РУИНЫ МУДРЕЦА, ГОЛОДНЫЙ ЛЕС
— Скорее вылезайте! Меня раздавит!
Ребра очень большой телеги с трупами дрогнули, силясь сомкнуться на человеке в лохмотьях, который пытался удержать их открытыми. Друид натужно вскричал, с трудом разводя перекладины костяной клети еще на несколько драгоценных секунд. Он согнулся почти в горизонтальном положении, спина и ступни у него сильно кровоточили.
На помощь тощему жрецу с ревом поспешил бочкообразный человек с всклокоченной белой шевелюрой, который просунул в зазор плечо. Несмотря на то, что его лучшие годы уже давным-давно миновали, здоровяк все еще обладал силищей бывалого лесоруба. Вместе двум мужчинам удалось удержать ребра-перекладины клети разомкнутыми. Их товарищ по плену, смуглый рыцарь в перепачканных золотистых доспехах, воспользовался случаем и протиснулся боком меж ними. Когда он выкатился на мокрую траву и выхватил длинный меч, ему наперерез с пронзительным, как у ведьмы, воем спикировал крылатый ужас.
Сквозь прутья в костяную клеть лезли бледные руки с гнойными язвами и пытались схватить, сграбастать все еще живых обитателей в жалких лохмотьях. Пленники брыкались, отбиваясь от этих бледных конечностей, и хруст костей перемежался с возбужденным визгом упырей, пытавшихся пробраться внутрь.
В клети многие, мужчины и женщины, были все еще прикованы к костяным стенам, но нескольким удалось освободиться от уз, и они выбирались на пустошь. Высоко над головой с клубившихся грозовых облаков спускалась большая каменная карета, которую поддерживал сонм сине-зеленых призраков. В задней части этого паланкина содержалось такое зло, что даже ночной воздух дрожал от отвращения.
Вверив душу Морру, Мордекол Кадавион собрался с силами и бросился в брешь меж костяных ребер тюрьмы.
ТРЕМЯ ДНЯМИ РАНЕЕ
ЮГО-ЗАПАД ТЕМПЛХОФА, ДОЛИНА ТЬМЫ
Когда костяную тюрьму тряхнуло на очередной рытвине сильванийской дороги, Мордекол вздрогнул и очнулся от тревожного забытья. Его черная жреческая ряса, натянувшись, сдавила его исполосованную рубцами спину — наследие безжалостной порки в замке Штерниесте. Словно за компанию, зияющая рана на его вскрытом запястье вновь заныла тупой болью.
Рядом с ним на страшном ложе из мертвых тел ссутулились девять мужчин и женщин, прикованных к клети — странному сооружению в виде громадной грудной клетки в задней части загадочной повозки.
В передней ее части располагалась мудреная упряжь, составленная из костей и сухожилий, ее тянули шесть трупов в блестящих черных доспехах. То были останки рыцарей, которые противостояли злодею фон Карштайну под стенами замка Штерниесте, воскрешенные служить ему после смерти там, где они сражались с ним при жизни. Мордекол даже мог разглядеть самого фон Карштайна — силуэт облаченного в доспехи всадника верхом на скелете жеребца во главе престранной процессии.
Товарищи Мордекола по заключению увязли в болоте разрозненных конечностей и израненных тел. Головы их безмолвно покачивались в такт трясшейся на ухабах темнице. На запястье каждого была такая же рана, как и у жреца: красно-черная, у многих уже воспалившаяся. Несчастные в большинстве своем привалились к костяным прутьям тюрьмы; некоторые, подобно Мордеколу, пытались поспать, надеясь хоть немного набраться сил.
Однако отдохнуть по-настоящему было невозможно. Ужасно смердели наваленные на полу клети трупы. Полчища жирных мух жужжали и резвились в гниющих внутренностях, зияющих кровавых глазницах, даже в ранах пленников, которые те приобрели в попытке вырваться на волю.
Юный жрец знал, что ему суждено умереть и послужить любым отвратительным целям Маннфреда, которые только придут тому в голову, а после быть брошенным где-то вдали от объятий Морра или, что еще хуже, быть воскрешенным, чтобы и после смерти служить вампиру. Когда его только схватили на восстановительных работах Ванского храма Морра, мысль об этом равно ужасала и мучила его. Теперь же Мордекол, можно сказать, приветствовал зловещую истину своего затруднительного положения. Она подпитывала гнев, который он мог использовать как топливо, поддерживающее его жизнь, и отвагу — чтобы действовать, когда для этого представится шанс.
Мордекол поддернул сбившуюся рясу, через ткань почесывая раны на спине и тщетно пытаясь найти хоть чуточку более удобное положение.
— Перестань ковырять их, — прошипела круглолицая матрона, прикованная напротив него.
Жрица Шалльи оторвала очередную полосу ткани со складок на сгибе локтя и стала сматывать в бинт, что все еще сохранял видимость чистоты. Мордекол видел, как за последние несколько дней ее безупречно белая одежда сделалась красно-коричневой, пока она неустанно трудилась во имя исцеления тех, до кого могла дотянуться. Совершенно отказавшись от сна, она постоянно молилась богине целительства и милосердия, но тщетно. В конце концов, ей пришлось прибегнуть к сортировке раненых и оказывать то лечение, которое могла. Рядом с ней лежал без сознания жрец-зигмарит преклонных лет. Хотя он был в кандалах, как все остальные, к прутьям клети его не приковали. Рядом с ним в мерзкой жиже лежали его окровавленная бронзовая кираса и тяжелый пояс. Правильно, что жрица взялась лечить зигмарита первым: раны его, без сомнения, были самыми серьезными. Мордекол мог бы поклясться, что в ужасающую дыру в черепе мужчины был виден серовато-розовый мозг. Его темные от запекшейся крови бинты медленно разматывались на коленях жрицы Шалльи.
— Если ты станешь ковырять раны от плети, — сварливо пробормотала она, занимаясь своим пациентом, — они вмиг воспалятся.
Мордекол опустил здоровую руку и мрачно спросил:
— Какая разница, сестра?
На этот вопрос она отвечать не стала, бинтуя раскроенный череп зигмарита.
— А мальчишка-то прав, Элспет, — проговорил из передней части телеги бородатый мужик. — Все мы скоро станем жратвой для ворон.
Здоровяк был жрецом Ульрика — Мордекол распознал выжженный у него на лбу символ волка. Он сидел, оборотившись к ним всем спиной, и смотрел на горизонт в ожидании избавления, в которое никто из них на самом деле не верил.
— Раз так, то ответь мне, Ольф Доггерт: почему мы тогда все еще живы? С помощью нашей крови он уже исполнил тот проклятый ритуал в Штерниесте и каким-то образом выкачал веру из этих мест. Так почему он нас не убил?
— Думаю, он решил приберечь нас для еще чего-то подобного, — мрачно ответил Мордекол. — Все вместе мы слишком ценны, чтобы выпускать нас из поля зрения. Эти фон Карштайны готовы вонзить друг другу нож в спину, просто чтобы скоротать время.
— Может быть, — чуть ухмыльнулся Люпио Блазе, — может быть, богиня Мирмидия оставила нас в живых, чтобы посмотреть, скольких мы сумеем забрать с собой в могилу?
Тилийский рыцарь сделал вялое движение, будто кольнул мечом несколько раз, хотя уже давным-давно потерял свое оружие. Он по-прежнему был облачен в золотые доспехи, пусть и заляпанные грязью и с замаранными кровью гордыми рельефными образами его богини. Мордекол избегал встречаться с ним взглядом. Несокрушимая бравада рыцаря была так же пуста, как и его голос, — словно давно набившая оскомину неудачная шутка.
С темных небес раздался пронзительный вопль, и, вздрогнув, Мордекол посмотрел вверх. Над зловещей колесницей кружили дьяволы Шварцхафена — два варгейста с крыльями как у летучей мыши, внушительные по размеру, но тощие и проворные, словно изголодавшиеся огры. Мордекол ненавидел их, пожалуй, более всех прочих могильных тварей, что, безусловно, было весьма сильным заявлением. Жрецы Морра считали воскрешение наиболее страшным грехом, ибо это самое настоящее кощунство по отношению к богу смерти и вечному покою, который он олицетворяет. Вампиры — худшие из нежити, а варгейсты, пожалуй, самые омерзительные из них всех.
Наставники Мордекола говорили, что кровопийцы — не что иное, как истинная форма вампиров, порождения полнейшего зла, не имевшие ни малейшей претензии на человечность или цивилизованность. Два демона, что кружили над ними, были чем-то вроде любимых питомцев фон Карштайна, послушных каждой его прихоти. В зловещей башне замка Штерниесте именно они вскрыли Мордеколу запястье, и кровь пленника струилась из раны, пока богоотступнический ритуал лишал Сильванию веры.
Мордекола раздражали щелкающие вопли варгейстов, их шипение слишком напоминало хохот. Хотя за время плена, исчислявшегося неделями, ему доводилось видеть кое-что и похуже.
Тучи над варгейстами алели неясной, но вездесущей угрозой. Мордекол знал, что таилось там, в темноте: паланкин из железных костей, где находилась нечестивая реликвия ужасающей силы. При мысли о ней он содрогнулся, от этого непроизвольного движения спину словно опалило огнем. Хорошо еще, что сейчас он ее не видит, хотя каждый раз, когда он закрывал глаза, пытаясь поспать, в памяти всплывало ее жуткое величие. Порой перед внутренним взором Мордекола возникала окутанная зеленоватым огнем огромная черная лапа с когтями, которая тихонько манила его.
Впереди послышался ропот, и фон Карштайн огрызнулся. Для Мордекола это прозвучало как некий разговор на неведомом языке. Жрец мрачно взглянул на своего тюремщика. На голове закованного в древние доспехи с гребнями лезвий вампира призрачным светом мерцала большая корона, и мертвенно-бледный череп переливался серовато-желтыми отблесками.
Мордекол опустил глаза и отвел взгляд. Он не смел долго смотреть на вампира. В прошлый раз злодей почувствовал внимание и обернулся, встретившись со жрецом взглядом. При воспоминании о зле, которое он увидел в глазах фон Карштайна, Мордекол содрогнулся.
— Что это он бормочет? — спросил Ольф Доггерт.
— Гадости всякие, — бестолково произнес Блазе.
— Думаю, он с короной разговаривает, — сказал Мордекол.
— С короной? — с сомнением переспросила Элспет.
— Да. Если наш орден прав, его головной убор — не что иное, как Корона Колдовства, — продолжал юный жрец. — В подземном хранилище нашего ордена есть гравюры, на которых она изображена. Это древнее сокровище, которое должны охранять магические силы под храмом Зигмара.
— Должны, верно, — заметил Блазе. — Только вот этот вот вампир, он украл корону. Мы с Верховным Теогонистом Фолькмаром пришли из самого Альтдорфа, чтобы вернуть ее.
— Корона Колдовства... — нахмурился Ольф. — Это не ее ли носил тот орк по прозвищу Мясник?
— Она самая, — отвечал Мордекол. — Легенды повествуют о том, что в ней заключены силы Великого Некроманта. И сам он говорит с тем, кто носит Корону, направляя его из мира духов.
Повисла тишина, пленники погрузились в тяжкие думы.
До них снова донесся голос фон Карштайна: он пробормотал фразу, которая показалась Мордеколу похожей скорее на морритский псалом, чем на фрагмент беседы. И вдруг ложе из мертвых тел и конечностей содрогнулось под жрецом, сломанные пальцы стиснулись, кишки заизвивались, точно змеи. Под ногами Мордекола будто закопошились черви.
На другой стороне клети тощий, словно пугало, жрец — как полагал Мордекол, бога природы — полез вверх по костяным перекладинам. Кандалы громыхали на его сбитых в кровь запястьях и лодыжках, но он с завидным проворством убирался прочь от подергивавшихся конечностей очнувшихся мертвых.
Большинство остальных пленников вздрогнули от омерзения, но с места не двинулись. Мордекол удрученно покачал головой и швырнул оторванную руку прочь через всю клеть. Дергавшиеся пальцы задели за костяные прутья, и конечность шлепнулась на колени деве, которая, скрестив ноги, сидела напротив жреца Морра.
От острого смущения горло Мордекола скрутил спазм, но отвратительный подарок не заставил ее очнуться от транса. Эльфийская дева была так прекрасна, что Мордекол едва мог осмелиться взглянуть на нее. Бледное изящное лицо обрамляла копна золотистых вьющихся волос. Безупречные губы шевелились в безмолвной песне. С тех пор как их всех заковали в кандалы в замке Штерниесте, она ни разу не открыла глаза.
Мордекол даже был этому рад. Он должен концентрироваться на ненависти и гневе, а не смягчать их благоговением и восхищением. Только это поддерживало в нем жизнь. Вместо того он сосредоточил взгляд на ране, изуродовавшей запястье эльфийки, на заляпанной кровью тиаре на ее голове и оторванной руке на коленях. Словно смотришь на редкую чудную розу, которую втоптали в грязь.
— Парень, перестань ты пялиться, во имя зимы! — оглянулся на жреца Ольф Доггерт. — Она ж из этих, с Ултуана, и, судя по драгоценностям, принадлежит к королевскому роду. Не судьба тебе залезть ей под юбку, никогда, даже через тысячу лет! И ежели ты, Шиндт, осмелишься тронуть ее, — проворчал жрец Ульрика, — я разломаю вот эти вот кандалы лишь затем, чтобы размозжить тебе башку!
— Да я даже волоска не тронул на ее изящной головке, — язвительно проговорил поджарый жрец напротив Мордекола.
Первые дни Шиндт притворялся спящим, уронив руки на колени и поникнув головой, но на третью ночь все-таки представился, скрепя сердце объявив верность богу-плуту Ранальду. Мордекол тут же возненавидел его, стоило Шиндту слово молвить. Тот относился к типу людей, ворующих пятаки с глаз покойника.
Шиндт покосился на Мордекола сквозь занавес длинных черных волос и сказал:
— А ведь старый волк прав, маленький ты мой могилокопатель. Чем бы она там себе ни занималась, эта эльфийка, ей вовсе не надобно, чтоб ее тревожили такие, как мы.
Мордекол сощурился, но отвечать не стал.
— Она просит о помощи, — сказала высокая бретоннка, которую приковали в задней части костяной клети. Говорила она вежливо, даже учтиво. Она, без сомнения, была очень красива, хотя в глазах Мордекола не шла ни в какое сравнение с эльфийской принцессой. — Узнаю ритм пения, — продолжала бретоннка. — Она призывает диких зверей.
— Хотелось бы мне это увидеть, — сказал друид.
Его глаза светились безумным огнем. Все узники клети подняли головы и посмотрели на него, удивляясь, что тощий босяк наконец заговорил. Мордекола нервировало, как тот повис на костяных жердях клети на полпути к потолку, вцепившись в кривые кости длинными пальцами рук и ног, точно когтями. «Скорее зверь, чем человек», — подумал он. Словно в Старом Свете было мало таких.
Смутившись нежданным вниманием к своей персоне, нечесаный отшельник зашипел как кот и спрыгнул вниз, приземлившись на четвереньки.
— Значит, это существо умеет говорить, — заметил Ольф, подняв кустистые белые брови, затем отвернулся и уставился на горизонт.
* * *
Костяная клеть продолжала громыхать по каменистой дороге. Запряженные в ярмо восставшие из мертвых рыцари стонали и лязгали потрепанными доспехами, таща колымагу вперед по острым камням сильванийской дороги.
Глядя на горизонт, Мордекол заметил на востоке скалу Темплхоф, силуэт которой вырисовывался на фоне изливавшегося от Моррслиб болезненного света. Высоко над порченой луной завис ее чистый близнец Маннслиб — всего лишь расплывчатая клякса на мрачных небесах. Последние несколько недель фонарь луны оставался единственным, что прорывало пелену ночи, наглухо окутавшую Сильванию. Для сведущего в предзнаменованиях это было очень плохой приметой.
— Коль скоро это Темплхоф, значит, мы направляемся на север, — заметил Ольф. — Давай плати.
Шиндт сломал осколок кости, которым пытался открыть кандалы, и грязно выругался от досады. Элспет цыкнула на него и сделала знак Шалльи, когда Шиндт отшвырнул пинком две головы из числа тех, что они с Ольфом использовали в качестве импровизированной валюты своих отвратительных азартных игр.
Ольф постучал пальцем по знаку Ульрика, шрамом отпечатавшемуся на лбу, и ухмыльнулся, обнажив большие бурые зубы:
— Волчий нос не проведешь.
— Ага, славно, — добавил Шиндт. — Так, значит, мы едем в Голодный лес. Ужасно рад за всех нас.
— Голодный лес? — напрягся Мордекол. И тут же шумно втянул воздух сквозь зубы: опять открылись рубцы на спине. — Уверен?
— О да, — заверил его Ольф. — Ясно, как ледяной укус зимы.
— Это значит — упыри, — рыкнул сверху друид, показав желтые неровные зубы.
— Угу, — блеклым тоном согласился Шиндт.
— Хуже, чем просто упыри, — заметил Мордекол.
— Есть что-то похуже быть сожранным заживо, а? — переспросил Шиндт, потирая подбородок. — Хм-м-м. Ольф, кажется, у нас нашлась новая игра. Начинаю я. Как насчет быть перемолотым в колбасу и поданным на бретоннском банкете?
Высокая дворянка, прикованная кандалами к потолку клети, метнула на плутовского жреца такой взгляд, что с того сошла самодовольная ухмылка.
— Вы не понимаете! — рявкнул Мордекол.
В его голосе прозвучало нечто, привлекшее внимание всех пленников, кроме эльфийской девы, глаза которой по-прежнему были закрыты.
— Ну же, парень, — подначил его Ольф. — Что так испугало жреца смерти?
— Голодный лес, — мрачно отвечал Мордекол. — Он... изменяет человека.
— Нет, не то! — хитро сказал Шиндт. — Он что-то скрывает. Что-то такое, что имеет отношение к биографии нашего молодого друга или его ордена, готов поспорить. Я прав?
Мордекол не стал отвечать.
— Давай же, парень, — подтолкнул его Ольф. — Чем больше мы знаем, чем лучше объединим усилия, тем больше у нас шансов выбраться из этой передряги живыми. То, куда нас везут, — место особое? Значимое?
— Через день-другой мы все равно умрем, — напомнил Шиндт. — Так что рассказывай.
Юный жрец тяжко вздохнул, глядя вверх на редкие просветы неба.
— Это место, — начал он, — а именно разрушенная башня... Здесь мой орден прячет кое-что от фон Карштайнов.
— Так отчего он отправился туда только сейчас? — спросил Ольф. — Почему вампир до сих пор не заполучил это?
— Своего рода ритуал. Мой орден умеет прятать ушедших в мир иной от тех, кто собирается поднимать мертвецов, верно? Всем известно, что стоит откладывать пару монет для Морра.
— Да, — проговорила Элспет, творя знак Шалльи. — Когда больше ничего нельзя сделать, нужно посвятить их богу загробного мира. Тогда они не смогут восстать вновь.
— Верно. Что ж, мы порой прячем кое-что еще.
— Продолжай, — прошептал Шиндт.
Мордекол нервно взглянул на облаченного в доспехи вампира, но похититель по-прежнему бормотал себе под нос, сосредоточившись на расстилавшейся впереди дороге.
— В Голодном лесу, — прошептал юный жрец, — есть место, где, говорят, Галакрист, старейший брат нашего ордена, заключил договор с Морром. Соглашение хранить в тайне нечто, им обнаруженное, — злобное и древнее.
— Вроде того, что находится в той жуткой летающей колеснице в небе? — спросил Ольф.
— Что-то вроде того, — отвечал Мордекол. — Книгу заклинаний, которую он нашел в недрах Мордхейма.
— Морд-хейм! — неожиданно встрял в разговор друид, и возглас этот напоминал рык загнанной в угол лисы. — Он проклят.
Шиндт бросил на него взгляд, жестом рубанув по шее, затем махнул Мордеколу, приглашая продолжать.
— Так вот, он знал, что этот найденный им фолиант очень важен для агентов нежити, которые охотились за ним среди руин. Им не было дела ни до золота, ни до оборотного камня. Только эта книга заклинаний. Так вот, Галакрист спрятал ее с глаз долой как живых, так и мертвых в гуще Голодного леса. Верховные жрецы говорят, он по-прежнему там, стережет находку.
— Семь преисподней, парень! — воскликнул Ольф. — Хватит загадок. Что вампир хочет сделать с помощью этой штуковины? Зачем ждал до сих пор, чтобы ее заполучить?
— Ну, нам известно, что наши боги не... Я хочу сказать, что наши молитвы остались без ответа. Никто из нас не желает этого признавать, но это так. Только поглядите на нас! Последователь Ранальда скован с собственным невезеньем. Жрец Морра попал в ловушку среди восставших мертвецов. Жрец Таала, подобно дикому зверю, сидит в клетке. Жрица Шалльи не способна излечить раненых. Что, надо вам все это растолковывать?
— Ну... Если только чуточку, — попросил Ольф.
— Способности верующих в Сильвании не работают, они бесполезны! — Кандалы Мордекола звякнули, когда он в отчаянии всплеснул руками. — Так происходит с тех пор, как был проведен ритуал в Штерниесте. Это значит, что не действует заклятие сокрытия, наложенное Галакристом!
— И, следовательно, наш хозяин знает об этой бесценной... книге заклинаний, — проговорила Элспет.
— Да.
— Вот туда мы сейчас и едем, — сказал Ольф. — Ее забрать.
— А если он сейчас нас слушает, — вставил Шиндт, — и до этого о грязных секретиках твоего ордена, то ты только что все ему выложил.
Рослая бретоннка коротко хохотнула, и смех этот отчаянным безумием прозвучал во тьме.
Внезапно с юга донесся крик — такой чистый и высокий, что тут же привлек их внимание. Мордекол обернулся и увидел устремившегося вниз, к ним, огромного орла, размах его крыльев равнялся ширине извилистой дороги, по которой они ехали.
Сложив крылья в смертоносном броске, с гневным визгом стремительно понесся вниз от облаков один из варгейстов Темплхофа. Большой орел развернулся и ударил преследователя когтями величиной с серп, распоров лицо крылатого дьявола и оставив лишь кричащий ободранный череп.
Пока орел пикировал вниз, второй варгейст вынырнул из облаков, вонзил когти в плечи гигантской птицы и хорошенько ее тряханул. Сверху что-то корчилось в облаках, как будто там было целое множество фигур. Небеса пульсировали красным, Машина Смерти медленно спускалась вниз. Друид-оборванец пронзительно взвизгнул, взывая к Таалу с мольбой его спасти. Мордекол изо всех сил сдерживался, чтобы самому не завопить, он даже зажмурился, не желая видеть нечестивого сияния колесницы. За закрытыми веками его манил черный коготь, глумился над ним, выпытывая его самые страшные подозрения и воплощая их. Наперекор ему Мордекол мотнул головой и снова открыл глаза.
Все неистовей становился воздушный бой орла и варгейстов. Громадная птица наносила удары когтями и клювом, кружила и пикировала, но не могла совладать с двумя варгейстами разом. Куда бы ни приходился орлиный удар, сероватая плоть нежити вновь восстанавливалась, обласканная желчными энергиями нечестивого паланкина. Кровь забрызгала обращенные вверх лица пленников, каждый из которых во время воздушной битвы безмолвно молил о победе орла.
Будто ведомые единым разумом, оба крылатых демона синхронно спикировали вниз, схватили орла и зависли с ним между небом и землей. Парящий реликварий приблизился к ним, пульсирующее красноватое свечение необузданной мощи затопило всех троих.
Орел начал стариться, ужимаясь сам в себя, его плоть и перья убывали, постепенно становясь все тоньше и тоньше. Могучая птица пронзительно вскрикнула, затем как-то глухо каркнула и умолкла. Варгейсты выпустили свою жертву. Мгновение птица летела вниз, бесплотная и непривычная, а потом распалась ворохом иссохших костей.
Одно-единственное длинное золотисто-белое перо полетело вниз по направлению к пленникам и через верхние балки костяной тюрьмы упало на груду расчлененных конечностей так, что никто не мог дотянуться.
Скорбный протяжный вопль эльфийской принцессы был исполнен такого горя, что у Мордекола защипало глаза от слез.
ГОЛОДНЫЙ ЛЕС, ДОЛИНА ТЬМЫ
— Ранальд, возьми этот чертов... Ну... Элспет, надави-ка... Так…
Напротив Мордекола Шиндт победоносно свистнул сквозь зубы. С помощью целительницы Элспет Фарриер жрецу-плуту наконец-то удалось вытащить закованную в кандалы ногу из туго застегнутого высокого сапога. В животе у Мордекола заурчало; он был так голоден, что подумывал над тем, чтобы пожевать кожу башмака с собственной ноги в надежде получить хоть какое-то скудное пропитание. Жестокая ирония сквозила в том, что путь их лежал через Голодный лес с его репутацией запретных пиршеств. Даже деревья походили на старческие тела, обтянутые морщинистой кожей, а их ветви напоминали сухие длинные пальцы. В подстилке под пленниками прямо здесь было столько мяса, протухшего и гнилого... Но все же лучше, чем ничего. В полном распоряжении того, кто отважится попробовать...
Юный жрец содрогнулся и вновь переключил внимание на то, чем были заняты сокамерники. Вытянув ногу как можно дальше, Шиндт шевелил пальцами, показавшимися из дыры в чулке. Лишь только два самых длинных пальца полностью оказались на свободе, он аккуратно опустил ногу в направлении пера. Как ни вытягивался, как ни гримасничал он, но никак не мог преодолеть пары дюймов, оставшихся до вожделенной добычи. Из-под опущенных век Мордекол наблюдал за ним, безмолвно надеясь на то, что жрец Ранальда что-нибудь себе вывихнет в лихорадочных попытках схватить трофей. Шиндт снова вытянулся, лицо у него скривилось от усилий.
Люпио Блазе надул щеки и выдохнул воздух на перо, при этом его усищи затрепетали по обе стороны рта. Сначала ничего не случилось. Затем Элспет сообразила и присоединилась к нему, оба они дули и пыхтели, как обсчитанные полурослики.
В конце концов совместными усилиями им удалось переместить орлиное перо на несколько дюймов ближе к Шиндту. Жрец-плут зажал его между двух пальцев, резко, словно ужаленный, подтянул к себе и уселся, скрестив ноги, совершенно спрятав перо с глаз долой. Варгейст с красным черепом вместо лица пронесся у них над головой, но все же недостаточно близко, чтобы заметить.
— Не получится вызвать орлов только лишь с этим, — прошептал друид.
— Заткнись и смотри, деревенщина, — огрызнулся Шиндт.
— Не деревенщина я, — сказал друид. — Я Бурый.
Шиндт пропустил это мимо ушей и спрятал перо под мышкой так, что полый кончик расположился у рта. С выражением крайнего сосредоточения он закусил кончик пера, сплюнув кусочек — все это время казалось, что голова его просто покачивается в такт движения костяной тюрьмы.
— И... — беззвучно шевельнул губами Шиндт, растягивая слово, когда завершил работу, — любил вашу мать Ранальд.
Плут на миг продемонстрировал на ладони откушенный кончик пера, чем напомнил Мордеколу уличного жулика из Альтдорфа, который показывает штирландскому фермеру выбранную им карту.
— Круто, — пробормотал Мордекол. — Теперь мы можем написать Карлу Францу несколько писем в весьма резких выражениях.
— Нет, жрец смерти, — тихонько проговорил Люпио Блазе, качая головой и предостерегающе подняв указательный палец, — погоди.
Как только они оказались под пологом леса, который полностью скрыл лунный свет, Мордекол услышал тихий металлический щелчок, затем еще один. Когда лунный свет вновь осветил Шиндта, тот сидел в той же позе, но с тенью самодовольной улыбки на лице.
— Значит, у нас теперь есть шанс, — пробормотала Элспет. — Если мы сможем избавиться от этих оков... О, милосердие Шалльи, у нас есть еще шанс!
— Нет, без оружия у нас его нет, — хрипло фыркнул Ольф. — Женщина, они же вампиры. Мы никак не сможем справиться с ними. И вон та... та в облаках... Там находится то, что похуже даже самого фон Карштайна.
— Называй вещи своими именами, ты, жирный трус, — насмешливо бросил ему Шиндт. — Ты же, как и все остальные, слышал, что говорил вампир. Это Рука Нагаша.
Лес умолк. Стихли даже жужжание насекомых и шелест листьев.
Жрец-зигмарит, который лежал на коленях у Элспет, не приходя в сознание, вдруг закричал голосом, словно доносившимся издалека.
— Рука... — мычал он. — Начинается... Это свяжет... пески... тройки... луна... кровь и огонь... мертвые боги...
— Тише, тише, — прошептала сестра Элспет, бросая на Шиндта яростные взгляды. Она положила руку на лоб старика. — Постарайся не двигаться. Успокойся.
В лесу раздался вопль, похожий на кудахтанье. Мордекол почувствовал, как на лбу выступил пот. Такой звук не мог вырваться из горла человека.
В желудке снова заурчало. На сей раз он с досады даже ткнул себя в живот, только муки голода от этого не прекратились.
Пока костяная тюрьма тряслась по кривым лесным дорожкам, Мордекол со сдержанным восхищением смотрел, как Шиндт занимался делом. Жрец- плут будто во сне склонился сначала к Ольфу, потом к Бурому, а звон металла затерялся в грохоте колес повозки. Бурый просиял, когда понял, что ловкие руки Шиндта избавили его от оков, и только усилиями четырех пар свирепо уставившихся на него глаз удалось убедить его сидеть смирно и не пытаться тут же сбежать. Шиндт что-то прошептал на ухо друиду, и избитое лицо Бурого неспешно расплылось в простодушной улыбке.
На этом Шиндт не стал останавливаться. Снова зажав свою находку между пальцев ноги, он вытянулся как только мог и вставил острие пера в замок обвивших лодыжки Блазе оков. Покачивая пальцами туда-сюда, он даже высунул изо рта кончик языка от натуги. Мордекол поймал себя на том, что на сей раз надеется, что вор-ранальдит преуспеет.
И он не разочаровался. Хотя Шиндт весь вспотел и крепко-прекрепко стиснул зубы, его усилия в конце концов были вознаграждены тихим щелчком.
— Разве не очевидно то, что разницы никакой нет? — уныло вопросила сидевшая в дальней части повозки бретоннская леди. — Мы все уже мертвы.
— Ерунда. Мы еще увидим, как вы, живая и здоровая, выберетесь отсюда, — заявил Ольф.
— Нет, не увидите, — тихонько рассмеялась она, и голос ее напоминал разрезающий шелк нож.
Мордекол же вопреки всему надеялся на рассвет, хотя бы один-единственный лучик солнца, который даст им надежду.
В глубине сердца он знал, что тому не бывать.
С каждым часом лес по обе стороны от дороги становился все гуще и гуще. Тюрьму иногда освещал луч света Моррслиб да мягкое сияние эльфийской принцессы. Все молчали, лишь изредка раздавался стон или бормотал лежавший на коленях у Элспет старик. Кто-то из пленников побледнел от потери крови, по запаху Мордеколу было ясно, что некоторые раны уже совсем плохи.
Повозка наехала колесом на какой-то особенно большой корень и содрогнулась. Откуда-то сзади из трупяной подстилки выпала оторванная нога и подкатилась к Мордеколу. Юный жрец резко выпрямился, когда одна из скрюченных теней, следовавших за ними уже на протяжении нескольких миль, ринулась вперед и схватила добычу. Бледный падальщик, в котором было слишком мало плоти и слишком много шкуры, искоса взглянул на него поверх своего трофея, перед тем как вновь раствориться во мраке. Выражение лица существа было совсем обезумевшим и опустившимся, но за тупой ухмылкой окровавленного рта удавалось разглядеть что-то без сомнения человеческое.
— Упыри... — пробормотал жрец.
Орден Мордекола питал особую ненависть к трупоедам. Кормящиеся плотью мертвецов каннибалы регулярно совершали набеги на те крипты и кладбища, которые не были освящены во имя бога смерти. Молодой жрец повидал немало таких существ и даже сам прикончил нескольких в святых местах. Впрочем, здешние твари были даже более истощенные и отвратительные, чем обычно. Противоестественная тьма, которая высасывала из Сильвании жизнь, заставляла людей бежать из провинции или же губила их, что заодно лишило пропитания прихвостней вампиров.
Тут и там на обочине попадались лоскуты тряпья и ржавый металлолом доспехов — останки бродивших по этим тропам наемников и авантюристов. В легендах говорилось, что порой, заблудившись и изголодавшись, они обретали новые жизни в обличии каннибалов.
Мордекол смотрел на большой узел, валявшийся примерно посреди тракта, а Шиндт тем временем просунул ладонь меж костей тюрьмы. Стремительный, словно змея, он схватился за рукоять меча и выдернул его из ножен. Костяные прутья гигантской клетки завибрировали, будто возмущенные этим резким движением. Одним плавным жестом Шиндт бросил меч Люпио Блазе и снова по-прежнему сложил руки и скорчился. С похвальным проворством тилийский рыцарь поймал меч и вонзил в ближайший труп так, что в тени от его колена торчала лишь рукоять.
Движение привлекло того варгейста, которого потрепал орел эльфийской принцессы, и он спикировал вниз, пролетел вдоль лесной дороги и уселся сверху тюрьмы. Громадная тварь скребла когтями, на красной костяной маске свирепо горели глаза-бусины. Кровавая слюна капала на узников, только никто из них не был так безрассуден, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с жутким существом. В конце концов варгейст унесся прочь, пронзительно клекоча что-то крылатому дьяволу, который висел вверх ногами на дереве впереди.
— Удачно так схватил, — слегка дрожащим голосом похвалил Мордекол.
— Ловкие пальцы, — отвечал Шиндт.
РУИНЫ МУДРЕЦА, ГОЛОДНЫЙ ЛЕС
Вьющаяся по лесу дорога стала шире и вывела их на просторную поляну, окруженную дубами. Под тусклым зеленым светом Моррслиб древние деревья отбрасывали причудливые тени, надломленные ветви чуть покачивались. Мордекол вытянул шею, чтобы разглядеть, что же там, впереди, за громадным Ольфом, и увидел в отдалении на вершине невысокого холма какие-то руины.
— Клинок Морра! — еле слышно пробормотал он. — Прибыли.
Ехавший во главе процессии Маннфред фон Карштайн издал ликующий клич, сорвал с головы Корону и приторочил к луке седла. Конь-скелет помчался галопом, стук копыт неестественно громко прозвучал в приевшейся тиши лесов.
Расположенная впереди башня оказалась многоярусным нагромождением полуразрушенных стен и осыпавшихся минаретов. По ее замшелому камню ползли черные пульсирующие усики, которые не имели ничего общего с природной растительностью. Вдоль стен выстроились облаченные на манер жрецов каменные скелеты, сжимавшие в каждой руке розу и стилизованную косу. Когда закованные в латы зомби подтащили клеть поближе, Мордекол смог разглядеть останки трупа, свисавшего с верхних этажей разрушенной башни. Шею его туго обхватила толстая петля из разорванного бархата.
Со звучным цокотом копыт вампир добрался до башни, спешился и исчез среди руин. Когда фон Карштайн загромыхал по каменным ступеням вниз по лестнице, целая туча встревоженных летучих мышей оторвалась от болтавшегося на высоте мертвеца, и стало видно, что покойный был некогда облачен в черную жреческую рясу. Вместо лица у трупа белела голая кость, однако в глазницы глубоко вставили монеты — жертвоприношение в надежде на должную загробную жизнь.
— Галакрист, — простонал Мордекол. — Значит, это правда. Фолиант был похоронен здесь.
— По крайней мере один из них, — насмешливо проговорила бретоннка. — Сдается мне, ему нужно еще три.
— Откуда же тебе столько известно обо всем этом, моя госпожа? — нахмурившись, спросил Ольф.
— Ты путаешь госпожу и ее посланницу, — заметила бретоннка. Глаза ее из-под капюшона светились насмешливым презрением. — И даже в таком случае не спрашивал бы лишнего.
— Шиндт, смотри, — тихонько воскликнул Блазе. — Шлем.
Среди разбросанных по поляне обломков лежал скелет и, в самом деле, рядом с ним — помятый бронзовый шлем. Тюрьма катилась дальше, и Мордекол понял, что они проедут совсем близко.
Шиндт подался вперед, прижавшись плечом к костяным прутьям. Когда шлем оказался на расстоянии вытянутой руки, он выпростал бледную конечность, чтобы его схватить.
Зазубренные костяные перекладины с треском сомкнулись и отсекли ловкачу руку, фонтаном хлынула кровь.
В тюрьме воцарился сумасшедший дом. Шиндт оглушительно завопил и попытался зажать обрубок, из которого прямо на колени Ольфу хлестала кровь. Огромный приверженец Ульрика с ревом поднялся на ноги, стряхнув с себя уже открытые кандалы, и ринулся вперед — просунуть плечо в брешь между прутьями. Бурый вскочил, чтобы вклиниться в образовавшийся проем, и попытался раздвинуть его как можно шире. Блазе выхватил подобранный меч из трупных ножен, бормоча молитвы Мирмидии и пытаясь избавиться от оков.
Тюремщики-варгейсты пронзительно заверещали, завертели своими странными нескладными головами. Хлопнули крылья, поднимая тварей в воздух, из-под полога леса вприпрыжку выскочила стая упырей-трупоедов. Поляну залил красноватый свет: это низкие грозовые тучи сгустились в кружащий вихрь вокруг реликвария с Рукой Нагаша. Спуская паланкин к пленникам, призрачные стражи Машины Смерти издавали душераздирающие вопли. Мордекол ощущал, как по мере приближения мерзкой реликвии кожа у него будто натягивалась и волосы вставали дыбом.
— Вылезайте отсюда! — крикнул Ольф, его широкая физиономия сделалась густо-красной от стараний удержать прутья клети врозь.
У него над головой по зазубренным костяным перекладинам потекла кровь с ног друида, и Бурый тихо застонал, сражаясь с нечестивой силой магии клети. Мордекол рванул вперед, но он ослабел от голода, к тому же кандалы по-прежнему сковывали его движения. Варгейсты уже оказались почти что над ними, вурдалаки с разинутыми ртами и протянутыми руками подбежали совсем близко.
— Зигмар Унбероген! — воскликнул лежавший среди трупов старый жрец-зигмарит.
Он встал во весь рост сбоку от Элспет и обрушил свой железный панцирь на уже поврежденные оковы Блазе. От удара звенья цепи разлетелись во все стороны. Сердце Мордекола возликовало, когда он понял, что воин-жрец был самим Фолькмаром Мрачным, Верховным Теогонистом и главой культа Зигмара. Но, вместо того чтобы попытаться покончить с собравшейся вокруг нежитью, старый жрец обнажил зубы в первобытном рыке и принялся крушить видавшим виды панцирем головы одного тянувшего руки вурдалака за другим.
Спускавшийся вниз с жутким визгом безликий варгейст попытался нанести когтями удар по Блазе. Но схватил только воздух, ибо тилиец пригнулся и внезапно нырнул головой вперед в проем меж прутьями темницы. Рыцарь удачно приземлился, кувыркнувшись в сторону и быстро вскочив на ноги, чтобы пырнуть острием краденого меча напрыгнувшего на него вурдалака. Широким взмахом руки он стряхнул трупоподобное создание с оружия прямо под нос пикировавшему варгейсту. Удар сшиб монстра с небес шквалом кожистой плоти.
— Шиндт! Помоги! — вскрикнул Мордекол, призывая жреца-ранальдита взмахами оков.
Цепкие руки сквозь прутья тянулись схватить за рясу жреца Морра, чтобы подтащить к решетке. Представив, как мерзкие нечистые зубы впиваются в него сзади, юный жрец испытал прилив истинного ужаса. Фолькмар был слишком далеко, чтобы вступиться за него, словно одержимый, он бушевал, топал и кричал в другом конце клети.
Внезапно возникла Элспет и стиснула горло мерзкого каннибала цепью собственных наручников, затянула туго-претуго. Полулежа-полустоя на коленках, матрона уперлась ногой в голову твари. Надавив бедром, она с громким хрустом сломала ей позвоночник.
Шиндт на четвереньках пробирался к Мордеколу, и, если его изувеченная рука ударялась обо что-то или же просто чего-то касалась, с его губ срывался жалобный стон. Когда ловкач неуклюже ковырял кончиком пера в кандалах жреца смерти, из его глаз хлынули слезы. Стараясь по возможности не шевелить руками, Мордекол раздавал пинки самым наглым упырям, грозившим свести труд Шиндта на нет.
Тем временем Фолькмар пытался держать на расстоянии безликого варгейста, в качестве щита прикрываясь разбитым доспехом, но действовал он слишком медленно, ибо был очень плох. Крылатый дьявол ударил его с такой мощью, что он отлетел к прутьям и, сильно стукнувшись о них, упал рядом с Ольфом.
Но даже в этом полубессознательном состоянии у старого воина-жреца хватило сил откатиться влево, вывалиться из клети через проем между ребер и скрючиться на почерневшей траве. Крылатое чудище просунуло меж прутьев остромордую голову и попыталось цапнуть Элспет, которая силилась отползти прочь.
Когда кандалы Мордекола со щелчком открылись, Шиндт даже вскрикнул от облегчения. Юный жрец подхватил тяжелые цепи и, махнув ими в сторону, огрел по изувеченной морде ближайшего варгейста. Тот взвизгнул и отлетел прочь, черным силуэтом с крыльями как у летучей мыши вырисовываясь на фоне красного свечения нисходящего реликвария.
Мордекол краем глаза заметил смертоносный паланкин, зависший над верхушками деревьев. Шиндт прямо перед ним стонал, съежившись. Как ни странно, кровь, толчками лившаяся из его культи, вдруг стала взлетать вверх к жуткому сооружению из железных костей, и с дюжину кровавых ручейков заструились туда же. Тонкие багровые струйки отовсюду с поляны устремились к омерзительному предмету, который опускался среди своей призрачной свиты.
Внимание Мордекола было приковано к Машине Смерти, и он оказался не в силах помешать сильному упырю, который схватил здоровую руку Шиндта и потащил того к решетке по подстилке из трупов. Еще три зловеще ухмылявшихся вурдалака просунули руки и вцепились в ловкача, чтобы подтащить его поближе. Долговязый жрец в агонии взвыл, когда бледные морщинистые твари впились ему в спину и, брызгая кровью, вгрызлись до позвоночника.
В ужасе обретя способность действовать, Мордекол подобрал перо-отмычку Шиндта и лихорадочно вонзил в замочную скважину ножных оков. Ему нужно освободиться, спасти принцессу от несчастной участи Шиндта. Он чувствовал, как перо скользит и изгибается, но оно оказалось достаточно упругим, чтобы не сломаться.
Снаружи клети Блазе что было сил сражался со вторым варгейстом. Тилиец прошмыгнул под нескладным телом, чтобы пронзить твари горло кончиком меча, но та сумела вышибить оружие из рук рыцаря размашистым ударом тыльной стороны лапы и изо всех сил впилась в плечо Блазе, ломая зубы о разукрашенную броню.
Мордекол заставил себя сосредоточиться на ножных кандалах, а ступни его хлюпали и скользили в трупной жиже. Совсем рядом с ним Элспет пыталась отогнать от эльфийской принцессы упырей, стремившихся сцапать ту. Она схватила череп и колошматила им по рукам и головам нежити, но их было слишком много.
Одному вурдалаку все-таки удалось зацепиться за тунику эльфийки и сильно потянуть на себя, но его тут же разорвала на кусочки вспышка ослепительно-чистого света, которая на миг лишила Мордекола зрения. Какое-то эльфийское заклятье, наверное, хотя на самом-то деле какая разница? Шанс есть шанс.
Получив кратковременную передышку, юный жрец почувствовал, как щелкнул и открылся замок оков. Он издал победоносный клич, который потонул в визгливых воплях спасавшихся бегством упырей.
Жрец Морра, спотыкаясь, заковылял через клеть, наткнулся на Ольфа и вместе с ним выкатился на траву. Он чувствовал запах застарелого пота жреца Ульрика и его несвежее дыхание. Сверху донесся отчаянный вопль Бурого: прутья костяной клети внезапно вернулись на место, и, чтобы они его не укусили, друиду пришлось шлепнуться вниз, в мельницу окровавленных конечностей.
Когда Мордекол отцепился от Ольфа и встал на четвереньки, зрение начало проясняться. Упыри удрали, напуганные слепящей вспышкой. Неподалеку Фолькмар шатающейся походкой приближался к варгейсту, который поборол Блазе. Подхватив оковы обеими руками, он использовал их наподобие цепного хлыста и с криком гнева и отчаяния ударил раз и еще раз крылатое чудовище по спине.
Монстр яростно бросился на него, когтистая лапа рассекла Фолькмару живот до самой груди. Старика отшвырнуло назад с раной от пупка до грудины. Задыхаясь, Мордекол ринулся на помощь, на ходу отрывая от мантии рукав, и перевязал рану как мог. Изнутри клети благородная бретоннка выкрикнула какую-то фразу, и рана Теогониста на глазах затянулась в мерцании багряного света.
— Благодарю! — выпалил Мордекол.
Заточенная в клети аристократка сделала книксен, на ее губах играла странно-издевательская ухмылка.
Ольф бросился на крылатого дьявола, которого Блазе пытался порубить мечом. Ульриканец, как заправский борец, схватил дергавшуюся тварь за шею.
Мордекол увидел, что ему представился шанс. Сжав в руке зазубренную расщепленную кость, он ринулся вперед и глубоко вонзил импровизированное оружие в сердце монстра. Взвизгнув от боли, враг захлопал крыльями и бросился наутек. Ольфа швырнуло наземь. Чудище зашаталось, отчаянно закричало почти человеческим голосом и рухнуло.
С искаженным гримасой лицом Бурый подхватил упавшую ветвь и кинулся к безликому варгейсту, слепо метавшемуся у клети. И в тот миг, когда друид уже был готов вонзить острие импровизированного кола в спину твари, из клети вдруг высунулась бледная рука и с сухим щелчком перехватила его.
Над поляной раздался утробный хохот, и, слушая его, Мордекол понял: все кончено, они проиграли.
— Моргиана, дорогая, — проговорил Маннфред, подъезжая ближе на своем жеребце — живом мертвеце. В руках он держал большую, обитую человечьей кожей книгу заклинаний, до сих пор покрытую толстым слоем пыли, — отчего бы тебе не присоединиться к ликованию? Ты вполне это заслужила, поддерживая мое последнее предприятие, пусть и не совсем удачно. В старике все еще осталось довольно жизни для моих целей. И — мое почтение за то, что так долго делила кров с этими религиозными глупцами в столь... как бы получше выразиться... — вампир смаковал собственное остроумие, точно хорошее вино, — положении.
Фон Карштайн взмахнул рукой. Ребра костяной клети со скрипом и скрежетом раздвинулись, оковы бретоннки упали на подстилку из трупов. Она проворно выскочила из тюрьмы и, быстрым плавным движением оказавшись возле Бурого, жадно впилась в шею друида. Тот закричал, забился, но Моргиана держала его крепко, и глаза ее расширились от нечистого наслаждения. Друид еще мгновение продолжал бороться, затем дернулся и затих.
Бретоннка достала из складок изодранного пышного наряда шелковый платочек и промокнула кровь, стекавшую с губ, улыбаясь при этом Мордеколу, словно хищная кошка. Юный жрец заметил среди ее чудных белоснежных зубов удлиненные клыки. Она приложила к губам палец, в ее глазах плясали багровые искры. Внезапно Мордеколу припомнились истории о телепатической связи между вампиром и его сородичами, и он понял, что она, скорее всего, все это время доносила фон Карштайну об их планах.
Послышался цокот копыт — Маннфред подъехал ближе; к ним опустился его проклятый паланкин. Когда эта нечисть оказалась рядом, у Мордекола даже кожа скукожилась от омерзения. На него навалилась жуткая усталость. Возле него споткнулся и упал Ольф, уставившись на красноватое сияние нечестивого реликвария остекленевшими глазами.
— Благородная попытка, о мои заблуждающиеся друзья, — произнес вампир. — Но даже близко недостаточная.
Последнее, что видел Мордекол перед тем, как красное свечение поглотило его сознание, — Маннфред, поглаживавший пыльный фолиант, который он покачивал в руках, словно младенца, и тихо посмеивавшийся себе под нос.
— Нагаш... восстанет...