Наш корабль назывался «В благочестивом отречении». Это был фрегат типа «Меч», и команда его изначально насчитывала двадцать две тысячи шестьсот девяносто душ. После пересечения Великого Разлома и бунтов, вспыхнувших на борту, экипаж сократился на треть.

Изгнание. Так называл мой хозяин эту миссию. Сократившаяся команда поняла это быстро — возможно, потому, что это и впрямь было изгнание. Разве мы могли надеяться на возвращение домой? «Отречение» вышло в путь с полным экипажем из смертных и сервиторов, но тот факт, что мой хозяин был единственным космическим десантником, говорил сам за себя. Магистр ордена, благороднейший Ниск Ран-Таулл, и без того серьезно рисковал, отправляя боевой корабль и офицера одним из редких путей сквозь Великий Разлом. Он не стал бы отправлять в бездну кого-то еще из своих воинов — не сейчас, когда наши шансы на выживание были так малы.

Амадей занимал на корабле главенствующий пост, но за ежедневную рутину отвечал флаг-капитан Гарьюн Энгель, один из самых высокопоставленных сервов Легиона Менторов.

Когда мой хозяин заметил медленный темп, который мы задали, Энгель подключил трансляцию бормотания навигатора через динамики на мостике:

— Здесь ничего нет. Ничего. Ничего здесь нет. Мы дрейфуем в темноте. Все, что я вижу, — отражения света Императора, сверкающие среди теней.

Амадей размышлял над этими словами пять секунд — целая вечность для его усовершенствованного мозга, — подбирая подобающий ответ. Без сомнения, он предпочел бы, чтобы навигатор в своих сообщениях обошелся без этой бессмысленной вычурности. Амадею требовалась точность. Заковыристые выражения могли трактоваться по-разному, а неясности мой хозяин старался избегать любыми способами. Впрочем, космоплаватели частенько были склонны к подобной поэзии — их пути пролегали там, где отсутствовали четкие направления, а расстояния выходили далеко за рамки, доступные человеческому разуму.

— Учитывая характер нашего путешествия, — проговорил Амадей, — я согласен терпеть эти избыточно эмоциональные высказывания.

С этими словами он покинул командную палубу, не обращая внимания на поклоны и короткие салюты, которыми его приветствовали члены экипажа, попадавшиеся на пути. Все, кто входил в команду боевого корабля, пожизненно принадлежали ордену. У каждого из них на одеждах или униформе виднелся красный орел Менторов. В этом плане от них не отличались ни Карташ, ни Тиберия, ни я. Мы трое выделялись только более высоким уровнем компетентности и мастерства, однако это и делало нас самыми ценными кадрами на корабле, не считая капитана Энгеля.

Но, даже миновав Разлом, мы не достигли безопасности. Здесь не было Астрономикона, который мог бы служить навигатору маяком. Здесь не было стабильных варп-путей. Мы судорожно прыгали через варп почти вслепую, опасаясь, что каждый прыжок в неизвестность станет последним.

Корабль вокруг нас скрежетал день и ночь, ночь и день.

Зайти на орбиту нам не разрешили. Как только «Наговор» довел нас до конца изнурительного пути, его капитан приказал нам закрепиться в космосе, за пределами диапазона возможной высадки. С орбиты Неметона сошли еще три корабля и направились нам на перехват. К тому же наши сенсоры засекли слабое излучение узких лучей ауспик-сканеров, исходивших от луны-кузницы Беллоны.

Крейсер класса «Кардинал» и два эсминца легли в дрейф на расстоянии, идеальном для лэнс-пушек, но наш запрос на видеосвязь командование всех трех кораблей оставило без ответа. Они не стали нас ни встречать, ни приветствовать, только кружили на расстоянии, не приближаясь и держа нас на прицеле орудий. Их звездный танец был полон агрессии, но в нем сквозила усталость. На каждом корабле оборонительного флота виднелись следы недавних повреждений.

«Наговор» вышел на связь первым. Приветствие, не слишком-то дружелюбное, состояло из одного слова:

— Итак?

Мой хозяин жестом велел открыть вокс-канал:

— Я — лейтенант-командор Амадей Кайас Инкарий из ордена Менторов, командующий боевым кораблем «В благочестивом отречении». Мы прошли Проливы Эпоны и вышли из варпа сорок три дня назад.

Повисла пауза. Затем из динамиков мостика зазвучал голос капитана «Наговора» — нечеловечески низкий, но совершенно точно живой. Это был не сервитор и не машинный дух.

Ударным крейсером командовал космический десантник.

— Ну что ж, вот вы и здесь. А теперь расскажите о цели вашего путешествия.

— Магистр моего ордена, Ниск Ран-Таулл, отправил меня в качестве эмиссара к Стражам Вуали.

— Прекрасно. И что же ты хочешь передать нам, эмиссар?

Амадей помедлил. Резкость в словах капитана граничила с открытой враждебностью. Я практически чувствовала, как он взвешивает каждое слово, решая, сколько правды в него вложить. Он не собирался лгать, в этом я не сомневалась, но в любых дипломатических переговорах уровень честности несколько ограничен.

Он сказал правду. Всю правду, как я понимала тогда.

— Меня прислали посмотреть, как в Вуали Элары противостоят врагам. Посмотреть, живы ли Львы и Копья и сражаются ли они.

— Мы все еще живы, — пришел ответ. — И все еще сражаемся.

Амадей молчал, ожидая подробностей, но спустя десять секунд стало ясно, что капитан «Наговора» не намерен продолжать.

— Мне радостно это слышать, брат, — проговорил наконец мой хозяин. — Лорд-командор Жиллиман хочет получить исчерпывающее представление о расколотом Империуме. Мне приказано оценить диспозицию войск в Вуали Элары. Как только я соберу всю необходимую информацию, то вернусь обратно к Великому Разлому и передам новости о вашей войне Возрожденному Примарху.

Снова пауза. Вздох. Поверили ли они нам? Поверили ли хотя бы, что мы — имперцы? С тех пор как этот регион откололся от истинного Империума, прошел целый век. Какие подозрения могли зародиться за сто лет, минувших со времен, когда эти воины в последний раз видели свет Императора?

— Абордажная команда отправлена, — сообщили с «Наговора». — Если нас устроит то, что мы увидим на борту вашего корабля, а ваши слова сойдутся с вашими поступками, вам позволят высадиться на планету.

Связь оборвалась.

— Бесцеремонно, не так ли? — заметил капитан Энгель.

Он стоял рядом с Амадеем, глядя сквозь окулус. Я посмотрела на него глазами моего хозяина. Капитан был сед. В уголках глаз и рта виднелись морщинки. Он постарел на десять лет за месяцы нашего путешествия. Мы все постарели.

Амадей не ответил на его реплику. Он разговаривал только с нами:

— Илоты, подготовьтесь к высадке, пока я общаюсь с абордажной командой.

— Да, повелитель, — ответил Карташ за нас всех. — Ваша воля будет исполнена.

Тиберия спросила, не требуется ли нашему хозяину что-нибудь еще до начала миссии. За прошедшие месяцы я начала привыкать к ее заискивающему тону.

Но Амадей молча оборвал вокс-связь.

— Почему ты об этом спросила? — подняла я глаза на Тиберию, сидевшую в другом углу нашей общей комнаты. — Если бы ему что-то требовалось, он бы сказал сразу.

— Я всего лишь хочу служить воле нашего хозяина! — неожиданно резко огрызнулась Тиберия.

Я тщательно взвесила свой ответ, понимая, что мы почти не знаем друг друга, несмотря на все, что пережили вместе.

— При всем уважении, Тиберия, твое поведение кажется мне чересчур раболепным.

Она повела плечами, скорее в знак протеста, чем сконфуженно, и вышла из комнаты.

— Не забывай, это ее первая служба, — напомнил Карташ. Мягкий голос, добрые глаза — всем с первого же взгляда хотелось доверять горбуну. — К тому же ее обучали на «Эвнойе».

Та самая «Эвнойя». Флагман Менторов. Я училась на одном из курьерских кораблей дальнего следования, принадлежавших ордену, — легком крейсере «Митра» класса «Авангард». Пусть Тиберия и выглядела подлизой, ей я наверняка казалась неотесанной деревенщиной, не соответствующей ее высоким стандартам. Прямо сказать, эта мысль мне не нравилась.

— Оставь ее в покое, — посоветовал Карташ. — Она научится.

Он покачал головой, давая понять, что разговор окончен, и принялся раздавать указания сервиторам.

Барабаны отбивали бесконечный ритм, проходящий сквозь землю, сквозь наши кости. Даже сейчас, спустя столько лет, стоит мыслям умолкнуть в моей голове, я снова слышу грохот барабанов Неметона, похожий на раскаты грома.

Поляна, на которой мы расположились, освещалась мерцающими факелами на длинных шестах, воткнутых прямо в землю, а в самом центре, несмотря на нескончаемый дождь, пылал огромный костер. Мне встречались описания подобных праздников в текстах, посвященных примитивным сообществам в других имперских мирах, и на этой стадии развития наших отношений с Копьями Императора следовало уважать их традиции, какими бы нелогичными и неподобающими они ни выглядели.

Мы разместились высоко над бушующими морями. Как и все остальные островки неметонской суши, этот остров поднялся над бескрайним океаном в результате тектонического сдвига. Тучи над лесом, в котором и пряталась наша поляна, почти не расходились. Серые и черные, они клокотали прямо над нашими головами, и казалось, что грозу можно потрогать рукой. Каждый раз, когда сверкала молния, Карташ вздрагивал.

К тому времени, когда мы добрались до поляны, празднество уже было в самом разгаре, хотя очень быстро мы поняли, что в сравнении с другими культурами неметонские праздники больше походили на похороны. В воздухе разливалась скорбь, а песнопения звучали словно вой множества голосов. В прохладном воздухе пахло жженым деревом и каким-то хмельным напитком из фруктов. Мужчины и женщины били в барабаны из звериных шкур и танцевали ритуальные танцы с прыжками через костер. Каждое движение становилось испытанием. Танцоры и исполнители обрядов обливались потом, несмотря на дождь. Торжественный стук барабанов казался сердцебиением самой планеты. Все это мало походило па празднество, но в нем чувствовалось то благородное неистовство, с которым стучали сердца и почитались традиции.

Мой хозяин устроился на краю поляны, а мы выстроились рядом с ним, на почтительном расстоянии. Семь сервиторов остались на страже у нашего «Громового ястреба» — мы решили не тратить три часа праздника на то, чтобы перетащить через лес свои бронированные сундуки. На нас, троих илотах, были серо-голубые дождевики, как и на большинстве дикарей здесь, на празднике. Их ткань отталкивала воду вместо того, чтобы впитывать. Карташ закутался в свой дождевик до самого носа и выглядел совершенно несчастным. Тиберия же носила непривычное одеяние с нарочитой элегантностью, небрежно набросив его на одно плечо, как офицер накидку. Она стояла с таким видом, словно ждала всеобщего внимания.

Мы наблюдали, как дикари разговаривают, торгуются и поют под дождем. Изредка та или иная группа заходилась резким смехом, но голоса тут же заглушал бой барабанов, уносил порыв ветра. Одну часть расчищенной площадки отвели под имитируемые битвы, в которых участвовали и мужчины, и женщины-варвары. В основном они боролись за права на спаривание или за честь клана. Даже победившие в этих боях были перепачканы в крови. Проигравшие — те, кого еще не оттащили к погребальным кострам, — валялись на мокрой земле, закутанные в дождевики, как в саваны.

В основном туземцы носили кожи и шкуры различных зверей. Кости, из которых делали всякие безделушки-талисманы, тоже принадлежали разным существам, в том числе и людям.

Пассивное сканирование показало, что на поляне собрались шестьсот девяносто семь человек, двести одиннадцать из них — дети и подростки. Некоторые из юнцов держались вокруг старших, большинство перебегали от группы к группе или в подражание взрослым затевали игры, моления и бои. Только двадцать три человека, мужчины и женщины, достигли преклонного возраста, граничившего со старостью. Они собрались в кружок и проводили какой-то неформальный совет или что-то вроде того, а вокруг них устроились желающие послушать их истории и получить благословения.

Копья Императора стояли среди дикарей, но в празднике участия не принимали. Бдительные родители не подпускали детей к космическим десантникам и не стремились заговорить с ними сами. Мне доводилось видеть, как люди в ужасе разбегаются перед Адептус Астартес, как замирают, охваченные благоговейным трепетом, но я ни разу не видела, чтобы кто-то выказывал такую осторожность и в то же время любопытство. Карташ и Тиберия, стоявшие рядом со мной, тоже заметили это. Нас завораживал странный контраст, созданный присутствием Копий. Тени от капюшонов скрывали наши лица, и мы не проронили ни слова с тех пор, как прибыли на праздник.

И все же мой хозяин в своих бело-зеленых доспехах привлекал больше внимания, чем Копья.

Я услышала детские шаги. Девочка наблюдала за нами несколько минут и наконец набралась смелости подойти. Она остановилась совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Я бы соврала, если бы сказала, что она совсем не боялась Амадея, но если мальчишки на полдороги разворачивались и убегали прочь от космических десантников, девочки относились к ним скорее с опасливым любопытством. Эта не была исключением.

Она стояла как вкопанная, не отводя глаз.

Амадей повернулся и нехотя взглянул на нее. Его доспехи заворчали. Линзы шлема поблескивали сквозь потоки дождя.

Она не сдвинулась с места, только задрожала.

Наш хозяин воззрился на ребенка с откровенным равнодушием. На его шлеме поблескивали брызги дождя, по забралу сползали капли.

— Уходи, — сказал он ей.

Та с визгом унеслась прочь, заставив ближайших дикарей обернуться. Амадей не провожал ее взглядом — его внимание уже снова переключилось на невеселый праздник.

— Исследуйте местность, — велел он нам. — Не возвращайтесь, пока я не позову.

Тиберия облизнула губы от дождевой воды.

— Что конкретно нам нужно осмотреть, хозяин?

— Все, — ответил тот, не оборачиваясь. — Идите.

Занимался рассвет. Амадей неподвижно стоял, дожидаясь послов противника. Сквозь линзы его шлема я увидела, как к нему, в центр нефа разрушенного храма, вышли шестеро дипломатов и командиров. Под их ботинками хрустели обломки мозаики, изображавшей Императора, в золотом сиянии восседавшего на Троне. Белые каменные колонны, поддерживавшие купол потолка, были покрыты следами от пуль. Витражные окна, наверное, когда-то изображали божественные сцены, но с приходом войны от них почти ничего не осталось, и сквозь опустевшие рамы теперь виднелось лишь рассветное небо.

Каждого из эмиссаров сопровождал телохранитель. Дипломаты подошли к моему хозяину, а шестеро вооруженных охранников в броне выстроились вокруг на почтительном расстоянии.

Они и правда думали, что шестерых будет достаточно. Трон, да я даже пожалела их за такую наивность.

Послы и их солдаты держались достойно и уверенно — до тех пор пока Амадей не шевельнулся. Почти сразу же на их лицах отразились инстинктивный страх и беспокойство — прищурились глаза, сжались губы, дернулись плечи. Телохранители напряглись не меньше хозяев, пальцы в перчатках крепче сжались на рукоятях лазвинтовок. Четверо даже опустили пальцы на спусковые крючки, то ли из-за страха, то ли из-за неопытности. Большинство неплохо скрывали нервозность, но человеческая слабость выдала их с головой и перед острыми чувствами моего хозяина, и перед нашей высокоточной аппаратурой. На войне главным оружием служила информация, и ни у кого не могло быть от нас секретов.

— Приветствую вас, — произнес Амадей, посмотрев на каждого из них по очереди.

Я в это время уже сканировала собравшихся эмиссаров через оптический когитатор, расположенный в левой линзе шлема хозяина. Я сравнивала их лица с изображениями в планетарном архиве, выясняя имена и звания каждого. Конечно, глупо было бы надеяться, что здесь соберется все командование повстанцев, но эти шесть мужчин и женщин являли собой внушительную часть руководителей восстания в южном полушарии Аркозы.

Лица телохранителей закрывали глухие шлемы, но четверо носили серийные номера на броне и знаки отличия, и это значительно упрощало идентификацию их личностей и поиск данных в планетарном реестре. Не прошло и минуты, как у меня на руках оказались их послужные списки. Все найденные данные я сразу же отправила узким лучом на ретинальный дисплей Амадея. Он ничего не ответил и не поблагодарил — ничего другого он от меня и не ожидал. Я попросту выполняла свои функции.

Послы также приветствовали моего хозяина. Один из них выступил в качестве распорядителя. Он был облачен в некое подобие мантии, в то время как остальные — в защитные костюмы, собранные с миру по нитке. До войны этот распорядитель был младшим династом в имперской иерархии. При разговоре он нарочито размахивал руками, усиливая смысл каждого высказывания, словно пылая праведным гневом.

Его воодушевляла искренняя вера в собственные слова. Он напоминал разгоряченного грокса, чье раздувшееся тело наконец-то избавлялось от отравлявших его нечистот. Гной самоуверенности потоком лился из его рта — он подробно рассказывал о пользе войны, о ее необходимости и убеждал «владыку Инкария» пересмотреть свой союз с умирающим режимом. Послы, дескать, попросили моего хозяина явиться в одиночку не для того, чтобы убить его. Они желали, чтобы Амадей счел их предательство добродетельным и вместе со своими космодесантниками принял их сторону в этом конфликте.

Эту же мысль вскоре подхватил и второй посол, высокопоставленный автократ из войск планетарной обороны. Старик заявил, что мятежники — такие же имперцы, как и защитники оставшихся городов, что они по-прежнему от чистого сердца служат Богу-Императору. Их подвело собственное правительство, и они подняли восстание, чтобы спасти планету от голода.

Мои хозяин выслушал их всех. Высказывая накопившиеся обиды, повстанцы называли Амадея «владыкой», и тот не торопился их поправлять.

— Вы утверждаете, что война закончится, если имперский губернатор откроет подземные зернохранилища. — Он обвел взглядом послов, задерживаясь отдельно на каждом. — Такова суть всех этих разглагольствований?

Послы переглянулись. Многие из них воспрянули.

— Это первый шаг, — ответил аркозианский командир. — А затем нужно провести более всеобъемлющую реформу всемирной агропромышленности, чтобы избежать таких проблем в будущем.

— Зернохранилища пусты, — возразил Амадей, — и ваши руководящие органы не устают повторять об этом. Склады открыли, чтобы накормить толпы беженцев, запертых в осажденных городах.

— Это не так, владыка Инкарий. У нас есть шпионы среди регентства. Зернохранилища не пусты. Правительство лжет.

— Даже если ваш губернатор, назначенный Императором, попытался обмануть вас, ваша война раздирает этот мир еще сильнее. Из-за ваших действий агропромышленность упала настолько, что уже не сможет прокормить население. Сколько фермеров были завербованы в армии обеих сторон и затем убиты? Сколько людей сражались и погибали вместо того, чтобы возделывать землю? Сколько полей сгорело дотла и никогда больше не принесет урожая? Восстание, которое вы устроили ради еды, лишь обрекло Аркозу на голод.

Я понимала, что ничего нового послы не услышали. Они боролись с этой правдой все годы своего восстания. Они убивали собственный мир. Конечно же, они не готовы были признать правду. Обычно чем страшнее истина, тем яростнее ее отрицают.

— Мы знаем, как дорого обошлась нам эта война, но как только мы получим власть, межпланетное сообщение возобновится. Торговые пути снова будут открыты.

Мой хозяин повернулся к говорившему. Сервоприводы его брони взрыкнули, и большинство смертных дернулись. Двое машинально потянулись за оружием.

— Через несколько поколений, может быть. — Он говорил тоном сухим, как сама пустыня. — Имперской торговле в этом регионе понадобятся десятилетия, чтобы оправиться после долгого периода нестабильности. К тому же вы лишили Аркозу ее ценных ресурсов, и у вас наверняка почти не осталось денег, чтобы купить все необходимое. Когда откроются торговые пути, купцов, которые принесут сюда желанное спасение, встретят одни кости.

На моем основном мониторе вспыхнули оранжевые руны. Амадей передал наблюдения об оружии, которое увидел у послов и их телохранителей. Я добавила три рунные метки — предположительно этим оружием были штыки, спрятанные в рукавах пальто, а поза одного из мужчин выдавала пистолет, висящий сзади на ремне.

Раздался щелчок — хозяин активировал наш закрытый вокс-канал. На моем третьем мониторе запульсировала голубая руна готика. «Умышленная непонятность».

— Проверь радиус вокса, — велел мне Амадей, не обращая внимания на словоизлияния распорядителя.

Я уже составила схему. Моя аппаратура проверила зал и уловила восемь вокс-сигналов, пока что пассивных. Я отправила схему на левую линзу хозяина, отмечая, кто из собравшихся людей способен связаться с остальными войсками: все телохранители и двое послов.

— Сможешь их заглушить? — спросил он.

— Не с такого расстояния.

Значит, их нужно было убить первыми, чтобы не успели вызвать подкрепление.

— Достаточно, — вслух сказал Амадей, и несколько послов вздрогнули. — Этот конклав окончен.

Одна из офицеров оказалась достаточно храброй, чтобы возразить моему хозяину:

— Никогда бы не подумала, что Ангелы Императора придут в наш мир и лишат последней надежды. Какой у нас был выбор? Лечь и умереть? Смотреть, как голодают наши семьи, когда перестало хватать еды?

— Твоя эмоциональная реакция на мои слова значения не имеет, — ответил он. — Меня не интересуют ни причины, по которым вы предали Империум, ни оправдания, за которые вы сейчас цепляетесь.

Командир сообразила, что их ждет. Кровь отхлынула от ее лица — верный признак воина, готового к битве. У неподготовленных мужчин и женщин лица начинали краснеть. Лица ветеранов, наоборот, бледнели — кровь отливала к мускулам.

Впрочем, это было неважно. Мой хозяин приговорил их к смерти, и смерть их настигла.

Когда я тем же вечером чистила его доспех, мне пришлось использовать тонкую щетку и едкие масла, чтобы удалить запекшуюся кровь из сочленений.

— Илот Солус, — позвал Амадей, и я вздрогнула почти так же, как послы.

Мой хозяин сидел за пультом с девятью экранами, изучая данные по завершенной миссии.

— Ты плакала этим утром. Это какой-то инстинкт? — спросил он не оборачиваясь, и я невольно задумалась, не испытывает ли он меня.

— Я не понимаю вас. Поясните. Что именно вас интересует?

— Есть ли у тебя какой-то человеческий инстинкт, заставляющий реагировать на смерть других людей? — Он по-прежнему не оборачивался.

Если это был тест, то его смысл остался вне моего понимания.

— Они совершили предательство, — ответила я. — И умерли так, как должны умирать предатели.

Хозяин даже не кивнул. Он вообще не отреагировал на мой ответ, продолжая анализировать записи с линз шлема, раз за разом пересматривая, как тела аристократов и их династических телохранителей сминаются под его кулаками, сабатонами, болт-снарядами.

В тот день я сказала правду. Меня не коробило уничтожение этих предателей. Но тогда я впервые собственными глазами увидела, на что способен Амадей в бою.

После Аркозы я никогда больше не считала космических десантников людьми.

До того как нас вместе направили на эту миссию, я встречала Карташа лишь дважды, и оба раза это случилось на борту ударного крейсера «Ореол бдительности», за год до переправы через Великий Разлом. Мы с Карташем не разговаривали, лишь обменивались вежливыми кивками, изредка встречаясь в лабиринтах корабельных коридоров, выражая взаимное уважение коллеге-илоту. Мы друг друга не знали, но это было привычное дело — Менторы обучали и размещали своих илотов порой по всему сектору, в зависимости от того, где требовалось наше присутствие.

С Тиберией я и вовсе не встречалась до самого путешествия к Неметону. Этой девушке с тонкими губами, золотыми зубами и задумчивым взглядом было чуть за двадцать. В ее личном деле отмечались высокий интеллект, прилежание и большой потенциал. Правда, там не упоминались раболепие и язвительность, но я подозревала, что они проистекают из желания отличиться любой ценой. Сама я уже однажды служила лейтенанту-командору Инкарию — во время высадки па Аркозе, о которой рассказывала выше. Он упомянул об этом, когда мы все трое впервые предстали перед ним.

— Я изучил ваши послужные списки, — сказал Амадей, — при подготовке к миссии на Неметоне. Карташ, у тебя самый большой стаж работы — ты будешь служить Илотом Примус. Анурадха, ты станешь Илотом Секундус. Ты достойно себя проявила во время операции на Аркозе. Тиберия, отныне ты — Илот Терциус.

Карташ почтительно поклонился, а Тиберия прожгла меня взглядом. Мне льстило, что она завидует полученной мной благодарности. Похвала от кого-то из хозяев была для нас редкой удачей.

После того подготовительного собрания у Амадея нас отправили в комнату для инструктажа и выдали доступ к скудной информации о Неметоне и Копьях Императора, содержавшейся в базах данных Легиона Менторов.

Перекрестные ссылки привели нас к записям об орденах Небесных Львов и Звездных Скорпионов, а также к самой Вуали Элары. Информации оказалось мало, но и то, что удалось отыскать, вполне годилось для работы — все три ордена упоминались в хрониках, рассказывавших об их союзе, именуемом Адептус Вэларии, в просторечии — Стражами Вуали.

Три ордена Космического Десанта поклялись встать на защиту целого субсектора.

По данным об их расположении я сразу поняла одну вещь: ордены были растянуты до предела, даже когда все три были в полном составе.

Сосредоточенность, с которой Тиберия изучала базы данных, граничила с одержимостью, Карташ вел себя спокойнее — он загружал информацию во внутричерепную базу в перерывах между тренировками. Я же позволяла своим глазам скользить по строчкам, записывая их, вместо того чтобы сразу запоминать, а затем ставила на повторное воспроизведение во время циклов сна. Это было преимуществом моего мозга, усовершенствованного умельцами, служившими одному из самых технически подкованных орденов Империума.

Карташ, Тиберия и я почти не разговаривали все недели подготовки к миссии и толком не общались даже в долгом путешествии к Великому Разлому. Мы занимали одно помещение, снова и снова благословляли боевое облачение нашего хозяина, когда он приходил, произносили необходимые молитвы и редко позволяли себе перекинуться хоть одним неформальным словом с космическим десантником, которому служили. Помогая Амадею облачиться в броню, мы трудились со слаженностью, выработанной долгим обучением и тренировками, и не испытывали необходимости в разговорах, выполняя ритуалы облачения и вооружения.

А когда мы шли через Разлом, о чем было разговаривать? Экипаж боевого корабля умирал вокруг целыми толпами. Наш статус изолировал нас от тех палуб корабля, где царил голод, но мы все равно чувствовали отчаяние погибавших людей. И ничем не могли им помочь. Рабы всегда умирали там, где высшие касты выживали целиком. Такова жизнь. Такова цивилизация.

Тиберия не обращала внимания на смерти так же, как на все, что творилось за пределами ее рабочего места. Карташ каталогизировал потери, но от комментариев воздерживался. Поведение обоих товарищей-илотов казалось мне бессердечным — мертвые и умирающие были слугами нашего ордена, и их жертва заслуживала почтения. Я собирала снимки с сервочерепов, которые посылала на другие палубы, объединяя их с цифровыми сводками Карташа. Пусть я и не могла помочь мертвым, но мне по силам было сделать так, чтобы их не забыли.

Все это время мы молились, чтобы самим достичь Неметона живыми.

Архивный учебный план Карташа на борту «В благочестивом отречении» утверждал, что неметонская миссия была для него одиннадцатым назначением с тех пор, как он поднялся из раба в илоты. Все его предыдущие миссии являли собой абордажные операции или пустотные укрепления. Для меня как для илота миссия на Неметоне оказалась седьмой — мне было двадцать восемь стандартных терранских лет. Тиберии исполнилось двадцать три, и это была ее первая полевая операция.

За пологом шатра нас встретил маленький замкнутый мирок, наполненный зловонием пота, тлеющих углей, густым теплом жаровен и резкими звуками голосов, перебивавших друг друга. Три женщины стояли на коленях вокруг роженицы, распевая шаманские песнопения. Сама мать лежала обнаженной на ложе из шкур, обливаясь потом от натуги. На ее лице застыла гримаса усталости и свирепости. В правой руке она держала небольшой топор — такими пользовались охотники, меткими бросками сбивая дичь. Этим топором она провела между собственных бедер, перерезая пуповину, связывающую ее с ребенком.

Тот лежал на руках другой женщины, тихий и неподвижный. Его глаза были закрыты, а бледную мокрую кожицу покрывали синюшные пятна.

Я ничего не сказала — здесь нечего было говорить. Я даже замерла, опасаясь нарушить угрюмый покой, повисший в шатре. Мое собственное дыхание здесь поначалу казалось едва ли не посягательством. Но противоречивые взгляды дикарок устремились не ко мне, а к космическим десантникам, пришедшим вместе со мной. Две помощницы акушерки недовольно зашипели на Бреака и бросили в него по горсти соли. Он не удостоил их вниманием, но не стал подходить ближе. Эта покорность немного успокоила дикарок.

Старая женщина явно руководила церемонией. Ее грязную кожу покрывали лишь шрамы и татуировки, в том числе неметонские руны — наимрачнейшие высказывания, похожие на брызги крови, нанесенные с каким-то тайным умыслом. Подвески и амулеты из дерева и кости, вплетенные в спутанную черную гриву, постукивали друг о друга. Запах звериной крови и опаленной бронзы окутывал старуху душным облаком.

Женщина зажала ребенку нос грязными пальцами, а затем присосалась к его рту. Спустя миг она сжала ему губы и присосалась к носу, затем повторила весь процесс еще и еще. Снова и снова шаманка сплевывала на землю что-то темное и вязкое.

Младенец по-прежнему не шевелился, но старуха не оставляла усилий, что-то негромко и отрывисто напевая прямо в серое личико. Она насыпала меловую пыль ребенку на грудь, а затем отжала из косиц дождевую воду на его закрытые глаза.

Ребенок издал сдавленный писк, хриплый и болезненный, слабо лягнулся и снова затих.

— Я разбираюсь в человеческой биологии, — сказала я, неуверенная, что дикарки меня поймут. — У ребенка гипоксия. Я могу помочь.

Они поняли. Я увидела по их глазам, что они поняли достаточно слов, чтобы уловить смысл предложения, даже не зная специфики языка. Но мать прошептала короткое слово, видимо означавшее «нет», и посмотрела на грязную ведьму, державшую новорожденного.

— Аста юси’ках, — ответила та измученной женщине и покинула шатер, прижимая младенца к груди. Мы втроем вышли следом. Я только-только начала обсыхать в удушливой жаре, и теперь меня снова накрыло ледяным дождем.

Растрепанная дикарка подняла младенца над головой и заверещала, глядя в темные хмурые небеса.

— Ийя-ийя-ийя! — понесся навстречу буре долгий пронзительный вопль.

Под потоками дождя ребенок влажно закашлялся и начал извиваться. Спустя миг он раскрыл рот и принялся громко высказывать небу свое недовольство.

Воины Адептус Астартес, стоя рядом со мной, сквозь безликие забрала наблюдали, как младенец возвращается к жизни. Капли дождя стучали по керамитовым пластинам и темным линзам шлемов. Никто их них ничего не сказал, когда ведьма унесла ребенка обратно в шатер. Не шелохнулись они, и когда из шатра до нас долетел голос матери, в котором слышалось облегчение.

— Теперь уже недолго, — проговорил Бреак.

Он снова сосредоточил внимание на мне, как сосредоточился бы охранный пикт-сканер, ища спрятанное оружие. Я подозревала, что он пытается постичь объем моей аугметики и, исходя из этого, степень исходящей от меня опасности. Когда наши глаза встретились — мой взгляд против взгляда его красных линз, — мой терминус-глаз зазудел и инстинктивно нанес рамку целеуказателей на лоб воина.

— Ты придираешься к моему илоту? — спросил Амадей.

Командир Копий не ответил. Он по-прежнему не отводил взгляда от меня.

— Я никогда не встречал таких рабов. Они вооружены куда серьезнее любого виденного мной невольника.

— Они не просто невольники, — ответил за меня наш хозяин. — Илоты моего ордена существенно усовершенствованы.

— Это я вижу. А где остальные, кстати? Тот горбатый, от которого несет отчаянной набожностью? И та девица, у которой амбиции в глазах сияют?

— На разведке, владыка, — ответила я. — Наблюдают и, как могут, изучают вашу культуру.

— Странная у тебя компания, Ментор, — заявил Бреак, оборачиваясь к собеседнику.

— Ты привел меня на скорбный туземный праздник, — в голосе Амадея зазвучал ничем не прикрытый сарказм, — где разрисованные дикари защищаются от нас так, словно космический десант — призраки, восставшие из могил. Если ты спросишь меня, Бреак, то сервы моего ордена — единственные здравомыслящие люди здесь. Это у тебя компания весьма занятная.

Тот мрачно хохотнул:

— Ладно, проехали! Не будем ссориться.

Но ночь выдалась долгой, а терпение хозяина подходило к концу.

— Полагаю, я уже достаточно насмотрелся сегодня на ритуалы и традиции. Нам необходимо обсудить военные вопросы.

— Так-таки необходимо? Это звучит серьезно. На имперской стороне Великого Разлома еще бывают войны, или ты прошел сквозь Проливы Эпоны только ради того, чтобы наконец-то поучаствовать в сражении?

Амадей уставился на него в ответ. Мне невольно вспомнилась пикт-запись, увиденная несколько лет назад, — огромные обезьяноподобные хищники угрожающе таращились друг на друга, прикидывая, сумеют ли убить противника с одного удара. Лица воинов скрывали забрала, и о том, что они думают, мне оставалось только догадываться.

— Ты пытаешься меня обидеть, Копье.

— Серьезно? — Бреак снова рассмеялся. — А ведь мы встретили тебя куда теплее, чем могли. Ты привел нам подкрепление? Нет. Мы получили только разбитый корабль и одного воина. Ты пришел к нам, облаченный в цвета Скорпионов — цвета, которые твой орден носит только потому, что другие, более достойные, больше не могут их носить. Так зачем ты здесь, Амадей? Зачем ты пересек Проливы Эпоны? Ты пришел сюда, чтобы посмотреть, как мы тут в одиночку кровью истекаем, а потом рассказать об этом существу, называющему себя Жиллиманом?

— Нет нужды в такой враждебности, — ответил мой хозяин. — То, что ты говоришь, низко и подло. Я пришел сюда ради блага Империума. Если ты еще раз дурно выскажешься о Возрожденном Примархе, мне придется указать в архивах миссии, что ты впал в ересь.

— В ересь! — прорычал Бреак. — Здесь Империума не существует, Ментор. Здесь только наша территория. Жители Вуали Элары зовут на помощь нас, а не Империум. Только от крови, которую мы проливаем, зависит, выстоят или падут планеты в этом регионе. Империум — это место, где Астрономикон сияет по-прежнему, а толпы аристократов вроде тебя сражаются в тепле под крылом монстра, зовущего себя примархом.

Плечи Амадея одеревенели. Угроза в словах Бреака была слишком явной.

— Он — Возрожденный Примарх. Ты издеваешься над сыном самого Императора.

В позе Бреака по-прежнему читались дерзость и уверенность в своих словах.

— Я издеваюсь над существом, называющим себя сыном Императора. Перестань изображать оскорбленную невинность, Амадей. Здесь у нас на это нет ни времени, ни терпения.

Прежде чем мой хозяин успел ответить, Копье обернулся к шатру и гаркнул на резком неметонском наречии:

— Сик’иерах! Сик'иерах, груач кройу сей сиилн!

Полог шатра распахнулся, и голая грязная ведьма вышла под дождь и зашипела на космических десантников без всякого уважения. Словно этого было недостаточно, чтобы показать свое отношение, она сплюнула им под ноги и затрясла деревянными оберегами. Из ее сморщенных губ потоком полилась неметонская брань.

— Вот ее мы и искали, — указал Бреак на ведьму.

Амадей уставился на женщину. Некоторое время он сверлил мерзкую старуху взглядом, затем осторожно покачал головой:

— Искренне надеюсь, что ты пошутил.

Мой хозяин был занят изучением информации сразу на трех мониторах. Когда я вошла в покои, Амадей отключил один из них, но все же недостаточно быстро. Я отмотала на несколько секунд назад запись с терминус-глаза и увидела, что он читал: бинарные записи, рассказывающие о Вуали Элары. Точнее, данные о регионе туманности, окружавшем Хамун-Сен, заброшенную планету, некогда служившую домом покойным ныне Звездным Скорпионам.

Впервые за все время нашей совместной службы я видела, чтобы Амадей чувствовал себя неловко. Пожалуй, даже виновато. Словно я застукала его за чем-то постыдным.

— Илот Секундус, я не вызывал тебя. Отчитаешься о своих соображениях по поводу гейса позже. — Несмотря на все свое пренебрежительное отношение к неметонскому ритуалу, Амадей произнес это слово ровно, без всякого презрения. — В данный момент я занят.

— Дело не только в пророчестве ведьмы, хозяин.

— Приму к сведению. Как бы то ни было, я не нуждаюсь сейчас в твоей помощи.

— Я понимаю, хозяин. Однако я нуждаюсь в вашей. Надеюсь, вы не против? Вопрос касается нашей высадки, конечно.

Черная бровь Амадея вопросительно приподнялась. Это меня приободрило — для моего хозяина такой жест был ярчайшим проявлением эмоций. Я восприняла его как разрешение продолжать.

— Вы просмотрели мою пикт-запись с поверхности?

— Дважды, — ответил он.

Ничего другого я от него и не ожидала.

— Позвольте узнать — каковы ваши соображения о том, что я увидела в гробнице?

— Мои соображения таковы: во-первых, этот нелепый местный обычай вполне в духе туземной культуры. Во-вторых, с какими бы испытаниями они ни столкнулись при внедрении генного материала примарис, в конце концов они их успешно преодолели. Это радует. В-третьих, смотритель гробницы, с которым ты встретилась, дефективный космический десантник, продолжающий существовать, должен быть казнен, как отклонение от чистого замысла Императора. И последнее — я вижу прямую корреляцию между словами ведьмы и искаженным воином-примарис, с которым ты столкнулась. Однако он не сказал ничего, что могло бы сойти за обещание. Я ответил на твои вопросы?

— Не на все, хозяин.

Теперь внимание Амадея полностью сосредоточилось на мне:

— Если это попытка завести пустую беседу, то она несвоевременна и непродуманна.

— Вовсе нет, — заверила я его.

Амадей пошевелил пальцами в воздухе перед собой. Наперстки интерфейса на кончиках его пальцев замерцали, соединяясь с гололитическим интерфейсом, видимым ему одному. Подчиняясь приказу, на одном из мониторов отобразилась галерея снимков, сделанных мной в гробнице на Неметоне. Я снова увидела это темное место, и мои собственные воспоминания потекли через визуальные преобразователи и высветились на экране у моего хозяина. Мерцающие изображения сменяли друг друга, пока на экране не показался снимок одного из изуродованных трупов.

— Говори, — велел Амадей.

— Эти воины...

— Эти неудачные попытки, — поправил он меня.

— Неудачные попытки. Да. Эти мертвецы и все Копья, которых мы видели на текущий момент, были рождены во Втором Поколении. Однако я не сумела отыскать в архивах никаких свидетельств того, что крестовый поход Индомитус достиг Вуали Элары. Это запрещенные знания?

— Нет. — Амадей даже не стал ни о чем расспрашивать. — Это не запрещенная информация, просто события не стоили детального документирования. Поход лорда-командующего Жиллимана никогда не достигал Вуали Элары. Копья Императора и Небесные Львы получили лишь комплекс данных, необходимых для создания воинов Второго Поколения, но не полностью готовых солдат-примарис. Обычная ситуация в первые годы после появления Разлома. Ордена получили знания о создании воинов Второго Поколения, потому что это было важнее, чем кратковременный приток людей и техники.

— Этому ордену пришлось пережить серьезные трудности перед тем, как он сумел обратить знание себе на пользу.

— Да, это так, — признал мой хозяин. — Я уверен, что и не ему одному. Нужда всему научит.

— А кто доставил эту информацию через Великий Разлом?

Амадей отключил монитор. Любопытство на его лице исчезло.

— Имперский ударный отряд. Небольшая армия, возглавляемая агентами Адептус Кустодес. Это вряд ли имеет значение. К чему такой поток вопросов, Илот Секундус?

Я вспомнила о мертвых городах на поверхности Неметона, заброшенных много лет назад. Цивилизация не сумела удержаться там. Я подумала о враждебности, с которой Копья встретили моего хозяина, воина из Легиона Менторов. О том, как Бреак отказался показать лицо племени, в котором родился. О матерях, закрывавших собой сыновей, прикрывавших им глаза ладонями, когда мимо проходили космические десантники.

— Я анализирую контекст, хозяин. Я пытаюсь понять орден, действия которого вам предстоит оценивать.

— Отрадно это видеть, хотя твои попытки весьма неуклюжи. Мне дорого мое время. Тебе это известно. Меня огорчает необходимость напоминать тебе об этом. Если ты продолжишь упорствовать, я укажу на твою промашку в отчете о миссии.

Меня это задело, но я не показала виду.

— Они вам нравятся, хозяин?

Он нахмурился. Вот самое яркое выражение эмоций, которое я когда-либо от него видела, правда, я так и не поняла, что это было — гнев или недоуменное замешательство.

— Они мне... что?

— Копья Императора, хозяин. Вызывают ли они у вас восхищение?

— Какое отношение имеет эта банальность к высадке на Неметоне?

— Как я уже сказала, я анализирую контекст. — Я не собиралась сдаваться. — Опишите мне Копий со своей точки зрения. Что вы видите, когда смотрите на них?

Я была уверена, что он считает наш разговор напрасной тратой времени, пустяком, недостойным внимания. Я уже приготовилась, что после этой беседы меня наверняка отстранят от работы, но ответ Амадея меня удивил:

— Я надеялся, что их обрадуют новости из Империума, даже если тот, кто привезет их, будет носить цвета нашего ордена.

Он помедлил, решая, стоит ли продолжать. Наш разговор вышел за рамки обычного общения между хозяином и невольницей и перешел в плоскость личных мнений, а мой хозяин был не из тех офицеров, которые одобряли подобное панибратство. В те редкие минуты, когда он опускался до таких разговоров, он выбирал в собеседники Карташа, а не меня и не Тиберию.

Но я хотела понять. Я настаивала на большем, и Амадей уступил моим требованиям.

— Твоя подготовка на борту «Митры» включала в себя изучение предыстории Легиона Менторов? — спросил он.

Я кивнула. Мне было известно не так уж и много, но все равно больше, чем любому постороннему человеку, не входящему в касту илотов.

— Мы — молодой орден, — произнес мой хозяин таким тоном, словно я в чем-то его осуждала. — Легиону Менторов еще нет и пятисот лет. Что тебе известно об исконном Ордене Восемьсот Восемьдесят Восемь, о воинах, носивших наши цвета?

Я знала то же, что и большинство илотов. Звездные Скорпионы пали жертвами вырождения геносемени, их кровная линия стала ужасающе нестабильной, и орден бесславно сгинул — чтобы возродиться столетия спустя с новой клеточной линией. Новый орден, получивший цвета Звездных Скорпионов и тот же самый номер в великом «Индексе Астартес», задумывался не как грубое орудие для использования на передовой, но как тонкий хирургический скальпель. Его воины получили великолепное, отчасти даже экспериментальное снаряжение от жрецов Адептус Механикус и право поддерживать, тренировать и в некоторых случаях судить другие имперские фракции. Свежеобразованный орден выбрал своим символом гордого и проницательного хищника и назвался Легионом Менторов.

Я пересказала это все моему хозяину, но он покачал головой:

— Скорпионы, которых Копья оплакивают как павших братьев, исчезли не потому, что их гены стали нестабильными. Не совсем поэтому. Генетический сбой стал их смертным приговором, деградация наследия сократила жизнь их ордена до нескольких десятилетий. Они бы очень быстро вымерли. Но к уничтожению их привел иной путь.

Он осекся, заметив, как изменилось мое лицо, но возразить не дал:

— Не беспокойся, Илот Секундус. О таком не рассказывают невольникам, но эти сведения не запрещены.

Амадей имел в виду, что ему не придется убить меня по окончании рассказа. Мое облегчение, похоже, оказалось слишком заметным: в его глазах сверкнуло нечто, похожее на веселье, — по его собственным меркам.

— Скорпионы, по-прежнему сохранявшие силу, несмотря на проблемы с геносеменем, были потеряны во время крестового похода.

«Потеряны во время крестового похода». Эта красивая фраза скрывала за собой самое страшное, что могло случиться с флотом, — космодесантников поглотил варп.

Я промолчала, но мой хозяин увидел, что я поняла его.

— От них приходили сообщения. Незавершенные фрагменты, почти полностью лишенные смысла. Крики астропатов флота, застрявшего в варпе, предсмертный зов умирающего разума. — Амадей не стал тратить время на перечисление — это были только догадки, а он превыше всего ценил точность и факты. — Записи Адептус Астартес указывают, что орден был уничтожен в варпе и на Терре по нему прозвонил Колокол Потерянных Душ. Годы спустя, когда наш орден получил при основании беспрецедентное право облачиться в цвета павших и занять их место в свитках «Индекса Астартес», Копья Императора отправили сюда послов — они яростно возражали против нашего рождения. Они утверждали, что это обесчещивает их павших братьев.

Я задумалась: было ли в их возражениях зерно истины? И не приходило ли это на ум моему хозяину?

Но что-то в его глазах подсказывало: не стоит дальнейшими расспросами проверять на прочность тонкую нить, протянувшуюся между нами.

— Учитывая все эти обстоятельства, сложно мыслить категориями «нравится — не нравится», — сознался Амадей. — Разногласия между нашими орденами возникли со дня основания Легиона Менторов.

— Но Копья все-таки вам нравятся?

Он медленно моргнул, как никогда близкий к тому, чтобы вздохнуть в моем присутствии. Я почти видела, как вращались шестерни в голове хозяина, пока он подбирал слова, чтобы разъяснить мне, смертной, свои сверхчеловеческие суждения.

— На поверхности Неметона встречаются руины. Курган, который ты нашла, располагался неподалеку от них. Полагаю, ты заметила, что когда-то эти руины были частью поселения.

Я подтвердила, что да, заметила.

— И ты ведь изучала хорографию Неметона?

Я подтвердила, что да, изучала.

Он кивнул, так как иного и не ожидал, и задумчиво отметил:

— В геологии костей и кожи этой планеты прячется какая-то история. Каждая цивилизация в конце концов достигает предела, Анурадха. Такова природа любой империи. И в этот момент появляется гниль — когда приграничные земли начинают сопротивляться акклиматизации, когда культуры сбрасывают оковы порабощения. Неметон — один из таких миров. По какой-то причине Ультрамарины решили попытать здесь удачи. Они возвели здесь храмы, города и академии, точно так же, как в землях Ультрамара. Они наверняка считали, что это укрепит туземные племена, чьи воины должны были стать космическими десантниками.

История знала прецеденты вроде того, что сейчас описывал мой хозяин. Многие ордены Адептус Астартес позднего основания переделывали культуры планет сообразно собственным представлениям или прививали местным племенам те ценности и элементы мифологии, которые считали необходимыми.

Но так поступали не все. Даже самые дисциплинированные легионы и ордены предпочитали порой набирать рекрутов из варварских миров, не изменяя при этом планету вовсе. Что же такое эти руины — лишь свидетельства самоуверенности Ультрамаринов? Или результат эксперимента, попытки внедрить инновации? Усовершенствовать что-то, кажущееся неполноценным?

— Почему? — спросила я. — Почему они пытались исправить таким образом Неметон?

По глазам Амадея было видно, что и он только строит догадки.

— Не имею ни малейшего понятия, и в архивах об этом тоже ничего не говорится. Возможно, это была прихоть нового магистра ордена. Гордого и прекрасно обученного воина из благородного рода Ультрамаринов, полагавшего, что высочайшую честь его нового звания пятнает дикость варваров, из которых он должен набирать бойцов.

Я кивнула в знак понимания.

— Важнее всего то, — продолжал мой хозяин, — что все, что пытались выстроить эти ультрамарские попечители, со временем развалилось. Они стремились насадить среди неметонских кланов цивилизацию, а кланы этому сопротивлялись. Варвары покинули города, вернулись к привычному образу жизни, оставив мраморные памятники рассыпаться в прах. Из-за этого на Неметон пришли мы, и именно с таким орденом нам приходится иметь дело. Копья Императора — одна из самых нецивилизованных семей в династии Тринадцатого легиона. Ты спрашиваешь, нравятся ли они мне? Сложно сказать, учитывая, что они недалеко ушли от тех варваров, из которых их набирают. То, что я видел, по большей части показывает, что они просто зверье, ряженое под цивилизованных людей. Но чистота их устремлений вызывает уважение. Они — единственный орден, распыленный по территориям, для защиты которых нужно как минимум три. То же самое упрямство, которое заставило их предков уйти из мраморных городов и вернуться обратно к варварству, теперь дает им силы сражаться. Вот это мне нравится. Даже если их стойкость возникает от безысходности.

Последнее слово повисло между нами в воздухе, неожиданное и ледяное.

— Безысходности? — переспросила я.

Словно подчиняясь моим словам, Амадей снова вывел на экран изображения Вуали Элары. На центральном экране вспыхнул Хамун-Сен — мертвый мир висел почти вплотную к жестокому белому солнцу. Мы смотрели, как он медленно вращается, отмеченный эмблемой Звездных Скорпионов, и сияние гололита отражалось в темных глазах моего хозяина.

— Андроктонус Астра мертвы, — проговорил он, называя орден более гордым именем на высоком готике. — Уже несколько столетий. Небесные Львы балансировали на грани исчезновения век назад, еще до того, как их отрезало от Империума. Я сомневаюсь, что за прошедшие годы им удалось ощутимо восстановить численность. У Копий Императора есть лишь потрепанный флот из кораблей, отобранных силой, и он висит на орбите их родного мира. А последние десять десятилетий они сражались практически в одиночку. Такое положение дел надежды не вселяет, Илот Секундус. Однако все это иллюстрирует одну истину — истину, которую на имперской стороне Великого Разлома мы со временем понимаем все больше. Истину, которую душам по эту сторону нужно принять, пока упрямство не свело их в могилу.

Ему не нужно было озвучивать ее. Я и сама все осознавала.

— Они проигрывают эту войну.

Амадей едва заметно качнул головой:

— Войну против этой Экзилархии, как они ее называют? Может быть, проигрывают, может быть, и нет. Я имел в виду более обширный конфликт.

Вот теперь я поняла, о чем он говорит:

— Империум-Нигилус.

— Именно, — ответил мой хозяин. — Поэтому Копий и возмущает наше появление. Оно напоминает им о том, чего они не хотят принимать. Темный Империум потерян. Эту половину человеческой империи уже никогда не получится вернуть. В совете лорда-командующего Жиллимана есть тактики, которые выдвигают идею полного отказа от Империума-Нигилус, чтобы собрать оставшихся защитников и ресурсы со всего Разлома и укрепить все еще незапятнанные территории.

Никогда я еще не слышала, чтобы о таких вещах говорили столь спокойно, просто констатируя факт. Забросить половину Империума. Оставить половину наших миров, нашего населения, половину нашей страны и больше никогда не попытаться вернуть их. Безумие. Совершенное безумие. К тому же огромные масштабы предприятия делали его практически невозможным.

— Вы сами в это верите, хозяин?

— Мне было приказано в это верить. Подкрепления никогда не придут, и уж точно не в таких количествах, чтобы отвоевать Империум-Нигилус обратно. Вуаль Элары — уменьшенная копия потерянной половины империи. Возможно, он продержится еще лет десять. Или сто. Или тысячу. Но что от этого изменится?

— Я бы сказала, что для имперских душ но эту сторону Разлома разница будет очень заметной, хозяин.

— Ты глупишь, рабыня. — Амадей прищурился. — Я нахожу это утомительным.

— Прошу прощения, хозяин. Я просто никогда не слышала, чтобы об эвакуации и сдаче половины Империума говорили с позиции практичности.

Его губы дрогнули в некоем подобии улыбки. Каким живым он сейчас был, говоря о столь гнетущих вещах!

— Практичность — это все, что меня интересует, Илот Секундус. Эмоциям и традициям не место в войне за выживание.

Но я задумалась, и задумалась основательно. Во что же он верит, если отбросить приказ, предписывающий верить в то, что положено?

— Тогда зачем вам Хамун-Сен, хозяин? Почему вы его изучали, когда я вошла? Это просто вопрос практичности?

— Разговор окончен, Илот Секундус.

Я поклонилась, но уходить не спешила:

— Вас направили сюда, хозяин? Или вы сами вызвались?

Он взглянул на меня с привычной холодностью, пресекающей любые расспросы.

— Твой интерес становится непозволительно личным. Позволь мне ответить на твой вопрос двумя собственными, невольница. Когда ведьма говорила, что ты ненавидишь меня, что она имела в виду? Где в ее словах была истина?

— Нигде, хозяин.

Едва-едва заметное веселье исчезло с его лица.

— Ты сейчас лжешь так же, как и глупишь. Но мое мнение простое — обсуждениям эмоций и личных соображений нет места в твоей службе. Нарушишь это предписание еще раз — и я укажу об этом в отчете о высадке. Ты поняла меня?

Я поняла.

— Ступай, Илот Дааз.

Я ушла.

Переборка с грохотом отъехала в сторону.

Карташ, стоявший спиной к двери, вздрогнул и оглянулся через кривое плечо. Его лицо окаменело, а глаза, словно целеуказатели лазеров, забегали в поисках движения. Спустя мгновение все прошло, но я успела заметить, как разочарование моего товарища сменилось жаждой убийства.

Тиберия и Карташ не узнали новоприбывшего. Зато его узнала я. И Амадей. Мы оба были к этому готовы.

В дверном проеме стоял мертвец. Мертвец из кургана, труп, который бродил во тьме, где спали его братья, и разговаривал со мной. В освещенном зале он оказался куда сильнее изуродованным, чем мне казалось в полумраке, и куда более величественным. Он носил одежду в цветах ордена — голубую, как кольца его планеты, и белую, как оставленные мраморные здания. Вместо воинского керамитового облачения на нем были одеяния пилигрима, но я узнала униформу с первого взгляда и оценила, с какой гордостью в глазах носит ее этот солдат.

«Не верь обещаниям сломанного человека», — сказала мне ведьма. А сейчас передо мной, без сомнения, стоял сломанный человек.

Все мои догадки, что он раб или серв, тут же сгинули, когда Копья приветствовали его так же, как друг друга: по клановому имени.

— Варгантис! — хором сказали они.

— Бессмертные! — откликнулся он.

Эта кривая пародия на космического десантника обвела всех присутствующих, включая и нас, троих илотов, взглядом из-под капюшона. Если калека и узнал меня, то не подал виду.

— Как дела у «Наговора»? — спросил Бреак.

Сериван оскалился и сипло втянул сквозь зубы воздух:

— Он готов. Мы выступаем в течение часа. И да, привет тебе, Амадей Кайас Инкарий. Добро пожаловать на борт моего корабля.

Он протянул здоровую руку, сжимая запястье моего хозяина. Даже искалеченный, Сериван был почти таким же высоким, как и остальные воины. Он разговаривал с моим хозяином лицом к лицу, как воин с воином. Я заметила, как сквозь его слюнявые губы влажно поблескивают зубы. Остальные Копья стояли рядом и наблюдали за ними с одинаковыми едва заметными улыбками.

— Ты — первый примарис из Копий, — осторожно сказал Амадей. — Я знаю о тебе из воспоминания моего Илота Секундус.

Карташ и Тиберия уставились на меня — один с любопытством, вторая с раздраженным изумлением.

— Первый примарис из Копий, кто выжил, — мягко поправил его Сериван и обернулся ко мне, слегка кланяясь в знак совершенно ненужного уважения: — Привет тебе, маленькая Анурадха, исследовательница гробниц.

— Капитан, — при напоминании о моем проступке я виновато склонила голову, но Копья, вместо того чтобы рассердиться, разразились гортанными смешками. Краем глаза я заметила, как на меня таращится Тиберия.

Сериван утер рукавом одеяния слюну с искривленного рта.

— Бреак сказал мне, что вы отправитесь с нами воевать против Экзилархии. Я доверяю суждениям моего брата, и потому для вас найдется место на борту «Наговора».

Наш хозяин благодарно кивнул. Он сверлил кривую тушу Серивана взглядом, но ему все-таки хватило такта промолчать. Я боялась, что из-за своей прямолинейности он выдаст какое-нибудь простое, но честное замечание, которое только усугубит неловкость ситуации. Так что его деликатность сейчас показалась мне настоящим милосердием.

— Ты задал вопрос моему Илоту Секундус, — добавил Амадей. — Я бы хотел ответить на него сейчас, если позволишь.

Копья заинтересованно уставились на него. Сериван повел согнутой кривой рукой, разрешая продолжать.

— Ты спрашивал, умею ли я хранить секреты. Поэтому я могу лишь предположить, что Адептус Вэларии есть что скрывать.

— Каждому ордену есть что скрывать, — заметил Бреак.

Мой хозяин сдержанно кивнул.

— Лорд-командующий Жиллиман отправил меня наблюдать, но я по-прежнему связан клятвами со своим орденом. У Легиона Менторов достаточно обязательств. Когда я вернусь в истинный Империум...

— Если, — поправил Дукарий. У него эта колкость прозвучала с поистине жреческой мягкостью.

— Когда я вернусь, то буду соблюдать все обязательства, которые на меня возложат здесь, до тех пор, пока среди Адептус Вэларии не обнаружится ересь. Если коротко — вы можете доверять мне, братья... до тех пор, пока вам самим можно доверять.

Копья не сводили с него глаз. Толмак кивнул, принимая условия. Взгляд Морканта оставался ледяным. Изуродованное лицо Фаэлана могло выражать что угодно, а на лице Дукария не отразилось и вовсе ничего.

— Ты увидишь многое, — ответил Сериван. — В этом я не сомневаюсь. Но только не предательство и не отступничество в рядах Львов и Копий, Амадей.

И в этот момент в моей памяти снова всплыли слова ведьмы. Возможно, мой хозяин тоже их вспомнил, поскольку его ответ был предельно нейтральным:

— Что ж, хорошо.

Бреак, завернувшись в плащ из белого меха какого-то неметонского зверя, стукнул костяшками по нагруднику, привлекая внимание:

— Достаточно! Все решено, а у нас еще тысяча дел впереди. Амадей, ты можешь пройти со своими невольниками на корабль. Мы отправляемся к Коурису сразу же, как только Беллона даст добро.

Тиберия закрыла глаза, и от нее неожиданно резко пахнуло адреналином. Карташ вскинул руки, вознося короткую молитву бессмертному Богу-Императору.

А я ощутила облегчение. Просто-таки огромное облегчение.

Мы отправлялись на войну.

Война, бушующая на поверхности Коуриса, была предопределена задолго до того, как мы вступили в нее. Лояльные войска, подавлявшие восстание, готовились к наступлению, достаточно мощному, чтобы отвоевать у Архиврага оба континента. После двух лет непрерывных сражений впереди наконец-то забрезжила победа. По предварительным подсчетам, война должна была окончиться где-то через пять месяцев — и это стоило бы лоялистам нескольких миллионов жизней.

Бреак счел такой исход неприемлемым. Пять месяцев были слишком долгим сроком, а потери — слишком большими. В бойцах Имперской Гвардии, сражавшихся здесь, нуждались по всей Вуали. Их ждали на всех полях битвы, на нескольких десятках планет.

Наше прибытие все изменило. В тот момент, когда мы достигли орбиты, пошел обратный отсчет — Копья собирались выиграть войну за Коурис за неделю. Более долгий срок Бреака не устраивал.

В первый же день он собрал командиров Гвардии на борту «Наговора», чтобы получить исчерпывающие сведения о положении дел на планете. Я стояла рядом с моим хозяином, пока Бреак и его офицеры выслушивали отчеты командиров, пробывших на поверхности Коуриса большую часть войны. Несмотря на то что смертные чувствовали себя неуютно в присутствии Копий, они один за другим делились наблюдениями и тактической оценкой ситуации, пока Бреак наконец не получил полную картину текущего конфликта.

Я отметила один явный провал имперских сил, свидетельствующий о некомпетентности командования, а не просто о неудачном стечении обстоятельств. Подобное случалось в каждой кампании: всегда находился как минимум один недостаточно способный офицер или командир, ставивший под угрозу исход сражения и тративший больше жизней, чем требовалось. Я представляла, как с такими офицерами поступил бы мой командир, имевший огромный опыт совместных операций с самими разными организациями Адептус Терра. Его роль состояла в том, чтобы учить и направлять, чтобы одерживать победу методами, принятыми в нашем благородном ордене. По этой простой и ясной причине нас и назвали Легионом Менторов.

Но я понятия не имела, что будут делать Копья, а решение оставалось за ними, а не за нами.

Промах командования не мог ускользнуть от их внимания, и, конечно же, они его заметили. Во время встречи Фаэлан и Толмак стояли рядом со мной у тактического гололита, занимавшего большую часть зала, и тихо беседовали прямо у меня над ухом.

— Надо разобраться с этим полковником, — пробормотал Толмак. Словно поясняя смысл своих слов, он провел пальцами в черной перчатке по рукояти «Освободителя» — болт-пистолета, висящего у него на бедре. Отделанная кожей рукоять потемнела от застарелых, накрепко въевшихся кровавых пятен, оставшихся с тех пор, когда Толмак даровал с помощью этого пистолета Милость Императора раненым братьям. Оттереть их уже нельзя было никакими средствами.

Фаэлан, лишенный лица, издал сухой смешок сквозь вокодер. До меня дошло, что они, похоже, просто дразнят меня. Я подняла на Толмака глаза и прищурилась, настраивая аугментированное зрение и увеличивая изображение в поисках малейших проблесков искренности на его лице или веселости в глазах. Спустя мгновение он прыснул — его смех прозвучал куда ниже и куда естественнее, чем машинное хихиканье Фаэлана.

— По крайней мере, его точно понизят в должности, — сообщил Толмак с легкой улыбкой. — Когда речь идет о порядке в рядах наших союзников, мы бываем суровыми. У нас не так много людей, чтобы позволить некомпетентным офицерам впустую растрачивать жизни солдат.

Теперь оба они, и Фаэлан, и Толмак, смотрели на меня, будто ожидая ответа — и, похоже, гадая, попалась ли я на их уловку. Один из них, лишенный лица, не мог ни улыбаться, ни насмешливо скалиться, ни даже толком разговаривать, второй принадлежал к жреческой братии, которую я до конца не понимала и, наверное, так никогда и не пойму, — и все же насколько человечными они выглядели в сравнении с моим хозяином...

— Не стоит шутить над вопросами жизни и смерти, — заметила я.

Такой ответ показался мне достаточно нейтральным, но Копья, похоже, считали иначе. Они снова засмеялись, позабавленные удивлением, которое у меня вызвал их неуместный юмор.

Амадей, стоящий рядом, негромко прокашлялся. Он стоял прямо и не отрывал взгляда от Бреака, воплощая собой образ профессионального солдата. Я поняла намек, выпрямилась, отворачиваясь от Копий, и заметила, как усмехнулась моей невнимательности Тиберия.

Когда все командиры наконец высказались, Бреак вынес свое решение. «Мы будем атаковать», — так он сказал. В первую же ночь он отправил первую волну десантно-штурмовых кораблей и десантных капсул, и Копья вступили в войну. Бреак спросил Амадея, собирается ли тот сражаться. И мой хозяин, совершенно не распознав в его словах явного сарказма, подчеркнул, что сфера его компетенции — помощь смертным войскам, а значит, он будет работать с Гвардией везде, где только возможно.

С тех пор прошло пять дней. Пять дней бесконечных маневров и перегруппировок. Амадей сражался вместе с подразделениями Новаскирских Несокрушимых, войсками планетарной обороны Коуриса, с полчищами закутанных в черное беллонских скитариев. А вот с Копьями ему поработать не довелось.

Это случилось на шестой день, во время битвы за Акамакар.

Акамакар, столица Коуриса, был последним бастионом вражеской армии, и его захват означал абсолютное поражение Экзилархии на этой планете. Мы не могли разбомбить город с орбиты, потому что полуразрушенная сеть пустотных щитов все еще функционировала. Точно так же мы не могли и напрямую отправить воинов Адептус Астартес с «Наговора». Поскольку щиты по-прежнему держались, Копьям пришлось наступать на город вместе с остальными войсками.

Бреак приказал сломить любое сопротивление до захода солнца. Все зависело от того, получится ли захватить дворец регентства, где накрепко окопались лидеры восстания. Как только с вероломным регентом и поддерживающими его аристократами будет покончено, власть Экзилархии на Коурисе иссякнет сама собой.

Мы отправились вместе с войсками, чтобы присоединиться к тем, кто уже расположился в городе. Честь управлять бронетранспортером «Дамокл» принадлежала Карташу, как Илоту Примус, а мы с Тиберией поддерживали связь с хозяином, выполняя всевозможные поручения. Несмотря на то что мы высадились с первой волной, в авангард нас не включили. Под укрепленной броней нашего танка пряталась целая россыпь редких технологий, и Амадей приказал нам не рисковать машиной. Мы были наблюдателями, его помощниками, но никак не бойцами.

Пока мы ехали по окраине города, стертого в порошок новаскирской артиллерией, вокруг нас грохотали танки. Бронированные машины для перевозки личного состава шли колонной, наполненные механизированной пехотой. Десантные корабли и транспортники с гулом носились над головой, а в их утробах своего часа дожидалась Имперская Гвардия. Наша колонна оказалась одной из нескольких, сумевших войти во внешние районы города, несмотря на отчаянное сопротивление противника.

В прошлый раз, когда я подняла крышку люка и высунулась, чтобы взглянуть на колонну, на меня тут же уставились глаза нескольких командиров танков. Многим в Новаскирской Гвардии уже доводилось сражаться вместе с космическим десантом, но Адептус Астартес по-прежнему редко видели на поле боя, а их смертные помощники и вовсе были диковинкой. На наш «Носорог» постоянно оборачивались до самого начала сражения.

Не буду вдаваться в подробности — кто бы ни читал сейчас эти записи, он прекрасно знает, какими методами Адептус Астартес ведут войну. Битва при Акамакаре — не самая грандиозная из тех, что я собираюсь упомянуть в своей хронике, и далеко не самая кровавая.

Это был, попросту говоря, успешный штурм города. За один день погибли десять тысяч воинов, в том числе много наших солдат. После того как битва закончилась и мы вернулись на борт «Наговора», тысячи сервиторов и граждан Коуриса долгими месяцами разбирали завалы и хоронили погибших.

Что же до битвы, то здесь стоит подробно описать один момент. Момент, когда я впервые увидела, как Копья Императора идут в бой. Мой хозяин тогда был с ними. До того дня я лицезрела кадровых офицеров Легиона Менторов только поодиночке, когда они возглавляли и поддерживали войска из смертных. И вот перед моим взором, на затянутых пылью улицах Акамакара, противника встретил целый батальон Адептус Астартес.

Бреак располагал восьмьюдесятью воинами — достаточно, чтобы захватить планету. Но эти жизни нужно было расходовать умело и осторожно. Космический десант — это штурмовые войска, оружие для точных ударов, дротик, поражающий противника в самое сердце, а не дубина, раздающая тумаки всем, кто попадается под руку. Отправьте их в кровопролитный бой, и они принесут вам победу, но тот, кто учтет преимущества, которыми обладают эти непревзойденные солдаты, добьется куда большего.

Взятие Акамакара состоялось благодаря хорошо рассчитанным совместным усилиям, и в конце концов мы направились ко дворцу регента. Отряды двигались сквозь город от одной установленной точки до другой, расчищая площадку для дальнейшего удерживания. Большая доля уличных боев оставалась беллонским скитариям и Новаскирским Несокрушимым.

Копья в бой вступать не торопились — они должны были отразить наступление вражеских подкреплений, если бы те неожиданно появились, и укрепить пострадавшие отряды наших собственных войск. Все мы знали, что рано или поздно они появятся. Вопрос был только в том, где и когда.

«Венатрикс Кандидус», «Белая охотница» при рождении получила другое имя. Новое ей дал спятивший от ярости машинный дух. Именно он визжал на весь космос в разгар сражения. Я бы сказала, что такое имя ей вполне подходило: с ее черной броней легко было затеряться в ночном небе. Из деталей мне удалось различить только геральдическое чудовище, изображенное на борту: безумный плод любви змея и ящерицы, василиск, сжимавший планету чешуйчатыми кольцами.

За последнее столетие «Белую охотницу» хорошо узнали все корабли Армады Адептус Вэларии. Она служила предвестницей, разведчицей Экзилархии, она выскакивала из варпа в пределах системы, возвещая о приближении своих хозяев. Ее множество раз видели идущей в авангарде и еще больше раз упоминали в записях о поражениях Экзилархии — «Венатрикс» убегала, чтобы отомстить позже.

Считайте это везением, судьбой, фортуной или волей Бога-Императора, но в тот день мы встретили «Венатрикс». Она выскочила в реальное измерение в точке Мандевилля на самом краю системы Коуриса. Ауспики дальнего действия «Наговора» тут же засекли ее, и Сериван отдал приказ о немедленной эвакуации всех Копий, находившихся в тот момент на планете. Восстание было подавлено, и теперь Коурису предстояло заботиться о себе самостоятельно. «Наговор» отбыл на дальнюю орбиту спустя считаные минуты, до того как последний десантно-штурмовой корабль опустился на посадочную площадку. Я не сомневалась, что Бреак и Сериван без раздумий оставили бы позади любого из Копий, кто не успел бы вернуться вовремя.

Мы неслись прочь от солнца системы, к самой границе. «Венатрикс» заметила нас — ударный крейсер Адептус Вэларии, серьезно модифицированный за столетие жестоких сражений, обновленный «Наговор» Копий Императора. Она повернулась к нам хвостом, даже не тратя время на то, чтобы активировать орудия или спрятаться за пустотными щитами. Затем перебросила всю энергию на двигатели и бросилась наутек, даже не попытавшись подпустить нас поближе.

Мы были в нескольких минутах пути, когда «Белая охотница» прогрызла ткань реальности и ускользнула в рану. Как вообще ее варп-двигатели восстановились так быстро, почти сразу же после предыдущего прыжка? Ее экипаж пошел на риск, готовый скорее погибнуть в Море Душ, чем познать наш гнев.

Вспыхнул нечестивый свет — и «Венатрикс» исчезла.

Бреак, стоявший теперь на командном мостике, стукнул кулаком по консоли и зарычал от бессильной ярости. Сервиторы и невольники предусмотрительно отошли подальше.

— Вот вечно она удирает! — простонал Моркант. — Кровь Императора, Сериван, сделай что-нибудь!

Сериван сохранял спокойствие, по крайней мере внешне. Наверное, для выражения ярости ему просто физически не хватало средств.

— Можно пойти следом за ними, — сказал он тихо, но твердо. — Это еще не конец.

Но мы все равно опоздали. Пока мы вышли бы на траекторию, по которой «Белая охотница» отправилась в варп, она успела бы скрыться в эмпиреях так глубоко, что не отыщешь. На счету была каждая секунда.

К тому же «Венатрикс» застала нас врасплох. Навигаторам требовалось несколько часов, чтобы подготовиться к путешествию через эмпиреи, да и генераторы полей Геллера нельзя было включить, подчиняясь сиюминутной прихоти.

Если же не предпринять все меры предосторожности и уйти в варп до того, как будет достигнуто безопасное расстояние от точки Мандевилля этой системы, под угрозой окажется весь мир Коуриса. Разрывая реальность так близко к населенному миру, мы наверняка привлекли бы интерес Губительных Сил ко всем этим незащищенным душам.

Невольники закричали со своих постов, но Сериван пропустил их предупреждения мимо ушей. Он смотрел на Бреака:

— Отдайте приказ, владыка, и мы пойдем за ними.

Тот сжал зубы и взглянул на Коурис, уменьшающийся на экране окулуса.

— Как долго еще до точки Мандевилля?

— Семнадцать минут. — Изуродованный воин смотрел устало, но решительно. — На минимальное безопасное расстояние от Коуриса мы отойдем через девять минут.

— Слишком долго. — Бреак взял в руки копье и активировал генератор.

Мне показалось, что он собирается швырнуть его, но вместо этого Бреак уставился в потрескивающее силовое поле, словно, заблудившись, искал пророческий знак в танце энергопотоков.

— Даже девять минут — это чертовски долго!

Моркант постучал костяшками по нагруднику трижды, ровно и ритмично, будто подражая стуку сердца, — таким жестом неметонцы подчеркивали честность своих слов.

— Идем за ними! — сказал он ледяным тоном.

— Я не хочу рисковать целой планетой, — возразил Бреак, хотя и без прежней уверенности. — Жрецы? Мне нужен ваш совет, братья.

Оба боевых жреца в черных доспехах, покрытых рунами, стояли у трона. Дукарий из Кавалеев опирался на силовой клинок, уткнув его острием в палубу, а Толмак из Новонтеев закинул свой крозиус на плечо.

Дукарий заговорил первым. Он покачал головой, и провода и кабели, соединявшие его затылок с психическим капюшоном, натянулись сильнее.

— Коурис может и не оказаться на краю гибели, если мы бросимся в погоню прямо сейчас. Мы сейчас говорим о вероятностях, а не о точных расчетах.

— О совершенно чудовищных вероятностях, — отрезал Фаэлан. — Владыка, не делай этого. Нам еще выдастся шанс поймать «Охотницу».

— С предыдущего раза двенадцать гребаных лет прошло! — зарычал Моркант, ткнув пальцем в окулус. — Яйца Императора, да пойдем же уже за ней!

Единственным, кто еще не высказался, оставался Толмак.

— Я разделяю охотничий азарт Аракания, — начал он, — и мой брат из Кавалеев прав: риск большой, но не абсолютный. Фаэлан говорит с противоположной позиции долга, и я не виню тебя за то, что ты прислушиваешься к его словам, владыка.

— Видишь? — встрял Моркант. — Жрецы со мной согласны.

— Я не говорил, что согласен, — заметил Дукарий. — Трое наших братьев отдали свои жизни в войне за Коурис. Еще не остыли их кости, а мы уже собираемся рисковать планетой, которую они спасали. Тебе хочется спуститься в усыпальницу корабля и сказать им, что они умерли напрасно?

— Поумерь свой гнев, Араканий, — сказал Толмак, и эти слова прозвучали как приказ.

Теперь боевые жрецы неотрывно смотрели на Морканта, и неодобрение расходилось от них ледяными волнами. У них оказалось куда больше авторитета, чем я думала поначалу. Определить, как на самом деле работает круг жрецов у Копий, было довольно проблематично — каждый из них служил одновременно и капелланом, и апотекарием, и библиарием.

— Тьфу, да даже ублюдок Ментор со мной согласился бы, имей он право голоса. Согласился бы, Ложный Скорпион?

Все присутствующие обернулись к Амадею, стоящему неподалеку. Тот по-прежнему стоял на лестнице, ведущей к трону, не делая попыток вмещаться в разговор.

— «Для праведника безжалостность — добродетель лишь тогда, когда выгоды перевешивают затраты. Когда безжалостность командира возникает из-за эмоций, когда ранит тех, кого он был призван защищать, то превращается в тиранию».

— Пощади меня Император, он теперь надумал нам Кодекс цитировать, — невесело буркнул Моркант.

— Но он прав. — Бреак махнул рукой, обрывая все возможные возражения.

По нехитрому обычаю Копий командиры перед принятием решения выслушивали всех советников. Точно так же поступали и на Неметоне. Высказаться мог любой офицер. Командира не стали бы уважать, не прислушивайся он к своим людям, однако последнее слово оставалось за ним.

— Мы — защитники Вуали Элары, братья мои. Я не рискну миллиардами жизней для выстрела по «Венатрикс». Не думаю, что кто-нибудь из вас и впрямь хочет, чтобы нас запомнили как воинов, погубивших планету ради шанса отомстить.

— Я бы это как-нибудь пережил, — откликнулся Моркант.

— Тебе не придется, — ответил Бреак, и на этом разговор закончился.

В тот момент отказ Бреака от погони меня удивил. Архивы Легиона Менторов полнились записями о безжалостных решениях командиров Космического Десанта, принятых за долгие столетия, а ненависть Копий к «Венатрикс» я ощущала, даже глядя глазами моего хозяина. Я прочла столько рассказов о том, как Адептус Астартес старались уничтожить противника любой ценой. Для бесчисленных орденов никакая плата не была чрезмерной, а упрямство лишь доказывало их доблесть.

Но тогда я почти ничего не знала о Копьях. Не знала, что Чистые преподнесли им урок, который надолго врезался им в память, изменил их. Они научились сострадать — хотя бы ради спасения собственных душ. Говорят, космические десантники не ведают страха, но Копья боялись превратиться в тех, кого ненавидели больше всего.

— Идем прежним курсом, Сериван, — велел Бреак. — И пусть нашу погоню направляет Император.

— Император отсюда далеко, владыка, — ответил Моркант, и это тоже напоминало знакомую аксиому. Никто не стал спорить. Некоторые из Копий мрачно улыбнулись.

Выждав несколько мучительных минут, мы наконец отошли от Коуриса на минимальное безопасное расстояние. Теперь можно было не бояться, что после варп-перехода на планету хлынут полчища демонов. Не доходя до точки Мандевилля, мы последовали за «Венатрикс» в Море Душ, доверившись не только Богу-Императору, но и навигатору «Наговора», не успевшему подготовиться к переходу.

Через мгновение движения и звуки вернулись, а следом обрушился грохот. Взревели корабельные сирены. Вокс-системы заливали палубы таким громким треском помех, что за ним ничего не было слышно.

Меня окружала лишь чернота. Абсолютная, непроницаемая чернота. Я ощущала вкус крови на языке. Я была слепа, оглушена ревом спятивших вокс-динамиков и ранена. Насколько тяжело — я понятия не имела. Вдохнув, я тут же закашлялась. Воздух, слишком грязный и слишком густой, отказывался пролезать в легкие. Я еще успела подумать, постепенно поддаваясь панике, что второй вдох меня убьет — воздух оказался отравлен. А затем ощутила жар, настолько сильный, что он накрыл меня, как плотное покрывало. Я тут же покрылась едким потом, который тек по лицу и застилал глаза.

Годы обучения взяли свое. Мне требовались зрение и слух. Пришлось повозиться, на ощупь пристраивая на место съехавший шлем, прежде чем я сумела натянуть ребризер и опустить визор. Перед глазами тут же вспыхнули значки целеуказателей, беспомощно шарящие в темноте. Я наконец сумела вдохнуть очищенный воздух, стараясь максимально наполнить легкие и успокоить бешено колотящееся сердце.

Из динамиков комма, встроенного в шлем, раздался вопль, столь же яростный, сколь и изумленный. Тиберия. Следом где-то слева от меня коротко сверкнула вспышка выстрела. Она осветила окружающее пространство достаточно ярко, чтобы мир из окружающего стал серым, а я сумела сориентироваться и понять, где верх, а где низ. Поднимаясь на ноги, я переключила режимы зрения. До этого я даже не знала, что лежу на палубе.

— Тиберия? — охрипшим голосом позвала я по воксу. — Ответь!

Ничего.

— Тиберия? Карташ? Амадей?

Снова ничего.

В термооптическом режиме перед моими глазами плясала бешеная круговерть ярких пятен. Монохромный термальный режим подошел больше, превратив абсолютную черноту в темно-серый туман. Предупреждения о повышении температуры настойчиво звенели в ушах, пока я не отключила их, переведя в пульсирующие руны на дисплее визора. Ребризер отфильтровывал токсины, но ничего не мог поделать с жаром. Каждый медленный вдох обжигал легкие, как глоток прометия.

Я наконец-то нащупала и подключила наплечный фонарик. Тот выплюнул тонкий луч света, позволяя разглядеть только частицы гари, кружащие в воздухе перед моим лицом.

Дым. Это был дым. «Наговор» охватило пламя.

В пепельном мареве зашевелились какие-то силуэты. Стены мерцали и переливались, как поверхность воды, то появляясь, то исчезая снова. Палубу было видно чуть лучше — у самого пола дым становился тоньше. Наша оружейная то расплывалась, то снова проявлялась у меня перед глазами. Комната, в которой я прожила несколько месяцев пути до Коуриса, в непроглядном дыму казалась совсем незнакомой. Я пошла вперед — еще никогда мой доспех не казался мне таким тяжелым — и ударилась коленями о сундук с одеждой. Мне показалось, что я нахожусь недалеко от двери, хотя на самом деле я стояла у противоположной стены.

Тиберия снова вскрикнула, и в этот раз в ее голосе не было ничего, кроме ярости. Я не видела ее и даже вспышки второго выстрела не разглядела, но по внутриотрядной связи раздался рев стреляющего «Атакующего». Следом послышался хруст перезарядки.

Что-то высунулось передо мной из тумана, и все последующие годы я не уставала благодарить Императора, что это не оказался кто-нибудь из моих компаньонов. Я так и не поняла, что это было. Что-то призрачное и бесформенное. Оно разлетелось брызгами крови и снова сгинуло в дыму.

Я с трудом могла разглядеть наруч-монитрон, даже поднеся его прямо к лицу. Я стукнула пальцем в перчатке по клавиатуре, мгновенно рассылая короткий код но внутриотрядному каналу.

— Анурадха? — тут же откликнулась Тиберия, появляясь из тумана.

Она двигалась совсем не так, как тот монстр, но осторожно и медленно, держа «Атакующий» наготове, прижав его к плечу, но опустив дуло вниз, чтобы не выстрелить с перепугу в кого-нибудь, как только что выстрелила я.

Мы стояли лицом к лицу и все равно едва видели друг друга. К счастью, общекорабельный вокс наконец перестал заходиться истошным треском. Гораздо хуже было то, что, когда треск оборвался, мы услышали тихий веселый смех, а затем все затихло окончательно.

— Это... Это ребенок смеялся? — спросила Тиберия.

Возможно, ребенок, возможно, нечто, притворяющееся ребенком. Я не знала. Мне было все равно.

— Нам нужно добраться до мостика. Во что ты стреляла?

— Я не знаю. — Лицо Тиберии скрывали визор и ребризер, но ее выдавал голос. Если ее сердце колотилось хотя бы вполовину так же быстро, как мое, то я знала почему. Адреналин. Страх. Растерянность. В нашей крови бурлила совершенно сумасшедшая смесь.

Мы пошли вперед, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки, поводя из стороны в сторону «Атакующими», выцеливая каждую тень. Меня учили вести бой в горящем здании, но никакое контролируемое пламя, в котором мне доводилось побывать раньше, не могло сравниться с тем адом, который царил на борту «Наговора».

До тренировок я думала, что пылающий вокруг огонь будет заливать все ярким светом. На практике все оказалось иначе. В огне не видно ровным счетом ничего. Все знакомое перестает быть узнаваемым и становится трудноразличимым. Дым закрывал все плотной пеленой. И отыскать в такой ситуации золотую середину между скоростью и осторожностью было решительно невозможно. Если надолго оставаться на одном месте, то огонь быстро отрежет тебе путь, а если спешить, то в темноте очень легко можно потерять направление и равновесие. В любом случае без должной удачи и осторожности ты — покойник.

Пригнувшись, мы направились по коридору. Я вела, Тиберия держалась за моим плечом, постоянно оборачиваясь и запоминая, откуда мы пришли. В этой темноте невозможно было уследить за ходом времени, и какие бы улучшения ни претерпела моя память, я понятия не имела, как долго шел наш маленький ударный отряд из двух невольниц, потерявшихся в недрах «Наговора». Иногда мы слышали выстрелы — наверху, позади, под ногами... Остальные члены экипажа на других палубах сражались за свои жизни против... кто знает, против чего или кого.

Дым достаточно рассеялся, чтобы мы могли сориентироваться, но до конца так и не растянулся. Любая тень, любой темный уголок в этом дыму превращались в бесконечную тьму. В одном месте пол под нашими ногами начал проседать, затягивая, как болото. Опустив глаза, я обнаружила, что мы по щиколотку проваливаемся в вязкую коричневую слизь. Она чавкала под нашими ботинками, как навоз.

— Ох, Бог-Император, — выдохнула Тиберия, — да что же это за дерьмо... Просканируешь его?

Но в сканировании не было нужды: я только что запнулась об осколок чьих-то ребер. Мы шли по останкам членов экипажа. Тут обрели конец не менее двух дюжин, а может, и все полсотни человек.

Я подняла голову, и свет моего фонарика устремился к потолку.

— Не смотри вверх! — велела я Тиберии по воксу. — Просто иди вперед.

Но она, конечно же, не послушалась, и я, вопреки собственному приказу, остановилась. Мы обе уставились на потолок коридора. Его так же, как стены и пол, покрывали пятна крови. Целая группа мокрых красных скелетов вросла в металлические переборки корабля. Некоторые из них еще двигались, распахивая и снова закрывая челюсти. Напрягая сухожилия, они тянули к нам пальцы, с которых капала кровь.

Мы открыли огонь.

Испачканные кровью погибших членов экипажа, мы с Тиберией пошли дальше по коридору, и тут сквозь треск помех по нашему общекомандному воксу пробился еще один голос:

— Илот Секундус.

— Хозяин?.. Хозяин, это вы?

Его ответ утонул в треске и щелчках, и я с трудом удержалась, чтобы не выругаться прямо в вокс.

— Хозяин, повторите, пожалуйста. Сильные помехи. Я потеряла связь с вашими органами чувств.

— Анурадха... — откликнулся он. Его голос то и дело пропадал. — Мое оборудование вышло из строя. Сообщи, где ты находишься.

Я ответила, и Амадей приказал нам подняться на три этажа, где он вместе с несколькими Копьями дождется нас в обходной галерее. Он спросил, не встретили ли мы Илота Примус, но я могла лишь молиться, чтобы Карташа не было в том залитом кровью коридоре.

— Хозяин, что произошло?

— Поле Геллера отключилось до того, как мы успели выйти в реальный космос. «Венатрикс» выпустила что-то вроде психической мины. — Пока Амадей говорил, я слышала, как рявкает его болтер. Вместе с грохотом выстрелов до моих ушей долетали крики, в которых не было ничего человеческого. Раздалось еще три взрыва, и все умолкло.

— Корабль подвергался воздействию Моря Душ ровно одну и тридцать пять сотых секунды, — продолжил мой хозяин. — Половина «Наговора» охвачена пламенем. Еще больше палуб наводнили порождения имматериума. К тому же «Венатрикс» вышла из варпа следом за нами.

Я не заметила, чтобы палуба под нашими ногами содрогалась от выстрелов.

— Они нападают на нас?

— Нет. Они взяли нас на абордаж. Действуйте, как приказано, и отправляйтесь в галерею — нам придется отбиваться от Чистых.

— Мы уже почти на месте, хозяин. — Мой голос едва не дрогнул. — Две минуты, не больше.

— Понял тебя, Илот Секундус, — ответил Амадей и неожиданно добавил: — Будь осторожна.

Мы с Тиберией побежали по одному из длинных продольных коридоров, радуясь, что здесь дым постепенно рассеивается. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется, в крови бушевал адреналин. С Тиберией творилось то же самое — из динамиков моего вокса раздавалось ее тяжелое дыхание. Мы поднялись по спиральной лестнице и со всех ног бросились через площадку. Там трупов не было, и уже одно это служило хорошим знаком. Горячий воздух по-прежнему затуманивал чувства, но, к счастью, здесь не так сильно полыхало пламя.

Свернув за угол на следующем перекрестке, сквозь полупрозрачную дымку мы увидели в дальнем конце коридора нашего хозяина. Его могучий силуэт, едва различимый за полупрозрачной пепельной завесой, закрывал проход. Я едва не рассмеялась от колоссального облегчения, забыв обо всем остальном.

Амадей стоял среди трупов, и у его ног извивались и ползали тени размером со смертных людей. С бессердечным спокойствием он опустил болтер и подстрелил одну из них. Выстрел разорвал существо на части, и брызги крови и ошметки мяса разлетелись во все стороны. Затем он наступил на спину второй твари. Та замерла, и он выстрелил еще раз.

У Тиберии было меньше боевого опыта, и потому ей, в отличие от меня, выдержки не хватило.

— Хозяин! — воскликнула она.

Оторвав взгляд от трупов, он посмотрел на нас сквозь дым, а потом молча бросился к нам. Палуба содрогнулась под его тяжелой поступью. Нечто столь огромное просто не должно было двигаться так быстро.

Я сообразила, в чем дело, на секунду раньше Тиберии и успела юркнуть за перегородку, когда совсем рядом начали взрываться болт-снаряды. Моя спутница кинулась следом, съежившись за плотной стальной дверью, которую я использовала как щит.

— Это не...

— Знаю, знаю! — Я прижала к груди «Атакующий» и оглянулась на Тиберию.

Керамитовые сабатоны оглушительно стучали совсем рядом с нашим укрытием. На моем счету была уже целая сотня убитых еретиков и культистов, и все равно я тряслась, как младенец на зимнем ветру. Сердце бешено колотилось. Прямо к нам по коридору гулко шагала смерть.

— Вместе мы его убьем, — сказала я с уверенностью, которой вовсе не испытывала.

— А как мы...

Дверь перед нами разлетелась на куски. Мой просчет едва не стоил жизни нам обеим — воин Адептус Астартес не стал искать укрытия, он предпочел изо всех сил ударить но нашему. Перегородка вылетела из креплений и с лязгом рухнула на палубу. Нас с Тиберией отбросило прочь с грохотом панцирной брони. Сквозь грохот я слышала, как хищно рычат сервоприводы доспеха, утробно воет реактор в силовом ранце, впереди, с боков, сверху, близко, слишком близко...

Никогда я еще не двигалась так быстро, ни до, ни после. Я перекатилась на спину, выхватила «Атакующий» и почти наугад выстрелила в огромную тень, нависающую надо мной. Я располагала долей секунды — «Атакующие» убивали даже космодесантников, и противник достаточно приблизился. Мне было нечего бояться — эта тварь никак не сумела бы пережить такой выстрел.

Ружье в моей руке рявкнуло.

Я промахнулась.

Тень надо мной на мгновение смазалась, уходя в сторону. Мои руки рефлекторно перезарядили ружье. Щелк-щелк. И я выстрелила снова.

И снова промазала. Мои чувства на полсекунды отставали от размытых движений воина. И когда я выстрелила, он успел отшатнуться, и сервоприводы доспеха недовольно заскрипели. А пока я перезаряжала «Атакующий», враг успел выхватить клинок.

Он выбил у меня ружье ударом такой мощности, что мою бионическую руку прошила боль, отдавшись в плечо. Лишившись оружия, лежа на земле перед этим богом войны, я подключила свой терминус-глаз. Лазерный луч пробил мой шлем, уничтожил визор, угодил в подставленные руки тени. Я снова промазала — терминус-луч бил туда, куда я смотрела, а я едва поспевала за движениями врага.

Сбоку рявкнул «Атакующий» Тиберии. Снаряд высек искры из опускавшегося клинка, тот вылетел из руки воина, и моя спутница поймала оружие. Но попасть в противника мы по-прежнему не могли, поскольку и разглядеть-то его едва успевали.

— В голову целься, в голову! — крикнула одна из нас, не помню уже, Тиберия или я.

Вторая в ответ заорала, что пытается.

Воин в белых доспехах все так же стремительно отшатнулся. Я протянула руку, ухватила выпавший «Атакующий» и снова выстрелила, метя в голову, — в этот раз враг согнулся, с трудом удержав равновесие. Я не разглядела, попала или нет. Когда воин развернулся, я увидела на его белом наплечнике алого василиска — змея, обвивавшего кольцами шар, который мог означать только захваченную планету.

Мой выстрел подарил нам несколько драгоценных мгновений для побега. Мы бросились прочь, как перепуганные сельские жители от цунами, не разбирая дороги, ведомые одним лишь животным инстинктом. До этого я видела только Менторов и Копий, двигавшихся так же быстро, как этот Чистый. И меньше всего мне хотелось побывать однажды на месте их жертв.

Я вскочила на ноги и тут же нарвалась на кулак воина. Чудовищный, немыслимый удар выбил из моей груди дыхание, расколол нагрудник, и я отлетела вперед и врезалась в стену с такой силой, что услышала, как трещит мой шлем, а вместе с ним и череп. Кость скулы захрустела, как крошащееся стекло. На мгновение мне показалось, что я умерла — согнувшись у стены, не видя ничего, кроме серых пятен, заплевывая ребризер желчью. Я с трудом нащупала «Атакующий», вывалившийся из пальцев, и, кажется, что-то сказала. Не помню уже, что и зачем.

Рявкнуло ружье Тиберии. Тень, нависшая надо мной, вздрогнула, но не отшатнулась. Керамитовый коготь вонзился мне в лицо, сорвал шлем, и я закричала, потому что вместе со шлемом лишилась и терминус-глаза. Я услышала, как захрустели кабели оптики, отрываясь от сломанной глазницы.

«Атакующий» Тиберии снова рявкнул. Лицо оцарапали раскаленные осколки патрона. Со странной уверенностью я подумала, что она стреляла в меня.

Воин бросился к ней, отшвырнув меня на палубу. Тиберия вскрикнула. Я не видела, как ее отбросило прочь, но уловила грохот, с которым она впечаталась в стену коридора.

Вновь нашарив упавший «Атакующий», я вскинула его, огляделась уцелевшим глазом и начала стрелять гиганту в спину. Раз. Щелк-щелк. Два. Щелк-щелк. Три. Щелк-щелк.

Чистый обернулся ко мне. Линзы его шлема полыхнули алым. Он шагнул вперед... и рухнул на колени с таким грохотом, какого я еще не слышала. Воин поднял опустевшую руку к изуродованной груди, его пальцы коснулись огромной рваной дыры в керамите, где влажно булькала алая каша, бывшая мгновение назад его плотью и органами.

Но Чистый все равно направился ко мне. Он упал на палубу и пополз, подтягиваясь на руках. Я истратила последний патрон, всадив прямо ему в забрало. Голова дернулась вбок, патрон пробил череп насквозь и вылетел вместе с кровью из затылка. Оставшаяся половина головы засмеялась и даже что-то заговорила, но слов было не разобрать.

В ярости и ужасе я заорала и бросилась вперед, сжимая в руках тот бесценный силовой меч, который не заслужила и не заполучила в бою. Я всадила его в тушу врага по самую рукоять. Следующий удар рассек ему позвоночник, наглухо пригвоздив к палубе. За вторым ударом последовал третий, затем четвертый, а после мятого я сбилась со счета. Их было больше, но не знаю, насколько именно.

Наконец Чистый затих.

Я скатилась с его спины и отползла от его, как я надеялась, трупа.

— Трон Бога-Императора... — выдохнула я, прислоняясь спиной к стене. — Трон Бога-Императора...

Тиберия была без сознания. А может, и вовсе мертва. Я вспомнила о монитронном наруче и попыталась связаться с Амадеем, но увидела, что наруч раскололся во время боя. Его дисплей мерцал, разбитый и теперь бесполезный.

— Анурадха... — позвал кто-то из коридора.

— Хозяин? — откликнулась я, всматриваясь сквозь дым.

Нет. Это был не космический десантник. Ко мне тянулся худощавый человек. Без всякой враждебности — лишь с отчаянием. Я тут же узнала его, я ни с кем бы его не спутала. Мы были в варпе, в царстве мертвых, и мертвые вышли нам навстречу.

— Воды... — попросил мой отец. — Пожалуйста, Анурадха. Воды...

— Анурадха... — позвал отец.

Худой и высохший, закутанный в плащ из кожи своих родителей, он двигался все так же медленно и тяжело, как я помнила. Костлявый дрожащий призрак, воплотивший в себе ту вину, что мучила меня все эти годы.

Он протянул ко мне трясущиеся пальцы. Я чувствовала, как от него несет гнилью, болезнью, что выжгла его органы и сожрала его заживо. Опухшие глаза ввалились и пожелтели. Язык походил на высохшего червя, ползающего по потрескавшимся губам.

— Воды, Анурадха. Пожалуйста...

Это был он. Отец вовсе не оказался у ног Бога-Императора, его уволокли в варп после смерти. Мы прошли без щитов сквозь земли мертвых, и теперь мертвые ходили среди нас.

Он не превратился в ужасного демона и не прыгнул на меня. И в его глазах не было ни ярости, ни ненависти. Так — высохшим скелетом — мой отец выглядел перед самой смертью, и он тянулся ко мне, как когда-то за последним глотком воды.

— Твоя мать здесь, Анурадха. — Его пальцы коснулись моего горла. Погладили. — И Наракир с нами, — добавил он негромко, без торжества или мрачного веселья, с одной лишь печалью. — Наракир здесь. Я клянусь тебе в этом.

Я попыталась выдохнуть, сказать хоть что-нибудь, но не сумела подобрать слов.

Рука в керамитовой перчатке ухватила отца за редкие волосы и оттащила прочь. Он закричал от боли, но хватка не разжалась. Отец попытался обернуться, царапнул слабыми пальцами по доспеху Амадея, как больной человек, молящий о милосердии.

Мой хозяин впечатал его головой в стену. От первого удара лицевые кости отца затрещали, а крики смолкли. От второго череп смялся, раскрасив металл стены красными разводами.

Амадей отбросил обезглавленное тело прочь. Алые линзы шлема уставились на меня.

— Сосредоточься, Илот Секундус! — прорычал он, что никак не вязалось с его обычным непоколебимым самообладанием.

Я бросилась на него. Пятнадцать лет тренировок в мгновение ока вылетели у меня из головы, и я бросилась на собственного хозяина. От удара моего бионического кулака аквила на его нагруднике покрылась сетью мелких трещин. Амадей поймал меня прежде, чем я успела ударить еще раз, и отпихнул к стене. Я ощутила затылком горячую кровь отца, и в моем треснувшем черепе снова вспыхнула боль.

Я сказала хозяину, что он натворил. Я сказала ему, кого он убил только что. И он встряхнул меня без всякой осторожности, и моя разбитая голова снова чувствительно приложилась о заляпанную кровью стену.

— Сосредоточься, Анурадха.

Я уставилась в его алые линзы, не видя за ними ничего человеческого, зная лишь, что он не прав, что его жалкий орден много лет назад оставил моего отца умирать. А теперь Амадей — ангел, не знающий иных чувств, кроме ледяной божественной ярости, — убил и его тень.

Хозяин сжал меня крепче и привлек ближе, мое окровавленное лицо оказалось прямо перед забралом его шлема.

— Ишахан Дааз давно мертв, и он умер верным Трону. Он вместе с Императором.

Краем глаза я заметила и другие силуэты. Копья. Я разглядела Толмака и Фаэлана.

— Сосредоточься, — повторил Амадей. — Борись. Или оставайся здесь и умри, рыдая над ложью демонов.

Он выпустил меня, и я посмотрела на тело отца, но его там уже не было. Вместо отца на палубе лежали останки чего-то омерзительного, умершего столетия назад. Черное, гнилое, с когтями, оно было рождено не человеческой утробой, но измученным человеческим разумом.

Пальцы у меня затряслись почти так же, как у отца в последние дни жизни. Я перезарядила «Атакующий».

— Понимаю, — ответила я Амадею. И, не зная, что еще добавить, указала дулом ружья на убитого воина-еретика: — Он у меня глаз отнял.

Амадей негромко рассмеялся, почти неслышно. Я никогда раньше не слышала, чтобы он смеялся.

— Будет тебе новый, — пообещал он. — Вы обе отлично справились.

Фаэлан пихнул убитого Чистого носком сабатона.

— Вы этого ублюдка на куски разделали! — В его голосе плескалось что-то, похожее на восторг.

Объяснять, скольких усилий это стоило, не пришлось: хватало одного взгляда на нас с Тиберией.

Та зашевелилась и, заметив Толмака, присевшего рядом с ней на корточки, запаниковала. Если бы она не выронила оружие, то наверняка тут же выстрелила бы в него.

— Тише, тише, — откликнулся жрец. — Успокойся.

Он вколол ей смесь боевых стимуляторов и немного собственной крови в качестве обезболивающего и усилителя адреналина, а потом предложил такой же укол мне, и я с радостью согласилась. Головокружение после удара не прошло до конца, а лишь утихло до едва ощутимой пульсации, но я хотя бы смогла стоять, не страдая от тошноты.

Фаэлан нацепил обратно шлем с черно-красным гребнем. Толмак и трое остальных Копий выжидательно смотрели на боевого стража, ожидая приказов, и тот вскинул болт-винтовку. Сквозь решетку шлема его голос походил на утробный рык:

— Все, кто может держать оружие, — за мной!

Чуть позже я вынырнула снова. Понятия не имею, насколько именно позже, но я вынырнула достаточно далеко и высоко, чтобы испытать боль, от которой пряталась в черноте. Она была здесь, она дожидалась меня и набросилась сразу же, сжимая меня в своих огненных объятиях. Затылок жгла кислота. Пальцы жгло пламя. Глазницы жгло горящее масло. Я была слепа — совершенно, абсолютно слепа.

— Если ты ее тронешь, — послышался голос Тиберии, — я убью тебя.

Другой голос ответил... что-то. Я не смогла ни расслышать, ни понять его слов.

— Нет. Нет. Если ты ее тронешь, я тебя убью. — Голос моей компаньонки дребезжал от усталой ярости. — Ты меня слышишь?

Другой голос пропал. Тиберия снова заговорила, уже мягче:

— Больше никаких конвульсий, Анурадха. Хватит уже приступов. Я тебя очень прошу. Дай мне поспать. Дай мне поспать.

Я снова отключилась — не потому, что послушалась Тиберии, но для того, чтобы спастись от боли.

Обратно в безопасную черноту.

Они заклеймили нас. Сначала это показалось обычной прихотью — зачем нам нужны были рабские метки? Мы все равно не смогли бы убежать из плена, и нас бы точно никто ни с кем не спутал.

Позже мы выяснили, что стали собственностью разных хозяев — Чистые делили между собой военные трофеи, поэтому каждого из нас отмечали разными рунами. Сначала, как бессловесный скот, нас по одному брали двое мерзких мутантов и удерживали, пока надзиратель — Чистый — вырезал нам знак на лбу.

Когда меня отпустили, я стерла пыль и ржавчину с железной трубы, отполировав ее достаточно, чтобы рассмотреть свое мутное отражение. От отметки по моему лицу текли красные струйки. Никто из нас не сумел распознать нанес`нные символы. У меня, Тиберии и Караку на окровавленных лицах были одинаковые клейма: кривая именная руна или иероглиф из языка, которого мы не знали.

Так мы стали собственностью неизвестного хозяина и могли только догадываться, какая работа нас ждет впереди.

Впрочем, в неведении мы пробыли недолго. Нас отправили на одну из производственных палуб в плавильном секторе. Здесь, внизу, сухой жар «Венатрикс» превратился в огнедышащее облако, высасывающее из кожи всю влагу до капли. Мужчины и женщины умирали каждый день от нехватки воды. Мы по цепочке загружали в плавильни топливо и железные отходы, и вскоре наши руки покрылись волдырями от потоков жара, исходивших от расплавленного металла, а предплечья расцвели мелкими рубцами. Я ощутимо мучилась без бионической руки, и мне больно было видеть, как Тиберия и Каракус прикрывают мою неловкость. Ленивых и слабых рабов забивали до смерти, когда те падали с ног. Мои друзья прилагали все усилия, чтобы сохранить мне жизнь, и, несмотря на жгучий стыд, терзавший меня, я любила их за это.

День за днем мы проводили в раскаленном плавильном цеху. «Утро» наступало, когда надзиратели выгоняли нас на работу, а «ночь» — когда загоняли обратно в камеры.

Нужда подчиняет человека быстро. Мы слабели, жизнь сузилась до удовлетворения сиюминутных потребностей, тела высохли и закостенели. Даже наша внутренняя бионика работала все медленнее из-за недостатка питания в организме. Вскоре мы начали убивать за еду и воду каждую ночь, возвращаясь в общую камеру, переполненную людьми. Это был единственный способ продержаться еще один мучительный день. И в одну из таких драк, перед тем как смеющиеся надзиратели разогнали нас по углам, я яростно сцепилась с другим рабом. Мы царапались и катались по полу, как крысы, сражающиеся за объедки. И только сжав противника между коленей и занеся кулак, чтобы ударить снова, я разглядела, что у этой ходячей пародии на человека неметонские татуировки на изувеченном лице.

В то мгновение мне было все равно. Я смотрела на его окровавленную физиономию, он поднял исхудавшие руки, пытаясь закрыться, и все, чего мне хотелось, — прикончить его. Он был ещ` слабее, чем я со своей одной рукой. Голод уже почти одолел его, а я только ускорила его смерть, жестоко избив. Я не чувствовала вины. Совсем никакой. Я хотела, чтобы он умер. И это отчаянное желание, каким бы позорным оно ни было, помогло мне ощутить себя свободной. У меня впервые за долгие дни вынужденной службы появился выбор. Я могла решить, как поступить. Я могла решить эту проблему так, как сама сочла бы нужным.

И я опустила кулак. Даже и не знаю, как мне это удалось. Кажется, от усилия у меня слезы выступили, хотя наши тела были совершенно обезвожены. Даже от простого моргания в оставшемся глазу словно рассыпался песок.

Карак помог мне подняться на ноги, и я сердито оттолкнула его:

— Не трогай меня, старик! Я ведь оставила его в живых, разве нет?

Дни тянулись за днями. Иногда палуба и стены «Венатрикс» содрогались вокруг нас. Мы не получали никаких предупреждений и никаких разъяснений от наших надзирателей. Корабли в варпе всегда дрожали и гнулись, а переходы в Море Душ и обратно в реальный космос всегда чувствительно били по разуму и телу. Но помимо них случались и другие толчки, характерные для долгого космического путешествия.

От этих ударов корабль содрогался по всей длине. Порой нас швыряло на палубу.

Карак и я многие годы прослужили на боевых кораблях, поэтому мы сразу поняли, что это за удары.

— Попадания по верхней части конструкции, — заявил старый серв, пока мы воевали с котлом, полным расплавленного свинца, пытаясь приладить его на место. — Это «Наговор».

— Это не может быть «Наговор», — уверенно возразила Тиберия. Она следила за временем с тех пор, как нас захватили в плен. — Пятьдесят три дня прошло. «Наговор» уже далеко отсюда.

— Он прав, Ти, — вмешалась я. — Это толчки от взрывов. Не знаю уж, «Наговор» ли это, но кто-то стреляет по кораблю.

Она все равно не согласилась со мной. Оставшиеся невольники Копий разделяли горький оптимизм Карака, но Тиберия считала, что попытки уцепиться за надежду не приведут нас ни к чему, кроме страданий и скорой гибели. Она говорила, что ужно думать о выживании. И не позволять себе отвлекаться на надежду.

Пусть нас и распределили на работу, это не давало никаких гарантий, что нам сохранят жизнь. Мутанты-надзиратели, замещавшие Чистых, не стеснялись забирать пленников, подчиняясь каким-то своим, непонятным нам прихотям. В половине случаев бедняги, которым не повезло угодить мутантам в руки, не возвращались вовсе, а те, кто все-таки приползал обратно в общую камеру, немногим отличались от мертвецов. Один такой вернулся искалеченным, но все-таки еще дышал, когда его швырнули на грязный пол нашего скорбного жилища. Его никто не стал трогать — даже зловонный воздух, касаясь его кожи, причинял ему чудовищные страдания. И мы ничем не могли утешить его и облегчить эти муки.

У Тиберии в ту ночь опять разыгралась лихорадка, и она бредила. В тесной камере, среди множества немытых тел инфекции распространялись, как лесные пожары. Когда она услышала стоны умирающего, ее взгляд обрел отвратительную ясность.

— Убью его, — проговорила Тиберия болезненно трясущимися губами. — Прерву его мучения.

Я удержала ее:

— Нет!

— Кто-то должен его убить, Ана. — Ее пальцы стиснули мое запястье.

— Знаю. — Высвободив руку, я встала на ноги и повернулась к Караку: — Побудь с ней, старик.

Я оставила их вдвоем и сделала то, что нужно. Мне не понадобилось много времени. По крайней мере, это было милосердно.

А две ночи спустя они забрали и Карака. Даже Тиберии едва не изменила ее каменная выдержка, и она с трудом удерживалась, чтобы не броситься отбивать его у мутантов. Старый серв тоже это заметил и молчаливым приказом велел ей оставаться на месте, пока его горло обматывали цепью.

— Сковакара ул зарун, — сказал он ей.

Тиберия, дрожа от переполнявшей ее ярости, с трудом сглотнула и наконец кивнула ему в ответ.

Они вернули Карака через несколько часов. Мы ничем не могли помочь ему, лишь удерживали как можно осторожнее и подносили к изорванному, лишенному зубов рту мокрую тряпицу. Старик был без сознания, но вода капля за каплей стекала ему в глотку. Вот и все, что мы могли предложить ему.

Мы с Тиберией не могли уснуть, пока Карак лежал у нас на руках.

— Поговори со мной, Ана, — попросила она негромко. — Скажи что-нибудь.

— Мне нечего сказать, сестричка. — Я огляделась по сторонам, рассматривая всхлипывающих, кашляющих, вонючих людей, спящих тяжелым, маетным сном. — Совсем нечего.

— Совсем? — хмыкнула она с мрачным весельем. — Тогда расскажи, что сделаешь с Карташем, когда он тебе встретится.

— Хорошая идея. — Воспоминания о последней встрече с горбуном были слишком яркими, чтобы утонуть в моем поврежденном банке данных. Спохватившись, я посмотрела на Тиберию: — Ты видела его меч?

— Что? — уставилась она на меня.

Я описала клинок из ксеносского нефрита. Выгравированные узоры, похожие на неземные карты. То, как он исчезал и появлялся, сбивая мой глаз с толку.

— Не помню никакого меча... — Взгляд Тиберии стал сочувственным. — Да и где бы он смог разжиться такой штукой?

— Понятия не имею.

— Ты уверена, что видела его? Мы все тогда видели то, чего на самом деле не было. К тому же ты получила травму головы... и твои воспоминания повреждены...

Я ни в чем не была уверена. Карташ в мгновение ока выхватил клинок... Могла ли я поклясться в этом? Точно не после всего того безумия, которое творилось на наших глазах, когда отключилось поле Геллера.

Мы снова надолго замолчали.

— Почему ты была такой невыносимой? — тихо спросила я.

— Что? — Тон ее голоса стал холоднее. — Что ты имеешь в виду?

— Ты всегда докладывала Амадею о моих проступках, — ответила я, выжимая несколько капель теплой воды в рот нашего умирающего друга. — Всегда хмурилась, когда меня за что-нибудь хвалили. Почему? Что такого я сделала, что тебя так задело?

Тиберия наконец выдохнула:

— Я обучалась на «Эвнойе». Нам внушали, что нужно выполнять приказы и подчиняться. Важнее всего была точность. Буква закона, а не его дух. А ты... ты шла своим путем, и тебя за это хвалили. Ты задавала вопросы, которые меня приучили не задавать никогда. Ты пробралась в ту гробницу. Трон, да ты даже стреляла через плечо Бреака!

— Меня так обучили. Я не нарушала никаких правил, Ти.

— Я знаю. Но ты прогибала их под себя, а меня учили, что обойти правила — то же самое, что и нарушить. Трон, да Копья даже дали тебе регентский клинок, а он же целое состояние стоит! Если бы ты его продала, то смогла бы купить целую башню в улье.

— Клинок служил символом восстания, — ответила я. — И его нельзя было оставлять на Коурисе. Это единственная причина, по которой его отдали мне. Ну... возможно, еще для того, чтобы немного проучить Амадея. Вероятно, чтобы показать ему, что такое братство и единство. Они наградили меня за то, что я сражалась с ними, пока он оставался с Гвардией.

— Возможно... — Мои слова ее явно не убедили. — А расскажи мне, почему ты ненавидишь Амадея? Ты никогда не говорила об этом.

Я сжала тряпку, выжимая еще несколько капель застоявшейся воды на изуродованные губы Карака. Он не проснулся. И даже не шелохнулся.

— Я не испытываю ненависти к Амадею, — ответила я глухо. — Я припасла ненависть для наших захватчиков. И для Карташа, — добавила я, помолчав. Я слишком устала даже для того, чтобы сжать зубы и как следует выругаться.

— Тогда что это за чувство? Что ты скрываешь?

Я не скрывала ничего, но Тиберия заслуживала того, чтобы узнать всю правду.

— Орден позволил моему отцу умереть, — созналась я. — Годами я сдерживала злость, но... потом поняла. Я не ненавидела их. Такое уж место нам досталось в этом мире, а мой гнев был гневом ребенка.

Тиберия отлично знала, что порой молчание — лучший способ поощрить рассказчика. Ей не нужно было расспрашивать — стоило мне начать говорить, и слова сами полились из моей груди. Вот уже второй раз она помогала мне исцелиться от страданий, и я подозревала, что она и сама это понимает.

— После того как отца не стало, я присматривала за братом. Несколько лет. Я даже наблюдала за ним, когда он стал подмастерьем старшего серва по гидропонике. Наракир обладал способностями к выращиванию более сложных культур, и его наверняка повысили бы и перевели из нашего отсека. И его ждала бы хорошая жизнь.

— «Ждала бы»? — переспросила Тиберия, не отрывая от меня взгляда.

— Они пришли за ним. Менторы. Они забрали его в рекруты. Они сказали, что в роду Даазов уже был когда-то отпрыск, носивший белое и зеленое. Это означало, что Наракир имел право уйти в орден и пройти обучение, если бы захотел. Он мог бы получить возможность стать боевым братом Легиона Менторов. Мой отец никогда не упоминал, что у него такая возможность была, — может, Менторы пропустили поколение.

Тиберия ничего не сказала, но я все равно вздохнула в ответ на невысказанный, но такой очевидный вопрос.

— Он ушел двенадцатилетним мальчиком. Сказал, что получил шанс стать одним из Ангелов Императора. А перед уходом поклялся, что вернется за мной.

«Когда я стану одним из них, Ана, мы будем жить в самой высокой крепости. Там каждый день будет светить солнце. И мы никогда больше не будем голодать».

Тиберия молча смотрела на меня, ожидая продолжения. Она знала, что задела больное место и что честный рассказ польется из меня, как гной. Его больше невозможно было сдерживать.

— Они так и не сообщили мне, что с ним случилось, — продолжила я, — но я знала. Я знала это еще тогда, когда его забрали. Он был слишком мягким, слишком отзывчивым, чтобы пережить испытания. Месяцы шли, а вестей от него все не было, но меня это не удивляло. Я была работницей на гидропонных системах. Я бы, скорее всего, увидела Ментора вживую только в том случае, будь у меня сын, подходящий по возрасту для очередного призыва. В конце концов я начала подавать прошения — почти целый год — об обучении на невольника высшего ранга. Они оценили мои способности и отправили на тренировки. Я никогда не желала стать илотом. Я не собиралась умирать где-нибудь на поле боя или... вот так, как здесь. Я просто хотела забраться повыше и получить доступ к архивам, чтобы узнать, что случилось с моим братом.

— И что с ним случилось? — спросила Тиберия.

Пока мы разговаривали, она гладила Карака по волосам.

— Его убил другой рекрут. Даже не на тренировке. Потасовка в бараке — неуравновешенные юнцы, из которых делали оружие, сцепились друг с другом. — Я усмехнулась, выпуская всю скопившуюся за десять с лишним лет горечь. — А того мальчишку, противника Наракира, похвалили за этот поступок.

— Знаешь, Ана, — проговорила Тиберия, когда я умолкла, — на твоем месте я бы тоже их ненавидела.

Я покачала головой, не уверенная, что «ненависть» — подходящее слово. Какое это имеет значение? Ни одна из нас больше никогда не вернется к Менторам.

— А у тебя какая история? — спросила я ее.

— Никакой, — ответила она, помедлив.

— У каждого есть своя история, Ти.

— Не у меня.

Она ненадолго умолкла, пытаясь подремать хоть сколько-нибудь. Мы сидели с ней бок о бок, делясь скудными крохами тепла друг с другом так же, как и с Караком. Я ждала, что она мне что-нибудь скажет, но уснула у нее на плече, и больше мы в ту ночь не разговаривали.

Карак так и не пришел в сознание. То, что от него осталось, умерло у нас на руках еще до утра. Прежде чем надзиратели успели унести тело, Тиберия разрисовала себе лицо его кровью. Она нарисовала на щеках что-то, похожее на неметонские голубые узоры, — и лишь тогда мы отошли прочь, уступая тело старика нашим врагам.

— Что это у тебя на лице?

Вот первые слова, которые я услышала от Нара Кезара.

— Кровь моей сестры, Тиберии, — ответила я, не видя смысла лгать.

Мой ответ его позабавил.

— Да еще и традиционный неметонский узор, ни больше ни меньше. — Глаза владыки Чистых восторженно сверкнули. — Так ты рабыня Легиона Менторов или Копий, позволь узнать? Освоилась среди местных, а, малышка?

Я оставила вопрос без ответа. Совершенно не желая объяснять, как и отчего разрисовала себе лицо, я просто тянула время, но Нар Кезар на эту уловку не поддался.

— У Копий такой узор — боевая раскраска, — продолжил он все с той же царственной улыбкой. — Ты собираешься на войну?

— Не надо со мной разговаривать, как с ребенком, — негромко ответила я. — Мы уже на войне.

Словно в подтверждение моих слов, палуба у нас под ногами содрогнулась. По «Венатрикс», и без того дрожавшей из-за варп-перелета, снова что-то ударило. Но Чистый не обратил на толчок никакого внимания. Сейчас его больше всего занимала я — наш разговор его изрядно веселил.

В большинстве архивных записей космодесантники-предатели, угодившие в паутину лжи Архиврага, описывались как искореженные варпом, измененные демонами воины, носившие керамитовое облачение тысячелетней давности. Однако Нар Кезар, как и другие встречавшиеся мне Чистые, мало чем отличался от моего хозяина и Копий. Его доспех не затронула порча. Из сочленений доспеха не сочилась маслянистая кровь, а на поверхности не переливались призрачные гримасы тех, кого он убил. Да, доспех Нара Кезара был сделан более искусно. Вместо знаков отличия и свитков с деяниями его украшали лоскуты кольчужного плетения, а края брони покрывали узоры. Но агрессивного и зловещего в нем я видела не больше, чем в высоких гребнях и белых меховых плащах Копий.

Что же до лица — единственного, чего не скрывала броня, — то его кожа была такого же смуглого оттенка, как и у меня, но на этом все сходство между нами заканчивалось. Бои не оставили на этом лице ни единого шрама. Черные волосы Нара Кезара были коротко острижены. Вокруг глаз змеились изящные спиральные узоры, нарисованные сурьмой и красивыми изгибами спускающиеся на щеки. Если варп записывал на лицах наших врагов все их грехи, то сейчас передо мной стоял ангел, почему-то занявший не ту сторону. Я не верила собственными глазам. Могло ли быть такое же лицо у того Чистого, которого мы с Тиберией победили тогда?

— Малышка, да ты пялишься на меня, — мягко улыбнулся Нар Кезар, встретившись со мной взглядом. Его голос был спокойным, как у священника, а на лице сияло почти отеческое сочувствие.

— Ты не такой, как я ожидала, — заявила я, не добавляя никаких уважительных обращений. Возможно, сейчас передо мной стоял колдун, пытающийся подчинить меня какой-нибудь магической харизмой.

— В самом деле? — По его тону я слышала, что он считает меня в высшей степени неразумной, но, так и быть, прощает мне этот недостаток. — Что ж, я вижу.

— Что ты видишь? — спросила я.

От боли и страха во мне проснулось упрямство. В конце концов, терять мне было практически нечего.

— Я вижу, что Копья уже заразили тебя своей ненавистью. Это большая жалость, Анурадха. Скажу честно — меня это печалит.

— Ты способен испытывать печаль?

Мой вопрос был совершенно искренним, и насмешка в нем мешалась с удивлением. Амадей иногда казался настолько лишенным любых человеческих чувств, что я гадала, какими же тренировками и воспитанием его избавили от проявления эмоций. Теперь те же мысли у меня вызывал и этот предатель. Я ни на секунду не верила, что он и впрямь пытается очаровать меня.

— Конечно же, способен, малышка, — ответил он ласково. — Любой, у кого есть душа, умеет печалиться.

Я ожидала увидеть монстра, изуродованного варпом полководца, сидящего на троне из черепов и костей в самом центре огромного зала. Окружать этот трон должны были мутанты и другие Чистые, с восторгом наблюдающие, как меня унижают и убивают для развлечения их владыки. Не стану лгать, что совсем не боялась такой судьбы, но я сделала все, что могла, чтобы подготовиться к ней как следует.

А вместо этого Чистый, убивший надзирателя, протащил меня по коридорам «Венатрикс», и вот мы добрались до личных покоев Нара Кезара.

Эти покои были огромными. Широкие арочные окна выходили на верхние укрепления корпуса «Венатрикс», над которыми сверкали и переливались потоки варпа. Я старалась не смотреть на этот ядовитый океан и разглядывала остальную часть покоев. По правде сказать, они мало чем отличались от жилища любого другого старшего офицера. Две отдельные комнаты, похоже, служили спальней и оружейной. Здесь не было ничего страшного, и именно это беспокоило меня сильнее всего. Планировка помещений казалась такой же, как на боевых имперских кораблях, соответствующей предписаниям Механикус. Я словно снова оказалась на борту «Бодхисаттвы», ударного крейсера Менторов. Там такие же покои принадлежали капитану роты, которому я служила во время седьмого назначения.

А вот пахло здесь совсем по-другому. Я не чувствовала того несвежего, переработанного воздуха, к которому так привыкла на борту «Наговора», «Отречения» и всех предыдущих кораблей Менторов. Аромат на высших палубах «Охотницы» походил на какой-то терпкий жженый токсин.

— Я возненавидела вас не из-за Копий, — ответила я, слишком уставшая, чтобы лгать. — Я видела вашу Экзилархию собственными глазами. Я была на Коурисе. Я сражалась с твоими людьми на борту «Наговора». Я выживала два месяца в трюме с другими пленными.

Каким бы величественным ни был Нар Кезар, но, когда он усмехнулся моим словам, я испытала жгучее желание разрядить ему в брюхо целую обойму «Атакующего».

Он покачал головой, словно моя наивность расстраивала его:

— На Коурисе произошел обычный передел территории. Правители планеты хотели присоединиться к Экзилархии, но мы предупреждали, что их люди еще не готовы. И полюбуйся, во что им обошлась самонадеянность. Как жестоко их завоевали, а? Сколько же миллионов погибло в восстаниях, вспыхнувших по всей планете? Сколько же сотен тысяч погибло, когда Копья пришли, чтобы огнем и кровью насадить мир на Коурисе?

Нар Кезар снова покачал головой, соболезнуя этой трагедии, и даже глаза закрыл, будто их защипало от подступающих слез.

— Ох, Анурадха! Если бы только правители Коуриса дождались, пока мы не поддержим их! Если бы только им хватило терпения, чтобы пойти по бескровному пути...

Он слегка пожал плечами, и сервоприводы его брони мягко заурчали. В этот же момент корабль снова содрогнулся. В обшивку угодил орудийный залп. Но владыка Чистых по-прежнему не замечал этого.

— Где мой хозяин? — спросила я. — Где Копья, которых вы взяли в плен?

— Малышка, твой хозяин — я. Меня зовут Нар Кезар.

— Нет! — возразила я так непреклонно, что Тиберия бы сейчас мной гордилась. — Ты — еретик и предатель. Мой хозяин — Амадей из Легиона Менторов.

Нар Кезар снова улыбнулся. На этот раз улыбка вышла похожей на оскал.

— Легион Менторов... Как ты, попав сюда, в эти покои, можешь не испытывать горького веселья от того, что он вообще существует?

Ничто в существовании Менторов не казалось мне смешным. Напротив, несмотря на молодость ордена, его деяния внушали уважение даже высшим чинам Адептус Астартес.

— Зачем вообще меня сюда приволокли, если не ради встречи с Амадеем?

— У меня есть вопросы, малышка. Вопросы о Легионе Менторов, на которые ты ответишь.

Ни за что на свете. Прости мне Бог-Император эту глупость, но я едва не рассмеялась.

— Насколько понимаю, лейтенант-командор Инкарий тебе ничего не рассказал? — Я едва скрывала улыбку, гордясь своей маленькой победой.

— Он оказался восхитительно хорошо подготовлен к физическим пыткам и психическому проникновению. — Владыку Чистых явно заинтриговала выдержка моего хозяина. — Конечно, однажды он сломается. А до тех пор... Пусть тебе и вряд ли известно что-то ценное, но я считаю, что ты вполне можешь удовлетворить мое любопытство.

Ага, сейчас. Уже бегу.

Я снова окинула взглядом комнату, стараясь не смотреть в бушующие потоки варпа. На стенах висели древние пергаменты. Статуи из песчаника, изображавшие героев космодесанта, гордо расправляли плечи, высоко поднимая оружие, либо опускали глаза в молчаливом осуждении. У последних не было лиц — их черты стерлись и скололись. На поверхности отключенного гололитического проектора я не увидела ничего, что пригодилось бы мне. Не могла же я сразить этого полководца Архиврага с помощью инфопланшета.

Нар Кезар, кажется, то ли разгадал мои намерения, то ли уловил мое отчаяние.

— Ты не найдешь здесь никакого оружия, малышка. По крайней мере, такого, чтобы пришлось тебе по руке.

Не знаю, что дернуло меня за язык. Скорее всего, страх. Вернее, смесь страха и надежды, появившейся, когда палуба под ногами снова задрожала.

— «Наговор» нас догонит.

Нар Кезар поморщился и перевел взгляд на варп, бушующий вокруг корабля.

— Ты слишком сильно веришь в Бреака и его ручного калеку.

— Они охотятся за вами даже в Море Душ, — я указала на бескрайнее безумие, плещущееся за окнами. — Даже после того, как вы отрубили наше поле Геллера. Даже после того, как вы напали на корабль и захватили рабов.

— Упрямство Копий не подлежит сомнению, малышка, и последние два месяца из-за их преследования кажутся целой вечностью. Но «Наговор» не выкурит нас из варпа, и неважно, как отчаянно они будут нас преследовать.

— А если их охота бессмысленна, почему они ее продолжают?

Он гулко хлопнул в ладоши, восхищенный моим вопросом.

— Ну какая же ты забавная, Анурадха! Я очень рассчитываю, что ты и дальше будешь цепляться за надежду — это сделает тебя еще забавнее.

Я сжала зубы, и воспаление в моей голове снова откликнулось болью.

— Я сражалась с одним из твоих братьев на «Наговоре». Вы не бессмертны.

— Ты сражалась с несколькими моими братьями, — снисходительно поправил он. — В конце концов, именно тебя в плен и захватили, разве нет?

— Я имею в виду... Я убила одного из них. Своими руками убила одного из твоих людей. — Я надеялась, что Тиберия, упокой Бог-Император ее душу, простит мне эту ложь. — Подстрелила его и добила, пока он корчился на палубе.

Нар Кезар медленно выдохнул:

— Вот так, значит? Как занятно. Ты пытаешься разозлить меня, малышка? Уверяю, у тебя ничего не выйдет.

Я облизнула потрескавшиеся губы. Корабль снова содрогнулся, и я с трудом удержалась от того, чтобы взглянуть в бронированные окна. Где-то там, снаружи, нас преследовал «Наговор».

— Ты что, уже настолько сломалась, Анурадха, что не станешь тратить силы и обещать, что убьешь меня? Должен признать, я ожидал более эмоционального разговора.

— У меня нет оружия.

Я вздрогнула — одним неуловимым движением он вытащил клинок. Нар Кезар обладал той же нечеловеческой скоростью, что и Чистый, которого мы убили, и мой хозяин, и Копья. Он крутанул изогнутым бронзовым клинком перед собой, позволяя испещренной рунами поверхности лезвия отразить приглушенный свет, царивший в его покоях. Вместе с бликами света на лезвии заплясали и фиолетовые блики варпа. Этот жест показался мне честным — Нар Кезар как будто позволил мне увидеть истинную природу красоты клинка.

— Ты ведь знаешь, что это такое, правда? — спросил он, глядя на меня с неподдельным интересом.

— Это хопеш.

Нар Кезар снова рассмеялся:

— Да, я сглупил, надо было формулировать свой вопрос точнее. Нет, Анурадха, я имел в виду сам клинок. Смотри, малышка. Перед тобой — один из Клыков Речного Гуля.

Я не ответила, и он склонил голову, озадаченный моим молчанием. Я продолжала молчать, и Нар Кезар, помрачнев, перевел взгляд на разноцветные волны, бушующие за огромными окнами.

— Всего их было десять. Четыре утеряны и, я полагаю, не найдутся уже никогда. Еще один, как мы подозреваем, хранится у Копий в стазисе в качестве трофея. Но мы сумели собрать пять из них. Пять прекраснейших реликвий, которые когда-либо видели свет.

Он вздохнул, охваченный восторгом.

— И зачем ты мне об этом рассказываешь? Мне нет дела до ваших изменнических традиций.

Нар Кезар снова обернулся ко мне и прищурился, словно пытаясь понять, лгу я или нет:

— Ты и впрямь не знаешь, о чем я говорю?

Я невольно прикусила язык под этим пристальным взглядом. Василиск как будто... обиделся на мое невежество. Поэтому я лишь молча покачала головой.

— На моей родном мире— начал он, — рассказывали о Речном Гуле, существе по имени Абидарас. Говорили, что оно охраняет путь, по которому умершие уходят к Императору. Абидарас закидывал души павших себе в пасть и определял тяжесть их грехов. Праведников он отпускал, грешников — пожирал. Основатели моего рода назвали эти клинки в честь чудовища из древних легенд. Говорили, что каждый клинок будет весить столько, сколько крови он прольет. Таким образом, как надеялись создатели, десять Клыков Речного Гуля никогда не сразят ни одного праведника. Так что, если ты хочешь оружие... возьми его.

Владыка Чистых бросил мне клинок, и тот рухнул на темный металлический пол прямо у моих грязных рваных башмаков. Он лежал передо мной, восхитительно красивый. Если за свой регентский меч я могла бы купить в улье башню, достойную аристократа, то за этот клинок купила бы весь город.

— Подними его, — приказал Нар Кезар, — и используй, малышка. Давай посмотрим, прольется ли моя кровь.

Я хотела исполнить приказ. Хотела поднять клинок, но боялась, что не смогу. Не сейчас, когда у меня осталась лишь одна рука, даже несмотря на то что внутри живой плоти — бионические кости. Клык был оружием для полководца Адептус Астартес. Не для истощенного серва с бурлящей в крови инфекцией. Но больше всего я боялась, что, подняв клинок, исполню задумку Нара Кезара и начну участвовать в его играх. И все же, Трон Императора, как мне хотелось это сделать! Древняя легенда или нет, но он должен был истечь кровью. В сердце этого еретика не нашлось бы ни капли праведности, как бы отчаянно он ни утверждал обратное. Об этом я поспорила бы на собственную душу.

Я шагнула назад, прочь от изогнутого меча.

— Нет.

На лице Нара Кезара снова промелькнули удивление и досада. Похоже, я только что отказалась от великой чести.

— Твое невежество меня огорчает, — ответил он. — К тому же я обижен, Анурадха. На самом деле обижен. Они не рассказывали тебе о нас? Зачем было оставлять тебя на растерзание таким чудовищным заблуждениям?

— Копья рассказали все, что мне нужно было знать, — ответила я так холодно, насколько мне хватило смелости. — И про Чистых, и про Экзилархию, которую вы возглавляете.

— Копья! — Он выплюнул это слово, как ругательство. Его рот искривился, обнажая идеальные зубы, а голос задребезжал от гнева. Наконец-то передо мной появилось то самое чудовище, что пряталось за всей красотой.

— Я имел в виду не Копий. Я имел в виду Легион Менторов, твоих обожаемых хозяев. Они не говорят о нас? Позор затыкает им рты?

Лишь неосведомленность защищала меня от этого внезапного приступа ярости.

— А почему они должны говорить о вас?

Нар Кезар вздрогнул, словно напоровшись на клинок, который предлагал мне до этого. На его лице обозначилось такое удивление, будто из варпа только что вышел Сам Бог-Император и встал рядом со мной. Чистый лишился дара речи. Изумление охватило его с такой силой, что у него даже губы дрогнули.

Я поняла, что он сейчас убьет меня. Он подошел ко мне, и я снова отступила назад. Я твердила себе, что отступаю, потому что Тиберия велела мне выжить, а не потому, что двух слов не могу связать от страха.

Он приближался хищно и медленно, но в мгновение ока оказался рядом со мной. Безжалостно нежный, он сжал пальцами мой подбородок — а тот Чистый, что схватил меня, был просто безжалостен. Я заглянула в бледные глаза Нара Кезара, судорожно ища хоть какие- то слова, чтобы спастись от немедленной смерти. Впрочем, спасти меня не могло ничто. Я никак не сумела бы навредить этой твари.

— Ты знаешь, — прошептал Нар Кезар, — почему вообще началась эта война?

«Да, — подумала я. — Вы пробились сквозь Великий Разлом и принялись захватывать планеты Вуали Элары. Вы вырезали целые народы, а выживших угоняли в рабство. Вы заставляли Копий и Львов истекать кровью, а теперь презираете их за то, что им хватило смелости окрасить землю вашей собственной нечестивой кровью».

Но вслух ответила:

— Нет. Расскажи мне.

— Мы истекали кровью, малышка, — продолжил он все так же негромко. — Ох, сколько же красного вытекло из наших ран! Долгое время наши корабли боролись с бурей в завывающей тьме. Наши слуги и рабы плакали, выли и молились — не дни, но целые годы. Скажешь, мы изменились? Мы адаптировались? А я спрошу тебя, Анурадха, — а кто бы не изменился, едва не утонув в Море Душ? Сны и видения становились истиной и реальностью. Да, мы слишком долго смотрели в кричащую бездну, мы видели, что кишит в ней. Что зарождается в ней. Что ждет за маской реальности и вечно смотрит на нас в ответ.

Нар Кезар выдохнул. При всей его красоте дыхание у него было кислым и зловонным.

— А когда позже, гораздо позже мы добрались до дома, нам пришлось пополнять наши ряды. Нам пришлось выйти на жатву плоти, чтобы вылепить из нее пополнение. Нам нужны были новые воины, малышка. Отчаянно нужны. И как братья отреагировали на наше возвращение? Как те Адептус Вэларии, кто поклялся звать нас братьями, приветствовали нас?

Он наконец разжал пальцы, но не отодвинулся от меня.

— Вот что такое твоя война на самом деле. Копья выстрелили первыми. А Львы, ветераны в золоте, — вторыми. На Хамун-Сене жили три миллиарда людей. Три миллиарда жизней, вся наша цивилизация. Они сожгли ее дотла. Экстерминатус обратил это царство в пыль. Их гнев не насытился разрушениями. Им требовалось уничтожить нас. Отправить в небытие.

— Хамун-Сен, — повторила я. И недоверчиво охнула. Боясь расхохотаться, я прикрыла изуродованное лицо оставшейся рукой. — Хамун-Сен, — проговорила я в ладонь.

«А что, если мы попросим Амадея солгать о том, что он здесь увидел? — сказал тогда Сериван в подземной гробнице. — Что, если у нас есть секреты, которые мы хотели бы оставить на этой стороне Разлома?»

— Моя родная планета, — зло кивнул Нар Кезар. — Мы пытались ее защитить. Мы сражались с ними. Но она все равно сгорела. И видеть здесь твоего хозяина, малышка, носящего цвета, которые когда-то носили мы... Знать, что Империум стер нас из памяти и позволил каким-то ничтожествам щеголять нашей геральдикой...

— Я не вижу на твоей броне скорпиона. Только василиска Чистых.

Увлекшись театральной рефлексией, Нар Кезар не сразу расслышал мои слова.

— Как я уже говорил, малышка, произошли перемены. Если честно, изменилось все. Но это не имеет значения. Как бы нас ни оскорбляло само существование Менторов, пускай пока живут. Для начала нам нужно объединить Вуаль и навести тут порядок. Это были очень длинные сто лет, Анурадха. Мы не хотели этой войны, но доведем дело до конца, раз уж Копья его затеяли.

— Почему? — Наверняка я казалась безнадежно запутавшейся. И, думаю, он злился из-за того, что я не спешу принять его сторону. Но правда — его собственная искаженная правда — не показалась мне каким-то выдающимся откровением. — Зачем вообще нужно сражаться?

Он уставился на меня как на сумасшедшую.

— Вуаль Элары принадлежит нам, бестолочь. У тебя что, невежество вместо крови по венам течет? Мы поклялись защищать Вуаль, пока живы. И мы будем защищать ее, пусть даже для этого придется пройти по трупам наших братьев. Мы — истинные Стражи Вуали. И планетам, заключившим с нами союз, не придется страдать от тех ужасов, что лезут из Великого Разлома.

— То есть вы хотите, чтобы они страдали, — негромко закончила я за него, — чтобы избежать еще больших страданий.

Нар Кезар холодно рассмеялся и взглянул на меня так лукаво, словно я очень весело пошутила:

— А разве это не Империум, малышка?

«Пожалуй, отчасти он прав. На некоторых имперских планетах все действительно обстоит именно так. Но не на всех. Не на всех».

— Нет, — ответила я. — Это уже не Империум. Это Экзилархия.

— А что такое, по-твоему, Экзилархия?! — вскричал владыка Чистых. Его терпение иссякало. — Не более чем союз планет Вуали, которые присоединились к нам. Планет, которые увидели, как мы вернулись в эпоху Хаоса, и верят, что мы поможем им пережить ее. Планет, которые устали сражаться, истекать кровью и гнить под защитой Львов и Копий. Мы — миротворцы, малышка. Мы — вестники новой жизни.

Я смотрела на него, и моя глазница отчаянно зудела. Я бы отдала сейчас что угодно за возможность поднять повязку и сразить Нара Кезара лучом терминус-глаза. Думаю, Амадей бы одобрил такой поступок, несмотря на то, что это означало бы и мою скорую смерть. Уверена, и Копья бы порадовались. И Тиберия наверняка бы сочла такую гибель достойной.

Я смерила взглядом могучего воина, стоявшего передо мной. Его белый доспех изменился от времени и прихотей варпа. Василиск на наплечнике выглядел противоестественным чудовищем, словно скривившимся от отвращения к самому себе, уродцем, ненавидящим мир, который его породил.

— Они поступили правильно, — сказала я. И спохватилась. Но отступать было поздно. Я посмотрела оставшимся глазом в глаза Нара Кезара и совладала с душившим меня страхом. — Копья поступили правильно, спалив твою планету. Одному Богу-Императору известно, какую отраву вы притащили на Хамун-Сен после того, как варп сожрал ваши души. И почему же вы до сих пор живы, если Скорпионов обрекло на смерть собственное порченое геносемя? С кем вы заключили договор здесь, в темных закоулках Галактики, что вам дали еще один шанс на жизнь?

Чем больше я говорила, тем больше начинал чесаться рисунок на моем лице — рисунок, сделанный кровью Тиберии.

— Скорпионы мертвы, а Адептус Вэларии оплакивают их потерю. А вы — Чистые. Василиски. Ловцы рабов. Убийцы городов. Вестники войны. Владыки Экзилархии.

С каждым словом меня все сильнее охватывала ненависть. Я думала о Тиберии, о ее останках, которые надзиратели притащили в камеру, а я отправила в печь. О своем рабстве, о боли в воспаленном лице, о пробитом черепе и пустом желудке. О телах на полях сражений и на улицах Коуриса. О своем отце и о существе, носившем его облик и вызванном к жизни поступками этих людей, которые заигрались в королей королевства, отрекшегося от них столетия назад.

— Вы — только оболочка. То, что варп выплюнул обратно после смерти Скорпионов.

Я была готова к тому, что он убьет меня. И если бы, погибнув, я пришла к Богу-Императору и увидела там Тиберию, то сказала бы ей: «Я не сумела выполнить твою просьбу, Ти. Не смогла убить Карташа. Но высказала правду в лицо безумцу, несмотря на ужас, стискивавший мое горло, и не жалею об этом».

Нар Кезар наблюдал за мной из-под полуопущенных ресниц. Мои слова не разозлили его — он упивался ими. Его язык медленно прошелся по идеальной формы губам, а голос задрожал от чего-то, что заменяло сверхлюдям похоть.

— Ты и понятия не имеешь, — мурлыкнул он, — как сладка на вкус искренняя ненависть. Как это прекрасно — чувствовать такую ярость, как твоя. Верить так отчаянно.

Владыка Чистых негромко усмехнулся себе под нос, а затем отвернулся, словно тут же забыв обо мне. Он поднял с палубы изогнутый клинок и аккуратно убрал его в ножны.

— Если ты закончила отвлекать меня своим невежеством... — Но он осекся, как только обернулся к окнам, за которыми раскинулись верхнефюзеляжные надстройки «Венатрикс», окутанные клубами варпа.

В этот раз я осмелилась взглянуть и сама. Далеко по правому борту я рассмотрела маленькое пятнышко корабля. На моих глазах оно становилось все больше. Корабль шел сквозь мутные потоки, уворачивался, пробиваясь сквозь неземную бурю, и его поле Геллера казалось темным облаком реального ледяного космоса, окутывавшего его обшивку.

Нар Кезар тяжело вздохнул — все эти гонки явно утомили его. Но во вздохе, кроме раздражения, слышался, как мне показалось, едва заметный проблеск уважения.

— Бреак! — прорычал он. — И тот ублюдок-калека.

— Нет, — откликнулась я, глядя, как корабль по дуге приближается к нам.

— Спорить будешь? — улыбнулся владыка Чистых. — Я разговаривал с Сериваном лично, малышка. Я видел его через окулус, когда наши корабли в прошлый раз обменивались любезностями и орудийными залпами. Мне известно о пороках его развития.

— Нет, — повторила я. — Я о другом... Это... не «Наговор».

Я учуяла его еще до того, как увидела. В нос ударил запах жженых благовоний.

Он подошел к моей койке, знакомо сгорбленный, с опущенными глазами и явным неудовольствием на лице. Писк мониторов около постели стал громче и быстрее — мое сердце заколотилось, когда я увидела его. А Оуин ушел, напрасно полагая, что мне захочется поговорить с посетителем наедине.

— Здравствуй, Анурадха, — сказал Карташ.

Я набрала в легкие воздуха, чтобы позвать Морканта, стоявшего в дальнем углу палаты. Горбун опустил мне на губы палец, и я отшатнулась, поперхнувшись криком.

— Анурадха, успокойся, успокойся. — Даже после всего, что случилось, тон Карташа был мягким и наставническим.

И, услышав его, я едва не сорвалась на крик:

— Отойди от меня!

Меньше всего я ждала, что он испуганно отшатнется.

— Что? — переспросил горбун, и его взгляд неожиданно стал обиженным. — Что не так? Ты уже в безопасности.

Моя реакция явно сбила его с толку, и он проглотил все слова, которые собирался сказать. Карташ потянулся, чтобы погладить меня по волосам, но остановился, обидевшись еще больше, когда я отстранилась так резко и с таким отвращением, что подо мной вздрогнула койка.

— Ты в безопасности, — заверил он. — Уже все хорошо. Ты снова на борту «Наговора».

— Я... Я знаю, где нахожусь. У меня нет бреда! — огрызнулась я, а затем быстро и яростно заговорила. Про прерванный побег из отсека астропатов. Про нефритовый клинок, которым он убил одного из Чистых. Про то, как он сбил с ног Тиберию и отшвырнул меня. Про то, как он запер нас вместе со зверями Экзилархии.

Карташ слушал меня, и его все больше охватывал ужас. Закончив говорить, я попыталась подняться с койки. Но новые рука и нога не слушались, дергались, не сразу получая команды от мозга.

— Я убью тебя, — пообещала я, вложив в каждое слово всю свою злость. — За то, что ты сделал... Я убью тебя.

Дежурный медике попытался меня успокоить. Карташ выглядел подавленным и, что еще хуже, совершенно растерянным. Над нами огромной кобальтовой тушей навис Моркант, но облегченно выдохнуть я не успела — вместо того чтобы утащить горбуна прочь, страж закрыл его собой. На меня уставились алые линзы шлема.

— Уймись, рабыня!

— Моркант, он... он хотел убить нас. Меня и Тиберию. Карташ...

Араканий положил огромную руку на мою шею, но сжимать не стал. Впрочем, ему ничего не стоило в любой момент убить меня.

— Ты успокоилась, Анурадха?

— Он пытался убить нас, Моркант. Во время битвы за «Наговор».

Страж даже не шелохнулся.

— Я еще раз тебя спрашиваю: ты успокоилась?

Нисколько. Но сумела убедительно притвориться.

— Да, я успокоилась. Я спокойна.

— Посмотрим, как долго ты такой останешься. В тебе не нашли признаков порчи. — Араканий не добавил «пока что», хотя оно явно напрашивалось.

— Она растеряна и дезориентирована, — примирительно вмешался Карташ. — Благодарю вас за беспокойство, боевой страж. Это не ее вина, учитывая, через что ей пришлось пройти.

— А ты ей не потакай, — посоветовал ему Моркант, отпустил меня и вместе с дежурным медике ушел.

Я осталась наедине с тем, кого просила убить Тиберия.

Несколько секунд Карташ молчал. Он осторожно вернулся к моей койке, явно подыскивая подходящие слова.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Анурадха, — сказал он. — Я вас в том бою даже отыскать не смог.

Трон, он выглядел так, словно мои слова разбили ему сердце. Я могла представить, глядя на его лицо, какие ужасы он увидел после того, как отключилось поле Геллера, когда оказался совсем один и Тиберия не прикрывала его спину. По крайней мере, мне не пришлось пробиваться сквозь этот ад в одиночку, пока по коридорам нашего корабля бродили мертвецы.

— Я видел всякие вещи, — прошептал он. — В том бою я видел такие вещи, которые никак не могли быть реальностью. А ты видела что-то подобное?

«Превеликое множество всего», — подумала я.

— Я видела тебя, Карташ. - Бог-Император, как же я ненавидела то сомнение, которое зазвучало сейчас в моем голосе! — И Тиберия тоже. А еще я видела у тебя тот клинок. Я знаю, что это был ты. Ты швырнул нас на землю и оставил на растерзание Экзилархии.

Он покачал головой, скорее безнадежно, чем протестующе:

— Какой клинок? О чем ты говоришь?

— Я не рассмотрела его как следует, — пришлось сознаться мне. — Клинок из нефрита. Явно не человеческой работы.

Я сама понимала, как глупо это прозвучало. Карташ снова покачал головой:

— А Тиберия его видела?

— Нет, — признала я, скрипнув зубами.

Он тихо вздохнул и утер ладонью рот и щеку.

— Анурадха... Ты не спрашивала себя, зачем мне оставлять вас так? Ради чего?

Мне нечего было ответить, и он снова вздохнул:

— Я еще никогда не желал так отчаянно, чтобы наши хозяева установили мне накопители памяти. Тогда ты смогла бы увидеть правду моими глазами. Я бы никогда вас не бросил, Анурадха.

Трон, сколько же в его голосе было искренности! Я ощутила предательское желание поверить, поддаться его ласковым уговорам — теперь, когда самые тяжелые испытания остались позади. Вдруг он прав. Вдруг я наконец-то в безопасности.

— Уйди, — проговорила я, и мой голос задрожал.

— Тебе очень многое пришлось вынести, — мягко сказал он и кивнул самому себе, будто подтверждая поставленный им диагноз. — Но я рад, что ты справилась. Ты всегда демонстрировала больший потенциал, чем Тиберия.

Моя бионическая рука с хрустом переломила стальную перекладину на краю койки. Я и не заметила, как сжала ее, да еще так сильно.

— Уйди, — повторила я. Моркант из своего угла следил за мной, и я старалась выглядеть как можно более спокойной, несмотря на жгучее желание заблевать Карташу физиономию. — И никогда больше не смей упоминать ее имени в моем присутствии, если только не захочешь вымолить себе прощение.

Горбун поднялся на ноги.

— Ты растеряна, Анурадха. Растеряна и испугана. И я тебя прекрасно понимаю. Загляну к тебе завтра.

— Нет. Не заглянешь. Ни завтра, ни послезавтра. Держись от меня подальше, Карташ.

Он грустно улыбнулся, кивнул ближайшим дежурным и похромал к двери, изобразив знак аквилы Морканту на прощание. Араканий, склонив голову в ответ, продолжил наблюдать за мной.

Старший офицер-медике Оуин вернулся и поднял седые брови, заметив, что я сотворила со своей койкой.

— Вижу, с силой сжатия у твоей новой конечности проблем нет. Однако постарайся все-таки не сломать койку. Если что — новой не получишь.

— Он пытался меня убить, Оуин.

— Да, ты говорила об этом.

— Что? Когда?

— Когда в первые дни ненадолго приходила в сознание. Мы поставили сервитора записывать все, что ты бормотала в горячке, и Копья просматривали эти записи в поисках скрытой порчи. Еще ты сказала, что у него был клинок, сделанный из чужеродных металлов и кристаллов. Мне не стоит об этом упоминать, но я скажу: его покои и личные вещи были тщательно осмотрены, и такого оружия нигде не нашлось.

Значит, мне все-таки поверили, хотя бы настолько, чтобы проверить. Уже что-то, пусть никаких ощутимых результатов поиск и не принес.

— А еще есть хорошие новости, — добавил Оуин. — Завтра мы попробуем сделать кое-что с твоим глазом.

Старший офицер-медике Оуин зашел ко мне, когда я пыталась поработать. Прошло два дня с тех пор, как мне заменили глаз. Амадей так и не просыпался.

— Чем ты занимаешься? — спросил Оуин.

— Ты — старший техник-медике на ударном крейсере Адептус Астартес. Ты сам видишь, чем я занимаюсь.

Оуин прищелкнул языком.

— Анурадха, тебе кто-нибудь говорил, что ты совершенно невыносимый пациент? А Копья меня уверяли, что ты робкая и послушная малявка.

Это было до того, как я провела два месяца в рабстве на «Венатрикс» и поняла, что я теперь не на той стороне Галактики, а рядом нет никого, кроме предателя и умирающего хозяина.

— Нет. Никто мне такого не говорил. Только ты.

— Тогда я перефразирую свой вопрос. Зачем ты этим занимаешься?

Я отвернулась от стены гололитических проекций снимков, демонстрирующих внутренние повреждения моего хозяина. Оуин смотрел мне в глаза всего пару мгновений, а затем пригладил хирургический фартук и опустил взгляд. Я заметила, как старательно этот ублюдок давит улыбку.

— Вижу, что твои глаза все еще не очень синхронно моргают.

— Рада, что тебя это смешит. А у меня от этого голова болит.

Я не лгала. Каждый раз, когда я моргала, один глаз открывался и закрывался, а второй, недавно установленный, запаздывал на полсекунды. И теперь я не моргала, а словно дважды подмигивала.

— Я подправлю настройки протеза, — пообещал Оуин. — И все-таки что ты делаешь?

— Я каталогизирую повреждения Амадея, — ответила я, снова отвернувшись к снимкам.

— Его повреждения уже полностью каталогизированы.

Я не была готова обсуждать то, что удалось найти. Я махнула рукой, рецепторы на моей новой ладони отключили проектор, и снимки сгинули. Я очень старалась не давать волю раздражению, но, Трон, как же я ненавидела, когда меня отвлекали от работы!

— Чем я могу вам помочь, офицер-медике?

Синие татуировки Кавалеев на виске Оуина вытянулись, когда он недоуменно изогнул бровь. Меня всегда поражал тот факт, что даже здесь с традиционным институтом сервов сплетались туземные неметонские обычаи. В этой жизни Оуин был уважаемым ученым и экспертом по медицине. Не покинь он Неметон — скорее всего, стал бы простым варваром, моряком или воином. А может, кем-то вроде деревенского шамана.

— Вообще-то это ты меня попросила зайти, — заметил медике.

Я? Попросила? Да, с памятью у меня теперь и правда плохо. Впрочем, я почти сразу же вспомнила, зачем его позвала.

— Ах да. Мне нужно поговорить с Карташем. Ты не мог бы пригласить его сюда?

Оуин тяжко вздохнул:

— Анурадха, я тебе что, почтовый сервитор?

Я очень старалась выглядеть убедительно, но мои глаза снова моргнули вразнобой.

— Ну пожалуйста!

Время шло, и перебои в моей памяти становились все реже. Амадей пребывал в исцеляющей коме. Я снова смогла доверять своим эйдетическим воспоминаниям, а это означало, что мои повреждения носили скорее биологический и физиологический характер, чем механический. Редкая удача, учитывая серьезность черепной травмы: хотя мой мозг пострадал основательно, по крайней мере, не придется просить ковыряться в нем незнакомых техноадептов.

Ярче всего из долгой восстановительной поры мне запомнилась одна ночь, проведенная в палате Амадея. Поначалу она ничем не отличалась от остальных. Я сидела у себя на койке, вытянув бионическую ногу, и, обложившись инструментами, возилась с тем, что должно было стать новым шлемом для моего хозяина. Схемы церебрального интерфейса могли вести глубокую очистку инфопотоков, но я хотела увеличить их пропускную способность. Амадей привык получать куда больше данных, чем воины из любого другого ордена, и я опасалась, что он сочтет примитивным снаряжение, не настроенное под его чувства.

Пока я работала, откуда-то то и дело раздавался треск. Койка под моим весом и от моих движений не скрипела. Очиститель воздуха на стене тоже не скрипел.

Не скрипела и койка моего хозяина — он не двигался. Везде царили покой и тишина. В миле от меня урчали плазменные двигатели, но их несмолкаемый рев отдавался только низким гулом, расходившимся сквозь металлический остов корабля.

Треск раздался снова. Глухой, тихий, едва различимый. Я сомневалась, что на всем «Наговоре» нашлось бы хоть что-то деревянное, но скрип напоминал именно треск деревянного бруса, готового вот-вот сломаться.

Я просканировала комнату наручным монитроном. Ничего. Совсем ничего.

Амадей глухо застонал и едва заметно вздрогнул. Его пальцы подрагивали. На лице, не тронутом мучителями из Экзилархии и слегка изменившемся из-за новой костной структуры, промелькнуло что-то похожее на... эмоции? На боль? Признаться, в случае с моим хозяином я не всегда могла уловить разницу.

Я соскользнула с койки и, прихрамывая, подошла к нему. Его судороги стихли, и я простояла рядом с ним добрых двадцать минут, наблюдая и прислушиваясь. И лишь когда я собралась уйти, глухой треск раздался снова, и Амадей взрыкнул сквозь сон. Он весь взмок, и соль его пота пахла химикалиями и стимуляторами, наполнявшими сейчас его тело.

Что-то трещало именно в нем. Я была абсолютно уверена в этом, когда прижимала ухо к его груди, вслушиваясь в двойной стук сердец. За гулким ритмичным стуком можно было различить сухой мерзкий треск, тихий, но несмолкаемый.

На меня накатила тошнота.

Трон Бога-Императора, я слышала, как растут его кости. Его мышечная ткань рвалась и соединялась, снова и снова, уплотняясь и разбухая. Наверняка это было чудовищно больно.

А предстояло еще несколько недель восстановления.

Амадей провел их все в полусне, недостаточно глубоком, чтобы перестать чувствовать боль, пока его тело перестраивалось и подстраивалось. Я не знала, вспомнит ли он эту боль при пробуждении, но не сомневалась, что он чувствует ее сквозь сон.

Время шло вперед, оставляя нас троих позади. Амадей восстанавливался, но по его меркам — слишком медленно, а по ожиданиям — и вовсе почти никак.

За прошедшие недели Копья еще дважды участвовали в боях на планетах, о которых мы не знали ровным счетом ничего, кроме того, что «Наговор» оставлял их в руках Адептус Вэларии. Бреак не позволял Амадею присоединиться к ним, несмотря на все решительные просьбы, а затем и требования, а затем и мольбы. С каждым отказом мой хозяин злился все сильнее.

Я и не знала, сколько черт характера скрывалось за сдержанностью Амадея, граничившей с совершенством. И когда сдержанность исчезла, он начал изменяться.

Кем же он становился?

Как-то раз, сняв с хозяина доспех, мы помогали ему помыться и отшелушить кожу. Карташ разминал его мышцы, а я брила голову и очищала покрытую шрамами плоть. Вокруг нас слышался гул корабельных двигателей — «Наговор» шел на встречу с флотом Львов. Это было уже третье сражение за последние месяцы, в котором участвовал сонм Бреака, и только сейчас, пока корабль шел через варп, Копья получили короткую передышку.

Мы продвигались вперед короткими прыжками, ныряли в Море Душ и вываливались обратно в реальный космос, казалось, сотни и сотни раз. Даже в лучшие времена это был единственный способ пройти через варп в Империуме-Нигилус, но Сериван выжимал из «Наговора» все соки, жег плазму и жизни экипажа, требуя от машинных духов корабля еще большей скорости. Мы получили сообщение, что «Клинок Седьмого Сына» находится в соседней системе и Львы хотят встретиться с нами как можно скорее.

Я старалась не думать об имперских душах, умирающих внизу, на инженерных палубах, от взрывов оборудования, переутомления и банального истощения. Стоило мне вспомнить об их судьбе, и я снова чувствовала себя на борту «Венатрикс». Над нашими рабочими, конечно, никто не издевался так, как издевались Чистые, но даже Василиски вряд ли бы сочли их короткие жизни радостными. Они были бессловесными шестернями в огромных механизмах, а механизмам полагалось работать без остановок, неважно какой ценой.

«Наговор» шел вперед на предельной скорости. Сериван и Бреак называли его самым быстрым кораблем во флоте ордена, но не во всей Армаде Вуали Элары. Я так и не выяснила, правду ли они говорили, или же это была обычная бравада, свойственная любым военным и флотским. Но я точно знала, что многие в Вуали тоже верят в это. Даже сейчас, спустя много лет после уничтожения «Наговора», его скорость и неудержимость упоминают с благоговейным трепетом. Трон Терры, как же я скучаю по этому кораблю! Благодарю Бога-Императора, что мне довелось побывать на его борту в его лучшие дни.

Прежде чем мы отправились на встречу с ударным отрядом Небесных Львов, Амадея не допустили к участию в последнем планетарном штурме. Получив очередной отказ, мой хозяин не протестовал. Я не знала почему, но кое-какие догадки у меня имелись. Возможно, он не стал проситься в бой, чтобы не оплошать, так как все еще не привык до конца к новому телу, но я была уверена, что на самом деле причина куда проще.

Я подозревала, что он не хочет участвовать в сражении, потому что боится.

Не поймите меня неправильно: он все еще оставался воином Адептус Астартес. И, как мы все не устаем повторять, они не ведают страха. Но быть живым — значит ведать страх, так или иначе. Мой хозяин не боялся никаких противников, но после всех увечий и восстановления, похоже, испугался, что перестал быть прежним воином.

Он боялся испытать себя, чтобы не обнаружить свое несовершенство. Потому что если он не совершенный архангел Императора, то кто же?

Возможно, «страх» — не совсем правильное слово. По крайней мере, он сам бы точно его не одобрил.

Вот о чем я думала в тот день, пока мы помогали ему мыться и делали массаж.

— Нар Кезар! — Амадей внезапно прорычал это имя, когда я брила ему голову.

Я вздрогнула, и лезвие оставило на коже крохотную царапину, но он либо не придал этому значения, либо и вовсе не заметил. Карташ в это время разминал литые мускулы его левого плеча.

— Хозяин?.. — переспросила я.

— Нар Кезар. Карташ сказал мне, что ты навещаешь его в казематах.

В этом не было ничего преступного, и все же я ощутила укол вины.

— Ага, навещаю.

— И о чем вы с ним разговариваете?

— Практически ни о чем, — созналась я. — Я стою за противоударным экраном. Он даже и не знает о моем присутствии, пока я не подам голоса. В основном читает стихи. Поэзия Хамун-Сена. Я не отзываюсь. Я туда прихожу не за тем, чтобы поговорить. Я прихожу, чтобы посмотреть, как этот зверь сидит в клетке.

— Зачем? — Амадей явно растерялся. — Какое тебе удовольствие в этом?

— Удовольствие? Никакого, хозяин. Но это меня успокаивает.

Он на мгновение умолк, обдумывая мои слова, а затем сказал то, что я меньше всего ожидала услышать:

— Я задолжал этому предателю пару хороших пыток.

Ни разу за всю жизнь я не слышала, чтобы кто-то из Легиона Менторов говорил о возмездии. Желание отомстить — базовый инстинкт, и воин, стремящийся к совершенству, должен очищать свой разум от таких примитивных порывов. Менторы считали себя выше подобного варварства. Их капелланы не упоминали о мести даже в священных текстах Литании Ненависти.

Кажется, Амадей осознал свою оплошность одновременно с нами.

— Хозяин, — начала я, но он перебил меня, уводя разговор в другое русло:

— Я заметил, что между вами двоими по-прежнему есть напряжение. Уверен, что оно происходит не из-за влечения, так как Карташ очевидно безобразен.

Мы с Илотом Примус переглянулись и снова посмотрели на нашего хозяина.

— Причина все та же, — пояснил горбун. — Анурадха верит, что я подло поступил с ней, когда рухнуло поле Геллера.

— Анурадха, — снова помедлив, произнес Амадей, — ты ведь знаешь, что я допрашивал Карташа по поводу этих обвинений и не нашел никаких подтверждений его лжи?

— Да, хозяин.

— И все равно считаешь его предателем?

— Да, хозяин, — повторила я.

Такой ответ звучал явно лучше, чем «Если честно, хозяин, то даже и не знаю...»

Амадей, конечно же, никакого сочувствия не проявил и уж тем более никак не показал, что верит мне. Он не стал напоминать, что в те мрачные часы я увидела призрак отца, услышала по воксу голоса убитых, пытающихся подманить меня поближе, и еще о трех десятках различных галлюцинаций, мерещившихся мне так же, как и другим. Ему не нужно было говорить обо всем этом по отдельности. Все, что он думал, уместилось в двух словах.

— Я понимаю.

— Я пытался поговорить с ней, хозяин, — встрял Карташ. — И в итоге мы условились, что я не подхожу к ней, когда мы одни. Искренне надеюсь, что вскоре она осознает, что была не права.

— Я понимаю, — вновь отозвался Амадей.

Раньше он наверняка отчитал бы нас за неэффективную совместную работу или выразил бы разочарование. Я не знала, чем объяснить нынешнюю реакцию нашего хозяина: небрежностью, свойственной ему с недавних пор, или тем, что его внимание занимали более насущные вопросы.

Я продолжала молча и осторожно орудовать бритвой.

Неожиданно он схватил меня за руку. Крепко. Достаточно крепко, чтобы удержать. Достаточно крепко, чтобы мое механическое запястье заскрежетало, готовое треснуть. Я хрипло вдохнула, едва не вскрикнув, — еще чуть-чуть, и рука неизбежно заболела бы.

Амадей пробормотал извинения и слегка ослабил захват, но не выпустил меня. Он заставил меня поднести руку к его лицу и посмотрел на свое отражение в лезвии бритвы. Некоторое время он смотрел на себя, на лицо, покрытое шрамами, но не тронутое мучителями из Экзилархии. Так, словно понятия не имел, кто находится перед ним.

— Вы — все еще вы, — негромко сказала я, просто для того, чтобы утешить его. Я не знала, что беспокоит его, и озвучила самое очевидное. — Это по-прежнему ваше лицо. Вы — все еще вы.

Амадей посмотрел в глаза своему отражению.

— Все еще я?

Мы собрались на мостике. Нам с Карташем позволили присоединиться, но горбун сослался на другие дела. Мне и самой пришлось пренебречь несколькими дополнительными обязанностями, чтобы присутствовать при встрече, но я была только рада, что его благовония не будут терзать мое обоняние, и еще больше радовалась возможности снова оказаться на командной палубе.

Амадей послал меня вперед, чтобы записать все важные события, которые произойдут до того, как он придет на мостик. Мой новый глаз, в отличие от потерянного терминус-аугмента, конечно, не имел специфических опций, и мне их очень не хватало, но и его мощности было достаточно, чтобы записывать на внутричерепные накопители визуальную трансляцию.

Все Копья, находившиеся на борту «Наговора», собрались на командной палубе, многих сопровождали личные сервы в мантиях. Татуировки на руках и лицах сервов указывали на племенные узы и деяния, совершенные на службе ордену. Бреак, Дукарий, Моркант и Сериван держали совет на центральной платформе мостика, рядом с командным троном и основным тактическим гололитом. Они о чем-то тихо переговаривались, изредка негромко и невесело посмеиваясь. Остальные Копья расположились на всех этажах и площадках. В воздухе висел гул множества голосов — каждое отделение беседовало о чем-то своем.

Стратегиум «Наговора» был таким же, как и любая другая командная палуба на крейсерах Адептус Астартес, и практичность здесь точно так же боролась с вычурностью. Высокие статуи из неметонского камня, изображающие обожествленных ветеранов ордена, охраняли, словно часовые, железные палубы, наводненные множеством душ, занятых своими обязанностями. Горгульи, похожие на обитателей неметонских морей, обвивали металлические стропила, а в сумраке под самым потолком рядами висели знамена, прославляющие подразделения Имперской Гвардии и легионы скитариев, сражавшиеся бок о бок с Третьим сонмом с тех самых пор, как многие века назад были основаны Копья Императора.

Размеры зала позволяли сервиторам годами не покидать своих кабин-пещер. Некоторые отсоединялись от рабочих мест только для того, чтобы покормиться протеиновой кашей и произвести отходы, очень похожие на эту самую кашу. Под решеткой пола в любое время могло копошиться в полудреме больше сотни сервиторов, насыщаясь перед очередным долгим трудовым днем.

Я как-то попробовала еду для сервиторов, еще тогда, в крепости-монастыре Менторов. Самые умные из сервиторов — я имею в виду тех, кто не был лоботомизирован полностью и, как следствие, не лишился способности думать или общаться, — называли эту жижу помоями. Как ее только не именовали по всему Империуму, но на «Наговоре» она точно так же называлась помоями. Серое мясо перерабатывали уже столько раз, что оно окончательно лишилось вкуса, зато его насыщали питательными химикалиями. Вкус этих помоев полностью соответствовал названию.

— Анурадха! — позвали сзади, и я обернулась.

С центральной платформы меня поманил Бреак. Я направилась вверх по лестнице, чувствуя на себе взгляды тысяч глаз.

— Владыка Бреак, — поклонилась я, — ковулаг шигут иоска, нейя?

Он насмешливо оскалился. Дукарий хохотнул.

— Это приветствие актуально только в том случае, когда ты стоишь под настоящим небом, — пояснил командир Копий. — Оно означает «Надеюсь, дождь смоет ваши печали».

Я натянуто улыбнулась и попросила прощения. Я-то думала, что это обычное приветствие вкупе с пожеланием благополучия. Неметонцы употребляли в разговорах множество выражений, связанных с грозами и ливнями, и подыскать подходящее, да еще использовать его в правильном контексте, было не так-то просто.

— Ну, по крайней мере, твой акцент уже не так заметен, как раньше, — добавил Дукарий, спасая остатки моей самооценки. Я мысленно поблагодарила его за это.

— Вы что-то хотели? — спросила я.

— Где Амадей? Нам казалось, он уже должен был появиться.

— Мне тоже, владыка.

И в этот момент, словно услышав нас, мой хозяин появился на мостике. Он шел по палубе, обходя толпы работающих невольников и офицеров-людей. Его отполированный доспех сиял темно-изумрудным и снежно-белым. Мы сделали все возможное, чтобы перенести и подключить модернизированные системы из прежней брони Амадея в новую, перекрашенную в нужные цвета. Хищная птица Менторов гордо и яростно алела на наплечнике. Палуба содрогалась под ногами моего хозяина. Он поднялся на платформу и пристроил свой зеленый шлем на краю стола, рядом с тремя белыми.

— Ложный Скорпион, — приветствовал его Моркант на низком готике.

— Агриах уз греагх вож йайева, — отчеканил Амадей на идеально выверенном диалекте племени Северных Варгантисов.

Дукария и Бреака сказанное им весьма развеселило — пожелание Морканту было одновременно непристойным и биологически невозможным.

Спустя мгновение и сам Араканий расплылся в людоедской ухмылке. Как и многие Копья, он считал оскорбления особым видом искусства. И ответ боевого стража просто-таки сочился сарказмом.

— У меня голова большевата, не пролезет, — проговорил он на неметонском, — но мне хочется рыдать от радости, глядя, как мастерски ты овладел нашим языком. Вы только посмотрите на меня, братцы! Я рыдаю! Вы можете в это поверить? Наш дорогой кузен так быстро взрослеет!

Вообще-то мы собрались на военный совет, и темы для обсуждения не радовали, — но на короткий миг Бессмертные увидели в моем улыбающемся хозяине равного.

А затем с грохотом раскрылся главный люк, и все взгляды устремились на того, ради кого мы все пришли сюда.

Суд над нами состоялся через час. Весь процесс взвешивания вины и вынесения приговора оказался восхитительно коротким. И когда он начался, Нар Кезар перестал изображать медитирующего, поднялся на ноги и подошел к энергощиту, закрывающему вход в его камеру.

— Дукарий из Кавалеев, — поприветствовал он пришедшего воина в черном. — Еще один допрос, а, жрец?

Дукарий молча повел рукой в его сторону, и воздух задрожал от разлившейся в нем психической силы. Нар Кезар, гордый повелитель Чистых, отлетел к дальней стене и впечатался в нее спиной. Грохот эхом отдался по всем казематам. Василиск медленно поднялся. Теперь он вел себя куда тише, но все равно улыбался. Он постоянно улыбался.

— Амадей! — окликнул Дукарий, подходя к нашей камере. — Анурадха!

Вместе с ним пришли Моркант и еще два Образцовых. Все — в шлемах и готовые к бою. Красно-черный гребень на шлеме Морканта едва не задевал металлический потолок.

— Мы не знали... — заговорила я как можно более искренним тоном, стараясь, однако, не переборщить, чтобы не показаться отъявленной лгуньей.

Жрец посмотрел на меня сверху вниз. Нечто мягко, ласково коснулось моего разума, словно легкий ветерок что-то потянул из меня наружу. И в тот момент я услышала отголоски грома и ощутила кожей ледяной дождь Неметона.

Сквозь гром слышался смех. Слышалась радость. Это радовалась не гроза, но две души, танцевавшие под дождем, смеющиеся в лицо небу. Двое детей, двое мальчишек, один — совсем малыш, другой — подросток. Двое братьев, на чьих лицах еще не было узоров, лишь разводы священного дождя.

— Кто он? — прошептала я.

Дукарий не ответил, но мне показалось, что ответ ясен без всяких слов. Его брат. Его старший брат. Те времена, когда будущий жрец жил в племени, когда его душа еще не принадлежала Копьям, а родной клан не считал его мертвецом.

Он не делился со мной воспоминаниями специально. Просто мы каким-то образом стали достаточно близки, чтобы они открылись мне. А что же увидел Дукарий? Мое обучение? Моего отца, измученного жаждой? Мои дни на борту «Венатрикс»?

А в следующий миг я уже падала. Падала и улетала прочь. Гроза затихла. Дождь смолк. Смех братьев сгинул в пустоте, а серое небо почернело.

Я моргнула. Все закончилось. Я не двигалась с места. Может, прошла минута, может, целый день. Внутри меня шевельнулся голод, вцепился во внутренности тупыми зубами. По моей униформе потекли темные густые капли. Я вдохнула, ощутив странное тепло, и утерла кровь, капающую из носа и тонкой струйкой текущую с губ.

Дукарий поманил Амадея подойти поближе, и мой хозяин подчинился. Они посмотрели друг на друга: живые глаза напротив линз шлема. Их молчаливый диалог длился не дольше трех ударов сердца.

Жрец первым отвел глаза и шагнул прочь. Сервоприводы его доспеха негромко взрыкнули. Амадей стиснул зубы, но, в отличие от меня, кровью истекать не начал.

— Отойдите от защитного поля, — велел Дукарий.

Амадей шагнул назад. Я осталась стоять. Меня злило мрачное обреченное молчание Копий. Меня злило, что они уже приняли решение.

— Отойдите от защитного поля, — повторил жрец, и я подалась назад — но только потому, что хозяин взял меня за плечо и оттащил.

Энергополе поблекло, а затем и вовсе исчезло, и где-то тихо заурчал отключающийся генератор.

— Что происходит? — спросила я.

Один из Образцовых отцепил болт-ружье от ранца за спиной и кинул его Амадею. Мой хозяин поймал его и проверил индикатор патронов.

— Что происходит?! — повторила я с нажимом. — Это что сейчас было? Наш суд?

Но теперь я снова стала рабыней, обычным человеком, чьи соображения не волновали воинов Адептус Астартес, когда они собирались проливать кровь. На меня даже никто не посмотрел.

— Мой шлем, — попросил Амадей.

Второй Образцовый отцепил шлем от пояса и бросил ему. Зашипел выпускаемый воздух — Амадей водрузил шлем на место и застегнул крепления.

— Благодарю. — Сквозь вокс-решетку его голос казался более низким и механически хриплым. — Какой информацией мы располагаем?

Жрец показал ему обрывок ткани, похоже, оторванный от лазурного одеяния одного из сервов Копий. Лоскут запачкался в крови, что было нагляднее любой татуировки.

— Ассасин истекает кровью. Ее несколько раз задели в перестрелке. Она ослабела. Мы можем взять ее живой.

— Начало обнадеживает, — ответил Амадей. Его голос дребезжал от напряжения. — Какой у тебя план, Дукарий?

Тот постучал по одному из слуховых рецепторов шлема. Весь диалог, которого я понять не могла, состоял из негромких вокс-щелчков, которыми мой хозяин обменивался с остальными Копьями по общему каналу отделения. Я знала, что подслушивать бесполезно. Меня больше десяти лет учили знать свое место, но еще никогда мне не доводилось ненавидеть его с такой силой.

Я посмотрела на Дукария, раздумывая об увиденном и о той жизни, которую он вел когда-то. Жизни обычного ребенка на планете штормов.

«Я видела твоего брата», — подумала я.

Воины продолжали обмениваться щелчками и по-прежнему почти не шевелились. Дукарий посмотрел на меня, и его броня от этого движения негромко загудела.

А затем я услышала его голос — мягкий гулкий шепот где-то между моих ушей.

+Его звали Фионн. Он умер от легочной гнили. У вас это назвали бы туберкулезом. +

Я закусила губу, ощущая, как звучит в голове эхо его слов, впитывается в трещинки и медленно рассеивается. Я хотела сказать кое-что еще, но боялась. Я чувствовала себя так, словно стояла перед ледяным морем, собираясь прыгнуть вниз.

«Что ты видел? — спросила я мысленно. — Что ты увидел во мне?»

+Все.+

Дукарий отвернулся и ушел, а его братья и Амадей направились следом.

— Анурадха, возвращайся в нашу оружейную и спрячься, пока все не закончится.

— Но, хозяин...

Он не стал оборачиваться. У него была миссия, а у меня — приказ. Он должен был поохотиться. А я — спрятаться.