тиранидами на каменных лунах Валии, противостояла прекрасной ярости альдари на Раване IV...

Здесь ей нечего было бояться.

Риза накрыла руку молодого человека своей латной перчаткой, и он отшатнулся, глядя на нее так, словно она была неким видением, воплотившимся кошмаром, что явился мучить его.

— Он с тобой, — сказала она.

— Нет... — Его голос полнился болью. — Вы не понимаете...

— Тише, юный брат, — сказал Квиллон. — Слушай свое сердце, а не голову. Именно там обитает Он.

Пациент выхватил у них свои руки и закрыл ими лицо, будто пытаясь спрятаться. Он весь трясся и исходил потом.

— Тише, — сказала ему Риза, все еще пытаясь успокоить. Странное предчувствие ужаса поднималось в ее крови, но слишком много было в этом отголосков прежнего, голосов из пустоты. Пока что она держала это чувство под контролем, не обращала на него внимания. — Господь-в-Горе с тобой.

— Да! Да! Он идет!

Последнее слово молодой человек выкрикнул, едва ли не смеясь. С внезапной силой он попытался отбросить их обоих и выбраться из постели.

По всему тоннелю звучали теперь другие голоса — возмущенные, любопытные, испуганные. С койки напротив кто-то отозвался эхом:

— Он идет!

Смутное беспокойство Ризы вспыхнуло, обращаясь в полноценную тревогу. Она на миг оглянулась, но второй пациент не двигался, а молодой человек сопротивлялся все яростнее. Сестра никак не могла

отойти. Но ее железная рука была сильна, и Квиллон помогал ей. Вдвоем им удалось уложить пациента обратно, и Риза держала его, пока миссионер отыскивал привязанные к койке ремни, продолжая мелодично увещевать:

— Он уже с тобой, юный брат, не бойся, не бойся...

Пациент дрожал все отчаяннее, его рот распахнулся в безмолвном крике, лицо потемнело от прилившей крови. Он высвободил одну руку, замахнулся, целясь ногтями в лицо Квиллону.

Миссионер увернулся и поймал тонкое запястье, тут же пристегнув его вторым ремнем. На виске Квиллона пульсировала вена, отбивая торопливый ритм, но его голос даже не дрогнул. Он склонился над распростертым молодым человеком и произнес настойчиво, но все еще спокойно:

— Он присутствует везде. Даже здесь. Ваш мир наконец вернулся к Нему...

— Нет! — Пациент смотрел в потолок, и лицо его корчилось в гримасах, а глаза были широко раскрыты. — Мы одни! — выкрикнул он и тут же, противореча самому себе, продолжил: — Он идет\

Сердце Ризы бешено колотилось. Она вспомнила слова Лорелин: «Туда, где не было Его касания...»

Видения надвинулись на нее из темноты. Пустотные щиты «Миры» отказывают, тревожные лампы заливают коридоры алым под вой сирен. Визг гнущегося, измученного металла — корабль сминается, будто пергамент. Ее сестры, порабощенные и умирающие... Она не знала, что из этого было настоящим, а что...

— Мы одни! — повторили ту же мантру на соседней койке.

Риза обернулась, и молитва застыла на ее губах. Глаза пациентки были закрыты, но она тоже дрожала. Риза смотрела на нее, отсчитывая невероятно громкие удары собственного сердца — один, два, три, — и мантра прозвучала вновь.

Квиллон поднялся, подошел к женщине и произнес:

— Он пребывает с тобой всегда.

Риза бросила взгляд на первого пациента. Он вытянулся, напрягся всем телом. Его руки сжимали края койки с такой силой, что едва не трескались кости. Ноги под покрывалом отбивали барабанную дробь.

Он выкрикнул голосом, полным страха:

— Мы одни!

Риза и Квиллон переглянулись. Мгновение спустя женщина вскричала тоже:

— Мы одни!

Слово раскатилось по комнате, отдаваясь эхом. На койке рядом отозвался еще один голос: «Одни!» И на следующей — «Одни!» То же повторялось и на койке возле женщины, и на соседней, и дальше — будто на каждого снизошло некое откровение, недоступное Ризе, и каждый был охвачен слепым, абсолютным ужасом, глядя в холодный потолок.

— Одни... одни... одни!

— Что здесь за шум?

С этими словами в дверях появился старший медике, здешний военный врач. Это был приземистый, кряжистый мужчина с блеском в глазах и воинственно выставленным подбородком. Как и все в цитадели, он носил простые серые одежды, а его должность обозначалась вышитым серебряным ромбом на воротнике. Рядом с ним Квиллон походил на потрепанного жизнью ангела.

— Губительные Силы смыкают кольцо вокруг Крепости, — сказал миссионер. — Похоже, что их предвестники уже здесь и коснулись этих неподготовленных умов.

Медике только хмыкнул:

— Такие происшествия не новы для нас, проповедник. Нет причин волноваться. — Он окинул Квил- лона слегка презрительным взглядом. — Это Крепость. Мы не дети, чтобы бояться призраков.

— Призраков? — Квиллон элегантно приподнял седую бровь. — При всем уважении хочу сказать, что пренебрегать подобными вещами весьма опасно. — Он сурово и требовательно смотрел медике в лицо. Его голос превратился в оружие, чарующее и угрожающее. — Не слишком мудро быть столь... легкомысленными... имея дело с древним врагом рода человеческого.

— Нет причин для беспокойства, — повторил медике, нахмурив брови, и указал на ряды коек, словно это было самодостаточным аргументом. — Мы выросли с этими «призраками», проповедник. Они сопровождают нас с рождения и до того дня, когда мы вернемся в Его каменные объятия. Конечно же, будучи столь... заинтересованными, — он идеально воспроизвел паузу Квиллона, — в народе моей цитадели, вы уже знаете об этом?

Квиллон вдохнул, раздувая ноздри.

— Я узнал очень многое...

— Несомненно, вы ведь были столь любознательны. — Медике скептично усмехнулся. — Но, похоже, узнали вы не так уж много. — Он снова указал на койки. — Смотрите.

Он был прав, и Риза видела это — гомон и шум вокруг них постепенно затихали, спадая до тревожной тишины. Только первый пациент еще не успокоился, пытаясь освободиться от ремней. Отвернув от них лицо, он по-прежнему шептал:

— Одни... одни...

— Я забочусь лишь об интересах вашего народа, — отрывисто сказал Квиллон.

Медике выпрямился в полный рост, хотя даже так едва доставал Квиллону до подбородка.

— Эти люди — под моей опекой. Вам, проповедник, здесь нечего делать. Вы беспокоите моих пациентов и путаетесь у меня под ногами. — Он опустил взгляд на молодого человека, все еще бормочущего себе под нос. — Я останусь с ними, — заявил он

и надменно добавил: — Как делал последние сорок лет.

Было предельно ясно, что он никоим образом не одобряет и не приветствует их вмешательства.

Миссионер в задумчивости посмотрел на раненого.

— Что ж, хорошо, — сказал он наконец и обратился к Ризе: — Сестра, нам предстоит еще немало трудов, и мы должны уделить время отдыху и молитве. Здешние пациенты, несомненно, в надежных руках, а нам необходимо обладать ясным разумом и чистым сердцем, когда битва обрушится на нас.

По закрытому вокс-каналу он добавил:

— Четыре солярных часа, не больше. Встретимся снова здесь же. Враг у ворот, и мы еще будем нужны. И, полагаю, не только для врачевания ран.

Медике недовольно смотрел на них обоих, но ничего больше не сказал. Квиллон, как уже знала Риза, умел обернуть любую ситуацию себе на пользу.

— Так я и сделаю, — ответила она по воксу. Вслух же произнесла, кивнув на прощание: — Брат. Медике.

В последний раз взглянув на рабочего, будто убеждая себя, что теперь он спокоен, Риза надела шлем и направилась обратно, в отведенную сестрам крохотную часовню. За пределами импровизированного госпиталя находилась не только огромная центральная пустота цитадели, но и лабиринт тоннелей вокруг нее — сумрачные ячейки скрипториев, безмолвные квадраты пустых жилых комнат, используемые сейчас как склады. Риза шла, хмурясь, сосредоточившись на своих мыслях. Слова пациента тревожили ее, пробуждали смутные воспоминания о том, чему ее учили в схоле. Хотя Квиллон и настаивал, что ей следует отдохнуть, она хотела сперва поговорить с Лорелин, поэтому вызвала по воксу старшую сестру, желая озвучить свои соображения. Но передатчик не желал работать, отзываясь лишь прерывистым треском помех. Ризе подумалось, что сестра Кара,

если она уже ушла с совещания, могла бы проверить капризный прибор...

Но у Ризы было всего четыре часа, и ей в самом деле нужно было отдохнуть.

Она продолжила путь. Тоннели города вокруг выглядели оживленнее, чем обычно. Одетые в серое люди спешили по сумрачным переходам или останавливались, чтобы перекинуться парой слов. На их воротниках блестели различные серебряные эмблемы. Риза улавливала в разговорах проплывающие обрывки слухов.

— ...собрались так быстро!

— ...больше, чем бывало прежде!

— Говорят, на этот раз будет иначе...

— Говорят, на этот раз нам обещана победа!

Простые обитатели цитадели, торговцы, рабочие, родители и дети — все они продолжали заниматься повседневными делами, обсуждая осаждающую армию так, словно это были лишь досужие сплетни. Потрясенная их непринужденностью, Риза остановилась, глядя на людей вокруг, проходящих мимо, болтающих и смеющихся, занятых своими трудами. Они не боялись. Они не тревожились ни о чем, уверенные в защите Господа-в-Горе.

«Милостью Твоей да познаю я смирение и вознесу Тебе хвалу за способность мою служить...»

Их абсолютная, слепая вера заслуживала уважения, но все же оставляла в душе Ризы чувство глубокого беспокойства. Веру следовало обрести через препятствия — когда Его свет звал сквозь тьму, вел через всю Галактику, утешал в одиночестве кельи, на фронте или в недрах корабля. То, что они просто принимали это как должное, казалось...

Наивным, вот что.

Может ли случиться, что само их доверие Богу-Императору окажется богохульством? Сложный вопрос. Квиллон ответил бы на него куда лучше. За плечами миссионера были долгие годы опыта, и он уже

принес слово Императора во многие, многие миры. Где-то рядом прозвучал смех, и Риза едва справилась с желанием схватить этого человека и встряхнуть, сжать своей железной рукой, чтобы заставить их всех понять. «Война уже у вас на пороге! Если вы хотите восславить Его, вы должны сделать это действиями, через боль! Вы должны сражаться за то, что любите!»

Но эти люди были гражданскими, и подобные мысли не подобали ей. Возможно, медике прав: если вырасти с Губительными Силами, ждущими на пороге, становишься привычен к их присутствию. Вера в Него становится закаленной, сильнее, чем прежде.

«Мира», кричащая в муках...

Но ведь страх — неотъемлемая часть жизни? Ведь без него не может быть отваги.

Взглянув на лик Господа-в-Горе, Риза с усилием изгнала эти вопросы из своего разума. Вместо этого она заставила себя двигаться, направляясь в дорми- торий сестер.

До битвы оставалось не так уж долго.

Рассвет надвигался на Крепость, будто медленно ползущая плесень.

Стоя у забрызганного дождем бронестекла наблюдательного поста, старшая сестра Лорелин молилась, возвышая свой голос в гимне рассвета, восславлении Его восхода на далекой Терре. Обычно цифровой компас на ее наруче указывал на свет Солнца, но здесь, на бессветной стороне Галактики, стрелка лишь неуверенно дрожала. Это казалось тревожным и странно символичным — словно аллегория того, что произошло с этим измученным миром.

— Милостью Твоей встану я, не дрогнув, перед лицом врага...

За высокой аркой окна простирались некогда плодородные поля Беллеферона, теперь серые и оскверненные, обернувшиеся вязкой грязью, засеянные старыми костями, колючей проволокой и минами, утыканные угловатыми металлическими заграждениями, в которые превратились машины для уборки

урожая. Теперь они отдали свою суть, чтобы защитить жизнь Крепости.

— Милостью Твоей да отвергну я страх...

Лорелин продолжала молитву, обратив лицо к невидимому солнцу. Дождь выглядел скользким, странно липким, будто гниль и разложение наступающей армии достигли даже неба.

— И милостью Твоей да обретут силу сердце мое и оружие мое.

Она положила ладонь на рукоять цепного меча, висящего у бедра.

— Они остановились, — негромко заметила сестра Кандас рядом с ней. Ее тяжелый болтер стоял на подставке, опираясь прикладом о каменный пол, с блестящим стволом на уровне коленей. Как и его владелица, оружие излучало нетерпение, жестко скованное дисциплиной. — Они выжидают, сразу за пределами нашей досягаемости, — добавила Кандас. — Я чувствую их, сестра, — словно голодные псы рвутся с цепей.

— Они хотят заставить нас бояться, — сказала Лорелин. Она тоже чувствовала их — близость их силы была точно зуд на коже, точно личинки мух, вылупляющиеся в ее плоти, точно гниющая мерзость...

Она поймала эти мысли и задушила их, выбрасывая образы прочь из разума. Воспоминания об их путешествии были близко, слишком близко; они наблюдали за ней, насмехаясь. Но она стояла неколебимо, и Крепость стояла тоже.

Лорелин шагнула вперед, вглядываясь через потеки дождя. Защищенный переплетением стальных изгородей, бастион представлял собой огромную чер-ную скалу, метров на тридцать возвышающуюся над заполненной смертью равниной. Зубчатая стена над головой старшей сестры была уставлена осадными машинами — пушками и «Нинорами». Орудийные порты, точно голодные рты, открывались на темном склоне. Бастион был неуязвим с флангов и с тыла,

и единственной точкой доступа оставалась тяжелая запертая дверь, ожидающая в центре привратной башни, будто захлопнутая металлическая пасть. За ней лежала короткая простреливаемая зона, а затем вторая, столь же циклопическая дверь.

Снаружи все это сооружение выглядело мрачным, подавляющим и безмолвным. Здесь, под защитой бесконечной мощи Горы, Лорелин отчасти понимала упрямство полковника: невозможно поверить, что какая бы то ни было армия, сколь угодно огромная, одолеет эти линии обороны. Но Сестра Битвы была не так наивна. Она смотрела в глотку Хаоса, чувствовала его горячее дыхание на лице, видела, как его Око заглядывает ей в сердце...

Она знала, что их ждет.

По свинцовому небу раскатился гром.

— Мне не терпится увидеть этих врагов, — тихо произнесла Лорелин. — Эта миссия будет истинным испытанием для храбрости сестер. — В ее голосе вспыхнула искренность, и мурашки пробежали по коже. — И для их умений.

Лицо Кандас оставалось невозмутимым, темные глаза смотрели отвлеченно, словно просчитывая что-то.

— Будь осторожна в своих желаниях, старшая сестра, — предупредила она. — Император следит за нами. Даже здесь. Мы должны остерегаться... ошибок.

Лорелин не ответила. Вместо этого она передала по воксу:

— Сестры, доложить о готовности!

Кара и Беатрикс, разместившиеся на внутренних башнях, отозвались немедля. Секунду спустя плавный голос Квиллона сообщил, что Риза удалилась для отдыха и молитвы.

— Смотри! — Рядом с Лорелин Кандас вытянула руку, указывая за заляпанное стекло, на зловещее облако, вздымающееся впереди.

— Похоже, они покончили с раздумьями, — сказала Лорелин, и голос ее прозвучал словно раскаты колокола в древнем соборе. — Они идут.

— Бастион, слушай мою команду! — рявкнул полковник Керрард на общем вокс-канале и тут же принялся раздавать приказы: — Башни второго ряда, придержите огонь. Башни первого ряда, «Адские молоты» и «Разрушители» — прицельтесь и ждите команды.

Старый солдат стоял на противоположной привратной башне — упрямый и гордый, подумала Лорелин. Настоящий лидер, командующий на передовой. Воке трещал и шипел странными нарастающими помехами, но слова полковника были полны уверенности, его пушки — заряжены и наведены. И канонада, которую они обрушат...

Что-то шевельнулось снаружи, и Лорелин замерла, положив руку на болтер. Сердце вдруг забилось чаще. Шагнув вперед, она подняла магнокль. Сестра Битвы высматривала чудовищ.

Их нельзя было услышать, не отсюда, но тянущий зуд в ее плоти становился невыносимым. Она чуяла постоянную выматывающую близость Губительных Сил, их жадность и прославление их голода. Чуяла, как они тянутся к ней, как гниль вползает в уши, рот, глазницы. Она вглядывалась в пелену дождя, и тошнота поднималась в ней, поднимался страх — знакомый, как смерть. Она знала: этот ужас уже разорвал и отбросил ее, она уже слышала собственный крик, когда боль перешла все границы, выжигая ее дотла...

— К Тебе взываем!

Кандас выкрикивала древнюю боевую молитву, и это вернуло Лорелин рассудок. Им предстояла война, и она приветствовала ее — алую волну битвы, что вздымалась в груди, отгоняя кошмары. Она вскинула голову, благодаря Его за эту священную возможность, за шанс встретить врагов лицом к лицу, на их собственной территории.

Здесь она могла показать себя, и, поистине, Сестра Битвы не помышляла о большем.

— Уничтожьте их!

Вокруг нее солдаты Крепости неуверенно шевелились. Дисциплина расшатывалась. Они поворачивались друг к другу, и нервные шепотки побежали по рядам. Снаружи темная полоса придвигалась ближе; нездорово-желчный рассвет медленно разливался за облаками. Дождь начал слабеть, и бронестекло очистилось.

Кандас выругалась себе под нос.

Лорелин произнесла по воксу:

— Сестры, будьте готовы. Мы пока не знаем полностью состава их сил.

Среди шипения помех до нее донеслись сильные и чистые голоса Кары и Беатрикс. Вслух она присоединилась к Кандас, выпевая боевую молитву:

— От грозы и молний ярости...

Повторяя давно знакомые слова, Лорелин чувствовала, как разгорается пламя веры. Гимн был частью ее самой, ее крови, ее сердца. Она пела чисто, полногласно и слышала, как сестры присоединяются к ней, как их голоса сплетаются в гармонии на каналах вокса. Старшая сестра никогда еще не встречала врага, подобного этому, ничего таких масштабов и хотела — мечтала, требовала! — победы, чтобы эти мантры звучали во имя Его...

Откуда-то донесся юный голос:

— Кажется, меня сейчас стошнит.

— Стоим спокойно, — приказал капитан артиллерии ровным тоном.

Но Лорелин не могла обвинять молодого солдата, кем бы он ни был. Ибо там, там слухи, обратившиеся истиной и плотью, шли в атаку. И Крепость до сих пор отказывалась это понять.

Впервые армия Ванаара состояла не из людей.

— Не стреляем, ждем приказа, — повторил артиллерийский капитан. И вдруг выпалил: — Вот дерьмо!

Слово вырвалось у него само. Выплеск естественного человеческого страха. Лорелин снова подняла магнокль.

И тоже замерла.

— Клянусь клинком святой Мины! — Ее слышала одна только Кандас. — Там оживает земля!

Сердце колотилось, тошнота подступала к горлу. Пульс громко стучал в ушах.

— Император, избави нас!

Снаружи, подступая ближе с каждой секундой, надвигалась огромная волна кошмаров — отвратительных зубастых существ, покрывающих землю сплошным склизким ковром, словно ожившая гниющая плоть. Они клубились и извивались, блестя красными глазами и растягивая пасти в широких ухмылках.

Уже одни эти твари численно превосходили защитников Крепости больше чем в десять раз.

Послышались новые голоса, кто-то зашевелился, кого-то все-таки стошнило. Капитан повторил приказ.

Но это был только авангард вражеского войска.

— От порождений демонов!

Боевая молитва Лорелин полнилась яростью, блестела острыми лезвиями адреналина и предвкушения. Ей не терпелось вытащить болтер, услышать злой и жадный треск силового поля меча. Наступающая армия была точно инфекция, неутолимая зараза, тянущая голодные руки к молчаливой Крепости. Именно эта сила пожрала прошлое Беллеферона, уничтожила его поля и народ...

И она была огромна.

. За кривляющимися существами шли люди, тысячи и тысячи, культисты и фанатики, искаженные и изуродованные. Их покрытые язвами руки сжимали клинки и цепы, и гниющая плоть стекала с них, как воск.

Но даже они не были главной угрозой.

Хмурясь, старшая сестра подняла взгляд, настроила фокус магнокля и снова присмотрелась к врагам. Там, позади культистов, двигалось другое, меньшее, войско, и от его вида желудок Лорелин едва не взбунтовался. Наполовину скрытые дымом и поднявшейся пылью, раздутые пятна зеленого, красного и желтого цветов несли отвратительную новую жизнь на эту перепаханную тысячами ног землю. Среди всего этого копошения внимание сестры привлекли отдельные различимые движения — мускулистые одноглазые существа, бегущие быстро и уверенно, держащие массивными руками ржавые клинки; за ними, в самых последних рядах, шли медленные, неповоротливые осадные машины, в пятнах плесени и разложения, и громадные башни на колесах, поросшие мхом и лишайником, на которых проступали чудовищные лица...

По наблюдательному пункту прокатилась ощутимая волна тошноты. Кто-то согнулся пополам, кто-то выругался.

Лорелин сглотнула и продолжила молиться.

Голоса солдат звучали теперь громче, и в них явственно слышалось отчаяние. Еще немного, и они превратятся в крики о помощи.

— Стоим спокойно, я сказал! — повторил капитан.

Но страх расходился во все стороны, будто волна болезни. Защитники Крепости не могли заглушить свой ужас, обращаясь друг к другу за поддержкой и пониманием.

Перекрывая их все, раздался холодный, как нож, голос полковника:

— Всем башням, «Адские молоты». Приоритетные цели — осадные машины. — Он был абсолютно спокоен, непоколебим, точно скала, на которой стоял. — «Разрушители», приготовиться. Как только пехота зайдет в радиус поражения, ее нужно полностью подавить. Пусть они знают, что запугать нас не выйдет!

— Так точно!

Вспышка страха немедленно начала рассеиваться: люди полковника знали его и доверяли ему. Наблюдая, как они успокаиваются, Лорелин мысленно похвалила старого солдата за закаленную сталь его смелости. Он был прав в одном — он знал эту войну. И какие бы чудовища ни явились сюда, они не могли напугать его.

Кандас молилась теперь вслух, и голос звенел от мощи ее веры. Она повторяла боевую молитву, укрепляя дух солдат, возвращая им силы.

Лорелин снова подняла магнокль. Зубастые твари подобрались ближе, накатываясь склизким прибоем. Они подорвали последние мины, и ошметки плоти взвивались среди них фонтанами. Но собственная смерть не заботила этих существ — они по-прежнему спешили вперед, ухмыляясь на бегу. Старшая сестра почти что слышала их хихиканье.

— Мы должны быть на башне, — пробормотала она себе под нос. — Не люблю прятаться.

Но они все равно не могли пока что достать до вражеских рядов, и поэтому тяжелые орудия Крепости исполняли Его работу. Лорелин выпрямилась и присоединила свой голос к молитве Кандас. Ее броня чуть поскрипывала при каждом движении.

По воксу разнесся приказ полковника:

— Всем башням! «Адские молошы»! Огонь!

Старшая сестра не видела снарядов, но слышала и чувствовала раскатистые басовые удары, отдающиеся эхом глубоко в ее груди. Повисла долгая напряженная пауза, а затем грохнула серия титанических взрывов — один за другим, оставляя кратеры в земле, вздымая облака пепла и грязи. Лорелин различала звуки детонации, треск и грохот ломающегося раскаленного металла, слышала даже, как башни со скрипом падали, когда земля под ними и вокруг них исчезла.

Это было похоже на надежду.

Теперь она тяжело дышала, но ее голос, выпевающий литанию, не умолкал. Как же ей хотелось оказаться там, на вершине стены, сражаясь во имя Его, с болтером и клинком в руках! Сжав пустой кулак, Лорелин продолжала смотреть.

Полковник рявкнул снова:

— «Разрушители», полное подавление по моему сигналу!

Она слышала в его голосе бушующую страсть, искреннюю любовь к своему городу.

Ветер тянул к Крепости дым, густой и смрадный. Мгновение спустя его серое грязное облако заволокло окно наблюдательного пункта.

— Огонь!

В третий раз снаряды ударили через клубящуюся пелену. Солдаты отслеживали попадания, Лорелин слышала их. Она могла вообразить скрежет и стон шестерней и поршней, двигающих огромные пушки по огневым лугам. Ее пальцы сильнее стиснули бол- тер. Она молилась за пушки, за их машинных духов, за их команды, за свою собственную кроваво-красную жажду войны.

С дальнего конца стены Кара сообщила:

— Сестра, они остановились. Башни достигли дистанции поражения и заряжают орудия.

Ее слова заглушил голос полковника по открытому каналу:

— В укрытие!

Ни Лорелин, ни Кандас не шевельнулись. Они не видели ничего, кроме дыма; они стояли, точно два алых изваяния среди черного мрачного камня. За ними лик Господа-в-Горе следил за Своими воинами, не позволяя им отступить.

— Кара, — сказала Лорелин, — доложи ситуацию.

— Авангард выполнил свою задачу, сестра. Они очистили подходы от мин и препятствий. Существа понесли тяжелые потери и отходят назад, но не выглядят побежденными. Основные силы пехоты Ванаара

тоже понесли значительные потери и отошли, хотя и недалеко. Полагаю, они не станут долго ждать.

— Ясно, — откликнулась Лорелин. Часть ее жаждала освобождения битвы, хотя старшая сестра и понимала необходимость ожидания.

— Остановить огонь! — скомандовал капитан. — Ждем новых приказов.

Артиллерийские команды прекратили стрелять — почти что с неохотой. Мгновение спустя нечто мерзко-студенистое шлепнулось в окно. Казалось, сами стены вздрогнули от прикосновения этой субстанции.

— Знаешь, — заметила Кандас, с отвращением глядя на кляксу на стекле, — из всех Губительных Сил больше всего я ненавижу именно эту.

Ее страдальческий тон едва не вызвал у Лорелин улыбку.

— Понимаю, сестра. Хотя отдавать предпочтение одной из них над другими — несомненно, богохульство.

Ветеран скривила губы, беря себя в руки:

— Не бойся, сестра, мы принесем быструю смерть им всем. Но это...

Вторая клякса шлепнулась о стекло и медленно сползла вниз. Кандас скорчила гримасу.

— ...поистине отвратительно.

Лорелин не позволила себе хмыкнуть.

Осадная бомбардировка продолжалась — атака на души и на все органы чувств. Невозможно было использовать ни лазерные винтовки, ни небольшие самоходные орудия «Василиск», и основная часть защитников Крепости могла только стоять и выжидать. Грохот и мерзость безжалостно обрушивались на них, терзая равно слух и терпение. Кандас повторяла литанию, выкрикивая слова снова и снова, нетерпеливо приподнимаясь на носках. Чувствуя силу Горы позади и вокруг себя, Лорелин молилась тоже.

Артиллерийские команды выбивались из сил, обливаясь потом, радостными криками встречая падение очередной башни в граде из гниющей плоти и разорванного металла.

А затем, без всякого предупреждения, атака прекратилась.

Внезапная и зловещая тишина громко звенела в ушах Лорелин. С дальнего конца стены Кара доложила, что основные силы вражеской пехоты так и не сдвинулись с места.

— Они испытывают нас, думается мне, — сказала юная сестра. — Или чего-то ждут.

Лорелин согласилась.

Отвечая на переданный по воксу призыв, старшая сестра отправилась на совещание в командном центре — на встречу с полковником.

— Я полагаю, сестра, — сказал он, поворачиваясь к Лорелин, как только она вошла, — что теперь вы узрели всю военную мощь Крепости?

Он раскраснелся, глаза блестели. Рядом с ним кастелян снова склонился над своей панелью управления. Арег Энилис, брат кастеляна, беспокойно расхаживал по комнате, не убирая руку с эфеса клинка.

Лорелин негромко ответила:

— Это была еще не настоящая атака, полковник. Это была проверка. Основное наступление еще впереди. И оно будет ужасно.

— Они не нанесут нам никакого ущерба, сестра, — заверил полковник с видом человека, намеренного держаться своего слова. — Ничто не может разбить эти стены из священного камня...

— Я слышала ваши пушки. — У Лорелин кончилось терпение, и она говорила прямо. — Они и вправду впечатляют, но вы совершенно не понимаете...

— Вы оскорбляете моих солдат...

— Я ничуть их не оскорбляю. — Старшая сестра прошла в центр комнаты, ее броня ярко блестела в свете канделябров. — Они отважны и верны, и Крепость может гордиться ими. — Даже Энилис

остановился, оценивающе глядя на нее желтыми глазами. Она повернулась к кастеляну. — Но эта атака позволяет нам оценить оставшееся...

— Вы забываетесь! — Старый солдат выпрямился во весь рост. — Не в ваших полномочиях...

— Хватит! — крикнул кастелян, заглушая их обоих. — Мы — слуги Горы, и мы возносим Ему хвалу оружием, отвагой, а еще — мудростью. — Он сурово смотрел на полковника, пока тот не отвернулся со вздохом, затем перевел взгляд на Лорелин. — Старшая сестра, — отрывисто сказал он, — прошу, ответьте мне на один вопрос.

Свет экранов падал на лицо кастеляна, отчего его яростно блестевшие глаза отливали желтым, как у хищника. Он щелкнул переключателем, и свет залил его лицо бледностью.

— Эта атака и в самом деле отличается от прочих: она масштабнее, и в ней участвуют кошмарные существа, которых мы никогда не видели прежде. Но мы не знаем, почему это так. — Он перевел взгляд с сестры на полковника и обратно. — Почему Ванаар отправил такое войско? Почему после того, как они забавлялись с нами так долго, они ищут окончательной победы? Старшая сестра, есть ли у вас объяснение?

— Мне кажется, — задумчиво произнесла Лорелин, — что они что-то ищут. Они хотят не только уничтожить все и вся, им нужно нечто большее.

Полковник и кастелян обменялись долгими взглядами. Затем кастелян медленно кивнул, заинтересованно, однако без удивления.

— Вам обоим лучше воздержаться от высказывания этой мысли вслух, — предупредил он. — Что бы здесь ни происходило, на мне лежит защита цитадели. И я ожидаю ответа.

Риза проснулась в поту, скованная кошмарами.

С ее запястья доносился звон — это сигналил хронометр. Колокола звучали ясно, почти что празднично и никак не сочетались со спутанными образами в ее разуме, кружащими вихрями цвета и боли, жадными руками, что тянулись к ее душе...

Она моргнула, вспоминая, где находится. Беллеферон. Крепость.

Вокруг нее были погруженный в тень дормиториум и шесть узких лежанок, на каждой из которых аккуратно разложили оборудование и вооружение. На стене над ними хмурилось лицо Господа-в-Горе, Его слюдяные глаза блестели в свете приглушенных люменов. Рядом с Ним стояла священная статуя, которую сестры принесли с собой из Конвента Санкторум и которая сохранила их в пути через Цикатрикс Маледиктум, — Сам Бог-Император, и лик Его был суров, и руки Его покоились на эфесе устремленного вниз меча.

Но все же от снов не было спасения, они просачивались через любую защиту; сны о раздутых.

гниющих тварях, шаркающих, цепляющихся когтями; о существах, чьи лица осыпались под натиском мха и болезней. Голос раненого пациента снова и снова возвращался к ней, сдавленный, искаженный, будто гудящий рой чудовищных мух. Риза все еще слышала, как он отдавался эхом, оживал, становился все сильнее, булькал весельем и хлюпал гнилью. Не зная, явился ли этот голос из варпа или из ее кошмаров, она стиснула пальцы железной руки. Боль была радостна, словно покаяние и очищение, и она прогоняла кошмары прочь.

— Милостью Твоей изгоню я сомнения...

Риза поднялась с лежанки и взяла четки. Склонившись у Его ног, принося покаяние вечной болью в руке, она читала перед Ним молитву очищения, дабы вычеркнуть недостойные образы из своего разума.

— Милостью Твоей изгоню я слабость...

Кошмары медленно бледнели и расточались, отступая во тьму. Ее дыхание выровнялось, и она продолжила молиться. Снаружи прозвенел колокол, отбивая новый час.

— Милостью Твоей да не познаю я смятения сердца своего...

Квиллон ждал ее. Сестра Риза поднялась и повернулась к священному алому ящику, где хранилась ее броня. Один за другим она открыла его тяжелые замки. Затем разложила доспех, сопровождая каждую часть молитвой, и принялась облачаться для битвы.

Атмосфера за порогом дормиториума изменилась. Заперев за собой дверь и помня о болтере у бедра, Риза то и дело останавливалась послушать разговоры, не понимая, что все это означает.

Госпиталь был недалеко, но в тоннелях чувствовалось новое, осязаемое беспокойство. Теперь здесь было больше людей — работники и художники, шахтеры и мастера, — и они собирались в группы, тол-

каясь и крича. Дивясь, что же случилось, Риза пробиралась между них едва ли не силой, в чем немало помогала броня.

— Сестра! — выкрикнул один из жителей, с искаженным от страха лицом. — Мы согрешили! Ты должна простить нас, иначе нас ждет кара!

Риза растерянно моргнула. Она пыталась вызвать Квиллона по воксу, спросить его, что произошло, и дать знать, что она уже идет, но передатчик по- прежнему не работал, только шипел и трещал, будто голоса из ее снов.

Что это?

Вновь занервничав, она еще раз включила воке, пытаясь связаться с Лорелин на стене. Ничего. На вокс-каналах стояла странная, как будто выжидающая тишина. Почти казалось, что там кто-то есть...

Там кто-то ждет.

Нервозность перерастала в беспокойство. Упрекая себя за то, как глупо поступила, оставив госпиталь на попечение докторов, Риза принялась проталкиваться вперед. Но двигалась она медленно, словно через полосу препятствий. Коридоры, казалось, стали теснее и темнее, запутывались все больше, и каждый был забит толкающимися телами. Измученные силы охраны порядка пытались держать народ под контролем, заставить их вернуться в жилые блоки. Но у них тоже не работала связь, и повсюду царил хаос. Звучали голоса, задающие вопросы и требующие ответов. То и дело Риза натыкалась на людей, которые стояли на коленях, рвали на себе одежду и волосы и со слезами голосили молитвы, будто уже были обречены.

— Спаси нас! — всхлипнула одна из коленопреклоненных женщин, хватаясь за Ризу, когда та проходила мимо. — Мы — грешники! Мы будем покараны за свою гордыню!

Сестра Битвы попыталась заговорить с женщиной, чтобы наконец понять, что тут творится, но сложить из полных паники обрывков цельную картину было

невозможно. Словно в противовес прошлой самоуверенности, люди были охвачены ужасом, едва не калеча себя в покаянии или осыпая друг друга обвинениями. Осторожно, чтобы не причинить вреда, Риза разжала судорожно стиснутые руки женщины и двинулась дальше.

Она свернула за угол широкого тоннеля, точно так же забитого людьми. Где-то впереди она слышала резкие окрики правоохранителей, приказывающих успокоиться и возвращаться на рабочие места, говорящих, что все под контролем. Но толпа не желала успокаиваться. Она была зла и напугана.

Все еще тщетно пытаясь понять ситуацию, Риза наконец пробила себе дорогу к концу тоннеля и вышла на открытую платформу, что вела к госпиталю. Здесь было холодно. Несмотря на пышущий далеко внизу жар, по огромному пространству пещеры гуляли буйные ветры. Огоньки жилых блоков подмигивали ей, точно смотрели тысячей обвиняющих глаз. Отголоски сна окатили Ризу ледяной волной страха, и она остановилась.

Здесь тоже собралась толпа, беспокойная, выкрикивающая требования. Им нужна была информация, какая-то правда. Риза снова начала проталкиваться через плотно сбившихся людей.

— Квиллон? — Она опять попробовала включить воке, но не получила ответа. Вместо этого по каналу эхом раскатился смех, опаляющий жаром не хуже, чем ветры пещеры обдавали холодом. Риза вздрогнула.

Крепко сложенный мужчина столкнулся с ней и зашатался. Он гневно обернулся к ней, увидел броню и схватил Ризу за плечи.

— Ты, сестра! — выкрикнул он ей в лицо, раскрасневшись от злости. — Ты навлекла на нас это проклятие!

— Ты! Это ваших рук дело! — Толпа распалялась все сильнее, люди скалились и корчили гримасы. —

Из-за вас Ванаар собрался против нас! — Кто-то еще выкрикнул громче, и его голос эхом разнесся через пустоту: — Вы пришли и принесли нам смерть! — Они обступили Сестру Битвы кольцом, оскалив зубы. — На нас пала кара! Зачем вы сделали это?

— Отступите! — приказала им Риза. — Ваш Господь-в-Горе с вами. И с Его силой и благословением мы превозможем эту беду и все другие.

Она подняла руку и снова попробовала включить воке.

— Сес... Риза. — На этот раз она поймала обрывок ответа, глубокий голос Квиллона, который нельзя было спутать ни с чьим. — Ата... начал... Встреть ме...

«Атака началась».

Ужас — леденящий шок — хлынул в ее кровь. Она молчала, пытаясь очистить разум, пытаясь думать. Чьи-то руки все еще цеплялись за нее, толкали; кто- то плюнул ей прямо в забрало шлема. По каналу общей связи спокойный бесполый голос повторял приказы:

— Возвраща... блоки... и оставайтесь... Вы будете... своих домах. Возвращайтесь в свои... в безопасности...

Кто-то, отчаянно взревев, сорвал громкоговоритель с поручня, оборвал провода и швырнул его через край. Тот покатился, кувыркаясь, все ниже и ниже, к вспышкам пламени на дне. Над толпой пролетела жестяная кружка. Она ударила в лоб массивного муж-чину рядом с Ризой, рассекла ему кожу и заставила его зашататься. Риза подхватила соседа, но дело было уже сделано. При виде крови страхи толпы пробудились к новой жизни.

— Эй! Кто это бросил?

— Кто это бросил?!

Кто-то сцепился в драке, кто-то упал. Беспорядок, питаемый страхом, расходился кругами, быстро и громко. Люди толкались, раздавали удары

и проклинали друг друга. Из громкоговорителей по- прежнему звучали обрывки приказов — холодным угрожающим тоном.

На краях платформы оживились стражи порядка. Заметив их среди толкающихся тел, Риза увидела, что они достали оружие — дубинки и баллистические пистолеты-автоматы, убийственные на короткой дистанции. Они окружили толпу, блокируя все выходы.

Назревала очень неприятная ситуация.

И снова Риза начала пробиваться вперед, в направлении госпиталя. Люди, завидев ее броню, отступали с дороги. Кто-то закричал ей вслед:

— Сестра! Благослови нас! Благослови!

Кто-то еще смерил ее взглядом и осклабился, выплюнув мерзкий эпитет. Чья-то рука попыталась схватить ее болтер, и Риза перехватила ее латной перчаткой, без усилия выкручивая запястье. Фигура тут же пропала в толпе.

Громкоговорители повторяли инструкцию, теперь с явным предупреждением. Но людей уже ничто не заботило: толпа клубилась и колыхалась, ударяясь о броню Сестры Битвы, хотя и не могла причинить ей вреда. Это странным образом напоминало образы из Ризиных кошмаров, и едва эта мысль вошла в ее разум, она услышала, как кто-то выкрикнул слово «одни», услышала, как другие подхватили его и принялись повторять, будто некую мантру.

— Надежды нет!

— Мы одни!

— Он идет!

Ее сердце бешено колотилось, полное недобрых предчувствий. Ей нужно было найти Квиллона, и Риза проклинала себя за глупость, за то, что, пренебрегая своим долгом, оставила его и доверила медике цитадели справляться с чем-то, стоящим так далеко за пределами его понимания...

— Прошу... — выдохнула она молитву. — Милостью Твоей укажи мне истину...

Но подобные молитвы — удел слабых и недостойных. Он благословляет лишь тех, кто трудится и борется во имя Его. Стиснув стальной кулак, Риза пробила себе путь к краю толпы, к госпиталю.

И остановилась.

Герметичные двери были закрыты, и их охраняли пара стражей. В защитных очках и респираторах они выглядели пугающе-безликими.

— Пожалуйста, — сказала им Риза. — Вы должны впустить меня.

Ближайший из стражей повернул к ней голову и ответил искаженным механическим голосом:

— Проход запрещен.

— Я — Адепта Сороритас, — настаивала Риза. — Именем Его вы позволите мне войти.

Страж задумался на секунду, затем коротко покачал головой:

— Приказы не менялись.

Риза снова попробовала включить воке, и снова безуспешно. Ее терпение истощалось.

— Клянусь Троном! Вы обязаны впустить меня!

Ответ, если он и был, потонул в скрежете громкоговорителей, извергающих последнее предупреждение.

И в очередях огня пистолетов-автоматов.

Повинуясь рефлексам, Риза упала на платформу лицом вниз. Среди толпы разверзся пандемониум. Люди кричали, плакали, спотыкались и падали. Она не поднималась, горячо молясь — не за себя, но за души тех гражданских, чьим единственным настоящим грехом был страх, кто пришел сюда в поисках ответов, но нашел только смерть. Тела падали поверх нее; ее броня ощутила внезапно увеличившийся вес. Где-то в стороне слышались голоса, призывающие к атаке, чтобы обернуться против стражей и попытаться завладеть их оружием.

Все еще не поднимаясь, она включила воке. Снова. На этот раз в ответ раздался лишь порыв

призрачного смеха, словно сами каналы связи уже были заражены.

Содрогнувшись, Риза выключила передатчик.

Она была Адепта Сороритас, и вера ее проявлялась в действиях.

Грохот стрельбы уже затихал, превращаясь в редкие короткие очереди, что перемежались выкриками, — звуки уличной драки. Слышался и другой шум: удары кулаков и дубинок, а иногда — короткий жуткий вопль человека, сброшенного с края платформы.

Скинув вес мертвого тела, Риза поднялась на ноги. На платформе царила неразбериха, повсюду валялись упавшие тела, многие еще сопротивлялись. Среди них молча шли двое безликих стражей, оценивая оставшуюся угрозу. Но не это привлекло внимание сестры.

На дальнем краю платформы, двигаясь очень, очень медленно, кто-то вставал.

Ей потребовалось мгновение, чтобы понять: растрельный отряд повернут к встающему спиной и слишком сосредоточен на своей работе, чтобы оборачиваться. Руки цеплялись за их щиколотки, голоса умоляли о пощаде. Они не слушали. Но Риза смотрела мимо них, вглядываясь через дымку поднимающегося от тел тепла, которая постепенно рассеивалась...

Фигура, которую она видела, двигалась мучительно медленно и как-то неправильно. И была ей знакома.

Раненый агрорабочий, все еще с ногой в гипсе, каким-то образом освободился от ремней и оказался в самом центре беспорядка.

— Сестра, — произнес один из стражей, — вам следует вернуться в ваш дормиториум.

— Я понадоблюсь здесь, — ответила Риза, глядя поверх месива рук и ног.

Страж повернулся, блеснув очками.

— Клянусь клинком самой святой... — Она даже не сразу осознала, что выдохнула это вслух.

Передатчик стража затрещал, заглушая его слова: — Что, во имя камня, это такое?!

Фигура двигалась все так же медленно, руки безвольно болтались, шея была свернута на сторону. Лицо обмякло, глаза были пусты. Вся в крови расстрелянных, она сжимала в руке отломанный кусок рамы своей койки, заостренный с обоих концов. С металла свисали ошметки плоти.

Страж выругался и отступил.

Риза смотрела, не в силах сдвинуться с места. Несмотря на задраенную броню, от этой фигуры желчь поднималась к горлу, а желудок бунтовал. Двигаясь, существо распространяло осязаемую волну абсолютного отвращения, чувство удушающей скверны...

Сестра Битвы услышала собственный голос:

— Уже слишком поздно.

Страж бросил на нее взгляд:

— О чем вы?

— Откройте двери! — приказала Риза.

— Но приказы...

— Открой дверь, солдат!

Страж все еще колебался.

— Я сказала, открой дверь! — На этот раз она зарычала. — А затем вооружись огнеметом и очисти всю эту проклятую платформу.

— Сестра?

В ответ Риза подняла болтер и выстрелила шаркающему зомби прямо в грудь.

Он упал с развороченным торсом, но не остановился. Теперь рабочий, с наклоненной вбок головой и открывшимся ртом, подтягивал себя вперед на руках, волоча ноги за собой.

Страж посмотрел на зомби, затем на сестру и сделал выводы.

В полной алой броне, с болтером в руке, Риза пронеслась через дверь шлюза, точно гневный призрак, воплощение кровавой мести. Госпиталь уже лежал в руинах. Кровь и иные жидкости забрызгали стены

и капали с перевернутых коек. Шрамы от выстрелов блестели на металле и камне. Обгоревшие тела лежали повсюду, все еще дымясь или разлагаясь в густых кислотных лужах. Сестра заметила, что в дальнем конце тоннеля дверь сломана и болтается на перекошенных петлях. Не было никаких признаков ни Квиллона, ни врачей. Рефлекторно Риза потянулась к воксу и вспомнила, что выключила его. Оглядываясь вокруг, она ощутила, как ее затапливает, словно трясина, чувство вины. Сестра хотела упасть на колени, обхватить голову руками и молить Его о прощении — осознание глупости, которую она совершила, оставив миссионера одного, было почти невыносимо.

— Милостью Твоей...

Ибо она знала теперь, конечно же, знала. Урок из схолы вернулся к ней, повторенный едва ли не буквально.

— ...да познаю я мудрость.

И здесь, именно здесь — конечно же, где еще могло произойти подобное? Она попыталась вспомнить, что говорилось в инфопланшете ее наставника о карантинном периоде. Сколько понадобилось Катуру, чтобы пасть? Когда пришла зомби-чума? Десять дней? Меньше?

Сколько еще на самом деле остается Беллеферону?

Риза помнила, и весьма четко, лежащий на лабораторном столе схолы труп, тщательно разобранный на кусочки, будто некое гротескное произведение искусства. Помнила, как сестра-госпитальер описывала инфекцию...

Что-то большое показалось в дверном проеме. Стражи отреагировали быстро, открыв огонь прерывистыми очередями. Зомби покачнулся и упал вперед, раздавив собственные раздутые органы своим весом.

Но за ним уже стояло что-то еще.

Риза повернулась, выстрелила в тварь и стреляла снова и снова, пока не осознала, что паникует. То-

гда она остановилась, дрожа, пытаясь обуздать страх. Кошмары вновь обступили ее, вцепились когтями. На коже выступил холодный пот.

— Милостью Твоей...

Сестра Битвы напомнила себе: ее шлем герметично запечатан, броня благословлена. Он с нею. Ей не грозит инфекция. Но она одна против всей цитадели.

Она должна сообщить обо всем Лорелин. И найти Квиллона.

Позади нее из дверного проема с ревом вылетел язык пламени, на миг раскалив сталь до яростного алого свечения. За ним последовал второй залп, затем третий. Между ними слышались тонкие крики, взрывы, грохот ног по металлу, глухие удары падающих — загоревшихся — тел.

С запозданием Риза поняла, что объявления громкоговорителей умолкли. Огнемет фыркнул снова, теперь ближе, и еще один безликий страж появился в ее поле зрения. Завидев сестру, он остановился, разворачивая оружие в сторону госпиталя. Риза ответила салютом, сложив знак аквилы.

Страж коротко кивнул, оглядел помещение позади нее и двинулся дальше, продолжая обход.

Следуя за ним, Риза пересекла пылающую, раскаленную докрасна платформу и направилась к бастионной стене.

Настоящий штурм начался в полдень.

Залитые ярким светом огромных магниево-белых люменов на стене Крепости, войска Губительных Сил двинулись вперед, наваливаясь на ворота. Полковник непоколебимо высился на левой надвратной башне, и полумесяц знамени развевался за его спиной. Его голос гремел по воксу, отдавая приказы. Он командовал пушками, боевыми машинами и людьми с отточенным умением старого опытного солдата.

Лорелин и Кандас стояли на противоположной стороне, запечатав свои шлемы и алую броню. Над ними парил приписанный к отделению херувим-кадилоносец, так похожий на милое дитя, но с обнаженным черепом вместо лица. Он нес вокс-ретранслятор сестер, готовясь передавать их гимны по всей стене.

Полковник мог верить в неприступность Крепости, но Лорелин все еще была намерена разорвать патовую ситуацию и выиграть эту войну.

Пушки грохотали, словно гигантские барабаны, и звук почти явственно колебал воздух. Меньшие

лазерные орудия прорезали дым и смрад, и их шипящие огненные лучи оставляли в колышущейся массе внизу кровавые просеки. «Ниноры», осадные машины Крепости, швыряли взрывчатку. Массивные стальные рычаги тяжело ударяли по опорам, прежде чем механизмы со скрежетом оттягивали их назад, для нового запуска. А вокруг всего этого по стене плыли волны страха и тошноты, распространяясь подобно липкому, жаркому воздуху. Сестра Лорелин и ее отделение молились вслух, и парящий над ними херувим разносил боевую молитву по зубцам стены, укрепляя сердца мужчин и женщин, что сражались вместе с ними.

— Император, избави нас!

Внизу клубящаяся масса разбивалась о склон стены. Тела скапливались у основания Крепости и у громадных стальных ворот, и гниющая плоть взрывалась от скопившихся внутри газов, сталкиваясь с неуступчивым камнем и холодным металлом.

Кандас стояла впереди, опершись одной ногой на ограждение башни, направив тяжелый болтер прямо вниз. Окруженная по бокам высокими зубцами Крепости, она опустошила магазин короткими отрывистыми очередями, поменяла его и снова открыла огонь. Неустанный ритм ее движений был безжалостен и вселял надежду. Рядом с ней Лорелин стреляла одиночными, целясь в самых больших тварей, тех, что возвышались над бурлящей трясиной основной мерзости, или же тех, кто, скорее всего, отдавал приказы.

Хотя вражеское войско, похоже, не столько повиновалось командам, сколько было движимо одной слитной волей. Они хотели уничтожить Крепость, и они не собирались отступать. Лорелин снова вспомнила вопрос кастеляна. «Почему именно сейчас?» Но она не знала. Она могла только сражаться.

Даже через защитные системы шлема старшей се-

визг, крики и приказы защитников Крепости, грохот и треск пушек, металлические удары осадных орудий, от которых каждый раз сотрясалась вся стена. И солдаты! Полковник имел полное право гордиться этими мужчинами и женщинами — они стояли, опустившись на колено, на стене, ощетинившись лазерными винтовками, направленными наружу и вниз. Море лазерного огня безжалостно обрушивалось на темную клубящуюся массу, выстрел за выстрелом, и каждый находил свою цель.

Но тошнотворная трясина по-прежнему наступала, и потери даже не заставляли ее замедлиться. Новая волна разбилась о стену: на сей раз крупные одноглазые твари бросились вперед, давя ногами зараженных людей. Воющие культисты, многие — в знакомых безыскусных серых одеждах, размахивали пистолетами и клинками. Наверх доносились крики, полные ярости, зловещие, леденящие кровь. Гниющие существа бросали свои тела на камень стены, грудами заваливали запертые стальные ворота. Среди них падали гранаты, превращая их в кровавый туман. Лазерный огонь ударял в них, и они падали среди своих собратьев, чтобы те растоптали их в слизь.

И все же новые и новые враги бросались на штурм. Давление нарастало, и сестры почти что слышали, как отчаянно скрипят стальные ворота, слышали гордое сопротивление камня Крепости.

Ржавые крюки лязгнули о зубцы, и твари полезли по стене. Сперва эта атака казалась бессмысленной — они добирались до верха по одному или по двое, и их тут же встречал залп лазерного огня. Солдаты, казалось, делали это уже много раз — они заглядывали через край, видя, как карабкаются нападающие, а затем доставали мономолекулярные клинки, что с легкостью резали цепи и тросы. И осаждающие падали на землю.

Но лезли все новые и новые, и, казалось, им не будет конца.

Постепенно страх начинал одолевать защитников Крепости. Лорелин видела, как солдаты совершают ошибки. Один из них не рассчитал время удара, и его, кричащего, утащили за край. В брешь в строю протиснулась одинокая фигура, все еще одетая в униформу цитадели. Лорелин не знала, рабочий это или солдат с внешних башен. Невысокий, но стройный и подтянутый, как бегун, он держал огромный железный цеп, уродливый и тяжелый. Волосы у него были темными, открытые участки кожи покрывали гниющие язвы. Он разбрасывал солдат со своего пути с кошмарной, нечеловеческой силой, круша их кости и проламывая ребра.

— И... он... — Его рот выплевывал слоги, будто он пытался говорить. Вокруг него защитники отступали, теряя оружие, позеленев всем лицом. Капитан выкрикивал приказы, и бойцы пытались собраться, но этот человек — если он еще мог считаться человеком — уже находился в самой их гуще, и волны страха, расходящиеся от него, были почти осязаемы.

За стену цеплялись новые крюки. Тяжелый болтер по-прежнему рявкал, во множестве повергая карабкающихся фанатиков. Вокруг Кандас ничто не могло приблизиться к вершине стены, и она направляла подавляющий огонь вниз широкой аркой, прикрывая солдат рядом с собой.

— Иди! — крикнула она Лорелин. — Я продержусь здесь!

Старшая сестра уже сорвалась с места. Ее силовой меч гудел, черно-белый плащ развевался за плечами. Жуткая фигура — культист или зомби? — добралась до «Василиска», пинком перевернула орудие и взревела, обернувшись к команде. От твари летели брызги крови и иных жидкостей, падая на твердый черный камень. Солдаты рядом с ним пятились назад, крича, инстинктивно поворачиваясь для выстрелов.

— Стреляйте вперед, через поле! — яростно кричал капитан.

Его бойцы не должны были допускать подобной ошибки, типичной для новичков. Но, несмотря на ужас, выучка у них все же оставалась отменной — они повиновались без единого вопроса.

Лорелин уже достигла их позиции. Гниющий человек испускал почти ощутимое поле страха, тягучую волну, похожую на запах разложения. Она не могла чувствовать этот смрад — и слава Императору, — зато видела его, видела желтые испарения, поднимающиеся над его плечами, точно дым. Старшая сестра бросилась вперед, едва не поскальзываясь на гладком камне, залитом кровью, и ощутила, как дрожит от нетерпения ее меч, отзываясь вибрацией вверх по руке.

Завидев ее, культист ухмыльнулся, раскручивая свой цеп.

Выкрикивая боевую молитву, Лорелин рубанула его по груди — слишком быстро, чтобы он успел парировать. Культист зарычал, скаля почерневшие зубы. Плоть сползала с него кусками, точно капающий воск, открывая раздутые и пульсирующие органы. Силовой меч рассек это все.

Но культист-зомби не чувствовал боли и не останавливался.

Лорелин ударила второй раз; по клинку плясали молнии электричества. Она услышала по воксу голос сестры Беатрикс, сдавленный от напряжения: «Башн... двиг...», а затем ее крик: «За Им... тора!» Другие голоса отозвались призрачным эхом.

По общему каналу раздался приказ полковника:

— Проверить респираторы! Закрыть все участки кожи!

Лорелин поняла, что их ждет, но у нее не было времени задуматься об этом. Культист перед ней обладал неестественной силой, и его бешено крутящийся цеп без труда мог расколоть ее броню.

Она пригнулась, уходя от нацеленного в голову удара. Цеп просвистел над ней, и тварь зарычала снова.

Краем мыслей Лорелин понимала, что солдаты — пусть и вполглаза — следят за ней, затаив дыхание. Сейчас они впервые видели в ближнем бою одну из этих новоприбывших женщин в красной броне, и от ее победы зависели не только их жизни — Сестра Битвы могла показать им свою веру, их веру. Если она одолеет этого культиста, сбросит его со стен Крепости, то сможет вознести голос и клинок во славу Бога-Императора и именем Его придать им отваги.

Но и у них время истекало — вокруг все сильнее бушевала битва, и все больше врагов вставало на гребне стены. Мелькнул алый проблеск — это Кандас, по-прежнему не выпускающая из рук тяжелый болтер, двигалась к самой гуще штурма. Херувим парил над ней, точно страж.

Загремели новые крюки, цепляясь за зубцы, — один, два, пять, десять. Кошмарный стонущий вопль поднялся снизу, голодный и жадный, предвкушающий грядущий пир. И одновременно с ним прозвучал крик полковника по воксу:

— Обстрел!

— Они бомбят собственные войска, — отметила Кандас по закрытому каналу. — Только чтобы добраться до нас.

Лорелин бросила взгляд на небо, и тут же просвистел вражеский цеп, целясь ей в плечо. Крюки лязгали о стену, полные ярости приказы гремели в воздухе. Она успела заблокировать удар, хотя от силы столкновения ее ноги проскользили по камню, и двинула силовым мечом в зубы культиста, заставив его отступить. Вокруг нее раздались крики отчаяния.

— Дерьмо!

— Ложись!

Полковник взревел по общей связи:

— Всем башням! «Адские молоты», огонь в полную силу! Прикончите их!

— Сестры... — выдохнула Лорелин по своему вокс- каналу. — Вы можете помочь?

— Баш... дистан... жения. — Голос Беатрикс словно рассыпался по краям. — ...веру, но... далеко. Мы защити... жизнью.

Повинуясь приказу полковника, большие пушки загремели чаще и сильнее, едва ли не сотрясая саму стену. Они с ревом изрыгали залп за залпом. Лорелин слышала, как Беатрикс победно зашипела, когда снаряды взорвались, разбрасывая плоть, дым и почву. И все же этого не хватало. Нападающих было слишком много, и волны тошноты становились невыносимыми.

Первые сгустки жидкости шлепнулись об укрепления.

В запечатанной броне Лорелин лишь испытала короткий прилив тошноты и на миг потеряла равновесие. Она не могла уже разглядеть блеска алых доспехов Кандас, ближайшей из сестер возле нее. Культиста перед ней ничуть не заботила покрывшая его слизь. Он лишь ухмыльнулся шире и снова двинулся на нее.

Бомбардировка сделала свое дело. Солдаты отступали, их выучка была бессильна перед паникой. Вот этого, этого полковник никак не мог осознать, и этому они не могли противостоять. За годы, пока Крепость сражалась со скверной Ванаара, во вражеской армии попадались культисты и предатели, но никогда не было...

Цеп врезался в голову Лорелин сбоку. Шлем защитил ее, но удар был ужасен, и перед глазами разлетелись звезды.

Она встряхнулась.

Снова прянула вперед.

Нетерпеливо зарычав, она размахнулась мечом, с силой рубанув по боку культиста. Полетели брызги крови и искры. Клинок без остановки дошел до позвоночника, на миг задержался, потрескивая, затем разрубил хребет и все, что встретилось дальше. Оба куска бывшего культиста рухнули, изливая дымящуюся жидкость.

Солдаты мгновение молча смотрели на это, а потом разразились радостными криками, поздравляя сестру с победой и хлопая друг друга по плечам.

— Держать позиции! — снова скомандовал капитан.

Кандас выкрикивала свою молитву:

— Domine, libra nos!

В ушах звенело, но Лорелин присоединилась к ней, и голоса их звучали не гимном, но ревом триумфа, и слова их возносились к Императору.

Но их победа была, увы, мимолетна. Вокруг по- прежнему гремели пушки, лязгали о камни крюки осаждающих, тяжело ударялись рычаги «Ниноров», искрили и шипели залпы лазерного огня. Многие из молодых солдат свернулись клубком, спрятав голову и обняв руками колени. Лорелин не успевала подойти к ним — они умирали там, где лежали. Вершина стены превратилась в хаос, в чудовищную трясину из тел. Она слышала короткое, резкое рявканье тяжелого болтера, слышала, как в ярости рычит Кандас. Капитан все еще выкрикивал приказы, но бой обернулся полнейшим безумием. Перепуганные солдаты не слышали его, и невозможно было вернуть хоть какой-то контроль.

Так и не выключив силовой меч, Лорелин зашагала к центру, туда, где бой шел яростнее всего.

Она была из Адепта Сороритас, и, какое бы безумие здесь ни творилось, битва еще не окончилась.

И снова настроение в цитадели изменилось.

Риза по-прежнему искала Квиллона, двигаясь настолько тихо, насколько позволяла ей броня. Она не слышала битву, но могла чувствовать ее — грохот и крики, отвагу и трусость. Именно битва прогнала людей из тоннелей цитадели и отправила их по домам. То и дело попадались пары стражей — молчаливые, наблюдающие. Они провожали сестру взглядом, когда та проходила мимо, но не мешали ей. Когда

она спрашивала их о Квиллоне, они без слов пожимали плечами, и в их глазах мелькали смутные страхи.

Риза должна была идти дальше. Найти Квиллона. Защитить его.

Огромное пространство вокруг нее мигало разбитыми люменами, а слой обломков и мусора достигал щиколоток. Тени двигались по мосткам, вырастали вдруг на стенах, точно порождения кошмаров, и исчезали под далекий топот ног. Порой попадались красные и желтые пятна, свидетельствующие о том, что беспорядки и впрямь разошлись далеко. Иногда до Ризы доносился треск пистолетов-автоматов стражей, перемежаемый отрывистыми командами:

— Ты! Иди в свой блок и оставайся там! Двери не открывать!

Ей встречались и люди, скорчившиеся в углах, бормочущие в ужасе или покаянии, обхватив колени руками и глядя в никуда. Некоторые из них раскачивались взад-вперед, завывая невпопад, полностью лишившись разума. Другие пытались напасть на нее, вцепляясь ногтями и кусаясь. Многие из них, живые или мертвые, уже несли признаки заражения.

Риза застрелила их всех.

Преодолевая тошноту, сестра шла дальше. Вскоре она обнаружила новые открытые тоннели, на сей раз шире и холоднее. Снаружи все громче доносились звуки битвы, ударяясь в ее уши, будто искали вход в череп. Риза тряхнула головой, пытаясь избавиться от этого ощущения. Шепча слова литании доблести, она продолжала идти.

Она снова попробовала включить воке, но на всех каналах не было ничего, кроме смеха, жаркого и настойчивого, точно угроза распространения заразы. Вздрогнув, Риза выключила связь.

Чувство вины окутывало ее, та же нужда в покаянии и искуплении, что заражала людей цитадели. Она не исполнила своего долга, оставила Квиллона одного. Если он погибнет, вся их миссия здесь будет

напрасна. Крепость падет, битва будет проиграна, и люди никогда не узнают Бога-Императора во всей Его истинной славе.

Риза стиснула пальцы, позволяя боли прошить ее руку, приветствуя приходящую вместе со страданием ясность. Трон! Она должна найти Квиллона!

Битва бушевала и грохотала, отдаваясь вибрирующей дрожью под сводами пустых залов цитадели. Ризе казалось, будто сама скала трясется от вражеского рева, будто этот шум породил глубинный страх, способный обрушить самую суть силы Горы.

Она остановилась. Удушающая хватка паники сжималась на ее горле. Шум снаружи стал ее пульсом, ее сердцем, ее страхом и безнадежностью. Это был звук клаустрофобии и отчаяния. Он насмехался над ней, напоминая о ее ошибке. Она оставила Квиллона на смерть. Она недостойна зваться Адепта Сороритас, зваться Сестрой...

— Во имя Императора!

Повернувшись, она ударила стальной рукой в каменную стену, и из трещин заструилась черная пыль. Риза не знала, принадлежат сомнения ей самой или же это вражеский шепот, проникающий в разум, словно плесень...

От резкой боли перед глазами заплясали звезды. Но эта же боль очистила ее мысли. И заставила кое- что вспомнить.

Нет, она не бросила Квиллона. Разве он не?..

Понимание стало яснее, когда Риза сосредоточилась. Да, он недвусмысленно приказал ей покинуть госпиталь. Не медике — сам Квиллон. Он ясно указал, что ей следует воспользоваться четырьмя часами отдыха. Сестра Битвы похолодела, осознав это.

Почему? Почему он отослал ее?

На повороте тоннеля, где шум войны казался хлопаньем крыльев, Риза остановилась. Будто холодные когти пробегали по ее спине — не удушающий страх войска снаружи, но нечто ближе, нечто более личное.

Она зашептала истовую молитву. Ее разум вдруг наполнили вопросы, теснясь, перебивая друг друга.

За плечами Квиллона были возраст, опыт, более высокий ранг и существенная репутация. Усомниться в его вере или его праведности было бесчестным, почти приближалось к открытой ереси. И все же, пока Риза стояла на месте, глядя на свою алую перчатку и свежие шрамы на костяшках пальцев, вопросы упорствовали, грызя ее разум, словно крысы — труп.

Почему Квиллон приказал ей уйти?

Что намеревался сделать в ее отсутствие?

Эта мысль завладела ею целиком, и Риза сорвалась на бег — она должна была найти проповедника. Она миновала два поворота и едва не столкнулась с приземистой фигурой в серой форме сержанта стражей порядка, чье лицо было скрыто очками и респиратором.

Голос фигуры оказался женским, хриплым от напряжения:

— Сестра, вы куда-то направляетесь?

Риза моргнула, собираясь с мыслями.

— Проповедник... Квиллон... Вы не видели его?

Сержант нервно оглядывалась, руки крепко сжимали оружие.

— Нет, сестра, не видела. Не было никаких сообщений о вашем проповеднике где бы то ни было возле фронта битвы. — Она произнесла это с нажимом, словно ища понимания. — Хотя вокс-сообщения сейчас... ненадежны.

— Благодарю, — ответила Риза. — Я должна отыскать его.

Больше она ничего не объясняла. Ей нужно было знать, куда он отправился... Понять, почему он отослал ее прочь. Что он делал.

Квиллон обладал немалыми историческими знаниями. Он должен был знать, что прорыв зараженных возможен — даже неизбежен. Но если проповедник

и впрямь знал это, то у него было еще меньше поводов отослать Ризу прочь. Ей вдруг вспомнились слова, которые она слышала в схоле в свой первый год обучения. «Задачи исполняются теми, кто оказывается на месте в нужный момент. Колебаться не следует. Колебания — признак сомнений в воле Его».

— Что-нибудь еще? — спросила сержант.

Риза осознала, что так и стоит на месте, неподвижная, словно алая статуя.

— Нет, спасибо, — отозвалась она. — Я должна продолжить поиски.

Но, уже уходя, она чувствовала на себе взгляд женщины, провожающий ее до самого поворота.

Разразилась тяжелая послеполуденная гроза, но Крепость все еще стояла. Ее стены были очищены от врага. Но от ее защитников осталась половина, если не меньше, и выжившие едва держались на ногах от усталости — и от знания об ужасах, о которых теперь никогда не смогут забыть.

Полковник проявил жестокую и шокирующую эффективность: он отправил на стены небольшой отряд в серой герметично закрытой броне. Его посланники с белым черепом, изображенным на воротнике, быстро рассредоточились по стене, чтобы опросить каждого раненого солдата. Некоторых после инъекции из маленького медного сангвинатора препровождали назад в цитадель. Других убивали на месте, и Лорелин понимала, что это необходимо. На проклятие Хаоса мог быть только один ответ. Ни саму Лорелин, ни Кандас в их запечатанной броне не затронули вражеские инфекции, хотя красный керамит был сплошь испятнан отвращением и покрыт вмятинами гнева и ненависти. Шлем старшей сестры

был изрядно помят, и она чувствовала, как подкладка вжимается в ее череп. Но Он посчитал нужным сохранить ей жизнь, и теперь, в наступившем затишье, пока армия осаждающих замерла у подножия стен Крепости, точно зловонная трясина, Лорелин подошла к краю, чтобы посмотреть, что там творится.

Внизу, под ярким белым светом прожекторов, стояла одинокая фигура — напоминающая очертаниями человека, но огромная. С гигантским животом, прогнивший и отвратительный, великан тем не менее излучал жизнерадостность и дружелюбие. Его армия расступилась вокруг него, освобождая место, словно он был камнем, брошенным в их волны.

— Керрард, мой старый друг! — У него был вокс- передатчик того же типа, что использовались в Крепости, и его глубокий раскатистый голос звучал с искренним весельем. — Как поживает твоя Крепость? Поразительно, как упрямо ты отказываешься от награды, которую мы предлагаем так великодушно! Твое сопротивление бесполезно, старина, и теперь — более, чем когда-либо. Брось это! Оставь свой город, своих людей, своего кастеляна. Ты увидишь, что щедрость нашего владыки безгранична.

На противоположной башне полковник недвижно замер под знаменем. Флаг был пропитан кровью и гноем, но по-прежнему свидетельствовал о военных талантах командующего.

Кандас нацелила свой тяжелый болтер — движением, полным угрозы.

— Не стреляй, — негромко сказала Лорелин.

— Сестра, единственные дары, которые эта тварь...

— Не стреляй пока что. Пусть говорит полковник.

Ей самой было не по себе от этого приказа, но старшая сестра хотела услышать их диалог.

Полковник рявкнул в ответ:

— Ты мне не друг! Ты — раб. И твой хозяин — тоже раб. Мы служим Господу-в-Горе, и мы не оступаемся и не сдаемся. Мы будем сопротивляться вашей...

щедрости... до тех пор, пока последний камень не превратится в щебень, пока у последнего оружия не иссякнут патроны...

— И ты напоминаешь мне об этом, Керрард, при каждой нашей встрече. — Существо внизу говорило расслабленным дружеским тоном, словно они с полковником провели вместе лихую, беспутную юность. — И что толку тебе с этих заявлений? Ты прячешься в своей каменной тюрьме, когда все богатства этого цветущего прекрасного мира могли бы быть твоими. Узри... — Лорелин не видела, как существо вытянуло руку, указывая на свою армию, но могла представить этот жест. — Почему ты так упрям? Ведь у тебя почти ничего нет?

Кандас держала болтер наведенным на предводителя войска, а палец — на спусковом крючке. Напряжение в ее позе было явственно ощутимо. Лорелин и сама едва сдерживала ярость, едва могла сопротивляться слитному зову веры и отвращения, что приказывали ей стрелять, стрелять, растоптать эту тварь и всю их армию, показать им, на что способен гнев Императора...

Усилием воли она не двигалась с места, шепча молитву в покаянии за то, что отказывается уничтожить чудовище сейчас же.

— Убирайся, тварь! — отозвался полковник. — Ты не найдешь здесь милосердия. Забирай своих монстров и возвращайся в город, который вы изуродовали, возвращайся к ногам своего прогнившего хозяина. Там твое место.

Существо рассмеялось, басисто и абсолютно искренне. Его веселье было странным образом заразно, и Лорелин принялась молиться с удвоенной силой. Ей недоставало сестер, недоставало их силы рядом с ней.

Великан наконец обуздал свой смех:

— Ах, Керрард! Однажды мы достигнем взаимопонимания и, будто в прежние времена, встанем плечом к плечу как союзники и братья. — Его раскатистый смех снова разнесся над полем и резко оборвался. — И этот день, возможно, не так далек, как тебе кажется.

Позади него армия зарычала, точно живое существо, вдруг пробудившись к жизни. Молитва Лорелин застыла у нее на губах. Она хотела было приказать Кандас стрелять, когда существо подняло руку и согнулось в насмешливом поклоне, сминая собственный гниющий живот.

— У вас есть время до наступления ночи, не больше, чтобы добровольно сдаться и принять награду, которую мы предлагаем. После этого, — армия зарычала снова, — мы принесем вам дары Дедушки, хотите вы этого или нет. Время для игр прошло, Керрард. Ты присоединишься к нам, или же вся твоя цитадель будет разрушена до последнего камня.

Полковник взревел в ответ — со всеми силой и весом Горы, стоящей за его спиной:

— Иди и возьми нас!

И Лорелин отдала приказ, как будто слова ветерана освободили ее.

По команде старшей сестры тяжелый болтер загрохотал, оживая. Яростный гром оружия оглушал, и Кандас, перекрикивая его, рычала слова литании, точно и их нацеливая в радостно источающую гной фигуру внизу.

Но существо только вновь басовито расхохоталось все с тем же неподдельным весельем. В лучах прожекторов Крепости оно как будто стояло на сцене, руководя неким ритуалом.

— А, Дочери Трупа! — Его голос сочился радостью. — Чувства юмора вам все еще недостает, я вижу. — Затем великан повернулся к ним лицом, улыбаясь желтыми зубами, разведя руки и приветствуя полный залп болтера. Раны взрывались на его массивном гниющем теле, но он, казалось, просто впитывал весь урон, и разлагающаяся плоть быстро затягивала повреждения.

Продолжая стрелять, Кандас обрушила на него град проклятий.

Существо рассмеялось снова:

— Разве вы не видите, глупые дети, какие дары я несу? Они неистощимы — ибо всякая жизнь должна сгнить. И всякое разложение должно питать новую жизнь. Это — великий цикл, и вы можете остановить меня не больше, чем можете остановить собственное неизбежное гниение. — Он улыбнулся какой- то понятной лишь ему шутке, затем опустил взгляд и изобразил преувеличенное потрясение, видя, как вторая линия болтерных ран открывается поперек его груди, истекая крохотными мерзкими существами, точно ручейками крови. — Ну ладно, хватит. Щекотно же.

Воке Лорелин вдруг ожил, треща и хрипя. Это был, несомненно, голос полковника, требующий прекратить огонь, но связь то и дело прерывалась, точно ее терзал невидимый воющий ветер...

Обжигающие и ледяные ветра, дующие насквозь через ее душу, скрежет и треск «Миры», когда ее корпус сминался, ее пустотные щиты отказывали один за другим. И сирены!..

Она не собиралась сдаваться этим призракам.

Оскалившись, Лорелин ответила твари:

— Здесь — Его место, священное и запечатанное. Здесь хранили свою веру, противостояли вам бессчетные поколения. А теперь Адепта Сороритас стоят на этих стенах. Мы — бастион, чудовище, и мы говорим: довольно. Мы говорим: эта война закончится здесь. До наступления ночи я подниму знамя Кровавой Розы над улицами Ванаара!

Новый раскат хохота, глубокий и низкий.

— Сестра, сестра, ты похожа на злую собачку — такая маленькая, но лаешь так яростно. — С усилием существо обуздало свое веселье. — Я намеревался дать Крепости время собраться с мыслями и капитулировать. Чтобы показать всю... хм-м... глубину моей щедрости. — Он ухмыльнулся снова, вероятно, некой собственной отменной шутке. — Но что уж теперь Кто посмеет сказать, что я не снисходителен? — Его голос сделался доверительным, почти заговорщицким. — Ваша гордость забавляет меня. И я позволю вам попробовать изменить мое мнение.

В наушнике вокса снова зазвучал голос полков ника: обрывки звуков, фрагменты слогов, полные ярости. Лорелин проигнорировала его и отправила призыв своим сестрам, но их ответы тоже искажались. До нее доносились лишь обрывки слов, и он; даже не знала, слышат ли ее сестры.

Лорелин подняла болтер и заметила, что Кандас сделала то же самое.

Существо внизу одарило их последней отеческой улыбкой и воздело длань:

— Ваше время истекает, дети.

Оно махнуло рукой, и позади него забили барабаны. Низкий, мощный и враждебный звук отражался от черных склонов стены, атаковал, казалось, сам камень. Он подавлял и повелевал; он вторгался в ушг и в грудь, в разум и мысли. Под этим натиском звук; Лорелин чувствовала, как рассыпается ее концентрация, как восстают и обретают голос ее страхи, Kai превращаются в пыль слова литании...

Она вскинула болтер и крикнула в ответ, вслух и по каналам изнемогающей вокс-связи:

— Милостью Твоей да познаю я стойкость и ярость

Кандас подхватила молитву. Вокруг них дрогнувшие было солдаты собрались с духом, подняли свои винтовки и тяжелые орудия.

— Слушай мою команду! — проревел капитан.

Вражеский командир все еще хохотал — громким раскатистым смехом, словно его непомерное веселы невозможно было сдержать. А армия за его спиной уже пришла в движение.

На противоположной башне полковник продела/ серию резких, четких жестов, и его знамя хлопало

опускалось и поднималось в такт. Среди низкого грохота барабанов, среди натиска, что атаковал ее слух и душу, Лорелин поняла, почему он не остался в стратегиуме: пока его войска могли видеть своего командира, они будут следовать его приказам.

Что ж, его способности снова заслужили ее уважение.

Позади нее капитан прокричал:

— Прицельные залпы, огонь!

Барабаны все еще грохотали, когда раздался новый сокрушительный звук; само небо, казалось, отозвалось эхом.

Спущенное с поводка, вражеское войско рванулось вперед, в свет люменов. Тела падали друг на друга, скапливаясь в кучи у подножия стен и у запертых стальных ворот, но, обезумев, атакующие не обращали на это внимания. Руки царапали каменную поверхность, ломая когти и пальцы. Ржавые клинки ударяли в скалу, хотя не могли оставить на ней и шрама. Лорелин не видела этого со своей позиции, но камень был покрыт высеченными ликами Господа-в-Горе, множеством их, вечно глядящими на обожженные земли, и враги царапали и рубили Его глаза.

Она стреляла в них — одиночными выстрелами, снова и снова. Рядом с ней Кандас оставляла широкие просеки в массе культистов. Земля превратилась в болото из грязи и крови. Осаждающие поскальзывались и, незамеченные, оказывались затоптаны насмерть. Казалось невозможным одолеть высокие стены и их защитников, но от вражеского войска исходили миазмы, желтые смрадные испарения, полные неясной угрозы. Они казались почти живыми, скользя вокруг шлемов сестер, словно отыскивая любую щель, любое сочленение. У солдат были респираторы и защитные очки, и панцирная броня, но многие все же отступали, кашляя, шатаясь, плача, не в силах выдержать вездесущее зловоние.

Другие, более стойкие, повиновались приказу капитана и обрушили всю свою ярость на клубящуюся трясину внизу. Лазерные винтовки прорезали воздух, их узкие красные лучи искрились и шипели. Большие пушки рявкали и грохотали, целясь во все еще далекие башни. Ритмичными металлическими ударами отзывался ближайший «Нинор», хотя Лорелин не видела его в дыму.

Сердце Крепости по-прежнему билось.

И снова настроение в цитадели изменилось.

Пока битва затихала, люди начали выбираться из своих домов. Они собирались в группы, перешептываясь и переглядываясь, сжимая оружие, которое смогли найти, — молоты и ножи, кухонный инвентарь. Безликие стражи порядка по-прежнему патрулировали улицы, держась по двое, но их присутствие вызывало гневный ропот, словно в произошедшем была их вина.

Однако Ризе нужно было продолжать поиски, и она проталкивалась через все это, направляясь к крайним строениям и к внутренней линии обороны, отделявшей людей от стены бастиона. Здесь находились казармы, стрельбища и тренировочные площадки, но теперь все было покинуто. Повсюду лежала печать страха, и в какой-то момент Риза услышала, как снаружи забили барабаны, агрессивные и неумолимые. Они гремели в ее ушах ритмом отчаяния. За всю историю Крепости в нее никогда не проникал враг. Но Риза чувствовала, как кошмары таятся в древнем камне, как хихикают в предвкушении победы и как ужас просачивается сквозь трещины, точно дым.

Словно сама Крепость чуяла давление Губительных Сил, нарастающее у внешних ворот, и вся Гора казалась...

Неправильной.

Риза не могла подобрать лучшего слова. Несмотря на броню, плоть ее вздрагивала от отвращения.

Она была благословлена Его отвагой и силой, но вся цитадель казалась оскверненной, изнемогающей от боли. Это чувство опустошало, наваливалось тяжелым весом камня.

— Милостью Твоей изгоню я сомнения...

Свернув на одну из главных дорог, она миновала гору тел. Это были гражданские, на чьих лицах уже расползалась плесень. На некоторых виднелись раны, в основном от клинков и дубинок. Другие упали, переплетясь, будто продолжая бороться. Ее ноги оскальзывались на пятнах жидкости, но Риза не смотрела вниз. Из разорванных проводов сыпались искры, когда она проходила мимо.

Она держала болтер в руке из плоти, сжимая и разжимая стальную руку снова и снова, заставляя себя сосредоточиться.

— Милостью Твоей изгоню я стыд...

В тенях тоже виднелись трупы, разбросанные, словно их вынесло приливом. Совсем рядом с ней лежал мужчина, молодой и темноволосый, безмолвный, чьи руки и ноги торчали под неестественными углами. Риза двигалась осторожно, следя за телом, как за притаившимся в засаде хищником. Она была уверена, что мертвая рука вот-вот вцепится ей в щиколотку, утащит за собой... Нацелив болтер на труп, она прошла мимо.

Ничего.

Странно, но это было даже хуже. И только когда она позволила себе выдохнуть, поверила, что в безопасности, — рука метнулась, хватая подол ее рясы. Вцепилась в него. Содрогаясь, Риза попыталась оторвать ткань металлической рукой, но тварь была слишком хитра. Зомби использовал рывок, чтобы наполовину подняться. Его лицо уже начало гнить, зубы обнажились. Он все еще носил серую униформу рабочих цитадели, со звездой, вышитой на воротнике. Его плоть потрескалась, от движений изнутри сочилась жидкость.

Риза выстрелила в него, дрожа от омерзения, и добавила второй выстрел. Но зомби не останавливался, цепляясь за ее подол и пытаясь подтянуть свое тело ближе. Опустив взгляд, она увидела, что его ноги переломаны — он не мог стоять и хотел утащить ее вниз.

Превозмогая тошноту, Риза выстрелила ему прямо в голову и с силой пнула, а потом еще раз и еще...

Зомби упал, дернулся пару раз и замер.

— Милостью Твоей я не оступлюсь...

Сглотнув, Риза спустила курок в четвертый раз, для верности.

А затем где-то впереди тишина взорвалась множеством выстрелов.

— Это знак’ Его воля, Его слово!

Сестра Риза перешла на бег, грохоча красными сапогами по черному камню и сжимая в руке болтер. Она резко остановилась, влетев в огромный сводчатый зал, служивший главным входом в цитадель.

По обе стороны зала тянулись резные каменные балконы, массивные, высеченные прямо в стене, с гроздью электрических факелов над каждым. Еще выше, блестя слюдяными глазами, Его лик следил за Его народом, строгий и неумолимый, как и всегда.

— Мы благословлены!

Акустика зала подхватывала слова, разносила эхом, придавая им силу и власть. Это не был вопль отчаяния; это было громогласное решительное требование, призыв к вниманию и к отмщению. Сестра битвы подумала о Квиллоне, но этому голосу недоставало глубины Квиллона, его внушительного тембра. В сравнении он звучал слишком резко и даже нагло.

Риза двинулась на голос.

Вскоре она увидела чьи-то спины и плечи — сорок или пятьдесят человек, все в безыскусной форме рабочих цитадели. Они приподнимались на цыпочки, опираясь друга на друга и вытягивая шеи, чтобы лучше разглядеть что-то. Многие из них держали пистолеты или оружие ближнего боя...

«Клянусь клинком Мины!»

Риза вдруг поняла, что происходит перед ней, и тревога нахлынула второй волной. Говорящий был не кто иной, как Арег Энилис, брат кастеляна. Он стоял на постаменте, на голову возвышаясь над толпой. Его лицо раскраснелось, и он вещал с безумным видом.

За его спиной была внутренняя дверь шлюза.

Риза растолкала толпу и пробралась вперед. Стоя на фоне стальной двери, главный священник цитадели поднял свой древний меч, ловя лезвием свет факелов в театральном жесте. Он обильно потел, и из его рта изливался неудержимый поток слов, распаляя толпу. Вокруг него собиралось все больше и больше людей. Неуверенные и напуганные, они все равно тянулись к нему, будто мотыльки — к пламени. Когда Риза добралась до переднего края толпы, они уже начали отвечать на воззвания священника, становясь беспокойнее и злее.

— Мы под защитой Господа-в-Горе! Мы не боимся!

Но они боялись, и Риза не могла не видеть этого. Страх поднимался над ними, точно дымка в жаркий день, дрожащий туман ужаса и гнева. Они были напуганы не меньше, чем обреченные солдаты на вершине стены...

«Во имя Трона!»

Во вспышке — пронзительной, как боль в ее руке, — Риза поняла. Люди цитадели, как солдаты, так и мирные жители, были гордым народом. Здесь жили, занозой в боку своего врага, многие поколения, защищенные и укрытые своим Господом-в-Горе.

Он был крепостью вокруг них, скалой, на которой они стояли. Солдаты были хотя бы обучены; они встречали врага лицом к лицу, они понимали и слабость, и силу...

Но не эти люди: у них не было никакой подготовки, никакого понимания того, что на самом деле ждало снаружи. Риза даже не знала, случалось ли им хоть раз покидать Гору. Их гордость была велика, но лишена опоры, пуста, как сам этот зал, и шокирующе наивна. Но сейчас, в охватившем их ужасе, она оставалась единственным, за что они цеплялись. Им, защищенным своей неопытностью, нужно было верить в свое могущество.

Энилис встретился с ней взглядом — красная броня сестры ярко выделялась среди серых одежд, — но не замолчал. Он не мог остановиться.

— Слушайте меня! Страха нет! Смерти нет! Чудовищ нет! Мы — Его избранные! Мы можем победить!

Люди подхватили его слова, скандируя:

— Страха нет! Смерти нет! Чудовищ нет!

«Нет, — подумала Риза. — Это не вера, не истинная смелость. Это наивность, глупость...»

Но она едва успела шевельнуться, когда новый голос разнесся по залу, на сей раз — резкий и жесткий, привыкший командовать. Загрохотали решительные шаги, и отряд городских стражей порядка пробился через толпу с другой стороны, раздвигая людей на своем пути. Как и солдаты, они носили защитные очки и маски, однако у них не было прочных бронежилетов. Зато на их серых наплечниках блестел серебряный серп кастеляна.

И сам кастелян, Арег Мазхиэль, был с ними.

— Энилис! — рявкнул он своему брату командным тоном, и слово хлестнуло, точно удар плети. Пронзительные глаза Господа-в-Горе, блестя, смотрели сверху вниз на них обоих.

— Нет! — Предвидя противостояние, Энилис в ярости возмутилась-Нам дали знак! Наш триумф близок!

Все еще с клинком в руке, он бушевал, как фанатик, отчаянно жестикулируя. В углу его рта виднелась розоватая пена.

Люди продолжали скандировать, будто слова были единственным, что придавало им смелости продолжать:

— Страха нет! Смерти нет!

Мазхиэль не замедлил с ответом:

— Наши воины умирают, чтобы защитить нас. Энилис, подумай...

— Нет, это ты подумай! — Священник пришел в абсолютную ярость, его волосы стояли дыбом, желтые глаза выкатывались из орбит. — Ты не делаешь ничего, только думаешь! Сидишь на своей административной заднице год за годом! Мы — дети Горы, мы — Его избранные! Мы можем победить!

Люди выкрикивали:

— Страха нет! Смерти нет!

Энилис убрал клинок в ножны, спрыгнул с постамента и в порыве страсти и неистовства бросился к брату. По его движениям Риза понимала, что он тоже напуган — как и солдаты, как и его народ. Но гордость заразила его не меньше, чем вражеская болезнь, — и он не мог признать поражения, не мог оказаться неправ.

Сестра Битвы понимала: он никогда не отступит. И во имя отрицания собственного страха совершит что-то безрассудное.

Желтые глаза кастеляна блеснули, но его речь оставалась братской.

— Энилис, прошу. — Он положил руку на плечо священника, но Энилис стряхнул ее, все еще кипя от ярости. — Мне нужна твоя помощь. Цитадели нужна твоя помощь. Мы не справимся без тебя.

Просьба была искренней, от всего сердца, но Энилис только фыркнул и обвел глазами толпу. Его взгляд

скользнул по Ризе, затем остановился, вернувшись к ее фигуре в алой броне, все еще стоящей впереди. Он неприятно усмехнулся ей и возвысил голос:

— Я — Его слово. И я открываю ворота. Я покажу нашим врагам истинное значение веры!

— Нет... — выдохнула Риза, опомнившись. Она повторила громче, поднимая собственный голос к черным сводам над головой: — Нет, ты не сделаешь этого! От страха ты сделался безумным и отчаялся! Если у тебя осталась истинная вера, Энилис, если ты веришь в Его свет...

Она двинулась вперед, но Мазхиэль был быстрее.

— Остановите его! — приказал кастелян своим стражам и добавил: — Одно движение к панелям управления, Энилис, и я убью тебя на месте, будь ты мне брат или нет.

— Это не отвага! — Риза остановилась рядом со священником с другой стороны, схватила его руку и заломила за спину. — Это гордыня, Энилис! Безрассудство! — Она выговорила тише, но с дрожью истинной страсти: — И это грех.

— Грех, значит?! — Священник вырвался из ее хватки, его рука снова метнулась к мечу. Лицо заливал нездоровый румянец, глаза лихорадочно блестели. — Я был Его словом прежде, чем вы явились в мир со своим «Императором». И я — по-прежнему Его слово! Вы, женщины в кровавой броне, вы пришли, и вы хвастали — о, как вы хвастали! — и все равно ничего не сделали. Но я... я выиграю эту войну! Я — Его воин, и я — Его воля!

Толпа замолкла, наблюдая за столкновением. Если кто-то и отошел в сторону, Риза не видела таких.

Сестра Битвы снова схватила священника за руку и резко дернула, разворачивая его к себе лицом:

— Ты слишком много на себя берешь, Арег Энилис! Где твое смирение?

На миг Энилис заколебался, но затем взял себя в руки и снова оскалился, высвобождаясь.

— Мы — праведники, единственный Его истинный бастион. Вы, женщины, утверждаете, что вы — воины, но что вы сделали? Ничего! А потому забирайте свою гордыню и своего проповедника и убирайтесь отсюда! Возвращайтесь в Дыру-в-небе! — Он снова поднял голос до крика: — Вы не нужны нам! Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Толпа подхватила его слова, выкрикивая все громче с каждым повторением. Все рабочие цитадели вокруг присоединились к хору, сосредоточив взгляды на Энилисе. Окрыленный их верой в него, он снова вскочил на постамент, выбросил клинок и свободную руку вверх, к далеким черным сводам потолка, к камню.

— Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Мазхиэль стоял, глядя на него, и на лице кастеляна боролись ужас и трагедия — Риза могла только представить, что творилось в его разуме. Она видела, как он пошатнулся, опустил голову и беззвучно что-то пробормотал — возможно, свою собственную молитву, — а затем повернулся к сержанту рядом с собой, безликой фигуре с тремя полосками под серпом на наплечнике.

Толпа не унималась:

— Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Придавленный грузом скорби, кастелян кивнул. Сержант поднял пистолет-автомат — у него была четкая прямая линия выстрела над головами стоящих людей.

Энилис не шевельнулся. С одухотворенным лицом он смотрел в гулкую пустоту сводов. Но его последователи увидели всё и в порыве яростного фанатизма бросились на сержанта и кастеляна.

Риза могла только вознести молитву, уходя прочь. Она все еще не нашла Квиллона и уже не знала, где искать.

Лорелин не видела, как погиб полковник.

Войско Губительных Сил достигло вершины стены, и на укреплениях воцарилось безумие. Солдаты

в серой униформе сражались всем, что только у них оставалось. Иные не сражались вовсе и только отшатывались в ужасе перед волной ухмыляющихся культистов — фермеров и рабочих, пропитанных вражеской мерзостью. Среди них бушевали одноглазые чудовища, вооруженные клинками, и даже храбрейшие не могли устоять перед ними, перед густым туманом ужаса, что они несли.

Кандас отбросила тяжелый болтер и орудовала кинжалом. Рядом с ней Лорелин активировала силовой меч и рубила окружающих врагов, расплескивая яркие брызги крови и чего-то похуже.

Краем глаза она заметила, как упало знамя полковника — взметнувшись в последний раз, точно крыло умирающей птицы.

— Нет!

Вслед за этим Лорелин услышала протяжный безнадежный вопль. Она не могла бы сказать, откуда раздался этот вой. Капитан башни рявкнул приказ собраться — и его голос с бульканьем оборвался. Воке полнился лишь звуками столкновения и ужаса.

Даже пушки замолчали, их команды были повержены. Сестра Битвы слышала протестующий скрежет стали последнего «Нинора», раздираемого на части прямо на месте. Кто-то выкрикивал приказы. Она не представляла себе, кто может сейчас командовать хаосом, охватившим всю стену.

— Ко мне! — отправила Лорелин призыв всем оставшимся солдатам, используя вокс-передатчик херувима. Она видела их, серых и безликих, раненых и умирающих, видела, как они пытаются добраться до нее и как преследуют их гниющие чудовища.

С мрачным лицом Кандас снова подобрала болтер, резко передернула затвор и нацелила его вдоль верха стены. Выжидая.

— Ко мне! — снова вскричала старшая сестра.

Чудовища бросались на нее, и она рубила и топтала их. Кое-где еще мелькал лазерный огонь, но вы-

стрелы были редкими, и многие не попадали в цель. Кричащие солдаты падали со стены. Лорелин не знала, прыгают они сами или их сталкивают.

— Ко мне! — крикнула она в последний раз, чтобы те, кто еще стоял, могли собраться рядом с ней.

Волна кошмаров за ними не останавливалась.

Подняв оружие, Лорелин мрачно сказала Кандас: — Огонь.

Но этого было недостаточно.

Под натиском болтеров вражеская волна остановилась, но ненадолго. В воксе теперь звучал вой: чудовищный, словно пустой звук, который расчленял разум Лорелин изнутри, который напоминал об их бегстве через Галактику, вызывал отвращение до самых глубин ее существа... И в то же время странно завораживал, эхом повторяя щедрое гнилое веселье вражеского командира.

Старшая сестра выключила воке, но звуки не прекращались.

И барабаны — их басовый ритм сотрясал ее кости и суставы. Они порождали в воображении картины разрушения корабля, ее собственной смерти, снова и снова.

Они говорили: «Ты была горда и глупа».

Они говорили: «Ты не должна была приходить сюда».

Они говорили: «Твоя душа принадлежит нам, и мы заберем ее, когда пожелаем».

Они приказывали ей покаяться в своей гордыне и отчаяться.

Выкрикивая слова литании вслух и транслируя их через херувима, сопротивляясь нахлынувшим вдруг сомнениям, что вгрызались в разум, сердце и душу, Лорелин и Кандас пытались очистить верхушку стены. Но их было лишь две. Да еще — последние стоявшие на ногах солдаты, которым хватало смелости или чистого упрямства, чтобы продолжать сражаться. И они были ослеплены и оглушены дракой

вокруг, они понятия не имели, как проходит остальная битва...

Лорелин бросила быстрый взгляд назад. Она увидела упавшее знамя полковника, залитое кровью и сломанное, лежащее на дальней стороне надвратной башни. Внизу, у внешних створок ворот, росла груда чудовищ, громоздя тела друг на друга. Враги будто надеялись разбить наконец древнюю сталь одной своей численностью. Среди всего шума Лорелин почти что различала, как сама Крепость стонет от атаки на ее старые кости.

Она тряхнула головой, прогоняя этот образ.

Кандас снова открыла огонь, и ритмичные вспышки выстрелов были словно ее воплощенный гнев.

А затем тяжелый болтер лязгнул и замолк — его патроны иссякли. Пользуясь затишьем, культисты бросились вперед тошнотворной волной. Все новые карабкались на вершину стены, круша и уничтожая все и вся, что еще оставалось там. Лорелин слышала через шипение в воксе, как одна из ее сестер — Кара? — отрывисто выкрикивает строки литании:

— Император, избави!..

Она уцепилась за этот голос, как за спасительный канат, нить сопротивления и отваги. Ее сестры еще стояли, и они...

Молитва оборвалась яростным страдальческим криком. Лорелин слышала подобное прежде, на Скулкане, когда впервые увидела, как пала ее сестра...

Это был предсмертный крик.

Дрожь пронизала ее, как прикосновение Его руки, как безжалостный свет истины в воющей тьме. Это была не победа. Это был разгром.

Они потеряли стену.

Это знание вонзилось в ее сердце острым шипом, холодным клинком поражения. Пока Кандас заправляла в болтер вторую патронную ленту — руки ее не утратили ловкости, несмотря на все препятствия, — Лорелин замерла, придавленная грузом понимания.

Враг был слишком многочислен. Единственное, что они могли сделать...

— Кандас, обеспечь огневое прикрытие. — Старшая сестра повернулась к разрозненным остаткам солдат. — Ты, — приказала она одному из офицеров, с лейтенантской нашивкой на плече, — уводи отсюда людей. Отступайте к внутренним воротам. Мы будем защищать вторую позицию своими жизнями.

Лорелин пыталась связаться с Ризой, получить представление о ситуации внутри самой цитадели, но воке, по-прежнему бесполезный, лишь трещал помехами.

Разве был у них выбор?

Чья-то рука легла на ее плечо, и голос произнес на ухо:

— Сестра Риза.

Этот глубокий мягкий баритон мог принадлежать только одному человеку. Риза обернулась, мгновенно заметив напряженное лицо Квиллона, тревогу в его глазах, взгляд, метнувшийся по сошедшимся в схватке братьям и окружающей их драке. Его серебристые волосы были растрепаны и стояли дыбом, словно от невидимого электрического разряда.

Риза указала на беспорядок:

— Мы должны остановить их! Все это место вот- вот...

— У нас нет времени. Нужно идти.

— Что?! — В ее тоне прорезался гнев. — Вы не можете просто так оставить этих людей!

— Мне некогда объяснять, сестра. — Миссионер то и дело нервно озирался. — Ты — моя защита и мой страж, поэтому находишься под моим командованием. — Он встретился с ней взглядом. — Мы должны идти. Немедля.

Квиллон, и никто иной, приказал ей оставить госпиталь. Квиллон приказал ей воспользоваться четырьмя часами отдыха.

Риза переключила каналы вокса, вызывая старшую сестру. Но на всех волнах звучало только шипение, насмехающееся над ее нерешительностью. В зале царил хаос, люди кричали и боролись друг с другом. Казалось, все новые прибывают с каждой секундой, и их лица были искажены экзальтацией или чистым ужасом. Она слышала, как гремит под крышей голос кастеляна:

— Прекратите это безумие Энилис, я приказываю...

— Сестра, — настойчиво повторил Квиллон, — нельзя застревать здесь. Во имя Его, мы должны идти.

Она оглянулась на суматоху, затем вновь на Квиллона, недоумевая, отчего он так спешит.

— Прошу, сестра. — Миссионер явно понимал ее замешательство. — Умоляю тебя, именем Его. Успех всей нашей миссии зависит от этого момента. И мы можем остановить всю эту проклятую войну, раз и навсегда. Прошу.

Его искренность ошеломляла, его карие глаза пылали.

«Прошу».

Риза коротко кивнула и позволила ему указывать путь.

И снова настроение в цитадели изменилось.

Теперь у людей появилась цель. Подгоняемые барабанами, они двигались тесными группами, го-лодные или осторожные, с оружием в руках, с бле-стящими дикими глазами. Квиллон быстро шагал мимо них, держа наготове лазерную винтовку, глядя прямо перед собой. Похоже, он точно знал, куда идет: миссионер направлялся назад, к центральной пещере и ее переплетенной паутине мостков. Риза шла рядом с ним, держа болтер в левой руке — той, что была из плоти. Она попробовала еще раз связаться по воксу со старшей сестрой, но каналы были теперь полностью пусты, и, проходя по тоннелям, Риза видела, что многие из станций-передатчиков вырваны со своих мест и болтаются, словно повешенные трупы.

«Успех нашей миссии...»

Выпотрошенные внутренности станций то и дело плевались искрами, разбрасывая отблески по стеклам угасающих люменов.

Смутное беспокойство терзало сестру, расползалось, точно растущая под доспехами плесень. Она сжала аугментические пальцы, позволяя неотступной боли служить укором за недостойные мысли. Ее броня была благословлена, дана ей после ритуала рукоположения. Это была Его защита, и усомниться в ней значило усомниться в Его воле и Его слове.

Даже Губительные Силы не могли коснуться...

Дыхание в воксе, горячее и шумное, заставило ее сглотнуть, и пот выступил на лбу. Это дыхание как будто говорило ей: «Мы видим тебя, дитя. Чуем тебя. Слышим. Ты не сбежишь от нас...»

Риза дернулась выключить воке и поняла, что он и так выключен. От этой мысли стало еще хуже, и она с силой стиснула кулак. Боль в руке резанула по нервам, зато помогла прийти в себя.

Впереди быстро двигалась высокая сгорбленная фигура Квиллона. Он без малейших колебаний выбирал повороты. Если миссионера и донимал разлитый в воздухе ужас, он ничем не выказывал этого. Он шагал упорно и целеустремленно, даже фанатично. Его настроение напоминало Ризе об Энилисе, о его уязвленной гордости и глупой, пустой браваде, и она поймала себя на том, что задумалась, где заканчивается одно и начинается другое — где истинная смелость превращается в стыд, отрицание очевидного и грех. Энилис был полон пустых слов и чувства собственной важности, и его направлял страх, а не вера. А Квиллон...

«Прошу...»

Что ему нужно на самом деле?

— Стой, — негромко сказал миссионер. — Мы приближаемся к центральной пещере. Если враг желает остановить нас, это произойдет здесь. Будь начеку, сестра.

Риза хотела спросить, что он делает, но все его внимание было устремлено на то, что происходило перед ними.

— Поняла, — только и ответила она.

Серебристые волосы Квиллона слегка растрепал смрадный ветер из глубин. Покрытое морщинами лицо напряженно застыло. Пригнувшись в неожиданно искусной боевой стойке, миссионер поднял винтовку и двинулся вперед. Оттуда послышался раскатистый смех, такой же жгучий и пугающе глубокий, как и голос в воксе. Но ничего не шевельнулось.

Ничего, что Риза могла бы заметить.

Переключившись на «охотничье зрение», она увидела только ровное, почти равномерное тепло. Она не могла бы сказать, жар ли это, исходящий от корней Горы, от пламени так далеко внизу, или же нечто более близкое, нечто сочащееся, текучее, разрастающееся...

Смех прозвучал снова, повсюду вокруг нее. Он был внутри ее шлема, дробясь на краю слышимости, отыскивая путь в разум. По коже пробежали мурашки. Казалось, будто некие насекомые ввинчиваются в уши, будто черви и гусеницы по кусочку поедают ее...

Риза начала молитву:

— Е spiritu Dominates...

Квиллон подхватил ее слова, и его голос добавил боевой молитве глубины, от которой сердце сестры воспряло. Ее сомнения в нем начали испаряться, истончаясь до пара в воздухе.

Они прокрались вперед, до самого устья тоннеля, и остановились.

— Мы двинемся по внешнему краю, — тихо сказал миссионер. — По мосткам, осторожно, вниз в стратегиум.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

— Сестра Риза... — Быстро оглянувшись вокруг, Квиллон встретился с ней взглядом. Его ржаво-карие глаза смотрели открыто, его искренность потрясала. —

^4oю миссию запечатал печатью Священного молчания сам архидьякон. Даже сейчас я не могу пояснить тебе, зачем я здесь, почему Адепта Сороритас получили приказ сопровождать меня. — Он смотрел на нее не мигая. — Но ты должна довериться мне. — Что-то мелькнуло вдалеке, в металлическом лабиринте. Оба они даже не шевельнулись. — И когда я отдам тебе последний приказ, прошу, поверь, что он исходит от Его воли и что ему следует повиноваться без колебаний. — Миссионер еще на миг задержал ее взгляд. — Ты понимаешь?

Она смотрела на Квиллона, на его колеблющиеся, будто призрачные, серебристые волосы. Она хотела спросить его, что они делают здесь, знала ли Лорелин... Не в этом ли причина того, почему их так мало — один отряд против целого города?

«Этот приказ исходит от Его воли».

В глубине лабиринта что-то пробежало снова.

Понизив голос, Риза произнесла:

— Мне нужна твоя нерушимая клятва, брат. Клятва Его именем, что ты заслуживаешь доверия Адепта Сороритас. Что ты — служитель Терры и света.

Квиллон ответил негромко, но убежденно:

— Истинной моей верой, сестра, повелением Синод-Министра и испытанием мытарства, которое мы перенесли, чтобы прийти сюда, клянусь. Я — лишь слуга Его воли.

Риза вгляделась в его лицо, но не могла отыскать ничего, кроме полной искренности. Ей все еще было не по себе, но она не знала, в чем причина: во влиянии Губительных Сил — или в самом Квиллоне.

Но если миссионер пал, то она тем более должна оставаться рядом с ним...

Чтобы казнить его, даже если это станет последним ее деянием.

— Хорошо, — сказала Риза ровным тоном, тщательно следя за голосом. — Тогда продолжим.

Квиллон кивнул с серьезным лицом:

— Благодарю, сестра.

Вместе они отважились ступить в неестественное тепло пещеры.

Почти расталкивая выживших солдат позади себя, Лорелин отступила к узкой черной спирали винтовой лестницы. Мигающие люмен-шары бросали на ступени пятна света и странные угловатые тени. Бесконечно изгибающиеся стены таили тысячи кошмаров, но старшая сестра не прекращала молитву и не выпускала болтер из рук.

Впереди нее спускалась Кандас — так быстро, как только могла, направив вверх тяжелый болтер. Культисты и твари сыпались вслед за ней, то и дело появляясь из-за крутых поворотов лестницы, и сестра- ветеран отгоняла их короткими резкими очередями. Выстрелы ярко вспыхивали в полумраке. Она бормотала под нос ругательства, но Лорелин понимала, что каждое слово было молитвой, выдохнутой со всей силой света. Скошенные огнем мертвые и умирающие культисты загромождали лестницу, и их вопли отдавались громким эхом в узкой башне.

И все же, казалось, им нет конца и не будет.

Лорелин снова включила воке и не услышала ничего, кроме пустого призрачного шипения, от которого ее пробрала дрожь. Вероятно, они остались последними из защитников крепости. Старшая сестра не могла даже связаться с собственным отделением. Она молилась за них, храня каждую в своем сердце.

За сестру Ризу, охранявшую миссионера, где бы ни был Квиллон. За сестру Кару и ее предсмертную молитву.

И за сестру Беатрикс, надеясь, что она встретит их на запасной позиции...

Впереди нее Кандас споткнулась — чья-то рука вцепилась ей в щиколотку. Этой крохотной ошибки оказалось довольно. Твари хлынули на нее волной, погребая ее под своим весом. Сестра рухнула на одно

колено, но броня заскользила по камню, и она повалилась вбок, ударившись головой о стену и ослабив хватку на болтере. Оружие отлетело от нее, гулко, раскатисто зазвенев. В тесноте лестницы этот звон прозвучал похоронным колоколом. Лорелин не могла стрелять в колышущуюся массу тел и не решалась ударить силовым мечом, чтобы не попасть по Кандас, — ей оставалось лишь разбрасывать тварей кулаками и пинками, швыряя их о стены. Сама Кандас тоже не сдавалась, вытащив свой кинжал и яростно сопротивляясь. Но ее уже завалили слишком сильно. Старшая сестра пыталась раскопать ее, словно погружаясь в кучу компоста и перегноя, подбирая тварей и отбрасывая их прочь. Но они упорно цеплялись пальцами и когтями за каждый выступ и щель брони, грызли швы и магнитные застежки. Лорелин видела, как они отрывают печати чистоты и как их плоть дымится от Его прикосновения. Кандас выкрикивала боевые молитвы, кипя от ярости, но никак не могла отбросить всех врагов. И, что хуже, не могла подняться на ноги. Ее броня с протестующим визгом распадалась на части.

На лестнице внизу слышались крики, рявканье приказов — командовали отступать. Падение Кандас замедлило атаку достаточно, чтобы солдаты успели полностью отойти. Краем разума Лорелин задумалась: кто еще остался там, перейдя под командование капитана Нельдека на второй точке сбора?..

Но у нее не было времени — твари полностью погребли Кандас под своей массой. Они уже перекатывались через нее, и им по-прежнему не было конца. Клинки и цепы блестели сквозь ржавчину, на покрытых язвами лицах скалились желтые зубы. Каждый их выдох, казалось, нес новый штамм вируса.

И эти звуки. Даже через заглушки шлема Лорелин слышала тошнотворный шум — вой, и вопли, и этот наглый басовитый смех...

— Посмотри на себя, глупое дитя!

Скрежет и визг металла, когда «Мира» разваливалась на части, обломки, плывущие по кружащему безумия космоса...

Нет, этого не было! Корабль вышел на. орбиту; мы здесь!

Лорелин понимала: продолжи она сражаться без оружия, ее вскоре тоже сомнут, и лестница будет потеряна. Она опустила взгляд. Забрало Кандас уже раскололось. Липкие пальцы тянули его за края, пытаясь сорвать полностью. Вся лестница теперь кишела. тварями, голодными и злыми.

Время истекало.

Кандас встретила взгляд Лорелин. Сестра-ветеран тоже все понимала.

— Возьми тяжелый болтер, — сказала она. — Тебе он понадобится. Я готова предстать перед Троном.

Лорелин хотела закрыть глаза, помолиться за отвагу своей сестры, но не решалась потратить зря даже эти бесценные секунды.

Подняв болтер, она произнесла:

— Благословенна будь твоя память.

И, когда забрало Кандас оторвалось целиком, единственного выстрела было достаточно.

В центральной пещере цитадели глаза Крепости погасли.

Огромная арка люмен-окон, что прежде освещали это место, заливая его чудесным сиянием звездного пространства... Все они исчезли. Подобно тому, как Его свет был похищен у здешней половины Галактики, блеск люменов угас. Остались только мостки, скрипящие над темной пустотой. Риза помимо воли замешкалась, сжимая и разжимая пальцы стальной руки. Это пространство было слишком большим. Оно таило слишком много невидимых кошмаров, слишком много неумолчно шепчущих воспоминаний об их переходе через варп. Цвета, и страхи, и призрачные пальцы; присутствие врага — слишком близко

к их разумам и сердцам... Все это скрывалось здесь, собиралось в темноте, на самом краю ее зрения.

Она слышала смех, говорящий: «Здесь ты погибнешь, пропадешь, сгниешь. Ты отдашь свою крохотную смертную жизнь тем дарам, что мы предлагаем. И ты будешь принадлежать мне». На перилах неподалеку уже проступали пятна коррозии, голодная ржавчина, разъедающая древний металл. Стены украшали потеки болезненно-ярких цветов.

Квиллон напряженно взглянул на ближайшее пятно.

— Наше время почти вышло, — сказал он. — Держись рядом, сестра. Враг знает, что я ищу, и попытается остановить меня, если сможет.

Осторожно, но как могли быстро они двинулись вокруг внешнего периметра. Шаги Ризы звенели по камню так же громко, как стучало ее сердце в выжидающей тишине. Страх просачивался в ее душу, обволакивал шепотом ужаса. Она почти видела, как расходятся волны звука, видела, как они пробуждают всех до единой тварей, что притаились в молчании...

— Милостью Твоей да познаю я благословение силы...

Но даже молитвы оборачивались против нее.

— Милостью Твоей да познаю я благословение болезни...

Кошмары из варпа насмехались над ней, прорастали сквозь ее тело, как ржавчина сквозь металл. Незримые рты разложения грызли ее, от чего она покрывалась холодным потом. Ее тошнило, и она злилась на себя за эти бесформенные, беспочвенные страхи. «Он здесь, — повторяла себе Риза снова и снова. — Даже так далеко от Терры... Он здесь». Но даже лицо Бога-Императора исчезло.

«Туда, где не было Его касания...»

«Нет, у меня нет сомнений! Он здесь, Он все еще здесь!»

Голос раненого пациента вновь зазвучал в ее памяти — точно удары колокола. «Свет — это ложь...»

Рядом с ней Квиллон вдруг остановился, сгорбив плечи. Он с трудом дышал, его лицо побледнело, и он хрипел, словно рот его был полон осколков шрапнели. Обрывки бессвязных молитв слетали с его губ, и Риза поняла, что и его осаждают безымянные страхи из воспоминаний. И что...

— Силою Твоей встану я в отваге!

Она схватила его плечо стальной рукой, сжала, причиняя боль им обоим.

— Мы не колеблемся, — сказала она. — Мы не сдаемся. Он не потерпит нашей трусости.

Квиллон дрожал, словно уже охваченный лихорадкой.

— Мы... мы не можем... не можем... Помоги мне!

— Храни веру, брат!

Риза отвесила ему пощечину — прямо латной перчаткой. Удар был достаточно силен, чтобы рассечь щеку до крови, но пошел на пользу. Квиллон поднял голову, и его темные глаза снова загорелись яростной энергией. Серебряные волосы стояли дыбом над его головой, точно странный, мистический ореол. Сейчас миссионер выглядел кем-то большим, чем обычный человек.

Но он сказал только:

— Благодарю тебя.

Он коснулся кончиком пальца пореза на щеке, и мрачная улыбка скользнула по его лицу — улыбка понимания.

— Время истекает, — произнес Квиллон. — Нам придется бежать.

— Стоять!

Ослепительно-яркий фонарь ударил Лорелин в лицо. После почти полной темноты лестницы он обжигал глаза, но забрало ее шлема быстро потемнело, компенсируя яркость. Она стояла на внешнем углу простреливаемой зоны; впереди высился пустой барбакан, плоский, присыпанный черной каменной

пылью, и бойницы казались раскрытыми ртами, обещающими смерть. Вдоль обеих стен щетинились стволами орудийные порты.

Лорелин на миг задержала взгляд на лице Господа-в-Горе, что смотрел на нее над внутренними воротами. Его глаза блестели, требуя служения, требуя отваги, требуя воздаяния...

Тот же голос взревел:

— Во имя Горы! Двигайся!

И стоило Лорелин сделать шаг, как первые из чудовищ показались у подножия винтовой лестницы. По одному и по двое протискиваясь через узкую арку, они были легкими целями. Прозвучали приказы, и через пустое пространство ударили меткие лучи лазерного огня.

Лорелин пересекла зону и подбежала к внутренним дверям. Встав к ним спиной, со строгим ликом 1Господа-в-Горе над головой, она крепче сжала тяжелый болтер. Все больше и больше тварей заполняли барбакан, выплескиваясь теперь из двух лестниц. Под отрывистые слова боевой молитвы ее оружие взревело, оживая. Солдаты радостно свистели и кричали, видя, как чудовища разлетаются на части.

На один миг — долгий, полный надежды — показалось, что внутренняя линия обороны выстоит. Культисты и твари умирали быстрее, чем появлялись новые, и тяжелый болтер косил нападающих без всякой жалости, расплескивая кровь и гниющую плоть по стенам и внешним воротам.

Кровь ее кипела, и Лорелин громко молилась вслух:

— От порождений демонских...

Но этого было недостаточно. Голос старшей сестры достиг крещендо, и в этот момент внешние створки ворот отозвались тяжелым, басовым ударом. Молитва замерла в воздухе, точно подстреленная. Солдаты прекратили огонь. Барбакан застыл в чудовищной смертельной тишине. Вслушиваясь.

Удар прозвучал вновь.

Волна страха вдруг растеклась по воздуху. Стоя одиноким алым силуэтом против этого звука, Лорелин поняла: прежде Крепость была неприступна, находясь под защитой Господа-в-Горе. Сотни поколений ее солдаты жили, сражались, оборонялись, и ни разу цитадель не была захвачена, ни разу не пала. Но теперь...

Удар.

— Продолжайте стрелять! — Выкрик капитана разорвал воздух, точно сигнал трубы, и треск и шипение лазерного огня возобновились. Они удерживали тварей на расстоянии, все еще убивая их, и их трупы дымились, падая, хотя и продолжали порой ползти...

Удар.

Звук был всепоглощающим и вселял такой же ужас, как раньше барабаны. Он прокатился вибрацией через камень, и струйки пыли с шипением посыпались с крыши. Лорелин мрачно проверила остатки боеприпасов. Ей не удалось найти запасные патронные ленты, и у нее было примерно пятьдесят последних зарядов. Над ней кружил херувим, словно последняя надежда.

— Император, избави нас.

Когда патроны в тяжелом оружии иссякли, у нее еще оставался ее собственный болтер, а потом — силовой меч.

Створки ворот задрожали от нового удара. И еще раз. И еще.

Звук становился все чаще, громче и резче с каждым разом. Старшая сестра не знала, что производит эти удары, что за неведомый враг стучит в их дверь и требует впустить его. Страх окутывал ее, точно дым, заполняя легкие гнилью и слизью.

Удар.

Она вспомнила «Миру», вопли рвущегося металла корпуса корабля, шум в сердце и ушах...

Удар.

Она вспомнила предсмертный крик сестры Кары. Удар.

Она вспомнила, как, глядя Кандас в глаза, спустила курок.

И когда внешние ворота поддались с первой, ужасной трещиной, когда сталь раскололась с внезапностью крика в ночи — в ту же секунду, идеально совпав, разошлись пополам ворота за ее спиной.

«Клянусь Троном!»

Лорелин успела бросить единственный ошеломленный и неверящий взгляд — достаточно, чтобы увидеть Арега Энилиса с клинком в руках, его бешеных последователей, его забрызганные кровью одежды и безумие, горящее в его желтых глазах, — прежде чем чудовища настигли ее.

Старшая сестра Лорелин Эсанта обратила взор на лицо Господа-в-Горе, суровое в камне, безжалостное в правосудии. Глядя вверх, она поняла, что надежды нет. Но само это знание было освобождением от оков страха. И впервые за все время она увидела грех собственной гордыни — она была здесь не для того, чтобы прославиться самой.

Только ради Него.

Они бежали.

Риза была впереди, и ее сапоги отрывисто стучали по ржавеющему металлу мостков. Квиллон за ней бежал тише, хлопая полами мантии, крепко сжимая лазерную винтовку в руках, будто святой талисман. Он излучал настойчивость, глубинную необходимость торопиться, и это чувство подталкивало Ризу в спину, пока они бежали к арке, направляясь к покрытому письменами тоннелю, ведущему в стратегиум.

Квиллон так и не сказал ей, что ищет. Ризе хотелось расспросить его, остановиться и прижать его к черному камню, потребовать ответов: зачем он здесь, зачем они здесь, зачем они преодолели половину Галактики и ввязались в длящуюся столетиями войну?..

Чем больше она думала об их пришествии, тем меньше видела в нем смысла. Почему их всего шестеро? Если Синод-Министра знал о Беллефероне и силах Ванаара, почему орден не послал полную прецепторию сестер? Почему не сжег зараженный город ударом с небес?

Ей все сильнее казалось, что война не имеет значения. Или, во всяком случае, важна не настолько, как тот предмет, что искал Квиллон. И от этой мысли Ризу накрыла новая волна тошноты, с которой она едва справилась.

— Именем Его...

Миссионер дал ей клятву — Его именем. Солгать такой клятвой значит впасть в ересь. Но и поверить ложной клятве — ересь. А равно и полнейшая глупость...

Где-то во тьме что-то скрипнуло. Что-то большое, очень большое. Помимо воли Риза остановилась, сканируя пространство обычным зрением и инфракрасным, но не могла ничего различить.

— Мы должны идти! — Квиллон почти врезался ей в спину. Его нетерпение звенело в воздухе.

— Подожди, — сказала Риза, вглядываясь в бескрайнюю темноту.

За первым скрипом последовал второй, протяжнее и громче. Это был звук металла — визжащего, рвущегося, падающего металла.

Звук рушащихся мостков.

— Глаза Доминики!.. — выдохнула Риза едва слышно, и ее восклицание потонуло в шуме: вслед за скрежетом раздалось треньканье рвущихся кабелей, а затем — раскатистый удар падения.

Шум был невероятен. Казалось, сама Гора содрогнулась. За первым скрежетом и грохотом прозвучал второй, потом третий — чуть меньше, но столь же пугающий. Вся паутина мостков была пронизана гнилью, и теперь она падала — вся. Охваченная ужасом, Риза оглянулась на ржавчину вокруг и под ногами.

— Бежим!

Квиллону не нужно было кричать: она уже сорвалась с места.

Будто сама сталь готова была предать их, уронить в раскаленное жерло Горы — они бежали. Господь-в-Горе, сам Император, был с ними, внимая их молитвам: они сумели достичь камня. Квиллон тяжело дышал, но не собирался сбавлять шага. Они добрались до внешней двери шлюза и до открывающегося устья тоннеля...

И остановились. Снова.

Каменный проход перед ними исчезал в полной черноте. Станции-передатчики, висящие провода, люмен-лампы — все подернулось толстым слоем мха, зеленого и жадного, выросшего так быстро, словно он был здесь всегда, выжидая. Мох и плесень прогрызали себе путь через сталь и камень, будто коррозия, обретшая разум. Невидимые ужасы таились впереди.

Риза включила фонарь на броне, направив узкий белый луч вниз, в проглотившую его тьму.

— Мы должны идти дальше, — сказал Квиллон. — Мы должны добраться до стратегиума.

Сестра Битвы пристально взглянула на него. Проповедник не поднял на нее глаз. Он смотрел вниз, в тоннель, туда, где тонул свет. Смотрел так, словно видел там что-то.

Словно ждал.

Риза стиснула пальцы, обращаясь к привычной очищающей боли. Ее разум полнился ползающими тварями, червями, что вгрызались в мысли острыми зубами, рвали их на части, оставляя дыры. Повторяя едва слышно слова литании, она заглянула в тени, что обступили ее одинокий луч фонаря.

Позади раздался новый стон металла, хлестнувший будто бичом и заставивший двинуться вперед: какие бы чудовища и безумие ни ждали внизу, они не могли отступить.

— Милостью Его...

Со всей осторожностью Риза принялась спускаться по тоннелю. Позади нее хрипло дышал Квиллон — сбивчиво, с трудом, словно воздух был наполнен спорами, — но он не замедлял шага, и его

настойчивая уверенность не колебалась. Риза двинулась быстрее, пока наконец не перешла наполовину на бег. Луч фонаря дергался в такт ее поступи. Из теней скалились невидимые кошмары, тянулись невидимые руки, чтобы схватить ее. Страх поднимался в ее груди, подобно инфекции. Она заметила, что задыхается, дышит так же глубоко, как Квиллон, все еще пыхтящий позади. Пытаясь сосредоточиться и очистить разум, Риза едва не споткнулась о тело под ногами.

Нет, не одно тело. Больше.

Они принадлежали к стражам порядка цитадели, но их лица не были закрыты. И выглядели они так, будто были мертвы уже давно. Плесень расползлась по их лицам, затянув открытые глаза. Некоторые все еще держали оружие — дубинки и пистолеты, которые она уже видела раньше.

«Присоединяйся к нам, — говорили они. — Тебе нужно только перестать сопротивляться, только лечь здесь. Мы сделаем остальное».

Содрогнувшись и ожидая, что трупы потянутся к ней, стоит ей шевельнуться, Риза переступила через первое тело. Оно не двинулось, лишь глядело гниющими глазами в потолок тоннеля.

— Уже недалеко осталось, — сказал Квиллон. Риза не знала, ей или самому себе. — Поистине, мы благословлены. Позволь мне пройти, сестра. Я знаю, что я ищу.

Впереди в комнате мерцал свет — неяркий, но достаточный, чтобы можно было видеть. И там, у панели управления, стоял знакомый силуэт. Одетый в серое, как и его люди: человек, который приветствовал их по прибытии и который теперь стоял на их пути.

Арег Мазхиэль, кастелян Крепости.

И четверо стражей цитадели, последние из оставшихся.

— Старшая сестра! — раздался знакомый голос.

Лязг алых латных сапог звучал благословением от самого Императора. Измятую броню сестры Беатрикс забрызгали нечестивые жидкости, трещина рассекала забрало ее шлема — но она была жива и все еще сражалась. Лорелин вознесла хвалу Ему за силу ее сестры, всех ее сестер. Поистине, когда они склонятся перед Троном, они смогут сделать это без стыда.

Позади нее Энилис выкрикнул неразборчивый боевой клич и бросился вперед, словно безумный, увлекая за собой толпу последователей.

Лорелин сражалась, стоя спиной к открытой двери. Она не жалела сил, вкладывая их в каждую молитву и каждый удар оружия. Культисты и чудовища падали в лужи собственной крови. Рядом с ней двуствольный болтер Беатрикс пробивал дыры в рядах врагов. Херувим парил над ними, повторяя усиленные БОКСОМ слова литании.

И Лорелин по-прежнему чувствовала давление ужасов, остававшихся пока снаружи, — как чувствовала их тогда, когда они пересекали Протоку Нахмунда, когда враждебные силы пытались проникнуть внутрь, захватить и заразить, обольстить и подчинить. Она чувствовала их, точно болезнь, разрастающуюся в ее плоти; точно кошмар, захлебывающийся безумным смехом. Она чувствовала, как они пытаются исказить ее мысли, свести ее с ума.

Капитан Нельдек выкрикивал приказ держаться до последнего, но захлебнулся собственными словами. Со своей позиции Лорелин не могла толком разглядеть последних солдат Крепости, но понимала, что они сломлены, что, несмотря на долгую историю Крепости и всю отвагу ее защитников, они не могли противостоять этому злу. Страх волнами накатывал от орудийных люков.

Страх... и скорбь.

Беатрикс все еще оставалась рядом, и вдвоем Сестры Битвы стояли лицом к воротам — две одинокие фигуры в алом, с болтерами в руках.

— Надеюсь только, — сказала сестра Беатрикс, — что нам повезет встретить вражеского командира. Буду очень рада, если мне повезет стереть эту наглую усмешку с его гнилого лица.

— Если только я не доберусь до него первой, — отозвалась Лорелин с непроницаемым лицом.

Беатрикс рассмеялась — громким вызывающим смехом, эхом отразившимся от крыши. Лорелин поддержала ее, позволяя звуку очистить свою душу.

Капитан повторил приказ.

— Споем же, сестра, — сказала Лорелин. — Если суждено нам встретить свой конец, пусть сердца наши стремятся ввысь, а голоса воспевают Его имя.

И так, когда ворота наконец пали, звеня похоронным колоколом о камень, когда в гордыне своей Арег Энилис был расчленен и пожран, когда огромная туша вражеского командира показалась в воротах, все еще смеясь, сестры подняли оружие...

И они пели.

Мазхиэль был мертв.

Его глаза побелели, гниющие руки лежали на переключателях. Серое одеяние свисало с его плоти изодранными тряпками. Вокруг него стояли четверо оставшихся стражей, и все они смердели заражением. Риза не знала, зачем он пришел сюда, и не хотела знать — возможно, у него все еще сохранились некие остатки верности своему городу. Но теперь они исчезли, если и были.

Увидев их, кастелян дерганым движением наклонил голову набок. Он обнажил зубы за желтеющими губами — то ли в улыбке, то ли в оскале.

— Сестра... — предупреждающе произнес Квиллон.

Ризе не нужны были его указания. Она вскинула болтер, прицелилась и выстрелила. Снаряд попал

кастеляну в плечо, взорвав плоть и кость, но он не упал. Окруженный стражами, он наклонился к изогнутой полумесяцем панели управления, судорожно ища что-то, чего Риза не могла разглядеть.

Стражи двинулись мимо него, протягивая руки к сестре и миссионеру.

— Останови его! — Квиллон поднял лазерную винтовку. Но его выстрел ушел в сторону, лишь опалив стену. Искры закапали вниз.

Риза выстрелила снова, на сей раз начисто разнеся череп ближайшему из стражей. Но комната была слишком тесной, а зомби двигались быстрее, чем можно было предположить, — они уже оказались слишком близко. Лишенный возможности стрелять, Квиллон развернул оружие и ударил ближайшего стража прикладом. Тот лишь потряс головой и протянул руки к лицу миссионера.

— Риза! Панель управления, панель!

Последним выстрелом, прежде чем твари достигли ее, она выпотрошила еще одного стража, и тот споткнулся о собственные кишки. Квиллон сражался с впечатляющей яростью, отбиваясь винтовкой, но третий страж уже добрался до него и пытался придавить своим весом. Зомби схватил оружие, вырывая его из хватки миссионера.

— Панель! — повторил Квиллон. — Останови его!

С этими словами он упал, все еще сопротивляясь.

Сестра бросилась к панели управления. Последний страж шагнул ей наперерез. Она выставила вперед плечо и врезалась в него, отбросив прочь.

Она добралась до центра комнаты, до полукруглого стола кастеляна. На миг она задумалась, что случилось с остальными сестрами, — тут нужна была Кара, чтобы разобраться во всех этих приборах. Сама Риза понятия не имела, что видит перед собой. Все эти мигающие лампочки и светящиеся предупреждения на экранах ничего для нее не значили.

Отчаянно отбиваясь, Квиллон выдохнул:

— Люк! Вверху справа!

Вот оно.

В основании панели обнаружилась маленькая стальная дверца, запертая, с ликом Господа-в-Горе, выгравированным на ней. Но между Ризой и ее целью стоял Мазхиэль. В одной руке он сжимал металлический ключ — древний, отмеченный его родовым знаком серпа, иссеченный шрапнелью от болтерного выстрела, что сбил его с ног. Другой рукой достал из-под панели столь же древний пистолет.

Краем глаза Риза видела, что сражавшийся с Квиллоном страж теперь движется к ней, раскрыв рот и неправдоподобно быстро перебирая шаркающими ногами. За его спиной Квиллон сумел подняться с пола, схватил винтовку и с силой обрушил ее на голову твари. Зомби упал, но тут же принялся подниматься. А вместе с ним — и еще двое.

Мазхиэль нацелил пистолет в забрало шлема Ризы.

Не церемонясь, она ударила его прямо в лицо. Он опрокинулся, завывая, с вылетевшей нижней челюстью. Сестра Битвы резко оттолкнула его от панели и наклонилась, чтобы увидеть, что он искал. Откуда-то снаружи доносились вопли, полные отчаяния. Волна ужаса была явственно ощутимой, сочилась по тоннелю, словно горячее дыхание. Ее вдруг окатило страхом: что, если стена уже потеряна?

Но у нее была собственная задача.

— За этим мы пришли сюда! — выкрикнул Квиллон, тяжело дыша. — Мы должны забрать это!

Короткой молитвой испросив прощения за богохульство, которое намеревалась совершить, Риза сняла массивную латную перчатку с аугментической руки. Все еще молясь, прося о покаянии и отваге, она втиснула кончики стальных пальцев в зазор между крышкой люка и основанием панели и потянула изо всех сил.

Тени собирались за ее спиной, когти соскальзывали с плеч.

— Не подпускай их! — крикнула Риза.

Квиллон не мог стрелять — стражи были слишком близко к ней, — но все же сражался, нанося удары винтовкой и стараясь оттащить врагов прочь. Риза пыталась отрешиться от борьбы, сосредоточившись лишь на люке, лишь на давлении в своей руке. Боль пронизывала ее нервы. Лицо Бога-Императора искажалось под усилием ее пальцев. Молитвы ее стали слышны, перешли почти что в крик.

В тоннеле звучали шаги. Она не знала, враги это или союзники.

— Во имя Света!

Со скрипом и скрежетом крышка люка начала поддаваться. Но поддавалась и ее броня. Руки и когти уцепились за оба ее наплечника и пытались оторвать их. Другие тянулись к шлему и к магнитным застежкам на боках панциря. Риза знала, что Квиллон сопротивляется, но руки, казалось, были везде, удушающие миазмы гниения окружали ее, страх комом стоял в горле, плечо терзала боль — все сливалось в размытый водоворот. Мазхиэль все еще шевелился, пытаясь встать. Его челюсти щелкали, будто у черепа.

Но крышка поддавалась, пусть и мучительно медленно, сминаясь и искажаясь. С резким звуком отлетела одна из петель. И в ту же секунду, в почти идеальной симметрии, ее левый наплечник оторвался и упал на каменный пол, зазвенев ударом колокола. Боль пришла сразу же, впиваясь в плечо, пытаясь пробиться через поддоспешник. Пока Риза прикладывала усилия к крышке люка, твари пытались сломать ее саму, смять ее и уничтожить.

Поддоспешный комбинезон порвался. Когти коснулись плоти — Риза чувствовала их скверну, их неправильность, когда они врезались в нее, рассекая кожу. Молитва превратилась в вой.

— Нет! Милостью Твоей я не сдамся!

Поддалась вторая петля, и крышка отлетела полностью. За ней, внутри, лежал бархатный мешочек, перетянутый тесьмой. Вдоль его шва была вышита молитва.

Риза не успела ничего понять. Едва она успела протянуть руку, не зная, позволено ли ей хотя бы коснуться подобного предмета, как повалилась набок, увлекаемая весом кастеляна. Его белые глаза были широко раскрыты, губы разорваны. Пена капала с его зубов, когда он распахнул сломанные челюсти и сомкнул их на ее плече.

— Квиллон! — выкрикнула она.

Риза думала, что миссионер оттащит от нее кастеляна, но Квиллон шагнул мимо нее, полностью игнорируя их схватку, и с предельной осторожностью достал мешочек из тайника. Она слышала его молитву, слышала преклонение в ней, благоговение, дрожащее в его низком голосе.

Шаги в тоннеле приближались. Риза отчаянно пыталась столкнуть с себя кастеляна.

— Квиллон!

Миссионер так же осторожно обернул мешочек в мягкую освященную ткань и спрятал его под своей рясой. Затем, словно наконец вспомнив, он повернулся к схватке, резко оттолкнув одного из стражей, подобрал свою винтовку и с силой опустил ее на череп Мазхиэля.

Зубы на плече Ризы разжались.

Кастелян повернулся, все еще скалясь, но встретил второй удар. Он повалился наземь, и Квиллон быстро развернул оружие и положил конец его не- жизни. Все затихло. Риза чувствовала укус на плече, чувствовала, как яд уже распространяется по телу. Это была левая сторона, сторона сердца, и она знала, как быстро может разойтись отрава; знала, что ей не выжить.

Дрожа, она поднялась на ноги.

— Что... что это такое?

— То, ради чего мы пришли, сестра, — ответил Квиллон. — Ради чего мы проделали весь этот путь.

Она смотрела на него. Стальной рукой она зажимала рану — пусть в этом и не было смысла. Ее колени начинали слабеть.

Шаги почти добрались до них.

Риза нашла наконец слова:

— Мы пришли, чтобы помочь этим людям, чтобы вернуть этот мир к Его свету...

— Нет. — Квиллон улыбнулся, глядя на нее с сочувствием. Она обливалась потом под броней, а плечо начало пульсировать неестественным жаром. — Этот мир будет очищен, — сказал он. — Но мы пришли, чтобы забрать одну священную вещь.

— Что?.. — непонимающе прошептала Риза. — Что мы... — Ее колени подогнулись, и она рухнула на пол.

Шаги остановились у дверей.

— Господин... — Молодой голос, судя по всему, одного из солдат, потрясенно осекся. — Э-э... проповедник?

— Что такое? — терпеливо спросил Квиллон.

— Крепость... Крепость пала. — Голос юноши дрожал от стыда и страха. — Все ворота пали. Враг может явиться сюда в любую секунду.

Все мышцы Ризы сводило болезненной судорогой, но она расслышала улыбку в голосе Квиллона.

— Не бойся, ибо враг никогда не достигнет нас. Ты знаешь, что это. — Он показал мешочек. — Источник силы Крепости, ее стойкости, ее гордости, ее самоуверенности, ее наивности. Это — священнейшая вещь.

Туман боли затягивал мысли Ризы, но она была Сестрой Битвы и не могла позволить себе умереть здесь на полу, так и не узнав, что же на самом деле совершил Квиллон. С молитвой, полной чистого упрямства, она заставила себя подняться на колени, а затем и на ноги.

— Что это такое? — спросила она миссионера.

— Причина нападения Ванаара, — ответил он. — Они не глупы и понимали, что, если мы успешно добудем это, их власти придет конец.

— Они напали?.. — Она пыталась собраться с мыслями, но все еще не понимала.

— Они напали, чтобы остановить меня, сестра Риза. Чтобы остановить нас. — Он улыбнулся. — Но они потерпели поражение.

«Остановить нас...»

Она пошатнулась и оперлась ладонью о панель управления, чтобы устоять на ногах. Снаружи послышался вой — злобная радость демонов.

— Время истекает, — сказал Квиллон. — Крепость потеряна, а я должен добраться до посадочной площадки и вернуться на «Миру».

— Я должна знать... — выговорила Риза. — Должна знать... что это такое.

«Ради чего ты пожертвовал целым миром».

— Это кость пальца святой Йимен, — сказал он. — Сестры-госпитальера из ордена Светоча. Это — отвага и сердце Крепости. И это стоит любой цены, любой боли, любой жертвы. — Миссионер говорил серьезно, и вера сияла в нем ярким светом. — И, исполняя мою клятву, храбрая сестра, я принесу твою историю, как и историю Лорелин, в Конвент Санкторум и Синод-Министра. Вы не будете забыты.

Вой снаружи приближался — вся Крепость, похоже, была битком набита культистами и созданиями Губительных Сил. Сердце Ризы наполнилось гордостью, несмотря на терзающую ее боль.

— Я не сдамся этой инфекции, — пообещала она. — Я умру с болтером в руке.

— Ты можешь поступить еще лучше. — Квиллон уронил лазерную винтовку, надвинул капюшон рясы. — Рукоятка слева на панели, сестра Риза. Отпечаток ладони кастеляна позволит активировать ее. — Она все поняла еще прежде, чем он сказал: — Дай мне двести секунд форы.

— Господь-в-Горе наконец обретет свой голос, — ответила Риза.

— Высвободи же истинный гнев Бога-Императора.

— Я очищу врагов огнем.

«Я очищу врагов огнем».

Сидя в отсеке челнока, Квиллон держал на коленях крохотный священный мешочек, словно чувствуя под пальцами гармонию его благословенных гимнов. Мысленно он завершал отсчет: «Сто девяносто восемь, сто девяносто девять...»

— Милостью Твоей да познаю я победу...

Удар.

Он видел искру, когда начался взрыв, видел первый, глубокий всплеск пламени, когда Гора обретала свой голос. Он видел, как взлетел фонтан камня, грязи и пепла, чувствовал толчок ударной волны, чувствовал жар, взметнувшийся к небесам и бросающий вызов буре.

«Арвус» содрогнулся.

Не разжимая пальцев, Квиллон продолжал молиться. Искра становилась ярче, разрасталась, магма и пламя хлестали в стороны и вверх, распускаясь чудовищным цветком освобожденной ярости. Он мог вообразить крики на улицах, когда нахлынула волна невыносимого жара, поглощая цитадель, все ее безумные металлические мостки, погасшие окна — закрытые глаза — жилых блоков, длинный тоннель временного госпиталя. Поглощая инфекцию и бушующих на свободе чудовищ... Сестру Ризу, благословенна будь ее память. Старшую сестру Лорелин и ее отделение.

«Арвус» затрясся снова.

Жар все нарастал, поднимаясь теперь стремительной силой взрыва. Лава перелилась через зазубренный край нового кратера Горы, потекла реками святого огня. Миссионер был слишком далеко, чтобы разглядеть окончательную гибель огромной стены

бастиона, увидеть, как ее черные зубчатые укрепления, гордо высившиеся так долго, рушатся в расплавленный камень.

Но их дело наконец было завершено. Этот крохотный мир, долгие века сражавшийся в одиночку, забытый всеми, обрел свою победу. И Квиллон принесет его историю назад в Империум, в библиотеки, где хранится история человечества.

И когда «Арвус» заложил вираж, направляясь вверх, в дымные облака, последним, что он видел, была вулканическая ярость Господа-в-Горе.

Садийе не могла подобрать слов.

Она закрыла книгу. Очами души своей, столь же ясно, как наяву, она видела жизни и смерти мучениц, сумевших найти смелость сделать то, что должны были сделать в свои последние минуты...

Смерть именем Его.

Прозвучало три глухих удара, теперь ближе. Земля под ногами содрогнулась, с полок посыпалась пыль, нетвердо стоящие книги упали на пол. Вынырнув из водоворота образов, Садийе обнаружила, что сидит прямо на полу, прислонившись спиной к холодному металлу балкона и упираясь сапогами в нижнюю полку.

Было уже поздно. И без того тусклый свет снаружи померк, переходя в черноту ночи. У нее почти не осталось времени. Она поднялась на ноги, держа в руке книгу. Где-то слышались далекие крики, отрывистые яростные приказы. Одна из библиотечных ламп вдруг погасла. Садийе больше не чувствовала себя в одиночестве. Древняя литания битвы

вспомнилась ей, словно эхом явившись со страниц книги, снизошла к ней, будто Он требовал ее отваги. Будто голоса тех сестер, давно умерших.

— Император, избави нас...

Вслед за этим снова загрохотали выстрелы. Короткие очереди, перерывы и снова очереди.

— Милостью Твоей встречу я врагов.

Разум Садийе был для нее всем — ее даром, Его благословением. Она существовала ради знания, ради слов, чисел, информации. Она была Его сосудом, принимающим всю возможную мудрость. Но она была и воином. Теперь она чувствовала это, как никогда прежде. Сняв с пояса болтер, сестра передернула затвор — звук громко отозвался в тишине либрариума. Снаружи донеслись крики. Теперь Садийе отчетливо слышала их. Шум быстро приближался.

Шагая к двери со спокойствием в сердце, она видела мысленным взором тех, других сестер. Старшую сестру Лорелин на стенах гигантской черной крепости, сестру Ишани, старшую сестру Анархию. Погасла вторая лампа. Тьма сочилась внутрь, будто воплощенная угроза.

Садийе закрыла глаза — с молитвой в сердце, которая не требовала слов. В этот миг она поняла Его истину: она никогда не покинет этот мир. Болтер все еще лежал в ее руке, но все вокруг, казалось, остановилось. Мгновение застыло, как и весь либрариум.

Вдруг приняв решение, стоя в дверях, она открыла книгу на последней странице. Бумага была чиста, точно ждала ее. Придерживая болтер, она написала:

«Мученичество сестры Садийе.

Я стою в сердце Его знаний, с отвагой, найденной в Его словах и в гибели моих сестер. Я встречаю свой конец, зная, что выполняла Его работу, зная, что могу склониться перед Троном с честью. Я была ученым, но я умру как воин».

Она закончила писать, перечитала строки и очень осторожно закрыла книгу. Спрятав ее под рясой, у самого сердца, Садийе подумала, прочтет ли хоть кто-то еще этот текст — найдет ли ее история дорогу к ее сестрам, вселит ли книга отвагу в чью-то еще душу так же, как произошло с ней? Но это знание было ведомо лишь Ему одному.

Садийе открыла дверь и ступила в ад, высоко подняв голову.