ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОЙ ДОЧЕРИ

Едва Ульрика въехала в Нульн через Западные ворота, в лицо ей пахнуло едким, обжигающим глаза дымом.

Дымом от горящего женского тела.

– Пиявка! – выкрикнула какая-то лавочница.

– Порази ее Зигмар! – рявкнул литейщик.

– Жги тварь! – заорал мальчишка-подмастерье и бросил камень, попав той, кого жгли, в лицо.

Из-под широкополой шляпы Ульрика взглянула на несчастную, корчащуюся и визжащую на костре посреди изрезанной колеями площади, опасаясь увидеть одну из своих сестер. Но нет, жертва не была вампиром. Ульрика слышала, как неистово колотится по ту сторону улицы сердце девчонки, которой всего-то не повезло родиться с черными волосами и бледной кожей.

– Да послужит это предостережением всем кровососам, желающим войти в город Магнуса Праведного! – крикнул собравшимся вокруг костра зевакам охотник на ведьм, вращая безумными глазами. – Так вас встретят здесь! Такая участь ждет и вас!

Ох как тянуло Ульрику оскалить клыки – просто чтобы полюбоваться на его лицо, но она только пришпорила лошадь и, опустив голову, поехала дальше, огибая толпу. Ни к чему сейчас нарываться на неприятности. Их и без того много. Слишком много.

Пять недель, пока поздняя весна сменялась удушливо-жарким летом, Ульрика скакала из Прааги в Нульн, загоняя лошадей и не жалея золота в попытке обогнать судьбу, которая, по словам шпиона фон Карштайна, Штефана фон Кёльна, ожидала графиню Габриеллу фон Нахтхафен, госпожу Ульрики, но, еще покидая Кислев и пересекая границу Империи, понимала, что опоздала. В каждом городе, каждом поселке по пути на юг она видела одно и то же – в Вурцене сжигали и четвертовали вампиров; в Куселе маленькая умершая девочка, по слухам, стала причиной зомби-эпидемии; в Талабхейме разоблачили культ поклонников вампирической богини – и члены его повешены, по пятьдесят за раз; в Вуртбаде обезглавили жену мэра – пока сам мэр, рыдая, расцарапывал болячки на шее. Повсюду толпы охотников на ведьм и охотников на вампиров сжигали девушек, дома и целые семьи по малейшему слуху о неестественном голоде.

Об этом и предупреждал Ульрику Штефан – о массовом разоблачении ламийского сестринства, организованном его сильванскими хозяевами, чтобы поднять волну истерии и швырнуть Империю в пучину хаоса – и тем подготовить ее к сильванскому вторжению. Замысел, похоже, работал. В каждом городе, на каждом постоялом дворе Ульрика слышала перешептывания о столкновениях и пожарах: Карробург в огне, Курт Хельборг и его рейксгвардия отправлены подавлять бунты в Мидденхейме, река Авер налилась кровью от Зауэрапфеля до Штрайссена. Ходили даже слухи, что сам император Карл-Франц обращен в вампира – и собирается теперь воевать против курфюрстов.

Для Ульрики недели пути обернулись агонией неведения. Застанет ли она Габриеллу, когда наконец вернется в Нульн? Или сильванские шпионы, чья первая попытка убить и разоблачить графиню провалилась, все-таки добились успеха? Штефан говорил об «обезглавливающем ударе». Неужели Ульрика найдет Габриеллу, Гермиону и Фамке без голов? Что, если ламийское сестринство в Нульне уже лишилось лидеров?

В довершение пытки большую часть пути Ульрика почти ползла. Фанатики с факелами кишмя кишели в больших и малых городах, дороги между которыми патрулировались ополченцами, останавливающими всякого, путешествующего ночью в одиночестве. Ульрика с сожалением бросила экипаж, который ей дала Галина, у блокпоста к северу от Аверхейма, после чего скорость ее упала вдвое: в закрытой карете она могла ехать и днем и ночью, а верхом получалось передвигаться только в темноте, да и то с опаской.

Последний день оказался самым сумасшедшим – рассвет застал вампира всего в двух часах от Нульна, но ей пришлось остановиться. День она провела, втиснувшись в тесный погреб недавно спаленной лачуги на окраине Штирвудского леса, мучаясь бессонницей от страха: ведь Габриелла, возможно, в этот момент умирала, а тирания солнца не пускала Ульрику к ней. Едва просачивающийся в щели рассохшейся крышки погреба свет померк, вампир выскочила наружу и яростно погнала лошадь, чтобы добраться до Нульна, прежде чем наступит полная тьма и закроются городские ворота.

Однако теперь, прибыв на место, Ульрика понятия не имела, куда идти. Она знала, что леди Гермиона, начальница Габриеллы в ламийском сестринстве, передала ей управление домом терпимости, где проще всего собирать нашептанные в подушку секреты – топливо для нескончаемых политических интриг ламий. К сожалению, Гермиона закрыла старый бордель, «Серебряную лилию», когда охотники на ведьм обнаружили, что его «мадам» – вампир, а в новом Ульрика никогда не была. Она понятия не имела, где он. Не знала даже его названия. Ясно только одно – расположен он вовсе не на месте прежнего... если вообще существует.

Ульрика тихонько зарычала. Если она опоздала, то устроит здесь настоящую бойню. Выяснит, кто убил Габриеллу, и выследит их хоть на краю света. Они сторицей заплатят за...

Она усилием воли подавила нарастающий гнев. Ни к чему точить когти, не зная наверняка, что графиня мертва. Сначала надо найти новый дом. Но как? Не искать же наугад. Нульн – крупный город, борделей в нем много. Нужно у кого-то спросить.

Ульрика окинула взглядом толчею на Гандельштрассе. В этот час лавочники и банкиры запирают магазины и конторы и отправляются по домам, а кабатчики, газетчики и шлюхи распахивают двери, выставляя на обозрение свои товары. Стряпчих и счетоводов из судов и контор теснят к краям улиц потоки подмастерьев и студентов, выплеснувшиеся из мастерских, цехов и колледжей. Вопят на углах уличные ораторы, предрекая всем гибель и разорение, а продавцы оберегов предлагают прохожим чесночные гирлянды, ведьмин корень и амулеты, содержащие, по их уверениям – вряд ли, впрочем, заслуживающим доверия, – щепки с рукояти молота самого Зигмара, защищающие владельца от хищных кровососущих злодеев.

Кто из окружающих может знать бордель Габриеллы? И, что гораздо важнее, у кого можно спросить о нем без опаски? Ламийский дом наверняка заведение неброское, высококлассное, простолюдинам ходить туда не по карману, поскольку открываются такие заведения, чтобы выведывать секреты у богатых и влиятельных, – однако не станешь же спрашивать аристократа, где он мочит свой фитиль: он лишь возмущенно отречется, да еще и, чего доброго, кликнет стражу. Пожалуй, лучше всего осведомиться у конкурентов.

Ульрика повернула лошадь к югу, в район порта, к тавернам посомнительнее, торгующих пороком пооткровеннее. В проулке возле заведения под названием «Слепая свинья» она нашла искомое и спешилась.

– Привет, красавчик, – поприветствовала ее неторопливо вышедшая из тени довольно потасканная, но пытающаяся молодиться женщина. – Не хочешь... – Она разглядела Ульрику и разом осеклась, нахмурилась – и голос ее утратил все знойное очарование. – Ты чей-то селезень? Я на этом поле не играю.

Ульрика продемонстрировала шлюхе крону.

– Я тоже, фройляйн. Просто ищу место, о котором вы могли слышать. – Она протянула монету: – Это за то, что вы выслушаете вопрос. Ответите – получите такую же.

Глаза женщины расширились при виде золота, взгляд ее заметался по сторонам, сердце бешено заколотилось. Она схватила крону и сунула ее в вырез корсажа.

– Валяй, спрашивай.

Ульрика ощутила за спиной еще один сердечный огонек: кто-то осторожно обходил ее лошадь, терпеливо ждущую у входа в проулок. Она подняла вторую монету, точно так же, как первую, но другая рука ее, словно небрежно, легла на эфес рапиры.

– Здесь было такое место – «Серебряная лилия». Моя сестра там работала. Я слышала, когда дом закрылся, много девочек перешли в другой, новый, только не знаю ни как он называется, ни где он.

– Сестра, а? Тож кислевитка, как ты? Звать-то ее как? – поинтересовалась шлюха.

– А вам-то что? Вы знаете то заведение или нет?

– Проблемы, Милли? – раздался за спиной Ульрики грубый голос. Пахнуло пивом и сосисками.

Проститутка ухмыльнулась.

– Да не, просто любопытный селезень задает вопросы, Гюнтер. И карлы, кста, у нее в карманах звенят.

– Неужто? – хмыкнул Гюнтер, и Ульрика услышала скрип кожаной перчатки: рука сутенера сжала оружие.

Девушка выхватила рапиру, взмахнула ею, не оглядываясь, и через долю секунды холодная сталь прижалась к громко пульсирующей на шее Гюнтера вене. Другой рукой Ульрика швырнула монету в лицо шлюхи и, прежде чем та очухалась, приставила к ее горлу кинжал.

Гюнтер уронил дубинку, и Ульрика все-таки бросила на него взгляд. Мужик оказался высоким, широкоплечим, но каким-то замызганным, дряблым, с носом пьянчуги и гнилыми зубами, к тому же косящим – из-за попыток разглядеть клинок под своим подбородком.

– Помилуй, краля, – проскулил он. По его грязной шее медленно струилась кровь. – Помилуй.

– Мы не собирались тебя душить, че сло! – взвыла Милли. Кровь текла и по ее лицу.

Ульрика облизнулась. Их страх пьянил, запах крови кружил голову... но сейчас не время. Ей нужно найти Габриеллу.

– Ну конечно, нет. Да и не вышло бы, как ни старайтесь. Но я не затаю на вас зла, если ответите на мой вопрос. И даже разрешу оставить себе карлов.

Милли сглотнула, глаза ее стали похожи на блюдца.

– Че... че ты еще хошь знать?

– Название борделя, в который перешли девочки из «Серебряной лилии».

– «Чаша Каронны», – прошептал Гюнтер. – Заведение мадам дю Вильморен. На Мандредштрассе.

В груди Ульрики шевельнулась надежда. Неужели нашла? Да, наверняка! Она отвела рапиру и кинжал и вытерла клинки об одежду потаскухи и ее сутенера.

– Ну вот, – сказала она, когда они с облегчением привалились к стене ближайшего здания и сползли по ней на мостовую. – Видите, как выгодна вежливость?

Наклонившись, она подобрала дубинку Гюнтера – крепкую, дубовую, с окованным железом рабочим концом. Так и тянуло переломить ее пополам голыми руками, просто чтобы еще разок напугать их, но истории о таких фокусах быстро долетают до охотников на ведьм. Так что Ульрика сунула оружие Гюнтеру, вскочила на лошадь и поскакала в сторону Мандредштрассе.

Ожидая ответа на звонок в дверь «Чаши Каронны», Ульрика как могла расчесала пятерней свои коротко стриженные белые волосы и попыталась отряхнуть покрытый коркой грязи дорожный костюм. Жаль, что у нее не было времени переодеться. Из парадной двери солидного особняка выходили и садились в свои экипажи мужчины, наряженные по последней придворной моде – и, конечно, безукоризненно чистые. Девушка же, напротив, выглядела так, словно спала в стогах и на погостах... как, собственно, и делала.

Дверь наконец распахнулась, явив улыбающуюся пышную женщину средних лет с роскошными темно-рыжими волосами, убранными в высокую прическу.

– Добро пожаловать в «Чашу Каронны», госпо... – Улыбка ее исчезла. – Мы обслуживаем только кавалеров, мадам, – сказала она с резким бретоннским акцентом. – А вы определенно не кавалер.

– Я здесь не для этого, – ответила Ульрика. – Мне нужно поговорить с хозяйкой. Срочно.

Женщина попыталась закрыть дверь.

– Ее нет дома. Прощайте.

Ульрика выставила руку и удержала створку, хотя женщина толкала ее изо всех сил.

– Подождите. Выслушайте меня. Я ее...

Женщина обернулась через плечо.

– Хюгель! Лемарн!

Сквозь щель приоткрытой двери Ульрика увидела две выступившие из тени горы в строгих одеждах. Горы поигрывали кулаками.

– Леди, пожалуйста! – взмолилась она. – Я ее родственница. Ее, э, кровная родня. Я ищу ту, что когда-то звалась графиней Габриеллой.

Женщина замерла, услышав произнесенное имя, потом оглянулась, словно советуясь с кем-то, кивнула, жестом отослала вышибал и открыла дверь.

– Входите. Быстро.

Ульрика облегченно вздохнула, проскользнула в богатый вестибюль и скинула плащ.

– Спасибо. Моя лошадь на улице. Не могли бы вы...

Она застыла, обнаружив, что в живот ее смотрит серебряный кинжал, который сжимает юная бледная красавица в скромном сером платье, прятавшаяся, очевидно, за дверью. У нее были черные волосы, зеленые глаза – и не было пульса.

– Не двигайтесь, сестра.

– Что... что это? – выдавила Ульрика. – Кто вы?

– Мадам просила, – сообщила рыжеволосая, – чтобы всякого, назвавшего себя ее «родней», сажали под замок, пока она не освободится, чтобы поговорить с гостем. Снимите, пожалуйста, пояс.

– Но я же не желаю ей зла. Она меня знает. Я ее...

– Если вы пойдете со мной, – произнесла зеленоглазая вампирка, – вам дадут возможность объясниться.

Ульрика здраво оценила свои шансы. Возможно, она сумела бы разоружить ламию, но у охранников тоже имелись серебряные клинки. Вздохнув, она расстегнула пояс. Наверное, в нынешних условиях предосторожности Габриеллы не лишние. Откуда ей знать, кто захочет войти в эту дверь?

– Но графиня жива? – только и спросила она. – Это вы, по крайней мере, можете мне сказать?

Рыжеволосая женщина подхватила рапиру и кинжал, и тут в дверь постучали. Она торопливо сунула оружие в гардеробную и повернулась к ламии.

– Пожалуйста, госпожа, уведите ее. У нас клиенты.

Красавица кивнула Ульрике на боковую дверь, и та без возражений пошла – в сопровождении громил. Разрушение предприятия Габриеллы не входило в планы вернувшейся блудной дочери. Это вряд ли произвело бы приятное впечатление.

Поднявшись по темной лестнице, ламия остановилась и, прежде чем повернуть ручку, сделала трудноуловимый жест. За дверью тянулся устланный коврами и освещенный горящими в канделябрах свечами коридор с чередой дверей по обе стороны. С нижних этажей долетали приглушенный смех, отзвуки любовной возни и песен, но здесь стояла могильная тишина. Девушка провела гостью к двери за углом, открыла ее и придержала створку. На пороге Ульрика замешкалась, поскольку под деревянными панелями выглядящей совершенно обычной двери скрывалась толстая железная пластина.

– Так приятно оказаться дома, – вздохнула она наконец и шагнула в комнату, позволив ламии запереть себя.

Ульрика сидела в маленьком, лишенном окон и основательно защищенном помещении. Она чувствовала силу чар и краем глаза видела их мерцание. Здесь стояли только кровать и стул. Ни лампы, ни свечи, ни воды, чтобы умыться. На нехватку света Ульрика не жаловалась. Она достаточно хорошо видела и так, но освежиться с дороги не возражала бы.

Она бросила плащ и шляпу на стул, улеглась на кровать, расстегнула камзол, готовясь к долгому ожиданию, но не успела и взбить подушку, как услышала снаружи торопливые шаги и знакомый сердитый голос:

– Кислевитка? С короткими волосами? Глупая девчонка! Ты заперла дочь мадам дю Вильморен! Выпусти ее!

Ульрика вскочила и шагнула к двери.

– Фамке! Я здесь!

Под лязг замка и скороговорку извинений дверь распахнулась. В коридоре стояла Фамке, как всегда изящная и прекрасная, с подобными золотистой вуали светло-медовыми волосами, за которыми сияли встревоженные голубые глаза.

– Ульрика! Это вы!

Они упали в объятья друг друга и застыли на долгую минуту, потом каждая со смехом отступила на шаг. Фамке была в своей любимой домашней одежде – катайском темно-зеленом халате и тапочках в тон, и хотя внешне она ничуть не состарилась, такой усталости и отягощенности земными заботами в ее глазах Ульрика никогда прежде не видела.

Конечно, кое в чем изменилась и Ульрика.

– Ваши волосы! – воскликнула Фамке, потянувшись к ним. – Они совсем белые! Что случилось?

– Я... я точно не знаю. Я упала в реку. И память... – Она хихикнула. – Кажется, я потеряла ее вместе с цветом волос.

Фамке поежилась и взяла ее за руку.

– Сестра, мы боялись, что вы погибли. Я... я не думала, что вы когда-нибудь вернетесь.

Ульрика в замешательстве потупилась.

– Я тоже боялась за вас. Всю дорогу, от самого Кислева, я слышала, что сестер выявляют и убивают. Я считала, что найду вас с графиней...

– Она жива, – выпалила Фамке. – Не бойтесь. Хотя беспокоиться стоило. Здесь стало ужасно. Стригои и убийцы – только начало. – Она взглянула Ульрике в глаза. – Это война. Война с сильванцами.

Ульрика кивнула.

– Я знаю. Я дралась с одним из их агентов в Прааге. И вернулась, чтобы предупредить вас. Мне сказали, что Нульн станет местом «обезглавливающего удара», и я боялась, что вас, и графиню, и леди Гермиону...

– Не нас, – сказала Фамке. – Цель – не мы. По крайней мере, не главная.

– Кто тогда? – спросила Ульрика.

– Карл-Франц. Император едет в Нульн, и сильванцы собираются убить его здесь.

ЛАМИЯ ВЫПУСКАЕТ КОГТИ

Ульрика уставилась на Фамке.

– Император? Они собираются убить императора? Вы... уверены?

Фамке пожала плечами.

– Наша госпожа, похоже, уверена.

Ульрика, ошеломленная, присела на кровать.

– Когда Штефан... когда мне сказали, что сильванцы собираются создать империю, я решила, что они хотят украсть нашу, а не...

Фамке села рядом.

– Они хотят получить Империю людей. Графиня Габриелла говорит, что ламии послужили им козлом отпущения. Пока люди будут рвать друг дружку в поисках тайных вампиров, сильванцы нападут извне. Армия мертвых...

– Безумие! – воскликнула Ульрика. – Не может такого быть! Надо что-то делать!

– Мы делаем, – вздохнула Фамке. – Мы, сестринство. Все уцелевшие, улизнувшие от охоты на ведьм ламии собираются здесь, в Нульне, чтобы сразиться с врагом и остановить убийство. Грядет война.

– Сестра, – сказала от двери темноволосая ламия, – вы уверены, что ей следует сообщать все это?

Фамке резко повернулась к ней.

– Конечно. Это же Ульрика. Возвращайтесь на пост, Астрид. Теперь я позабочусь о ней.

Ламия помедлила, но все-таки сделала реверанс и удалилась.

Ульрика даже не заметила ее ухода. Она вся горела от внезапно вспыхнувшего возбуждения.

– Война! Да! Вот зачем я вернулась. Мы должны дать отпор! Где графиня? Проводите меня к ней.

Фамке замешкалась.

– Они... они еще сердятся на вас, сестра. Графиня называет вас клятвопреступницей, а моя госпожа требует вашу голову.

– Я заслужила их гнев, – сказала Ульрика. – Я... я сделала глупость. Но я снова поклянусь им и докажу свою верность в бою. Не отошлют же они добровольца?

– Надеюсь, нет. – Фамке стиснула ее руку. – Пойдемте, они на совете. Я провожу вас.

Ульрика встала – и пошатнулась.

– Извините, Фамке, а нельзя ли сперва немного поесть? Вот уже несколько дней...

Фамке охнула, смущенная.

– Простите, сестра! Это первое, что я должна была вам предложить. Сюда. Мы с моей служанкой проводили время в библиотеке графини Габриеллы.

Подкрепившись кровью служанки, Ульрика следом за Фамке спустилась по потайной винтовой лестнице в глубокий подпол. Казалось, что они идут не только сквозь землю, но и сквозь само время. Стены постепенно менялись – с деревянных на кирпичные, с кирпичных на каменные, становясь все примитивнее с каждым витком; а у самого подножия, где уши терзало эхо капели, а ноздри забивала вонь плесени, ступени выглядели не вырубленными киркой и зубилом, а выточенными когтями и зубами. На стенах туннеля угадывались слабые следы грубых символов, а стенания холодного ветра говорили, что ниже есть еще более глубокие уровни.

– Откуда ламиям столько известно о планах сильванцев? – спросила Ульрика, следуя за Фамке по извилистому проходу. – Вам попался шпион? Или вы перехватили переписку?

Фамке покачала головой.

– Ничего такого мне не известно, впрочем, мне и не все говорят. Но, думаю, это не просто предположение – множество мелочей ведет к единственному выводу. За каждым разоблачением ламии обнаруживают сильванские доносы. И графиня Габриелла полагает, что именно они стоят за решением Карла-Франца покинуть Альтдорф и перебраться в Нульн. Наши шпионы в Сильвании сообщают о войсках немертвых, собирающихся у границы, к тому же в окрестностях Нульна замечены загадочные отряды, передвигающиеся только ночами. – Она посмотрела на Ульрику. – Некоторые сестры не согласны, но большинство считают, что все это говорит о готовящемся нападении на прибывающего в Нульн Карла-Франца, за которым, среди неизбежных беспорядков, последует полномасштабное вторжение из Сильвании.

Ульрика кивнула, размышляя – и тут услышала приглушенной гомон. За очередным поворотом обнаружились распахнутые настежь тяжелые деревянные двери в освещенную факелами пещеру, на противоположном конце которой высились другие двери, еще больше. Первый вход охраняли два вампира в красных мантиях поверх инкрустированных черных доспехов. С обнаженными клинками в руках они заступили дорогу приблизившимся Фамке и Ульрике.

– Назовитесь, сестры, – велела та, что слева.

Ульрика инстинктивно потянулась к рапире и только теперь вспомнила, что оружие так и осталось в гардеробной у входа в бордель. Она даже крякнула от досады. Без клинка она чувствовала себя голой.

Фамке присела в реверансе.

– Сестры, я Фамке, воспитанница леди Гермионы из Нульна, а это Ульрика, воспитанница графини Габриеллы фон Нахтхафен. Мы принесли новости нашим госпожам.

Женщины расступились, пригласив Фамке и Ульрику войти. В вестибюле за ними толпились телохранители и кавалеры-обожатели, как вампиры, так и люди, сидящие на деревянных скамьях в позах настороженной скуки. Глаза Ульрики удивленно расширились. Она увидела бойцов в самых разных мундирах – не только Империи, но и Бретоннии, и Эсталии, и Тилии. И множество женщин – и в нарядах придворных леди, и в балахонах послушниц закрытых монастырей, и в сапогах со шпорами, как у Ульрики... но все они были ламиями.

– Сколько же их здесь? – пробормотала Ульрика, озираясь.

– Больше ста, – ответила Фамке.

Ульрика моргнула. Она-то думала, что во всем мире не наберется столько вампиров.

Когда они подошли к внутренней двери, высокая женщина в сером кивнула им и сухо уронила:

– Сестры.

– Мы несем нашим госпожам новости, – повторила Фамке. – Из Кислева.

Ульрика неуверенно улыбнулась. На самом деле единственной новостью было, похоже, ее возвращение. Обо всем остальном ламии, кажется, и так уже знали.

Женщина снова кивнула и распахнула двери.

Порыв яростных споров обдал проскользнувших в помещение Фамке и Ульрику. Десятки голосов говорили одновременно, сливаясь в гудящий хор, производящий шум наподобие вороньего карканья.

Ульрика вздрогнула, когда Фамке потянула ее налево, по затененному внешнему кольцу огромного зала. Тысячи черепов, взирающих сверху вниз из-под высокой арочной крыши, не оставляли сомнений в первоначальном предназначении помещения – как и нисходящие ярусы, окружавшие почерневший от крови алтарь в центре, и грубые железные клетки, вмурованные во внешние стены. Здесь приносили жертвы, хотя кому именно, богу или демону, Ульрика не знала, поскольку все статуи, выстроившиеся вдоль стен, были разбиты, и определенно совсем недавно.

– Сестринство знало о существовании этих катакомб, когда покупало дом? – шепотом спросила Ульрика у Фамке.

– Именно поэтому его и выбрали, – ответила та, – хотя продавец как раз ничего не подозревал. – Взгляд ее скользнул по алтарю, по начертанным на колоннах символам. – Мы не первые, проливающие кровь в этих залах, это точно.

Ульрика поморщилась, вспомнив кровавые ритуалы поклонников Хаоса, с которыми она сражалась в Прааге, потом постаралась стряхнуть беспокойство. Что бы здесь ни было раньше, теперь это парламент, шумный совет королев ночи, и Фамке права – на каменных скамьях расположилось определенно больше ста ламий.

Но голова Ульрики закружилась не от количества, а от безумного их разнообразия. Ее ограниченный опыт позволял знать, что сестры бывают молодыми и старыми, миловидными и неотесанными, невозмутимыми и свирепыми, но при этом все они выглядели людьми – по крайней мере, большую часть времени. Однако среди собравшихся здесь хотя и было ожидаемо много гордых красавиц и царственных аристократок, но встречались и те, кто, похоже, отбросил все условности цивилизации относительно одеяний и манер, а также те, кто вовсе отказался от человечности.

В первом ряду раскорячилась женщина огровских габаритов, абсолютно нагая, со слипшимся, затвердевшим от крови пучком волос на бритом черепе и спиралями запекшейся сукровицы, украшающими раздутые груди и выпирающий живот. Грациозная чернокожая сильфида со сложенными руками-крыльями летучей мыши восседала на сломанной колонне за последним рядом, наблюдая за заседанием мечущимися красными глазками. Иссохший труп в свадебном платье времен Зигмара лежал неподвижно в стоящем на полу древнем гробу. Ульрика сочла бы покойницу по-настоящему мертвой, если бы у гроба не стояла на коленях скованная дрожащая рабыня, на спине которой парящий стилет вырезал кровавые слова, которые вторая рабыня читала вслух, потом дожидалась, когда раны затянутся, и снова читала уже новые слова, начертанные поверх старых. Девочка лет восьми сидела на спине огромного безглазого и безухого раба; ее рыжие волосы почти подметали пол. По верхнему ярусу прогуливалась фигура столь странная, что Ульрика даже не поняла, принадлежит ли она живому существу. Это могла быть женщина, полностью «упакованная» в тончайшие золотые доспехи, а мог быть и сложный золоченый механизм. Ульрика не видела кожи в местах стыков, не видела глаз за ляпис-лазурными пуговицами, украшающими переднюю часть шлема. И рот у существа был как у куклы чревовещателя – на петлях, клацающий клыками из слоновой кости, с рубиновыми губами – между прочим, из настоящих рубинов.

Но эти странные личности казались всего лишь самыми необычными в спорящей толпе. И без них каждый поворот головы расширял представления Ульрики о ламийском сообществе. Тут присутствовали воинственные ламии в полированных кирасах и ученые ламии в черных мантиях некромантов. Звероподобные ламии, больше похожие на волчиц, чем на женщин, и ламии в плащах и вуалях, угнездившиеся в паутине теней. Ламии в балахонах и головных уборах жриц древней Нехекхары и ламии в мехах и коже, которые выглядели бы очень уместно среди курганских кочевников.

Посреди всего этого Ульрика заметила наконец ламий Нульна: графиню Габриеллу, леди Гермиону, мадам Матильду. Габриелла и Гермиона оделись как обычные богатые и респектабельные аристократки – в зеленовато-голубое и бордовое соответственно, а Матильда, как всегда, облачилась в черное и выглядела так, словно только что вылезла из постели после бурной ночи. Гермиона стояла на покрытом кровавой коростой алтаре. Глаза ее горели, миловидное лицо искажал гнев – она пыталась криком призвать присутствующих к порядку. Габриелла и Матильда, напряженные, в боевой готовности, сидели бок о бок в переднем ряду молча, наблюдая и вслушиваясь.

При виде Габриеллы Ульрика задохнулась от переполнивших ее эмоций и едва не бросилась к ней сломя голову. Однако проталкиваться сквозь толпу ей совсем не хотелось, так что пришлось следовать за Фамке кружным путем.

– Мы не сможем двигаться дальше, пока не искореним предателей в наших рядах! – кричала Гермиона.

– И кто будет искоренять? – спросила мертвенно-бледная карга в высоком воротнике. – Вы? Разве не погибли здесь четыре ваши сестры? Откуда нам знать, что это не вы отправили их на смерть?

– Совет надо назначать! – заявила красавица в простом белом платье. – Мы должны иметь право голоса!

– Сестринство – это иерархия! – выкрикнула рабыня женщины в гробу, прочитав надпись на спине своей товарки. – Править должны старшие!

– Голосование – для слабаков, – прорычала «огриха». – А старшие – дряхлые! Давайте мы этим займемся!

– Отлично, Юсила. – Из задних рядов поднялась женщина в кирасе и уставилась на великаншу, положив руку на меч. Говорила она с эстальским акцентом и выглядела как героиня легенд: статная, гордая, со струящимися черными локонами. – Давайте займемся. Я бы с радостью наконец избавила нас от вашего паскудства.

Толстуха вскочила, потрясая кулаками размером с пушечные ядра; прочие части ее мощного тела раскачивались и подпрыгивали.

– Попробуй, Касилла, и я сверну твой доспех в трубочку вместе с тобой, выскочка и подпевала!

Спутницы Касиллы, четверка воинственных женщин, принялись забрасывать великаншу оскорблениями, другие завопили, пытаясь приструнить их, а третьи заорали, стараясь угомонить вторых.

– Зубы Урсуна, – прошептала Ульрика, когда они с Фамке добрались до дальней стороны круга и начали спускаться к Габриелле. – И давно это продолжается?

– Три недели, – ответила Фамке. – Кто-то прибывает – и все начинается сызнова.

Ульрика покачала головой. Все это напоминало ожесточенные споры Гермионы, Габриеллы и остальных сестер Нульна, когда начались убийства, только в десять раз сильнее. Возможно, оттого-то в каждом городе так мало ламий – окажись их слишком много в одном месте, и они уничтожат друг дружку. Меж тем Касилла и ее бойцы спустились к центру, оказавшись нос к носу – или, точнее, нос к пузу – с гигантским вампиром, а десятки голосов призывали их драться, или сесть и успокоиться, или пойти разобраться на улицу, пока Гермиона стращала всех с алтаря. Покойница в гробу так возбудилась, что ее пишущий кинжал проткнул рабыню до кости.

И вот, когда уже казалось, что собрание вот-вот скатится в полнейшую анархию, ослепительное лунно-белое сияние вспыхнуло прямо над алтарем и оглушительный грохот всколыхнул комнату и сбил Гермиону с ног. Ламии, заслоняя глаза, повскакивали с мест, выставив готовые к бою клинки и когти.

В напряженной тишине послышались мягкие шаги обутых в сандалии ножек. Все головы повернулись на звук, все ошеломленные взгляды застыли на хрупкой темнокожей женщине, выступившей из теней главного входа с торжественной грацией охотящейся кошки. Забранные назад и украшенные бусинами черные волосы не закрывали худощавого лица с резкими чертами, спадая между лопаток тяжелой косой. На вошедшей красовались сандалии с высокой шнуровкой, пурпурная хламида, скрепленная на плече золотой брошью, крупное янтарное ожерелье на шее, браслеты на запястьях – и ничего больше.

Две высокие крепкие женщины с блеклыми глазами норсийских дев-воительниц, в бронзовых шлемах, кирасах и длинных кольчужных юбках, следовали за ней на почтительном расстоянии. Блестящие наконечники их длинных копий размером превосходили руку Ульрики.

Копейщица, шагающая по правую руку от темнокожей госпожи, выступила вперед и под взглядами ламий стукнула оземь тупым концом древка.

– Всем склониться пред Лашмией из Махрака, правительницей Змеиного берега, эмиссаром королевы Серебряного пика, вечносущей богини ночи и крови, Нефераты из Нехекхары.

Столь многословно-тщеславное представление не показалось Ульрике необходимым, поскольку ламии, кажется, узнали женщину, едва оправившись от потрясения, – и принялись со рвением кланяться и делать реверансы.

Лашмия и ее телохранительницы, не глядя по сторонам, спустились к центру комнаты. Гермиона, до сих пор валявшаяся на алтаре, с трудом поднялась, судорожно поклонилась и, спустившись, жестом предложила Лашмии занять почетное место.

Эмиссар сделала вид, что даже не заметила ее. Она поднялась по залитым кровью камням и повернулась к безмолвным зрительницам. Копейщицы-норсийки застыли внизу. Вблизи Ульрика рассмотрела, что Лашмия – уроженка Южных земель: с тяжелыми веками, полными губами, широким приплюснутым носом, прекрасная и ужасающая, как тигрица.

– Ваша королева услышала мольбы о помощи в час вашей нужды, – произнесла Лашмия бархатным голосом на грубом рейкшпиле, – и послала вам подмогу и утешение.

Над скамьями зашелестело благодарное бормотание.

А Лашмия продолжила, перекрывая шепотки:

– Она услышала, что сильванцы рвут вас на части, вгоняют колья в ваши сердца, разыскивают ваши потайные места и предают вас убийственному солнцу.

Вновь загудели, соглашаясь, женские голоса, однако эмиссар не останавливалась. Усмешка кривила ее сочные губы.

– Как же она разочаруется, когда я вынуждена буду рассказать ей, что вы сами рвете друг друга, сами пронзаете друг друга кольями и сами толкаете друг друга под солнце.

Ламии зашипели, зароптали. Некоторые в ярости шагнули вперед.

– Госпожа. – Гермиона снова присела в реверансе. – Мы не набрасываемся друг на друга без повода. Среди нас есть предатели. Как нам продолжать, пока мы не избавимся от них? Каждый наш шаг станет известен врагу!

Лашмия приподняла бровь.

– Вас беспокоят предатели или соперники? – Она кивнула на дверь. – Я больше часа стояла тут, в тени, слушая вас, и нашла забавным, как часто обвиняемые в предательстве всего-то оказывались на пути продвижения обвинителей.

Женщины охнули и замолчали, осознав, что за ними шпионили, но за секундным затишьем последовала буря протестов: каждая попыталась оправдаться и очернить остальных. Ульрика моргнула. Лашмия и ее охрана все это время находились здесь? Они с Фамке прошли мимо них, когда входили? То, что она ничего не почувствовала, не удивительно. Ее колдовское зрение не многим лучше человеческого, но то, что никто из присутствующих ламийских чародеек и некроманток тоже ничего не заподозрил, кое-что говорило о силе Лашмии.

Эмиссар резким жестом пресекла гомон:

– Довольно. Вы – ламии. Вы знаете, как разбираться со шпионами. Скормите им ложь, натравите на их хозяев. Чего вы не знаете – или о чем забыли, – это как объединиться в трудное время. – Она вздохнула. – Наша милостивая королева смиренно признает, что в этом есть и ее вина. С последнего возвышения Сильвании минули века, а она дала своим дочерям расслабиться и благодушествовать. Позволяла им интриговать друг против друга, веря, что сильнейшие поднимутся, но в процессе они, увы, забыли, кто их настоящий враг.

Лашмия повысила голос, перекрывая новую волну возмущенного ропота:

– Этому мы положим конец. Не допустим, чтобы мелкие семейные ссоры погубили нас. Мы объединимся и победим, как было триста лет назад.

Ламии искренне зааплодировали. Некоторые выкрикивали:

– За королеву! За Ламию!

Но когда возгласы смолкли, вперед выступила, уважительно склонив голову, старуха в высоком воротнике.

– Спасибо, что напоминаете нам о наших обязанностях, госпожа, и я первая готова поклясться поддерживать новое единство. Однако это не меняет того факта, что предатели существуют и от них надо избавиться. – Она повернулась к графине Габриелле, оскалив редкие зубы. – Мне точно известно, что эта полусильванка, мать подлого Кригера...

Лашмия вскинула руку, и карга одеревенела от боли. Капли крови выступили из пор на ее лице и руках, точно веснушки, из глаз потекли кровавые слезы. В гробовой тишине зрители наблюдали, как туловище старухи сплющивается и скручивается, словно сжимаемое могучей невидимой дланью.

– Я сказала – довольно. – Голос Лашмии звучал спокойно, в то время как старая карга содрогалась и шипела в агонии. – Предатели есть в каждой армии, как и шпионы при каждом дворе, но их присутствие не должно парализовать нас, когда враг наступает. В конце концов мы их выявим, но ждать и откладывать действия из-за них не станем, ибо время не терпит.

Она опустила руку, и старуха рухнула перед алтарем, задыхаясь, всхлипывая, пытаясь свернуться клубком и подтягивая колени к подбородку, а струйки крови стекали по ее морщинистым щекам и пачкали каменный пол.

– А сейчас, – Лашмия повернулась к остальным, будто ничего не случилось, – докладывайте. Что мы знаем о планах сильванцев и что можем противопоставить им?

Собравшиеся сестры мешкали, тревожно поглядывая на корчащуюся старуху, но графиня Габриелла поднялась и сделала реверанс.

– Госпожа Лашмия, – начала она, глядя прямо в глаза эмиссара. – Как вам, несомненно, известно, Карл-Франц покинул Альтдорф и направляется в Нульн. Заявлено, что он ведет армию, чтобы подавить «вампирское восстание», якобы разгоревшееся здесь. Однако истинная причина в том, что Альтдорф стал слишком опасен. Страшная чума выкашивает город, не щадя ни богатых, ни бедных, заглядывая даже в имперский дворец. Слухи о том, что хворь разнесли аристократы, спавшие с немертвыми соблазнительницами, и что Карл-Франц тоже заражен, спровоцировали бунты и угрозы убийств.

– А также разоблачения, госпожа, – добавила длинноволосая девочка, сидящая на спине слепого раба. – Всех моих возлюбленных сестер в Альтдорфе выявили, и маскировка под жен, мастериц и куртизанок не спасла их. Толпы таскали по улицам их почерневшие тела, выставляя трупы напоказ и называя это доказательством большого вампирского заговора.

– Так и есть, – начала Габриелла, – это доказательство...

– Заговора сильванцев, – закончила Лашмия.

– Да, госпожа, – кивнула Габриелла. – Мы считаем, что за всем этим стоят сильванцы: за эпидемией, разоблачениями и бунтами, из-за которых Карл-Франц отослал от себя самых доверенных охранников. Все это затеяно ради того, чтобы лишить императора защиты, вытеснить его на открытое пространство. Возможно, они даже приложили руку к тому, чтобы подтолкнуть его в сторону Нульна.

– И вы полагаете, что сильванцы намерены убить его здесь и спровоцировать гражданскую войну в Империи?

– Да, госпожа. Что позволит армии, которая собирается в Голодном лесу, выступить, не встречая сопротивления.

– Сильванцы получат империю рабов, чего им всегда очень хотелось, – заметила девочка-вампир. – А нас изгонят. Мы станем преследуемыми беженками...

– Но почему выбрали Нульн?

– Это довольно разумно, госпожа. – Касилла подалась вперед, стиснув эфес меча. – Ударить по Карлу-Францу в защищенном со всех сторон Альтдорфе практически невозможно. А здесь в его убийстве можно обвинить графиню Эммануэль, объявив ее заодно членом нашего сестринства. Рейкланду придется выступить против Виссенланда, и, как только начнется война, другие провинции не смогут держаться в стороне.

Лашмия кивнула.

– И что вы сделали, чтобы сорвать этот заговор? Кроме того, что передрались, как кошки в мешке? Вам известно, кто возглавляет сильванцев? Сколько их? Где они скрываются? Как планируют убить Карла-Франца? Когда собираются ударить?

Снова сестры смущенно замешкались, и снова заговорила Габриелла:

– Мы знаем, что они разместились не в городе, хотя агенты здесь у них есть. Мы отправляли на поиски своих кавалеров и рабов – но в лесах вокруг Нульна они не обнаружили и следа сильванцев. Вероятно, их укрывает колдовство.

– И вы не вытрясли информацию из агентов?

– Перед смертью многие начинали говорить. Но они не знали ни имени хозяина, ни его логова. Утверждали, что каждый раз встречались с ним в новом месте и лица не видели. И полностью в план никто из них посвящен не был, нам еще придется собирать его по кусочкам.

– Потому что графиня Габриелла не соизволила предоставить нам все кусочки. – Старуха, испытавшая на себе ярость Лашмии, поднялась, пошатываясь. – И мы не знаем имени их предводителя, потому что она не сочла нужным сказать его нам.

Горящий взгляд Лашмии остановился на карге, но ударить эмиссар не успела: старуха присела в скромном реверансе.

– Простите, если я вновь навлекаю на себя ваш гнев, госпожа, но разве сестра Габриелла не служила агентом нашей королевы в Сильвании? Разве не в ее обязанности входило следить и оберегать нас как раз от таких заговоров? Как она могла не знать о предстоящем? Если, конечно, она не служит не только госпоже, но и господину!

– Довольно, – повторила Лашмия, но всеобщее недовольное ворчание уже перерастало в крики. – Довольно!

Под ее взором споры резко оборвались. Вокруг стиснутых кулаков эмиссара плясало, потрескивая, лунное сияние.

– Похоже, сильванцы научились у ламий тонкости, в то время как вы о ней забыли. При помощи сплетен они натравили вас друг на друга, а вы и не заметили. Пора это прекратить! С этого момента только я имею право заклеймить кого-то шпионом или предателем. Любая сестра, обвинившая другую в вероломстве, познакомится с моим гневом. Понятно?

Раздраженное бормотание стало ей ответом, а старуха и вовсе отвернулась.

Лашмия почти незаметно кивнула охранницам-норсийкам. Копейщицы шагнули вперед и разом ударили, вонзив оружие в шею и спину карги. Та взвизгнула и рухнула на пол, обливаясь кровью, с перебитым в двух местах позвоночником.

– Понятно?

– Да, госпожа, – хором откликнулись ламии.

– Рада слышать. – Лашмия вздернула подбородок, обращаясь ко всем сразу: – Ибо, если мы собираемся победить в этой войне, если хотим уцелеть как род, мы должны сплотиться и работать как единое целое. И не только. Мы должны учиться у сильванцев, как они учились у нас. И если они теперь умеют интриговать, мы научимся сражаться. Мы должны помнить, что и у нас есть клыки. Должны помнить, что и мы можем быть сильными так же, как и коварными, храбрыми так же, как и обольстительными, быстрыми так же, как и таинственными. Нас загнали в угол, дражайшие дочери. Но пришла пора показать когти!

Ламии захихикали, и Лашмия им не мешала. Потом она вновь повысила голос:

– Я встречусь с каждой из вас лично, выслушаю ваши рассказы и жалобы. Пока же вы свободны, но знайте, что и я, и наша королева постоянно следим за вами. Расходитесь.

Она отсалютовала всем вскинутой рукой, спустилась с алтаря и в сопровождении верных копейщиц двинулась к выходу.

Проводив эмиссара нервным бормотанием, ламии принялись сбиваться в небольшие группы. Ульрика и Фамке, застывшие на месте, к которому их пригвоздил гром, возвестивший о появлении Лашмии, расслабились и вновь двинулись к Матильде, Гермионе и Габриелле.

В первом ряду Гермиона – такой напуганной Ульрика еще никогда ее не видела – нашептывала на ухо Габриелле что-то неотложное. Габриелла держала ее за руку и успокаивающе приговаривала, потом подняла глаза – и уставилась прямо на Ульрику.

Под взглядом Габриеллы Ульрика замерла. Что сделает графиня? Проклянет ее? Ударит? Убьет?

Габриелла бросилась вверх по ступеням, раскинула руки и обняла Ульрику, прижав к себе.

– Добро пожаловать домой, дочь, – сказала она. – Я счастлива, что вы живы.

Ульрика стиснула плечи Габриеллы, тоже обнимая ее и сдавленно всхлипывая. Как она могла покинуть такую безусловную любовь? Зачем вела себя так эгоистично, причиняя боль Габриелле и нарушая данную ей клятву? Как же хорошо дома...

– Вы! – воскликнула Гермиона, поднявшаяся следом за Габриеллой. – Я ждала вашего возвращения! – Она указала пальцем на Ульрику. – Держите ее, сестры! Это она – предательница!

НАГРАДА БЛУДНОЙ ДОЧЕРИ

– Я узнала об этом от сестры, чью госпожу вы замышляли убить в Прааге, – сказала Гермиона. – Вы помогли сильванскому шпиону пробраться в ее дом, чтобы он отрубил ей голову.

Собрание завершилось, и теперь Ульрика стояла навытяжку перед Гермионой, Габриеллой и Матильдой в покоях графини на верхнем этаже «Чаши Каронны». Два охранника в ливреях борделя подпирали дверь. Фамке выставили в другую комнату.

Ульрика мысленно выругалась.

Значит, злопамятная госпожа Галина решила очернить Ульрику в отместку за отказ остаться у нее на службе. Она не удивилась, хотя вообще-то могла рассчитывать на лучшее отношение. Разве не она в итоге спасла Галине жизнь?

– Госпожа, я не знала, что он сильванский шпион, – сказала она. – А когда узнала, то убила его.

– После того как он убил госпожу Евгению, – заметила Гермиона. – И после того как ваши действия раскрыли ее и ее сестер агентам царицы, сведя на нет всю их работу.

– Не я разоблачила госпожу Евгению. – Несмотря на все старания сохранять хладнокровие, Ульрика заговорила оборонительным тоном. – Сектанты, с которыми мы сражались, выставили ее тайные книги на обозрение специально, чтобы их нашли чекисты, – те самые сектанты, которые уничтожили бы Праагу и изгнали наше сестринство, если бы я не остановила их. Полагаю, Галина об этом не упомянула.

– Она упомянула, что вы впустили их в ее дом, – рявкнула Габриелла. – И что ваш сильванский любовник был одним из них.

– Он не был моим любовником! – вспыхнула Ульрика – и осеклась. Это ложь – и неважно, как горячо она желала, чтобы она была правдой. Штефан был ее любовником, хотя это и являлось всего лишь очередной его уловкой. Точно так же он изображал из себя сектанта, и настраивал ее против сестер, и прикидывался, что разделяет ее взгляды на мир...

– Вы уверены, дорогуша? – Матильда ухмыльнулась. – Вдруг, если вы крикнете погромче, это превратится в правду.

Ульрика потупилась.

– Меня обманули, я признаю это, сожалею и приношу извинения. Но в конце я отомстила за смерть госпожи Евгении. Остановила секту. Это ведь чего-то да стоит.

– Очень немногого, – фыркнула Гермиона. – Секта, вероятно, в любом случае не имела бы значения, а вот у сильванца не получилось бы убить Евгению без вашей помощи. Вне зависимости от ваших намерений вреда вы причинили больше, чем принесли пользы, – а я не уверена в чистоте ваших намерений.

– Госпожа, – пробормотала Ульрика, потом перевела взгляд на Габриеллу в поисках поддержки. – Графиня, я...

– И это без учета того, что вы натворили здесь, – продолжила Гермиона, перебив ее. – Сбежали от своей госпожи, поклявшись, что не оставите ее! Одно это уже могло бы служить основанием для вашего уничтожения.

– Сестра. – Габриелла подалась вперед. – Я склонюсь перед вашим решением по поводу событий в Прааге, но попросила бы позволить мне самой выбрать для дочери наказание за то, как она поступила со мной.

– Не только с вами, – фыркнула Гермиона. – Она и мою дорогую Фамке подбивала сбежать.

– О-о-о, – протянула Матильда. – Как мило.

Габриелла вздохнула.

– Пожалуйста, сестры. За все, что сделала Ульрика, я виню себя. Я оставила ее, когда меня вызвали в Нульн. Она была слишком молода, чтобы войти в наше сообщество тогда, и она слишком молода сейчас.

Ульрика напряглась, но прикусила язык. Если у Габриеллы получится смягчить ее наказание, называя ее ребенком, – что же, так тому и быть.

– Ее неудачи и ошибки – из тех, что совершают все новоиспеченные, – продолжала Габриелла. – Просто она совершала их публично, а не в наших уединенных залах. Если вы позволите мне продолжить ее обучение, она вырастет и станет ценным приобретением для нашего рода, я знаю.

Гермиона уселась в кресло, скрестив руки на груди. Ульрика насторожилась. Она видела, что Гермиона ищет способ отказать Габриелле, но так, чтобы это не выглядело простой зловредностью. Очевидно, их вражда не ослабела.

Наконец Гермиона улыбнулась, глаза ее заблестели.

– Вы правы, сестра. Ваша протеже слишком молода и не может полностью отвечать за свои поступки. И именно поэтому в наши сложные и политически деликатные времена, когда даже ваша собственная лояльность под вопросом, неблагоразумно позволять ей и дальше ставить нас в неловкое положение. Так что, пока война не завершится и пока вы не обучите ее всему, что требуется, думаю, лучше всего запереть ее где-нибудь, где она не сможет причинить вреда.

Ульрика пошатнулась как от пощечины. Запереть? Накануне войны? Габриелла должна заступиться за нее!

Но графиня, хотя и выглядела рассерженной из-за того, что ее поймали на ее же словах, в конце концов кивнула:

– Хорошо, – сказала она. – Как бы мне ни было больно, я запру ее. Она не...

– О нет! – воскликнула Гермиона, – Заставлять вас лишить свободы собственную дочь? Немыслимо. Вы, с вашим добросердечием, исстрадались бы. Под моим домом есть прекрасные кельи. Я позабочусь, чтобы у Ульрики было все необходимое: книги для усовершенствования, время для размышлений, кровь.

Габриелла вскинула горящий взор.

– Кровь, говорите? Вы уже украли одного из моих! Пили из него! И дочь мою вы не получите! Я запру ее!

– Отдайте ее мне, – предложила Матильда, – если вы двое не можете договориться. Конечно, не за бесплатно...

Больше Ульрика не могла молчать.

– Госпожи, пожалуйста! – воскликнула она. – Я пересекла полмира, чтобы сражаться за вас. Когда я услышала, что вам грозит опасность, я ни о чем не могла думать, кроме возвращения – чтобы защищать вас! Знаю, я наломала дров. И я не умею плести интриги. Но разве это удивительно? Посмотрите на меня. Я рождена для войны! Неужели вы запрете меня именно в тот момент, когда у меня наконец-то появилась возможность делать то, что у меня получается лучше всего?

Габриелла нахмурилась.

– Ульрика, потише, пожалуйста. Этой вспышкой вы делу не поможете. Я не позволю Гермионе забрать вас у меня, но...

– Госпожа! – перебила Ульрика. – Эмиссар королевы сказала, что Ламии пришла пора показать когти. – Она ударила себя в грудь кулаком. – Я – коготь! Позвольте мне драться, и я принесу вам победу. Принесу головы ваших врагов на пике!

Габриелла и Гермиона молча смотрели на Ульрику, а та крутила головой, переводя взгляд с одной на другую в ожидании ответа.

– Да, – произнесла наконец Гермиона. – Слишком молода. Она останется со мной.

– Нет, не останется, – отрезала Габриелла. – Я за нее отвечаю. Я сделаю то, что нужно.

– Вы вообще слышали, что я сказала? – Ульрика застонала. – Неужели вы не понимаете?..

– Дочь. – Голос Габриеллы стал холоднее льда. – Вы будете ждать моей воли под замком. И если хотите остаться под моей опекой, а не перейти к леди Гермионе, то лучше вам вести себя как следует, пока я не позову вас. Ясно?

Ульрика дернулась и стиснула челюсти, глотая обиду. Значит, ее заключение начнется прямо сейчас. Она нехотя поклонилась.

– Да, госпожа. Предельно ясно. Благодарю.

– Хорошо, – сказала Габриелла и повернулась к охранникам у двери. – Хассельриг, Бекер, проводите мою дочь в ее келью. Потом принесите мне ключ.

– Да, госпожа, – в унисон ответили мужчины.

Ульрика расправила плечи, повернулась на каблуках и двинулась к ним, сжав кулаки и терзая выпущенными когтями собственные ладони.

Фамке ждала в коридоре и бросилась следом за Ульрикой, которую конвоировали двое мужчин.

– Сестра, что случилось? Что они решили?

Ульрика скривилась.

– Они выясняют, кому выпадет честь упрятать меня в тюрьму на время воины.

Фамке застонала.

– Но вы же именно та сестра, которая нам нужна. Вы сражались. Вы вели за собой людей.

– Моя непокорность, очевидно, обращает все это в ничто, – буркнула Ульрика.

Она заскрипела зубами при виде двери своей тюремной камеры. Нет, не может же все вот так кончиться! Не для того она скакала от самого Кислева, чтобы сидеть в каменном подвале и читать «книги для усовершенствования», пока война проходит без нее. Она прибыла в Нульн сражаться. И защищать свою госпожу. Этого им у нее не отнять!

Холодная волна вины окатила ее при мысли о том, что означает подобное неповиновение. Как она может порвать со своей госпожой – меньше чем через час после того, как вернулась, чтобы просить прощения за прежний разрыв? Так она только все усугубляет. Еще раз доказывает Габриелле и Гермионе, что она – ненадежное дитя, каковым они ее и считают. Но если не бунтовать, как показать им, на что способна? Как подтвердить свою важность для сестринства? Это ее шанс. Им надо воспользоваться.

Они подошли к келье, и охранник, шедший слева, наклонился, чтобы вставить ключ в скважину. Не оборачиваясь, Ульрика двинула мужчину справа тыльной стороной кулака, вложив в удар всю свою сверхъестественную скорость и силу. Вышибала рухнул, точно марионетка с перерезанными нитями, а Ульрика уже врезала охраннику с ключами, не успевшему даже сообразить, что происходит, по уху.

– Что вы делаете? – охнула Фамке, когда и второй громила растянулся на земле.

– Простите, – откликнулась Ульрика. – Я должна доказать им, что они ошибаются. – Она подняла глаза. – Вы... вы же не позовете охрану?

Фамке, выпучив глаза, затрясла головой.

– А вы не пойдете со мной?

Закусив губу, Фамке снова отказалась:

– Извините. Я слишком боюсь.

Ульрика кивнула, не собираясь настаивать. Фамке – истинная ламия, воспитанная в салонах, несмотря на то что до обращения росла на улице. Мир за пределами замкнутых стен был ей абсолютно чужд.

– Тогда я должна идти, – сказала Ульрика, поцеловала Фамке в щеку, направилась к двери, ведущей на лестницу, но тут же вернулась. – Чары на выходе, – объяснила она. – Можете их снять?

Фамке замешкалась. Что же, Ульрика ее понимала и даже сочувствовала. Одно дело – позволить беглянке уйти. И совсем другое – помочь ей. Но в конце концов Фамке кивнула:

– Идемте.

Они подошли к двери, и Ульрика с волнением наблюдала, как Фамке, поводя руками, бормочет отпирающее заклятье.

Служанка с подносом появилась из-за угла, как раз когда Фамке распахнула дверь. Горничная увидела лежащих охранников, завизжала и кинулась к покоям Габриеллы с криком:

– Госпожа! Госпожа, беда!

Фамке торопливо обняла Ульрику, чмокнула в висок.

– Идите, сестра! Сердцем я с вами.

– Я вернусь с сердцами наших врагов, – пообещала Ульрика. – Они еще поблагодарят меня за то, что я закончила для них их войну, верно?

В коридоре закричали, затопали, и Фамке вытолкнула Ульрику за дверь.

– Надеюсь, сестра, надеюсь. А теперь бегите! Бегите!

Преследуемая шумом погони Ульрика побежала вниз по лестнице. У подножия ее ждала запертая дверь – и не только запертая, но и зачарованная, как и наверху. Выбить створку не получилось – она только ушиблась, и врезавшееся в чары плечо начало зудеть, а дверь даже не дрогнула. Позади грохотали шаги и шуршал настойчивый шепот. Ульрика выругалась. Она попала в ловушку, ее настигали.

Ульрика огляделась – и заметила темный угол под лестницей, загроможденный сваленными как попало стульями. Она нырнула туда, забилась в густые тени, натянула на голову дублет, пряча белизну волос и стараясь думать как тень, чтобы слиться с тьмой.

Люди уже добрались до нижней площадки и дергали дверь.

– Заперто! – сказал один.

– Она прошла насквозь? – поразился второй.

– Вряд ли, – ответил первый. – Мы бы услышали.

– И разминуться мы не могли, – заявил третий.

Мужчины принялись оглядываться. Ульрика окаменела: один из охранников, казалось, пялился прямо на нее. Он даже вытащил несколько стульев, чтобы осмотреть темное пространство.

– Ее тут нет, – сказал он. – Все-таки, похоже, прошла насквозь.

– Да не могла она, – повторил первый.

– Все равно лучше проверить, – заявил второй. – Может, они там все валяются мертвыми.

Первый вышибала выругался и снял с пояса ключ, мерцающий точно так же, как охранные чары, повернул его, и дверь открылась.

Ульрика стремительно выскочила из укрытия и метнулась мимо охранников в холл. Там рыжеволосая мадам суетливо пыталась выставить на улицу толпу пышно одетых молодых людей; ламия Астрид и два громилы в ливреях повернулись к Ульрике.

– Право же, мадам Реми, – проговорил один из юных аристократов. – Нас нельзя гнать, как родственников. Это в высшей степени неудовлетворительно.

– Это лишь ради вашей же безопасности, сеньоры, – пыхтела женщина. – У подстрекателя...

Она осеклась, поскольку Ульрика, проскользнув мимо Астрид и увернувшись от бросившихся на нее охранников, кинулась к нише, в которой оставила оружие. В маленькой комнате на крючках висело множество мечей и кинжалов, но свое оружие она нашла сразу. Они, кажется, единственные здесь побывали в употреблении.

Ульрика выхватила клинок и развернулась, заставив Астрид отпрянуть. Два громилы и три охранника сверху окружили альков с оружием наготове. В руке Астрид сверкнуло острое серебро.

– Это подстрекатель? – спросил юный аристократ. – Будет драка?

– Весьма вероятно, сеньор, – вздохнула мадам Реми. – А теперь будьте любезны...

Но молодые люди обнажили оружие.

– О нет! – провозгласил любопытствовавший храбрец. – Мы не бросим наших девушек перед лицом опасности. Вперед, парни!

Ульрика улыбнулась: чванливые мальчишки сгрудились за охранниками, улюлюкая, будто гнали лису. Отлично. Зеваки – это именно то оружие, которое ей сейчас нужно.

– Остановитесь, сестра! – прошипела Астрид, когда Ульрика вновь сделала выпад в ее сторону. – Вам не сбежать! Сдавайтесь, или будет хуже.

Ульрика ухмыльнулась, мельком продемонстрировав слегка удлинившиеся клыки.

– Вы дадите мне уйти, – еле слышно выдохнула она. – Или хуже будет для вас. Не показать ли мне этим господам свою истинную натуру? Хотите, чтобы охотники на ведьм закрыли «Чашу Каронны»?

У Астрид вытянулось лицо, она оглянулась на молодых людей, пытающихся протиснуться вперед.

– Вы этого не сделаете.

– Мне терять нечего.

– Пропустите ее, – раздался новый голос, и Ульрика покосилась направо.

Графиня Габриелла в сопровождении кучки охранников плавно спускалась по главной золоченой лестнице дома терпимости. На лице ее застыло выражение мягкой снисходительности, но Ульрика видела горящую в ее глазах холодную ярость, от которой леденело нутро.

– Если маленький грязный селезень хочет уйти, зачем ее останавливать? – Она поклонилась юным аристократам. – Господа, ваше рыцарство делает вам честь, но не стоит марать клинки об отребье. Расступитесь, и она не создаст проблем, не так ли?

Ульрика сглотнула под пронизывающим взглядом Габриеллы и пробормотала:

– Никаких проблем, мадам.

Юные аристократы недовольно заворчали, но вышибалы и охранники аккуратно потеснили их, расчистив Ульрике дорогу к открытой двери. Девушка осторожно попятилась и выставила клинок, готовая отразить любую атаку. Но ее не последовало. Габриелла, Астрид и мадам Реми просто смотрели, как Ульрика спускается с крыльца.

Габриелла еще и отсалютовала ей с золоченой лестницы.

– Будь осторожна, селезень, – сладким голосом сказала она. – Ночь полна опасностей.

Ульрика поежилась. Это была, конечно, угроза.

– Благодарю, мадам, – поклонилась она. – Буду.

С этими словами она развернулась и понеслась по улице. За ней придут, но в каком обличье и как скоро – пока неизвестно. Габриелла позволила ей сбежать из борделя, чтобы не втягивать в драку клиентов и соблюсти внешние приличия, но псов на нее еще спустят, это несомненно.

Нужно поскорее добраться до людной освещенной Гандельштрассе. Из страха обнаружить себя ламии не станут нападать открыто, там Ульрика сумеет затеряться среди людской суеты, но туда еще бежать и бежать по темным пустым кварталам, мимо бесстрастных слепых домов с запертыми дверями и закрытыми ставнями, отгораживающими обитателей от ночи.

Краем глаза она заметила мелькнувшую в стороне белую фигуру, повернулась, вскинув рапиру, – и тут же растянулась на мостовой от удара в грудь, сильно стукнувшись головой. Мир разбился вдребезги, разлетелся миллиардом осколков. Белая рука смяла ее рубаху, рванула и потащила, не заботясь о том, что булыжники больно царапают спину жертвы. Темные стены подпирали ночное небо, злые глаза взирали на Ульрику сверху вниз – и скалились острые клыки.

– Ты подписала себе смертный приговор, дрянь. Не будет тебе никакой тюрьмы.

ОПАСНАЯ ИГРА

Осколки сознания Ульрики собрались воедино, обнаружив склонившуюся над ней Гермиону – обнаженную, тянущуюся когтями к ее горлу. Девушка вскинула руки, перехватив запястья противницы, но хрупкая красавица оказалась невероятно сильна – Ульрика с огромным трудом сдерживала ее.

– Думаешь, ты единственная способна драться? – прошипела Гермиона, поднажав. – Думаешь, если я ношу юбки и кружева – я слабачка? Внутри меня тоже живет зверь, девочка!

– Зверь, ага, – выдавила Ульрика. – Но не воин.

Она отпустила Гермиону, и вампир, не встречая больше сопротивления, упала, потеряв равновесие. Ульрика боднула противницу, одновременно лягнула ее длинными ногами, отбросила ее от себя, схватила клинок и рывком вскочила.

Гермиона мгновенно оправилась, подобралась перед прыжком – и тут в проулке застучали копыта. Приближались слуги и кавалеры-обожатели из борделя.

– Посторонитесь, госпожа, – сказала Ульрика. – Я не хочу причинить вам вред.

– Не разделяю этого желания, – фыркнула Гермиона и метнулась вперед, выпустив когти и оскалив клыки.

Однако, несмотря на силу и скорость, ламия все-таки была крошечной – на фут ниже Ульрики – и телосложения хрупкого. Ульрика поймала ее в прыжке и так шмякнула о ближайшую стену, что сбила штукатурку и расщепила обрешетку. Оглушенная Гермиона шлепнулась на землю под градом обломков, а девушка побежала.

В конце проулка с крыши спрыгнула и застыла в низкой стойке другая обнаженная фигура. Габриелла.

– Дочь, – произнесла она, – выслушайте меня.

Ульрика вильнула вправо и, перемахнув через высокую изгородь, оказалась в убогом саду. Она знала, что Габриеллу лучше не слушать. Оружие Габриеллы – слова. Она опутала бы девушку медоточивыми речами и оставила – безвольную, беспомощную, окруженную вышибалами.

Ульрика перепрыгнула через еще одну стену и свернула на боковую улицу. Огни Гандельштрассе маячили впереди всего-то в полутора кварталах. Ухмыляясь, она ринулась туда. Не станут же Габриелла и Гермиона гнаться за ней голышом. Вот если бы они носили удобные бриджи и дублеты вместо платьев в пол, им не пришлось бы разоблачаться перед дракой.

Ульрика миновала гуляющую парочку, открытую дверь пивной – и услышала за спиной замедляющееся шлепанье босых ног. Она оглянулась. Гермиона следила за ней из-за низкой стены, а вот Габриелла не сдалась. Она с обезьяньей ловкостью карабкалась по фахверковому фасаду здания. Поколебавшись, Гермиона сиганула следом. В проулке уже звенели копыта коней приближавшихся охранников.

Ульрика выскочила на Гандельштрассе и едва не влетела в гущу волнующейся толпы – студенты, лавочники, рабочие-металлисты с факелами, дубинками и кольями двигались в одном направлении с криками:

– Сожжем извергов! Покажем им, кто они есть!

Ульрика отпрянула, содрогаясь. Зубы Урсуна! Она наткнулась на линчевателей! И другой дороги нет – всадники Габриеллы блокировали улицу позади, а на крышах маячили белые тени. Вздохнув, Ульрика влилась в поток. Пускай пребывание среди врагов кошмарно, но, по крайней мере, Гермиона и Габриелла точно не нападут на нее здесь.

Кавалеры – другое дело. Они направили лошадей в толпу, пытаясь не выпускать беглянку из виду, позволяя течению увлекать их следом за ней. Ульрика пригнулась, прячась за группкой фанатиков, тащивших соломенные чучела, видимо, изображающие вампиров.

Толпа двигалась на север, к Рейкплатц, чтобы слиться там с огромным человеческим роем, заполонившим всю площадь. Стиснутую со всех сторон Ульрику едва не стошнило. Летняя ночь уже накрывала город потным одеялом, но среди всех этих немытых тел и факелов Ульрика чувствовала себя как в печке, набитой грязным тряпьем.

Под раскидистыми ветвями древнего вяза Дойца на бочке стоял, потрясая горящим деревянным колом, человек в черном. Именно к нему и шли фанатики.

– Они прячутся среди нас, друзья! – кричал он чистым и ясным, разносящимся над площадью голосом. – Женщины высшего света, женщины легкого поведения, женщины из трущоб, они умеют прикидываться кем угодно, соблазняя слабых, нашептывая в уши могущественных, вербуя недалеких и превращая их в рабов!

Ульрика с опаской разглядывала оратора. Он не походил на обычного уличного демагога – высокий, с яростными глазами, лет сорока, с грубоватым, но умным лицом и аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Экипирован он был как охотник на ведьм, только без шляпы и с патронташем, набитым кольями вместо патронов. На поясе его висел не меч, а кузнечный молот.

– Теперь они сбросили маски! – продолжал он. – Теперь они наконец раскрыли свои планы! Они хотят сделать нас всех рабами, друзья! Хотят забрать себе нашу Империю! – Он указал на север. – В Вольфенбурге эти дьяволицы убили мэра и сделали главой своего слугу! Мидденхейм кишит ими! – Палец его качнулся в сторону подсвеченных башен дворца графини фон Либвиц на дальней стороне альтештадтской стены. – И здесь, в Нульне, двор заполонен ими! Размалеванные шлюхи пытаются втянуть нашу возлюбленную графиню в свой темный разврат!

Он вскинул над головой кувалду, присоединив ее к горящему колу.

– Так вот, я говорю, что их нужно остановить! Я говорю, что мы должны взломать ворота Альтештадта и вытащить потаскух из их надушенных постелей! Я говорю...

– Вон одна из них! – заверещал вдруг женский голос. – Селезень с короткими белыми волосами! Она вампир, я уверена!

Ульрика обернулась, ища источник визга, и увидела Гермиону, высовывавшуюся из-за дымовой трубы на ближайшей крыше; она поднесла ко рту сложенные рупором руки.

– Убить ее! – вопила она из укрытия. – Сжечь ее! Показать ей зеркало!

Гнев вспыхнул в груди Ульрики. Гермиона делала именно то, в чем обвиняла Матильду и Габриеллу во время убийств. Сдавала сестру толпе.

Вокруг нарастал шепот. Толпа попятилась, оставляя вокруг Ульрики круг открытого пространства, все пялились на нее и ворчали, сжимая в кулаках оружие.

Она подняла руки.

– Пожалуйста, друзья. Я не вампир. Я, как и вы, готова штурмовать Альтештадт. Я...

– Убить ее! – взревел мужчина в черном, указывая молотом на Ульрику. – И я отсюда чую ее зловонное дыхание! Она смердит могилой!

На миг взгляды Ульрики и мужчины встретились, и она увидела горящее в чужих глазах торжество, граничащее с ликованием. Неужели он знает? Или просто ухватился за подвернувшуюся возможность?

Однако сейчас размышлять об этом не было времени, поскольку толпа откликнулась на подстрекательство и ринулась на нее со всех сторон. Ульрика выставила рапиру и кинжал, завертелась, отгоняя людей, но в спину и голову ее полетели булыжники и обломки кирпича, а охотник на вампиров двинулся к ней с колом и молотом наготове. Лихорадочно озираясь, Ульрика заметила в толчее верховых кавалеров Габриеллы – и рассмеялась. Эти дураки спасут ее!

Ввинтившись в толпу и не жалея ударов, она рванулась к первому всаднику и, когда он занес над ней меч, за пояс сдернула кавалера с коня и взмыла в седло прежде, чем мужчина ударился о землю.

– Валите ее! – взревел человек в черном, продираясь вперед. – Валите!

Ульрика заработала рапирой и вонзила пятки в бока лошади, заставляя ее брыкаться. Шквал стали, копыт и конской плоти потеснил толпу, но человек в черном заступил Ульрике путь и взмахнул молотом. Она парировала удар, едва не потеряв клинок. Рука загудела. Вот она, сила фанатизма!

Но в следующую секунду она уже миновала подстрекателя, а бросившиеся в погоню кавалеры-обожатели Габриеллы сбили оратора с ног, что, впрочем, не помешало ему кричать, призывая свалить ее. Вопли – и вышибалы – преследовали несущуюся к северной стороне площади Ульрику. Габриелла и Гермиона резво перепрыгивали с крыши на крышу, не выпуская беглянку из виду; к ним присоединилась и третья фигура – Матильда, подобная грудастой волчице. Ульрика выругалась. Она променяла одну проблему на другую, не меньшую. Если она останется, толпа разорвет ее как вампира. Если убежит – ее разорвут вампиры. Нужно укрыться. И спрятать белые волосы.

Она свернула на улицу, тянущуюся вдоль южного края Нульнского университета. Всадники неслись следом, крича, чтобы она остановилась. Здесь было потише, но вовсе не пусто. Туда-сюда сновали студенты в мантиях с капюшонами, поодиночке или парочками, торопясь перебежать дорогу прямо перед ней, направляясь в таверны и кофейни на южном конце улице.

В мантиях с капюшонами? Прекрасно. Как бы раздобыть такую – незаметно? Как выгадать хоть секунду, чтобы никто не видел?

Слева открылся проулок – угольно-черная щель между таверной и лавкой подержанных книг. Проход выглядел слишком узким для всадника, но Ульрика все равно устремилась туда. Колени ее на считаные дюймы разминулись со стенами, лошадь оступилась на куче мусора, забила копытами – и помчалась дальше. Но уже без Ульрики. Едва скрывшись из виду, она соскользнула с конского крупа и метнулась за груду пустых пивных бочонков.

Обожатели Габриеллы пролетели мимо, один за другим, на расстоянии вытянутой руки от носа Ульрики, преследуя унесшуюся во тьму лошадь, – и исчезли. Девушка облегченно вздохнула. Теперь – мантия. В таверне наверняка полным-полно пьяных студентов, но вернуться на улицу и войти через переднюю дверь она не могла. Рев толпы приближался, да и три ламии продолжали следить с крыш.

Ульрика осмотрела таверну. Двери не было, зато имелась изгородь вокруг заднего дворика. Она разбежалась, перемахнула через забор – и приземлилась в вонючей луже, просочившейся из-под деревянных стенок сортира. Передернувшись, она ступила на сухую землю и тщательно вытерла подошвы. Черный ход на кухню обнаружился справа от уборной, а задняя дверь в зал – слева. Ну что, в таверну или...

Из сортира донесся звук, который ни с чем не спутаешь. Какой-то бедолага противоестественным путем возвращал земле пиво – судя по всему, его выворачивало наизнанку. Решение Ульрика приняла мгновенно – и шагнула к двери, морщась от отвращения и надеясь, что вырвало студента не на себя.

Она ударила по двери ребром ладони, деревянная щеколда отлетела, и створка распахнулась. Студент стоял на коленях, свесив голову над очком, и скулил молитву Зигмару, давясь и сплевывая.

– Занято, чтоб тебя... – начал он, приподняв голову.

Ульрика вздернула его за грудки и пригвоздила к обратной стороне захлопнувшейся за ней двери.

– Снимай мантию.

Мальчишка вытаращился на нее; с его подбородка свисала нитка слюны.

Ульрика приставила к его горлу кинжал.

– Мантию. Живо.

Студентик пошарил непослушными руками, пытаясь стянуть балахон, но тут его снова скрутило. Ульрика, морщась, спешно развернула парня и сунула головой в дыру. Может, все-таки лучше заглянуть в пивную? А может, и нет. По проулку за оградой уже валила толпа, скандируя:

– Найдем вампира! Убьем вампира!

Студенты в таверне вторили этим крикам.

Когда приступ рвоты у мальчишки прошел, Ульрика снова вытащила его наружу.

– Быстрее.

– Че ты привязал’сь? – промямлил он, неуклюже дергая мантию. – Не вид’шь, я бол’н?

Ульрика снова приложила его об стену, и студент зашевелился быстрее. Протянутая им мантия, конечно, оказалась испачкана, но только чуть-чуть. Толкнув парня на дощатую «скамью» с отверстиями, Ульрика натянула балахон, прикрыв голову капюшоном, развернулась, чтобы уйти, она уже потянулась к щеколде – и застыла. Ей ведь совсем не нужно, чтобы мальчишка рассказывал всем и каждому, что кто-то украл его мантию, верно? По крайней мере какое-то время...

Она снова повернулась к студенту и ударила его в висок. Лишившийся сознания парень сполз по стене, а вампир вышла во дворик, пошатываясь, как пьяная. Быстрый взгляд из-под капюшона не засек ни Габриеллу, ни Гермиону, ни Матильду, но это не означало, что их здесь нет. Нужно продолжать притворяться – на случай, если они наблюдают.

Ульрика ввалилась в заднюю дверь таверны. Куча студентов, улюлюкая, двигалась к выходу, чтобы присоединиться к охоте. Ульрика последовала за ними и пристроилась в хвост толпы, продолжая спотыкаться и покачиваться.

Несколько кварталов она тащилась за буянящими людьми, украдкой бросая взгляды на крыши окрестных домов. Наконец, вроде бы удостоверившись, что слежки нет, она свернула в проулок, сделав вид, что ее тошнит, пропустила мимо процессию – и скользнула в тень.

Ульрика шла, смятенно покачивая головой. Она вернулась в Нульн всего несколько часов назад – и вот уже снова одна, снова воюет со своей госпожой, снова за ней охотятся сестры... но на этот раз все будет иначе. На этот раз она докажет свою правоту.

Теперь она знает, что делать.

ПОТАЕННАЯ ДОРОГА

Некоторое время Ульрика бродила по Альтештадту в поисках безопасного места, где можно укрыться днем, но потом вспомнила, что одно такое ей уже известно, – и свернула к Трущобам. Несколько раз ей пришлось пережидать в темных проулках, пропуская пьяные толпы с факелами – осколки той, первой толпы, распавшейся после безрезультатной охоты на Ульрику. Теперь малые группы слепыми червями расползлись по городу в поисках незадачливых жертв, которых можно проглотить.

Не раз она видела и охотников на ведьм, равнодушно наблюдавших за толпами и их вожаками, но не делавших ничего, чтобы остановить бесчинства. Однажды среди людей мелькнул капитан Майнхарт Шенк, заклятый враг графини Габриеллы, преследовавший ее во время убийств, совершенных стригоем, и Ульрика отпрянула – с поднявшимися дыбом волосами на затылке. Шенк знал ее в лицо, и если бы увидел ее сейчас, то понял бы, что она, Габриелла, Гермиона и Фамке – отнюдь не те достойные леди, которыми представлялись. И что их не убили упыри, видимость чего так тщательно создавала Габриелла. Он возобновил бы охоту на ламий, что еще больше ухудшило бы и без того сложную ситуацию. Ульрика скользнула во мрак и обошла Шенка и его людей стороной.

Через несколько кварталов, к югу от угла Мессингштрассе и Хофф, она нашла многоквартирный дом с черной дверью с белым крестом на ней – знаком чумы. Передняя дверь по-прежнему оставалась заперта; заднюю, месяцы назад выбитую упырями стригоя Мурнау, снова заколотили. Ульрика улыбнулась. Чума пришла и ушла годы назад, но соседи все так же суеверно избегали «заразного» дома. И хорошо. Это именно то, что ей нужно.

Не тронув заколоченную досками дверь, Ульрика вскарабкалась по стене. Окно на верхнем этаже тоже высадил Мурнау. А Ульрика использовала дыру как парадную дверь, чтобы никто с улицы не увидел ее и ни один смертный не пробрался бы внутрь без ее ведома. Честно говоря, стоило бы еще подпереть чем-нибудь двери и поставить на лестнице растяжки с бубенцами – на всякий случай.

Девушка проскользнула в разбитое окно и обыскала дом сверху донизу. Все осталось в точности таким, как ей помнилось: верхний этаж заляпан кровью и пестрит отметинами когтей после боя, в котором Мурнау убил госпожу Альфину, бывшую предводительницу ламий Нульна, прочие этажи не тронуты. В каждой комнате на койках лежат иссушенные чумой покойники, а также тела в белых балахонах: трупы сестер-шаллиек, запертых вместе с умирающими, чтобы утешать их в последние часы.

На мумии, сухие и сморщенные, Ульрика не обращала внимания. Даже запах смерти ощущался тут слабо. Она очистила от тел одну комнату и притащила из других кое-какую жалкую мебель: два стула из разных комплектов, стол без откидной крышки, маленькую кровать с пыльными простынями, несколько свечей. Заколоченные окна она все же прикрыла одеялами, сдернутыми с чумных коек, чтобы солнечные лучи не проникли в комнату сквозь щели, и убедилась, что в потолке нет дыр.

Только после этого девушка стянула сапоги и рухнула на кровать, размышляя о будущем. Завтра нужно найти сильванцев и их армии, хотя Ульрика совершенно не представляла, откуда начать. Ламии искали много недель – и ничего не обнаружили. Целый ковен, искушенный в колдовстве, шпионаже и сборе слухов, потерпел неудачу. На что же рассчитывает она?

У Ульрики все внутри сжалось при этой мысли. Сейчас, когда она лежала в одиночестве в затянутом паутиной чумном доме, без союзника, к которому можно обратиться, без средств, кроме пары монет в кошельке и меча на поясе, ее клятва принести Гермионе головы сильванцев на пике казалась просто детской похвальбой. И все-таки она попытается. Как еще ей все исправить? Как еще вернуться домой?

Следующая ночь выдалась не менее душной, чем предыдущая, однако, несмотря на жару, Ульрика надела украденную у студента мантию, натянула капюшон, спрятав белые волосы, и отправилась наблюдать за сестрами, надеясь заметить сильванцев, тоже шпионящих за ламиями, – и тогда уже следить за ними. Но это оказалось труднее, чем она себе представляла. Даже найти ламий было совсем не просто.

Девушка знала, что в Нульне проживают сотни вампиров и все они собираются сражаться с сильванской угрозой, однако, бродя по Гандельбезирку и часами наблюдая за «Чашей Каронны» с конька крыши дома напротив, она не увидела ничего подозрительного. Не подъезжали к борделю черные кареты, не приходили и не уходили женщины под вуалями, и если охрана ламий и караулила шпионов, Ульрика их не приметила, как и не застукала замаскированных сильванцев, устроившихся на крышах поблизости или кружащих по кварталу.

Непонятно. Ламии готовятся к войне. Между особняком Гермионы и публичным домом обязаны сновать курьеры. Сильванские агенты должны пытаться перехватить этих курьеров. И как бы обе стороны ни старались скрыть свои действия, все свидетельства того, что в глубине назревают неприятности, скрыть невозможно.

Ульрика застонала. В глубине. Ну конечно.

Когда повсюду охотники на ведьм, а возмущенные толпы забрасывают камнями любую женщину, хоть капельку похожую на немертвую, и ламии, и сильванцы проявили бы глупость, действуя прямо на улицах. Они наверняка ушли в глубокое подполье – разыгрывать бесконечную партию в шахматы в темноте.

Ульрика спрыгнула со своего шестка и направилась к ближайшей ливневой решетке.

Часом позже, после блужданий и поисков, ползанья и карабканья, Ульрика, оказавшаяся много ниже вонючих кирпичных сточных каналов, сидела на корточках в сыром, исцарапанном когтями туннеле, пропахшем застоявшимся звериным духом, и изучала следы в грязи.

Поверх старых отпечатков чешуйчатых хвостов и когтистых лап размером с человеческую ступню виднелось немало следов посвежее. Одни оставлены изящными дамскими туфельками, другие – тяжелыми тупоносыми мужскими сапогами, иные – босыми ногами, а некоторые вообще казались странными и нечеловеческими, но ото всех этих следов тянуло сухим запахом мускуса и корицы – запахом, отлично знакомым Ульрике.

На изогнутых земляных стенах справа замерцал свет фонаря, послышались приближающиеся шаги и голоса. Ульрика нырнула в боковой туннель, который привел ее сюда, как раз в момент, когда из-за поворота показался вооруженный патруль. Живых мужчин с фонарями на длинных шестах вела ламия в струящемся одеянии. Она негромко пела, руками рисуя в воздухе сложные узоры, и хотя глаза ее оставались закрытыми, она медленно поворачивала голову из стороны в сторону.

Ульрика застыла. При помощи магии ламия заглядывала в комнаты и проходы, скрытые от ее глаз, – в поисках шпионов. Развернувшись, Ульрика поспешила прочь по боковому туннелю, стараясь двигаться бесшумно. Потом свернула направо и помчалась по длинному коридору, в конце которого обнаружилось тесное пространство с низким потолком, забитое старыми скелетами: и человеческими, и хвостатыми, и острозубыми. Выхода оттуда не было. Если попытаться вернуться, чтобы отыскать другой путь, можно попасть в пределы действия чар ламии. Да и достаточно ли далеко забралась она сейчас? Ее ведьмино зрение не отличалось особой остротой, и сказать наверняка она не могла. Значит, остается ждать и надеяться.

Наконец, когда Ульрике уже казалось, что она целую вечность стоит без движения среди скелетов, шаги вдали стихли. Ульрика облегченно выдохнула, крадучись добралась до большого туннеля и двинулась в направлении, откуда пришел патруль. Всего через несколько минут она наткнулась на чары – мерцающий барьер, перегородивший проход. Охранное заклятье, настолько мощное, что даже Ульрика разглядела его, вероятно, означало, что она приближается к катакомбам под «Чашей Каронны». Она подошла к магической преграде так близко, как только осмелилась, и попыталась посмотреть сквозь нее.

Впереди грубый туннель пересекался с двумя другими у подножия древнего фундамента, сложенного из массивных камней. Циклопическую стену пронзал проход, вырубленный определенно позже; по обе стороны его застыли охранницы-ламии, вооруженные копьями с серебряными наконечниками. Это, должно быть, подземный вход в «Чашу Каронны»! На глазах Ульрики из строения вышли три женские фигуры и зашагали по западному туннелю, а мужчину с ранцем, выбежавшего из южного туннеля, остановила охрана.

Ульрика улыбнулась. Вот она – деятельность, которую девушка искала. Лихорадочный пульс войны и шпионажа. Именно здесь она найдет скрывающихся в тени сильванцев, наблюдающих и пытающихся перехватить гонцов и агентов ламий. Нужно только набраться терпения и притаиться, а уж шпионы сами себя разоблачат, и тогда она проследует за ними к их логову и выявит хозяев. И вернется с триумфом к Габриелле, чтобы дать ей то, что нужно для победы в войне.

Однако сильванцы отчего-то не спешили показываться. Ульрика обыскала каждый дюйм лабиринта пещер, туннелей и заброшенных погребов в подземных окрестностях борделя, но не обнаружила никаких признаков недавнего пребывания шпионов. И хотя она лежала в разных местах, наблюдая за самыми оживленными тропами день, и ночь, и еще день, с каждым часом становясь все голоднее, она так и не увидела и не почуяла никого, кто следил бы за агентами или кавалерами ламий.

Неужели сильванцы их игнорируют? Настолько презирают, что не считают нужным следить за их деятельностью? Ульрика не могла в это поверить. Они должны быть здесь. Возможно, она просто неспособна их почуять. Вдруг они прячутся за ее спиной, а она и не знает? Жуткая мысль, но другая возможность встревожила ее даже больше. А что, если сильванцам не нужно следить за теми, кто приходит в заведение и уходит из него, потому что их шпион внутри? Вдруг среди ламий завелась предательница? Если так, нужно последовать за ней на встречу с сильванским связником, только кто она? На своем посту Ульрика видела десятки ламий и кавалеров-обожателей, шедших с разными поручениями, несших бумаги, книги, пакеты. Шпионом мог быть кто угодно. За кем же идти?!

Она выбирала наугад – и раз за разом ошибалась, снова и снова возвращалась на свое место близ катакомб, постепенно впадая в отчаяние, а в итоге путь к сильванцам показала Ульрике не ламия-предательница, а ее враг, мстительная госпожа Гермиона.

Ульрика уже видела несколько раз Гермиону и Фамке – по подземельям их таскали в носилках слуги-обожатели – и всегда тихонько отползала, опасаясь, что Гермиона с ее острым ведьминским зрением засечет ее присутствие. Однако, как бы далеко она ни убегала, сколько бы углов ни огибала, нескончаемые пронзительные жалобы Гермионы все равно настигали ее.

Жаловалась Гермиона на все: на то, что Ульрику все еще ищут, на цвет платья Фамке, на вкус и манеры своих сестер-ламиек, но в основном – на то, что ламийские лидеры собираются под крышей Габриеллы, а не под ее, Гермионы, крышей.

– Хитрая ведьма должна была помогать мне, а не брать верх, – заявила она и раз, и другой. – Не я должна приходить к ним. Они должны приходить ко мне. Я здесь главная!

После полудня второго дня пребывания Ульрики в туннелях, когда она уже подумывала, не стоит ли выбраться на поверхность, перекусить и придумать какой-нибудь другой способ найти врагов, в туннеле снова раздался недовольный голос Гермионы, догнавший отступающую Ульрику. На сей раз она жаловалась не на то, что ее отодвинули от центра событий, не на неудачные упражнения Фамке с лютней и не на бегство Ульрики, а на некомпетентность своих сестер и их кавалеров.

– Четыре сотни людей и лошадей не могут просто испариться! – кричала она. – Госпожа Черна видела, как они под покровом ночи прошли через Францен два дня назад, а Жизель не видела их проходящими через Микалсбад следующей ночью, и в Нульн они не прибывали! Разве это не наводит на мысль, что они подались в леса где-то посередине?

Ульрика не услышала тихого ответа Фамке, но, каким бы он ни был, ответ этот определенно не успокоил ее госпожу.

– А эти дурочки говорят, что не нашли в Штирвудском лесу ни следа! Они что, слепые? Куда они подевались? Человеческие войска предпочитают дневные переходы. Что, если Сильвания планирует убить Карла-Франца при свете солнца? Что нам делать тогда? Этих всадников надо найти и прикончить!

Разглагольствования Гермионы затихали по мере того, как удалялись носилки, но Ульрика все равно уже не слушала, поскольку вдруг поняла, что делать.

То, что ламиям казалось тупиком, для нее стало открытой дорогой. Запертые в своих душных гостиных, увязшие в вековых придворных интригах, вампиры забыли – если вообще когда-либо знали – обыденные реалии войны и службы, но Ульрика, дочь кислевского боярина, практически выросла в седле. Она возглавляла отряд коссаров. Она сражалась, совершала марши по дикой местности, занималась подготовкой к длительным кампаниям.

Пускай она не разбиралась в красноречивых для других следах, которые оставляют войска немертвых. Пускай не могла почувствовать невидимого сильванского шпиона. Но она знала, что, хотя живые люди и их лошади могут исчезнуть в лесу, они не способны жить там без снабжения продовольствием. Если сильванцы скрывают людскую кавалерию в чащах возле Нульна, они не прокормят их одной магией. Людям и животным нужно есть и пить. Мужчинам – мясо, лошадям – фураж, и все это надо откуда-то привозить.

Она развернулась и устремилась назад, к проходу, ведущему к сточным трубам, выводящим на поверхность. Наконец Ульрика взяла след.

ГЛАЗА БЕЗ ЛИЦА

– Сена на четыреста боевых коней, говоришь? – переспросил полурослик.

– Да, – кивнула Ульрика. – Хотя, может, и на пятьсот или на триста. Цифра в любом случае большая.

Полурослик покачал головой. Низенький краснощекий агент по кормам сенного рынка Западного района Нульна стоял на высокой платформе, с которой и вел свой бизнес. Солнце еще не встало, и рынок пока официально не открылся, но с окрестных ферм уже прибывали телеги, а грузчики разгружали их и уносили шуршащие кипы на склад – большой кирпичный дом за спиной полурослика.

– Не, – сказал он. – На такое количество у меня постоянные заказы от города и от сети каретных станций «Времена года», но новых клиентов нет. – Он сплюнул на солому, сплошь устилавшую утрамбованную землю рыночной площади. – Кабы я получил такой заказ, я б сказал Черным Мундирам. Вояки предпочитают знать о больших отрядах всадников, передвигающихся поблизости от них.

По спине Ульрики побежали мурашки. Ей совершенно не хотелось, чтобы кто-то сообщил вооруженным силам Нульна, что в лесах собираются армии. Они могут отправиться туда и все испортить. Это должна быть ее победа!

– Да, – сказала она и наклонилась к уху агента. – Э, не говори никому, но именно вояки и попросили меня узнать. Маршал графини Эммануэль услышал что-то о вооруженных людях где-то возле Нульна и пытается выяснить, где они скрываются. Ты не знаешь каких-нибудь агентов, не столь почтенных, как ты, которые приняли бы подобный заказ, не задавая лишних вопросов?

Полурослик приподнял косматые брови, наградив Ульрику скептическим взглядом:

– Шкода-кислевитка работает на Старую Жердь? Хорош заливать!

Ульрика свирепо зыркнула на него. Она не знала, как зовут маршала Нульна, она вообще ничего о нем не знала, так что решила брать нахрапом:

– Кислевитка-коссар, полурослик, вызвана в Нульн, чтобы научить южных увальней хоть чему-нибудь из искусства верховой езды. Маршал отправил меня, а не кого-то из своих людей, потому что не хочет, чтобы стало известно, что армия знает об угрозе. – Она заговорщицки улыбнулась и положила руку на эфес рапиры. – Я открылась тебе, потому что вижу, что ты честен и не предашь доверия.

Агент, выпучив глаза, проглотил завуалированную угрозу.

– О да, фройляйн, можешь рассчитывать на меня, – пробормотал он. – Армия графини – лучшие мои клиенты. Никаких проблем, и всегда платят вперед. Всегда.

Ульрика ухмыльнулась. Даже напуганный полурослик остается полуросликом. Рука ее соскользнула с эфеса, нырнула в кошель на поясе и вытащила золотую крону.

– И сегодня это не изменится, – сказала она и щелчком большого пальца отправила монету агенту. Тот поймал золотой на лету – стремительно, как атакующая змея.

– Много обязан. Так, это, повтори вопрос?

– Пользующиеся дурной репутацией торговцы. Кто-то, кто примет заказ на корм для четырехсот лошадей и не сообщит властям.

Полурослик погладил чисто выбритый подбородок, пожевал губами.

– Ну, тут у нас много парней, кто делает дела без вопросов, но вот тех, кто способен обеспечить такое количество, их поменьше, поменьше. Гм-м-м. – Он покосился через плечо, потом окинул взглядом площадь. – Назову тебе двоих, – решил наконец он и подался ближе. – Ланваль Бретоннец, на той стороне рынка, и Бугай Клостерманн, вон там, подальше. Оба ворочают большими партиями, и оба не слишком разборчивы в партнерах. Проверь их.

– Проверю, – кивнула Ульрика, доставая вторую крону. – И благодарю тебя от имени графини.

Полурослик выхватил монету из ее руки прежде, чем Ульрика метнула ее, и отсалютовал с хитрым видом:

– Для армии все что угодно, фройляйн.

Часом позже, когда небо на востоке уже посерело и времени почти не оставалось, Ульрика сидела, скорчившись, на верхнем сеновале высокого узкого склада Бугая Клостерманна, где громоздились поднятые сюда лебедкой и сложенные штабелями кипы сена, в таком виде напоминавшие многоквартирные дома.

С Ланвалем Бретоницем она потерпела фиаско. Подслушивая на крыше возле окна его конторы, она узнала о многих не слишком-то щепетильных сделках, но торговец не упоминал ни о недавнем, ни о предстоящем большом заказе. Его больше интересовала продажа второсортного фуража по первосортным ценам, чем работа с сомнительными клиентами.

Бугай Клостерманн, с другой стороны, казалось, вообще не ведет грязный бизнес. Несмотря на то что он управлял своим заведением как пират со скверным характером, грязными ругательствами гоняющий туда-сюда раболепную команду, все его продажи как будто шли законным клиентам, и Ульрика не слышала никаких шепотков насчет закулисных сделок или «особых» поставок.

После унылого получасового наблюдения за грузчиками, спускающими лебедкой кипы и устанавливающими их на телеги покупателей, Ульрика решила махнуть на все рукой и поспешить в чумной дом, пока не взошло солнце, и уже слезала с крыши, когда услышала, как Клостерманн отказывается от большого заказа.

– Сожалею, майн герр, – громыхнул он. – Нету столько под рукой. Спроси в Зауэрапфеле, дальше по улице. У того мошенника-полурослика всегда припасено больше, чем он может продать.

Ульрика задержалась и огляделась. Покупатель просил двести кип – а здесь, на верхнем чердаке, лежало больше, гораздо больше. И кстати, подумала она, никто из команды Клостерманна не взбирался сюда с тех пор, как она пришла. Вдруг это сено предназначено сильванцам? И все это время она просидела на том, что искала?

Сквозь вентиляционное отверстие виднелась узкая полоска неба. Если промешкать еще минуту, будет поздно. Солнце поднимется над крышами, и Ульрика сгорит заживо. Но что, если люди, слуги сильванцев, придут за сеном днем? Последовать за ними она не сможет, но хотя бы увидит их лица, услышит голоса. Для начала.

Ульрика со вздохом отвернулась от отверстия, смирившись с перспективой провести день на пыльном чердаке, и взобралась повыше на стропила, чтобы найти укромное местечко для отдыха. Слежка – занятие скучное и утомительное. Она предпочла бы сражаться, но, как всегда говорил ее отец, нельзя драться с врагом, если не знаешь, где он.

Шлепанье ног по ступеням лестницы заставило Ульрику поднять голову. В вентиляционное отверстие на крыше проникал свет, такой же тусклый, как тогда, когда она удалилась в свой угол, но сейчас это был резкий багровый луч заката, а не нежно-розовый – рассвета. Она проспала целый день!

Однако сено на чердаке по-прежнему громоздилось штабелями, хотя, кажется, это уже ненадолго. Грузчики, покрикивая, с обезьяньим проворством карабкались по лестницам с веревками и штормовыми фонарями на поясах и за плечами, а Клостерманн поторапливал их обжигающими уши призывами:

– Шевелите тощими задницами, сукины дети, или я скормлю вам ваши же причиндалы! Телеги сами не загрузятся! Если нас поймают на этом, я продам ваших дочерей на взятку акцизникам, хотя эти мерзкие шлюхи не стоят и чилийского гроша. Шевелитесь, шевелитесь!

Грузчики взлетели на верхний чердак испуганными белками и принялись крепить веревки к кипам и прицеплять их к скрипучим лебедкам, спуская сено на первый этаж.

Ульрика бесшумно проскользнула между балками и посмотрела вниз. Вереница телег тянулась через заднюю дверь во двор, и первый тюк уже опускался на первую из них. Девушка мысленно потянулась к вознице, стоявшему рядом с Клостерманном, следившим, как его помощник пересчитывает монеты, высыпанные из толстого кошелька. Ульрика почувствовала сердечный жар, горящий в его груди, и поняла, что возница – человек. Одет он был как возчик, но задубевшее, покрытое шрамами грубое лицо, мускулы и выправка выдавали профессионального вояку. Второй возница выглядел так же. Вопрос только, те ли это солдаты, которых она ищет?

– Все верно? – спросил Клостерманн.

Его помощник закончил считать и кивнул:

– Да, босс. Здесь все.

Клостерманн кивнул вознице.

– Спасибо, майн герр. Если хочешь осмотреть товар, добро пожаловать.

– Нет необходимости. – Возница взобрался на облучок. – Если ты обманул нас, мы найдем другого поставщика, а ты однажды ночью не найдешь своей головы.

Клостерманн побледнел и забормотал что-то в ответ, но Ульрика уже не слушала. Ее подозрения наконец подтвердились. Возница говорил с сильным штирландским акцентом – точно таким же, какой был у Роше и всех слуг ее родителя Кригера. Итак, он – уроженец Сильвании. Человек из исчезнувшего кавалерийского войска. Остается только последовать за ним – и Ульрика отыщет лагерь врага.

Она вскинула голову. Что ей нужно? Подпрыгнуть, вылезти из вентиляционного отверстия – и все, ее уже нет. Как бы только отвлечь внимание людей, пока она все это проделывает? Девушка огляделась по сторонам. Ага, отлично. Возле стропила, в двух шагах от нее, валялся иссохший крысиный трупик. Потянувшись, она спихнула его вниз, на первый этаж.

– Кто? – взревел Клостерманн секунду спустя. – Кто швырнул в меня дохлую крысу? Да я спущу его паршивую шкуру!

Грузчики застыли, не отрывая глаз от разъяренного босса, а Ульрика, преследуемая воплями Клостерманна точно ядовитым облаком, выбралась в багряные сумерки. Первая телега как раз покатила на юг, к Гандельштрассе.

– Веди, штирландец, – прошептала Ульрика, ухмыляясь. – Веди.

Она перепрыгнула на крышу ближайшего склада, потом на крышу следующего и так далее, не отставая от вереницы присоединившихся к первой телег, как ястреб, не выпускающий из виду тщетно мечущегося кролика.

Они повернули направо на Гандельштрассе, и Ульрика, собравшись, прыгнула, нацелившись на плоскую крышу здания на противоположной стороне широкой улицы. Прыжок определенно испытал пределы ее возможностей – уже оттолкнувшись, она поняла, что может и не долететь. Зубчатый край кровли был уже совсем близко, она вытянула ноги, но приземлиться не успела: что-то темное мелькнуло над ней и сильно стукнуло в спину, изменив траекторию так, что Ульрика врезалась грудью в невысокий выступ.

Задыхаясь от боли и шока, она соскальзывала, слабо царапая черепицу в попытке удержаться. Что это было? Кто ее ударил?

Нога в тяжелом сапоге наступила на ее запястье, остановив скольжение.

– Я вас знаю, – раздался над головой низкий голос.

Девушка запрокинула кружащуюся голову. На краю крыши, в месте, куда она собиралась приземлиться, стояла расплывающаяся перед глазами фигура. Несмотря на острое ночное зрение и сверхъестественное чутье, Ульрика определила только, что это высокий, мощно сложенный мужчина – и все. Она различала лишь смутный силуэт, как будто застывший на фоне яркого солнца. Укрытое тенями лицо казалось странно размытым. Разглядела она лишь пару красных глаз – блестящих, словно отражающих кровавый свет закатного солнца. Не сомневалась Ульрика лишь в одном. Сердце незнакомца не билось.

– Ты та ламия, которая кое-что знает об искусстве войны, – продолжил чужак спокойным и твердым, как у короля, голосом. – Опасная комбинация. Боюсь, слишком опасная.

С этими словами он вытащил и высоко вскинул длинный меч.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Ульрика выдернула руку из-под подошвы вампира, когда меч уже устремился к ее шее. Она полетела с крыши, и клинок не достал до цели, что, конечно, хорошо, зато улица, бывшая четырьмя этажами ниже, стремительно приближалась...

Ульрика опустила глаза. Вывеска на железном кронштейне, торчащем из стены, неслась прямо на нее. Она вскинула руки и поймала прут, но неудачно. Опора ударила ее по ребрам, так что девушка сложилась пополам, оглушенная, но ее вес и скорость падения согнули кронштейн, и Ульрика начала соскальзывать с бешено качающейся под ней вывески.

Онемевшей рукой она ухватилась за скобы и вскинула полные слез глаза. Вампир, стоящий на краю крыши, тянулся к ней, и темнота, скрывавшая его, тоже тянулась к ней переплетенными змеями. Ульрика огляделась. Прыгать отсюда слишком высоко даже для нее, но рядом в стене обнаружилось окно, правда, плотно закрытое ставнями.

Ульрика подтянулась на гнутом кронштейне, поставила ногу на качающуюся вывеску и, оттолкнувшись, ударилась в окно всем телом. Змеящаяся тьма настигла ее в полете, руки и ноги обмякли от ее прикосновения, но сила инерции не подвела – ставни вылетели, и девушка грохнулась на подоконник, слабо заворочалась, переползла через сломанные перекладины, корчась как крыса, которая забирается в гнездо, спасаясь от кошки, и упала на пол темной уставленной книгами комнаты, задыхаясь и ощупывая ребра.

Снаружи под сапогами заскрипела крыша, а потом послышался тяжелый стук. Чужак прыгнул на кронштейн! Ульрика со стоном заставила себя подняться. Вампир когтями расширял дыру в ставнях. Сила и чувствительность конечностей восстанавливались, но недостаточно быстро. Вампир убьет Ульрику, если поймает.

В центре комнаты стоял стол с кожаными ремнями и ножными кандалами, на дальней стене темнела дверь. Ринувшись туда, Ульрика вылетела в узкий коридор, изобилующий дверями с золотыми табличками: «Доктор Хирониус Гатт: целитель». «Профессор Элберт Олсонссон: дантист и кровопускатель». Да здесь полно кровопийц. Подходящее местечко.

Шаги вампира загромыхали в операционной за ее спиной, и Ульрика побежала. Темный коридор вывел ее к центральной лестнице. Девушка бросилась наверх, к крыше. Нужно было ускользнуть от преследователя и вернуться к слежке за телегами.

Нет. Не нужно.

Она замедлила шаг. Интересная мысль. Зачем следить за сеном, когда сильванец – вот он, рядышком? Да, конечно, он может убить ее, но что если она ударит первой? Добежав до верха лестницы, она вышибла плечом дверь на крышу, заставленную грязными голубятнями. Виляя между ними, Ульрика помчалась к дальнему краю, преследуемая глухими шагами поднимающегося по лестнице вампира.

Добежав до края, она поставила ногу на парапет, но, вместо того чтобы перепрыгнуть на соседнее здание, метнулась влево и укрылась в тени последней голубятни, изо всех сил стараясь не чихнуть от заполнившей ее нос вони помета.

Дверь с лестницы резко распахнулась, и Ульрика услышала, как вампир ступил на крышу – и двинулся вперед уже медленнее, крадучись.

– Вы ушли, дочь Ламии? – поинтересовался он. – Или спрятались от меня?

Ульрика бесшумно сместилась, следя за вампиром сквозь решетку, за которой ворковали во сне взъерошенные птицы. Чужак шел по ее следам, оставленным в пыли, взгляд его метался по сторонам, а меч оставался наготове. У края, однако, он остановился и принялся осматривать ближайшие крыши – не оглядываясь. Ульрика улыбнулась, отступила от голубятни – и бросилась к противнику со спины, занеся руку для удара.

Он подался вправо с немыслимой скоростью, и ей пришлось отчаянно тормозить, чтобы не нырнуть через край. Меч вампира мелькнул перед ее лицом, не давая оправиться, оцарапав щеку. Второй выпад, последовавший сразу за первым, Ульрика отразила кинжалом в дюйме от собственной груди и, отпрянув, врезалась в голубятню, разбудив мигом заверещавших птиц.

– Кошка среди голубей, – промурлыкал вампир, приближаясь. Лицо его оставалось затененным и странно размытым. – Уличная кошка с коготками.

Он ударил снова, но она уже успела прийти в себя и парировала выпад, одновременно пырнув противника в бок кинжалом. Он дернулся, с трудом избежав ранения, и перешел к более-менее соответствующей правилам обороне.

Ульрика улыбнулась. Ей удалось удивить его.

– Я училась фехтовать в области, а не на улице, сильванец.

– Я прекрасно знаю, кто вы, Ульрика Магдова-Страхова, – сказал он, двигаясь по кругу. – Это вы убили несчастного калеку Мурнау, помешав ему отомстить вашим сестрам. Я думал, вы покинули гнездышко.

Ульрика уставилась на него.

– Откуда вы?.. – Внезапно она поняла. – Вы стояли за всем этим! Вы убедили Мурнау напасть на нас! Вы – тот «голос», что шептал ему в ухо!

Она ринулась на вампира, метя рапирой в сердце. Вот он, глава заговора! Истинный убийца ламий Нульна! Если она доставит его Габриелле, ей все простят!

– Кто вы? Где прячете свои войска?

Вампир блокировал ее выпад, а кинжал отбил рукоятью меча.

– Не думаете, что бессмысленно задавать вопросы, не приставив клинок к моему горлу?

– Приставлю, – прорычала Ульрика и снова бросилась на него. Ее рапира и кинжал летали злобными ястребами.

Он пятился, отступая от стремительных клинков, и вскоре оказался между двух голубятен. Она загнала его!

Длинный меч – рубящее оружие, в тесноте им не пофехтуешь. Каждый раз, когда противник пытался замахнуться, из разрубленных клеток летели щепки и перья. А ее рапира, напротив, создана для точечных ударов, и Ульрика делала выпад за выпадом, обходя защиту вампира и продолжая теснить его. Разъяренный противник замахнулся еще сильнее – и расколол раму очередной клетки, оказавшись в облаке перепуганных голубей. Отличная возможность! Клинок Ульрики прошел меж крыльями и нашел плоть. Тень, окутавшая вампира, скрыла удар, но Ульрика почувствовала сопротивление и услышала, как противник охнул, а когда выдернула рапиру, с нее капало красное.

Вампир рванулся к краю крыши. Ульрика, отмахиваясь от голубей, бросилась за ним. Враг прыгнул, пролетел над проулком и приземлился на остроконечную черепичную кровлю с той стороны. Ульрика метнулась следом и, карабкаясь по скату, успевала полосовать лодыжки ползущего впереди неприятеля.

На коньке он развернулся и ударил. Девушка откатилась, и меч лишь разбил несколько черепиц. Миг – и Ульрика тоже добралась до верха. Противники застыли друг перед другом на узком гребне. Вампир прижимал руку к раненому боку.

– Вы зря теряете время с ламиями, девочка, – заявил он. – Воин должен держаться других воинов, а сильванец – других сильванцев. Ваш родитель – один из нас. И вы должны быть с нами.

– Мой родитель – бесчестный трус, – выплюнула Ульрика. – И воин не пошлет безумного монстра сражаться со своими врагами, вместо того чтобы самому встретиться с ними лицом к лицу.

– Война редко ведется честными методами, – ответил вампир. – Но, чтобы одолеть Мурнау, потребовалось немало силы и отваги, и я восхищаюсь вами. Восхищаюсь гораздо больше, чем ваша «госпожа».

Ульрика зарычала и метнулась к нему.

– Не трогайте мою госпожу!

Он встретил ее атаку, и клинки зазвенели и засверкали в свете Моррслиб, висевшей над городом точно гнилое яблоко. На открытом пространстве, не стесненном голубятнями, вампир сделался практически неуязвимым. Атаки Ульрики были стремительны и коварны, но длинный меч каждый раз блокировал их и бил в ответ из маскировочных теней, точно молния из грозовой тучи. Вампир двигался быстро, не то слово, но Ульрика не уступала ему в скорости, и, хотя от силы его ударов немели руки, она отражала их и держала оборону.

Они скользили взад-вперед по коньку, не уступая друг другу, и Ульрика вдруг обнаружила, что наслаждается. После Раисы она не встречала такого умелого противника, однако, как бы ни захватывал бой, он оставался смертельно спокойным, и следовало найти способ прикончить вампира, пока его сила не вымотала ее.

Мысль о Раисе напомнила Ульрике об уловке, которую мечница использовала против нее, когда они сражались в доме боярыни Евгении. Сработает ли прием сейчас? Когда вампир вновь отбил ее клинок, Ульрика позволила острию рапиры слегка отклониться от прямой, как будто устала и сделалась небрежной. На втором выпаде врага оно отклонилось еще чуть-чуть и на третьем еще немного, и только после следующего выпада Ульрика неуклюже исправилась.

Когда вместо лица противника – тень, а вместо глаз – красные точки, прочесть выражение невозможно, но по тому, как вампир повел плечами, Ульрика сделала вывод, что ему не терпится поскорей закончить схватку. Она сделала ему одолжение, повторив последовательность, и каждый раз, парируя, понемногу смещала клинок, пока противник не клюнул на приманку. Когда острие рапиры смотрело вправо, он ударил в полную силу, метя в, казалось бы, незащищенный бок. Клинок Ульрики молниеносно вернулся на место, отклонив удар ровно настолько, чтобы тот прошел мимо, и сам двинулся дальше, вперед, прямо в шею врага.

В последнюю долю секунды вампир дернулся, уклоняясь, и острие рапиры проткнуло трапециевидную мышцу между плечом и шеей. Что же, это тоже больно. Враг отпрянул, ругаясь и волоча за собой тени, оступился и покатился по крыше вниз, к низкому ограждению, отделявшему дом от соседнего здания.

Ульрика прыгнула к нему, занеся оружие, но вампир подобрал ноги, перемахнул через стену и пополз, корчась и зажимая плечо, на следующую крышу. Враг устремился на восток, к Университету, и, даже за раненым, Ульрика едва поспевала за ним. Охотничий инстинкт полностью поглотил девушку. Все прочее исчезло. Вампир – добыча, уязвленная и паникующая, и она настигнет его, разорвет ему глотку и притащит труп своей госпоже в качестве трофея.

Наконец, промчавшись по крышам обшарпанных студенческих общежитий к северу от Инженерного Колледжа, они выскочили к Эммануэльплатц, улице, тянущейся с севера на юг и выходящей к Альтештадтским воротам, и тут вампир остановился, резко затормозив на верхушке последнего здания, увидев перед собой широкую улицу, которую не перепрыгнешь.

Ульрика врезалась в его спину и повалила, совершенно забыв о клинках, беспорядочно царапая и кусая противника. Они скользили к краю, он отбивался, а потом, вскинув ногу, пнул ламию в спину. Она покатилась кубарем, потом вцепилась когтями в черепицу и остановилась – под визгливый, пронзительный скрежет. Девушка подобрала отлетевший к краю крыши клинок и шагнула к неприятелю. Рациональный разум медленно перехватывал контроль, подавляя инстинкт.

Вампир поднимался медленнее, и, хотя Ульрика по-прежнему не видела ничего, кроме мечущихся теней и красных глаз, на черепице, от которой оттолкнулся враг, остались кровавые отпечатки ладоней.

Она сунула острие рапиры под размытый подбородок вампира и потеснила его к краю.

– Ну вот, мой клинок у вашего горла. Кто вы? Где прячете свои войска?

Вампир закашлялся, потом рассмеялся: басовито, спокойно, вовсе не паникуя.

– Обмануть вас легко, как кошку веревочкой, фройляйн.

– А вас легко поймать – как мышь в бочку, – парировала Ульрика. – О чем вы говорите?

– Когда вы захотите вернуться к слежке за телегами, они уже выедут через Западные ворота, и вы не сможете догнать их, поскольку ворота закроются на ночь. И от меня вы ничего не добьетесь, потому что шпажки вашей я не боюсь.

– Нет? – и Ульрика продвинула острие клинка еще на дюйм.

Но, как ни странно, на этот раз она не ощутила сопротивления, а расплывчатые абрисы окутанного тенями вампира начали растекаться, превращаясь в аморфное дымное облако.

– Возможно, когда-нибудь я научу вас настоящим вампирским фокусам, дочь Ламии, – произнес голос, столь же четкий, как прежде, хотя развеявшееся тело уже уносило ветром.

Ульрика шагнула на край крыши, дико размахивая клинком.

– Вернитесь, трус! Встретимся лицом к лицу с оружием в руках!

Черное пятно набухло в центре облака и, прежде чем Ульрика осознала опасность, метнулось к ней, ударив в грудь. Ноги девушки обмякли, и она рухнула на черепицу, не в силах пошевелиться, провожая взглядом проплывающий над ней туман.

– Было бы разумнее убить вас, – проговорило облако, – но я сказал именно то, что имел в виду. С ламиями вы зря теряете время, а я могу использовать того, кто хорошо их знает.

– Ид-д-ите... пог-г-гуляйте под солнышком, – выдавила Ульрика, едва шевеля застывшими губами.

Облако хмыкнуло.

– Если вдруг передумаете, приходите на эту крышу. Я найду вас.

Ульрика обнаружила, что пальцы уже шевелятся, и крепко стиснула эфес рапиры, но прежде, чем она нашла силы поднять ее, туман уплыл прочь.

– С-с-стойте...

– До свидания, Ульрика Магдова-Страхова, – уже издалека прилетел ответ. – До новых встреч.

Моррслиб приблизилась к горизонту на целую пядь, прежде чем Ульрика смогла наконец подняться, но, как и предсказывал вампир, когда она добрела до Западных ворот, те уже закрылись, а телеги давно уехали.

Ульрика двинулась к дому, расстроенная, усталая и раздосадованная, всеми фибрами души желая отомстить безликому вампиру.

Девушка нырнула в разбитое окно, спрыгнула на пол верхнего этажа чумного дома – и замерла. Ее кто-то навестил. В пыли остались свежие следы – не ее. Ульрика вытащила рапиру, кинжал и, крадучись, напрягая все чувства, двинулась по коридору. Сердечного жара не ощущалось, не слышалось ни шороха, но это не гарантировало, что незваный гость пришел и ушел. Возможно, сюда заглянул кто-то из ламий. А может, и безликий сильванец. Возможно все...

Нить с бубенцом, натянутая Ульрикой поперек лестничного пролета, оказалась разорвана, колокольчик валялся в пыли. Похоже, посетитель не слишком разбирался в искусстве шпионажа. А может, его просто не волновали тонкости.

Ульрика двинулась вниз по лестнице, держа оружие наготове. Приблизившись к этажу, который считала своим, она уловила слабый шелест ткани, прилетевший из ее комнаты. Она замерла. Кто-то ждал ее в засаде. Улыбнувшись, она обнажила клыки. Что же, она не разочарует гостей.

На цыпочках подкралась она к закрытой двери, ступая неслышно, как падающий снег, пинком распахнула створку и прыгнула внутрь, рубя клинками воздух налево и направо.

Сидящая за столом, охнув, вскочила, в испуге прижимая к груди руку. Это была Фамке – в скромном платье, в плаще с капюшоном. На столе белел исписанный листок бумаги.

– Сестра! – облегченно выдохнула Ульрика. – Что вы тут делаете?

Фамке, оправившись от потрясения, шагнула к Ульрике, не отрывая от нее умоляющих зеленых глаз.

– Ульрика! Вы должны бежать! Гермиона знает, где вы. Она послала наших сестер убить вас!

ЛАБИРИНТ

Ульрика в смятении вспыхнула. Несмотря на присущие ей житейские знания и воинскую сноровку, ламии выследили ее всего за несколько дней и теперь приближались. Но когда она сообразила, что означает присутствие Фамке, сквозь стыд прорвалось еще одно чувство.

– Вам не следовало приходить. Вы подвергаете себя опасности.

– Думаете, я могла отойти в сторонку и позволить вам умереть?

– Но откуда вы узнали, где меня искать?

– Я же сказала. Гермиона знает. Я подслушала, как ее шпион доносил ей, где вы.

Ледяные мурашки побежали по спине Ульрики.

– Если Гермиона проведает, что вы...

Фамке презрительно выпятила нижнюю губу.

– Мне плевать, проведает или нет! Она сумасшедшая. И с каждым днем становится все безумнее. Если бы только у меня хватило смелости...

Скрип половиц наверху привлек внимание Ульрики. Она стиснула руку Фамке, и они застыли, прислушиваясь. Кто-то двигался наверху, но так тихо, что, не обладай Ульрика сверхъестественно острым слухом, она ничего не уловила бы. Снова скрип, перемещение веса, шаг, мягкий как перышко. Кто-то лез в разбитое окно – кто-то, знающий свое дело.

Ульрика потянула Фамке в коридор, пытаясь ступать так же бесшумно, как незваный гость, но Фамке при всей ее хрупкости двигалась неуклюже, как жеребенок: каждый шаг ее сопровождался скрипом и стуком. На лестнице Ульрика подтолкнула подругу вниз, к первому этажу. Ей не хотелось драться с теми, кто пришел ее убить, – и не только из-за оказавшейся на ее попечении Фамке, но и вообще. Если она собирается когда-нибудь вернуться в сестринство, нельзя испачкать руки в крови ламий.

Резкий треск внизу пригвоздил девушек к ступеням. Кто-то только что сломал засов на передней двери. Раздавшийся тут же скрежет на задах дома сообщил, что еще кто-то отдирает доски, которыми заколочен черный ход.

Ульрика беззвучно выругалась.

– Пошли обратно тем же путем. Быстро.

Фамке зашагала вверх по лестнице, снова производя слишком много шума, Ульрика, напрягая слух, следовала за ней. Мягкие спускающиеся шаги ускорились, а внизу тихо лязгали покидающие ножны мечи.

Променяв скрытность на скорость, Ульрика грубо втолкнула Фамке в комнату. Здесь было два окна, завешенных и заколоченных. Ульрика перепрыгнула через кровать и изо всех сил пнула доски на окнах. Некоторые сломались и выпали – вместе с черными «шторами». Внизу послышались крики. Ульрика ударила ногой еще раз.

Теперь женские крики раздавались и вверху, и внизу, а бесшумные шаги сменились грохотом сапог. Ульрика оторвала последнюю доску и выглянула на улицу. Оттуда, задрав головы, на нее пялилось несколько вооруженных до зубов кавалеров-доноров. У некоторых даже имелись пистолеты.

– Вон! – воскликнул один.

Ульрика отпрянула: в оконную раму вонзилась пуля. Итак, прыгнуть вниз невозможно, а если на ту сторону? Окно в здании напротив было распахнуто настежь навстречу душной летней ночи.

– Повернитесь, приблуда, – раздался голос за ее спиной. – Я слышала, вы умеете драться.

Ульрика повернулась. В дверях стояла госпожа Касилла, ламия из Эсталии, спорившая с жирным вампиром на совете сестринства, – с рапирой наголо и жестокой ухмылкой, искажающей аристократические черты. На сей раз она облачилась в бриджи, сапоги и толстый кожаный колет поверх дублета. За ней в коридоре маячили еще две женщины, одетые так же.

Ульрика встала в стойку.

– Фамке. Прыгайте туда.

– Но...

– Я следом. Идите.

Касилла словно только что заметила Фамке.

– Выкормыш мегеры. Предупредили дичь? – Она махнула рукой спутницам. – Убейте и ее. Мы не поощряем предательства.

– Я не предательница! – выкрикнула Фамке. – Но я не могла стоять и...

– Фамке! – рявкнула Ульрика. – Бегите!

Зарычав, Фамке стремительно подобрала юбки и сиганула в окно. Три ламии, вскинув рапиры, метнулись за ней.

Ульрика поддела ногой койку и опрокинула ее на противниц. Касилла споткнулась, пытаясь перепрыгнуть помеху, а женщина слева запнулась об упавший на пол матрас. Третья ламия, однако, увернулась. Фигура ее была безупречна, но очень уж salon de fence[6]. Ульрика блокировала выпад и лягнула соперницу в колено.

Та упала с криком, а Ульрика отскочила, развернулась и ринулась в окно. Пистолетный выстрел грохнул с опозданием: она уже перелетела через узкую улочку и приземлилась в крошечной комнате, полной вопящих детей.

Фамке стояла посреди «яслей», в ужасе озираясь. Комната походила на гнездо: заваленная по щиколотку грязными одеялами вперемешку с обглоданными костями и человеческими испражнениями, среди которых орала от страха дюжина тощих проснувшихся малышей.

– Ма, сюда, скорей! Кто-то влетел в окно!

– Наружу! – рявкнула Ульрика и потащила Фамке к двери.

Она вломилась во вторую комнату, сбив с ног жилистую женщину в ночной рубашке, явившуюся посмотреть, что происходит.

– Мои дети! – взвизгнула та, когда Ульрика прошлась по ней в поисках выхода.

Тяжелые удары и новые крики сказали Ульрике, что ламии последовали за ней, но она уже нашла выход из квартиры – крепкую дверь с засовом и засунутым под створку клином, рванула ее на себя, выскочила вместе с Фамке и захлопнула дверь за собой.

Они оказались в узком лестничном колодце доходного дома – затянутой паутиной бельевых веревок квадратной дыре, пропахшей мочой и гниющей едой. Снизу доносился топот поднимающихся кавалеров. Значит, вниз нельзя. Ульрика схватила Фамке за руку и ринулась по шаткой лестнице вверх, к крыше. Фамке на бегу придерживала подол длинного платья, чтобы не запутаться в оборках. Дверь грязной квартирки под ними вновь распахнулась, и выскочившие оттуда ламии устремились за беглянками, быстро и бесшумно.

Под левой ногой треснула ступенька, и Ульрика споткнулась. Лестницу словно слюнями склеили из спичек. Если они не провалятся и не разобьются насмерть, то только чудом. При этой мысли она резко остановилась. Нет. Чудо – это если упадут ламии!

На бегу Ульрика стала внимательнее приглядываться к ступенькам, прибитым сверху и снизу к площадкам и стойкам; дерево с годами покоробилось, гвозди расшатались и почти вывалились. При каждом шаге конструкция проседала. Ульрика посмотрела вниз. Ламии обнаружились всего пролетом ниже. Мало времени, мало.

Наверху Ульрика остановилась и принялась что было мочи колотить ногой по месту соединения ступеней и лестничной площадки. Дерево трещало, летели щепки. Увидев, что делает подруга, Фамке присоединилась к ней, пиная ногой в тапочке стык у стены.

Касилла ругнулась по-эстальски, и троица удвоила скорость. Ульрика тоже поднажала, но гвозди и доски оказались прочнее, чем выглядели. Лестница еще держалась, а ламии уже добрались до ее низа. Однако, едва они начали подниматься, конструкция резко накренилась, заставив их замереть и вцепиться в перила. Ульрика торжествующе захохотала, но пролет на что-то наткнулся – и застрял. Касилла перевела дыхание, и враги двинулись дальше уже осторожно, выставив мечи.

Ульрика прекратила лягать лестницу и взяла оружие на изготовку. Что же, по крайней мере, она заняла более высокое положение, чем противник.

– Фамке, назад.

Фамке отскочила, когда госпожа Касилла шагнула на предпоследнюю ступень, направив острие меча в грудь Ульрики.

– Ну, дитя, давайте-ка проверим...

Она осеклась, поскольку лестница с визгом покосилась еще на дюйм, и ламии пришлось раскинуть руки, чтобы не потерять равновесие. Ульрика не замедлила воспользоваться преимуществом. Она пнула Касиллу в грудь, отбросив ее на соратниц. Те поймали госпожу, не дав ей упасть, но сила толчка закончила то, что начали Ульрика с Фамке: пролет отделился от опор. С треском раскалывающегося дерева ступени отошли от стены – и рухнули, унося заодно трех ламий. Мешанина тел и досок пробила пролет ниже, и ниже, и ниже, поднимая тучи пыли и щепок.

Ульрика с Фамке рассмеялись и побежали. Наверху обнаружилась площадка с приставной лестницей, ведущей к люку на крышу. Ульрика полезла первой, толкнула крышку люка и помогла взобраться Фамке.

– Идемте, – сказала она. – Теперь они за нами не побегут.

Но когда они пронеслись по скату и перепрыгнули на соседнюю крышу, сверху раздался визг, такой высокий и тонкий, что Ульрика усомнилась, что услышала бы его, если бы по-прежнему оставалась смертной.

– Сюда! Сюда! Они бегут на восток!

Крылатая фигура кружила над ними: черный силуэт на фоне белой Маннслиб. Кожистые крылья держали в воздухе женское тело. Ульрика узнала еще одну участницу совета ламий – женщину – летучую мышь, сидевшую на сломанной колонне и молча наблюдавшую за собранием. Теперь она не молчала. Она кричала – вопила во весь голос, сообщая спутникам о местонахождении Ульрики и Фамке.

Спутники услышали. Перемахивая через очередной проулок, Ульрика глянула вниз и увидела, как вываливаются из многоквартирного дома исцарапанные, покрытые пылью кавалеры ламий и спешат в направлении, указанном крылатой женщиной.

– Надо спуститься, – решила Ульрика. – Укрыться от слежки с неба.

– Я знаю подходящее место. – Фамке повернула на юг. – Сюда.

Ульрика с сомнением двинулась за ней.

– Что за место? Откуда вы его знаете?

Фамке ухмыльнулась через плечо.

– Разве вы не помните? Я здесь родилась. Эти улицы были моим домом, пока Гермиона не забрала меня. Идемте.

Ульрика побежала за ней, перескакивая с крыши на крышу под визг летучей мыши сверху и топанье людей-ищеек снизу. Крыши домов становились все круче и трухлявее, а улицы и проулки – уже и извилистее. Вскоре Ульрика даже не видела земли между ветхими карнизами зданий.

– Это Лабиринт, – сказала Фамке. – Мой дом. Говорят, человек может прожить тут всю жизнь и так и не увидеть солнца. Идемте. Сюда.

Она шагнула на край крыши, нависавшей над глубоким колодцем тьмы, образованным задними стенами четырех полуразвалившихся домов, и прыгнула на крытый навесом балкончик, который, по-видимому, крепился к зданию при помощи просмоленной веревки и молитвы.

Ульрика последовала за подругой, боясь, что тут же провалится, но балкон устоял, и Фамке, распахнув окно, служившее здесь заодно и дверью, залезла внутрь.

– Они спускаются! – заверещала ламия с небес. – Юго-запад! Юго-запад!

Фамке провела Ульрику через грязную квартиру, битком набитую рядами спящих мужчин и женщин и наполненную дымом черного лотоса, а потом вниз, через весь дом – по сравнению с которым тот, первый, казался почти что дворцом графини Эммануэль. Кое-как укрепленные лестницы шатались и прогибались, каждый пролет недосчитывался отдельных ступеней, стены почернели от гнили и плесени. На лестничных площадках вповалку лежали мужчины, женщины и дети, грубые рисунки на дверях квартир рекламировали услуги, предоставляемые их жильцами: окровавленные ножи, отрубленные конечности, дымящиеся трубки, женские торсы с преувеличенными прелестями. Стоявшие в проемах опасливо отшатывались от пробегающих мимо Фамке и Ульрики. Здесь было жарко, как в печке, и воняло дерьмом, гнилью, куревом – со сладковатым налетом ядовитого пойла.

– Вы здесь родились? – недоверчиво спросила Ульрика. Ей казалось невозможным, что такая красота могла появиться из такого уродства.

Фамке кивнула.

– И я по-прежнему жила бы здесь, если бы отец не продал меня одному из кавалеров леди Гермионы. Тот рассказал ей обо мне – и она меня забрала.

Они добрались до нижнего этажа, и Ульрика выглянула наружу, проверяя, нет ли поблизости ламий. Улица – немногим отличающаяся от грязной канавы между зданиями – оказалась уже тамбура, в котором стояла вампирка, и темно там было так же. С обеих сторон улица изгибалась, так что разглядеть что-либо находящееся дальше чем в двадцати шагах было невозможно; повсюду, точно крысы вдоль плинтуса, сновали сгорбленные фигуры. Издалека неслись звуки яростной ругани, буйного веселья, свирепой драки, но ламии никак не проявлялись.

– Сюда. – Фамке указала направо.

Двинувшись за ней, Ульрика глянула вверх, опасаясь заметить кружащую над головой женщину – летучую мышь, но Фамке не соврала. Увидеть отсюда ночные небеса не представлялось возможным. Промежутки между зданиями на высоте сужались, каждый следующий этаж прижимался к соседу теснее, чем предыдущий. Кроме того, от стены к стене тянулись балконы, навесы, бельевые веревки, дощатые мостки, образуя беспорядочный многослойный потолок, сквозь который проглядывали лишь крохотные рваные лоскутки неба.

– Отлично, – заметила Ульрика. – Спорю, я могла бы ходить тут даже днем.

Фамке скорчила гримасу.

– А я – нет. Я сгораю даже в последних закатных лучах. Лежащее на мне проклятье тяжелее, чем у большинства, – так говорит леди Гермиона. – Она пожала плечами. – Впрочем, неважно. Я знаю тут сотни мест, где можно переждать день.

После еще нескольких поворотов, спустившись по щербатой каменной лестнице, Фамке вывела Ульрику на улицу чуть пошире прочих. Когда-то она могла быть здешним главным проспектом, но за многие годы верхние этажи возвышающихся по обе стороны трущоб надстроились, расширились и прижались друг к другу настолько, что улица казалась теперь подземной пещерой, и лишь зигзагообразная расщелина между стенами пропускала скудные лучи лунного света.

Ульрика испугалась, что и этой бреши может оказаться достаточно для крылатой наблюдательницы, но зря – на земле их было вовсе не видно, поскольку от стены до стены пространство заполнял блошиный рынок всяческого разношерстного барахла и растянутые над каждой стойкой засаленные навесы перекрывали друг друга, как тряпочки на лоскутном одеяле.

Ступив под эти «своды», глядя на хаос суетливой, освещенной факелами торговли, Фамке всхлипнула.

– Что-то не так? – обеспокоилась Ульрика.

– Я дома. – Ламия с трудом сглотнула. – Я дома.

Повода для ностальгии Ульрика, честно говоря, не увидела. Лавочники, прилавки, покупатели и их одежда – все выглядело так, словно долго мокло в сточной канаве, а потом сушилось на солнце. Все лица осунулись и носили следы болезней, у многих продавцов и клиентов недоставало зубов, глаз и даже ушей – больше, пожалуй, чем увидишь в полевой операционной. Продаваемые товары были грязными и разбитыми: треснувшие тарелки, щербатые чашки, ломаная мебель, штопаная одежда, мясо и овощи, наводящие на мысль о том, что их соскребли с брусчатки рынков получше после долгого жаркого дня. Ульрика побывала в десятках городов Империи и Кислева, но нигде не видела столь жалкой трущобы. Но, наверное, дом есть дом. Фамке-то определенно так считала.

– Сюда я пришла, сбежав от отца, – рассказывала она, петляя в лабиринте прилавков. – Тут жил еще мальчик Хэм, и девочка Ретта, и другие. Мы могли бегать повсюду, таскать вещи, играть в кошки-мышки с торговцами. Это было весело. – Она указала на общественный колодец, выглядящий так, словно им не пользовались целый век. – Этот колодец служил границей. Все, что по ту сторону, принадлежало банде Конюхов. Мы все время дрались с ними. – Она ухмыльнулась. – Ну, Хэм и другие дрались. Я только швыряла камни.

Один из прилавков привлек ее внимание.

– О! Фрау Нефф все еще здесь. У нее всегда были лучшие пирожки. Вчерашние, из хорошего магазина на Гандельштрассе. Мы грабили ее, бедняжку.

Фамке шагнула вперед, словно собираясь заговорить со старухой – сморщенной каргой, перед которой лежало несколько заплесневелых, усиженных мухами пирожков.

Ульрика схватила подругу за руку.

– Вы уверены, что разумно возобновлять знакомство?

Фамке остановилась, лицо ее вытянулось.

– Я... нет. Нет, конечно, нет.

Ульрика кивнула в сторону мужчины, который продавал деревянные колья, связки чеснока и крохотные значки в форме молота Зигмара.

– Паника добралась и сюда. Нам лучше держаться особняком, пока...

Она застыла, заметив движение на дальнем конце улицы: всего лишь мелькание темных волос, блеск на эфесе рапиры среди леса прилавков и навесов, но этого было достаточно.

– Ламии, – прошептала она. – Они здесь. Выберите одно из своих укромных местечек – и уходим.

Фамке кивнула и попятилась за навес, подальше от глаз Касиллы и ее мечников, потом поманила Ульрику к арке между двух зданий с восточной стороны. Пройдя через нее, они оказались в ветвящемся лабиринте улочек, дворов и тупичков, столь запутанном, что Ульрика уже после третьего поворота отказалась от попыток запомнить дорогу.

Наконец они остановились у доходного дома, выглядящего точно так же, как и остальные, только передняя дверь его оказалась заложена кирпичами, и к полному обрушению он, похоже, был ближе соседних. Фамке покрутила головой, озирая узкую улицу, – и быстро зашагала по совсем крошечному проулку слева. За темной аркой, пронзившей стену здания, обнаружилась лестница, ныряющая вниз, к двери подвала.

– Где мы? – спросила Ульрика, когда они спустились.

– В черной гостинице Матушки Прорухи, – ответила Фамке. – Нора для тех, кому нужно залечь на дно. Если заплатишь, она не задаст вопросов – и не даст ответов. Я... я как-то пряталась тут от отца, пока не смогла заплатить.

Фамке стукнула в дверь: один раз, потом два, потом еще три. Кирпич в стене возле двери исчез, втащенный внутрь, и в отверстии появились глаза.

– Че хоть? – осведомился грубый голос.

– Комнату.

Глаза осмотрели Фамке с головы до пят, оценили качество ее одежды и сравнительную чистоту плаща.

– Уверена, че не дворец, фройляйн?

Фамке вздохнула и откинула капюшон.

– Тряпки – фуфло, болван. Я с Лоскутного Двора. Впускай.

Глаза заморгали: Фамке, точно вуаль, отбросила изысканную речь, вернув голосу резкие акценты своей юности. Кирпич встал на место, а секунду спустя засовы отодвинулась, и дверь открылась. Кряжистый, покрытый шрамами старик ухмыльнулся и отсалютовал Фамке с Ульрикой, жестом пригласив их войти.

– Звиняй, крошка. Выглядишь той еще штучкой. Матушка в будке. Спроси ее о вписке.

– Лады.

Фамке первой прошла по выложенному кирпичами коридору, который вывел их в большую комнату с низким потолком, чем-то напоминавшую зал таверны, только без тамошнего веселья. Здесь стояли столы и лавки, витал запах скверного пива и еще более скверной еды, смешанный с чадом ламп, свисавших с почерневших дубовых балок, но немногочисленные мужчины и женщины, сидевшие на скамьях, переговаривались тихим шепотом или вовсе молчали.

Фамке и Ульрика, направившиеся к оконцу в дальней стене, притягивали к себе все взгляды. Ульрике это не понравилось. Что видят глаза, о том могут рассказать языки. Ей хотелось развернуться и уйти, но это мир Фамке – и она, верно, знала, что делает.

Окошко напоминало будку кассира в построенном гномами банке – окруженное крепкими стенами, перегороженное толстыми прутьями, со щелью в самом низу, через которую можно передать что-нибудь мелкое. За окошком сидела, покуривая трубку, сгорбленная старуха в грязной ночной сорочке. Вонь табака и джина просачивалась сквозь решетку как ночной туман.

– Ну-ка, кто это? – спросила она, щуря слезящиеся глаза. – О, это же крошка Фамке. Утопите меня, если ты не стала еще милее прежнего, дорогуша.

– Привет, Матушка, – поздоровалась Фамке. – Рада видеть тебя в здравии.

– Хех. Здравие мое соответствует возрасту, а вот тебя я не видала со времен смерти твоего папаши. – Она ухмыльнулась, показав беззубые десны. – Ты, кстати, не приложила к этому ручку, а?

Фамке нервно рассмеялась, но старая карга продолжила, не дожидаясь ответа:

– Нет, не то чтобы я винила тебя, кабы так. Он был настоящий ублюдок, и хорошо, что мы от него избавились. Но теперь ты ведь хочешь комнату, а? Для себя и своего удалого селезня?

Ульрика улыбнулась лести и поклонилась.

– Да, Матушка, – кивнула Фамке. – На ночь или две.

Она сняла с запястья тонкий золотой браслет и сунула его в щель.

– Хорошо-о-о. – Матушка ловко цапнула украшение и принялась вертеть его в дюйме от глаз. – Сойде-е-ет. Кто-нибудь придет за вами?

Фамке с Ульрикой переглянулись.

– Маловероятно.

Матушка Проруха хитро улыбнулась.

– Маловероятно, но возможно. Что ж, проблемы удваивают цену. – Она щелкнула желтыми от табака пальцами. – Еще одна побрякушка, но ты получишь ее назад, если шума не будет.

Ульрика нахмурилась. За такой браслет можно неделю прожить в отеле на Гандельбезирк. Два браслета за две ночи – это возмутительно. Однако Фамке не стала жаловаться и отправила в щель еще одну изящную цепочку с руки.

Матушка кивнула, удовлетворенная, сняла с висящей сбоку от нее доски отмычку и переправила ее на ту сторону оконца.

– Третий этаж, вторая дверь налево. Еда, питье, уборная здесь, внизу. Если нужен врач – никаких вопросов, мне ли не знать. Это, конечно, будет кой-чего стоить, но он дело свое знает. Если задержитесь, заплатите вперед. Матушка берет золотом и серебром, а не обещаниями. Улавливаешь?

– Да, Матушка. – Фамке взяла ключ. – Спасибо.

Они с Ульрикой направились к лестнице слева. И снова все глаза провожали их... хотя в основном пялились на Фамке. И в основном мужчины – похотливо, разинув рты и чуть не облизываясь. Те, что понаглей, ухмылялись, подмигивали и бормотали сальности. Ульрика, конечно, знала, что Фамке красива, но среди ламий она казалась всего лишь одной из многих. А здесь она выглядела королевой, идущей по лепрозорию, – и, как королева, подбирала юбки и передергивалась от отвращения.

– Спокойней. – Ульрика стиснула локоть подруги.

Фамке выпрямилась и продолжила путь, но шепотки преследовали их, и ее снова затрясло.

– Это дочка Лейбрандта, – сказал один мужлан. – Не узнал ее в этих одежках.

– И без пяток, задранных к ушам, – хихикнул другой.

– Приносила папаше своему, пока тот не помер, немало звона, – заметил третий. – Не отказался бы, кабы она и для меня делала то ж.

Фамке обернулась к мужчине, сверкая глазами.

– Никто и никогда меня больше не продаст, слышишь, ты! Мой отец сдох, и то же случится с любым сутенером, который вздумает протянуть ко мне лапы!

В комнате воцарилось молчание. Ульрика, стискивая руку Фамке, тащила ее за собой.

– Пошли, ну давай же.

Грузный мужчина с обрюзгшим лицом поднялся из-за стола.

– Ты, значит, пришила-таки своего папашу, а, крошка?

Матушка Проруха заколотила клюкой по прутьям решетки.

– Не суй нос не в свое дело! Все вы негодяи-злодеи, но когда вы у Матушки – то ша, перемирие! Любой, кто окрысится на другого под моей крышей, окажется в канаве, и не важно, под кем он ходит. Дошло?

Мужчины заворчали, но нехотя расселись по местам, а Ульрика подтолкнула Фамке к лестнице. Едва они начали подниматься, Фамке со стоном зажала руками уши.

– Зря я, ох, зря, шла бы себе и шла...

– Забудьте, – отрезала Ульрика. – Что сделано, то сделано. Мы запремся. Все будет в порядке.

Фамке расстроенно кивнула.

– Я слишком голодна, вот мысли и мутятся. Бежала, искала вас. Бежала от Касиллы. Просто голова кругом.

– Я тоже, – ответила Ульрика. – Но лучше подождать, когда вы сможете вернуться к Гермионе и своей служанке. Питаться в городе – дело ненадежное.

Фамке вскинула подбородок.

– Я не вернусь!

Ульрика остановилась, уставившись на нее.

– Что? Фамке...

– Нет. Я покончила с ней и ее интригами. То, что она отправила за вами Касиллу, оказалось последней каплей. – Она смотрела на Ульрику сияющими зелеными глазами. – Помните, вы просили меня бежать вместе с вами? Теперь я готова. Не хочу больше иметь с ними ничего общего.

Ульрика мешкала, взволнованная и встревоженная одновременно. Да, она хотела, чтобы Фамке ушла с ней, еще тогда, когда сама собиралась полностью отмежеваться от ламийского сообщества, но теперь все изменилось и, возможно, стало еще сложнее.

– Это трудней, чем вы думаете, Фамке, – вздохнула она. – Здесь нет обожателей-доноров, которыми можно питаться, нет экипажей и богатых домов, чтобы прятать нас от солнца и скота. И я... я все еще охочусь на сильванцев. На нас могут напасть в любой момент.

Фамке сердито махнула рукой.

– Забудьте о сильванцах! Забудьте о ламиях! Пускай убивают друг друга, а мы убежим, вдвоем, как всегда мечтали. – Она вскинула руку, оплетенную еще дюжиной тонких золотых браслетов. – Смотрите! Я могу оплатить дорогу куда угодно! Мы отправимся в Бретоннию, в Тилию! Да хоть в Катай!

Ульрика смотрела в глаза Фамке, на миг отдавшись мечте о свободе. Да. Почему бы просто не сбежать? Есть места и получше этого. Почему бы не оставить позади все запутанные дрязги и розни, терзавшие их сердца? Разве они в ответе за все это? Они об этом не просили. И все же...

Пьяные шаги загрохотали по лестнице над ними, встряхнув Ульрику. Она стиснула эфес рапиры, думая, что их могли подслушать, но человек, шатаясь, прошел мимо безучастно, словно лунатик, продолжая спускаться на первый этаж.

Ульрика взяла Фамке за руку.

– Поговорим в комнате.

Они поднялись на третий этаж и открыли тесную каморку, в которой только и хватило места, что на две очень грязные койки да ночной горшок. Едва Ульрика закрыла дверь и повернула в скважине ключ, Фамке начала снова, возбужденно, как ребенок:

– Послушайте, милая, я все спланировала. Мы переждем тут день, чтобы убедиться, что Касилла нас потеряла, а завтра ночью отправимся в порт и оплатим проезд на...

Ульрика вскинула руки, останавливая излияния.

– Не могу, Фамке. Простите. Я не могу бросить их.

– Но... но почему? Вы должны ненавидеть их сильнее, чем я.

– Я... – Ульрика вздохнула. – Я ненавижу их за упрямство, да – за то, что не позволяют мне сражаться, но Габриелла – моя госпожа. Я поклялась защищать ее – и принести ей голову вожака сильванцев. Эту клятву я не нарушу. Я и без того нарушала слишком много обетов в последнее время. Я должна доказать ей, что чего-то стою. Доказать, что могу быть верной безо всяких оков.

Фамке понурила голову.

Ульрика сжала ее руку.

– Мы с вами еще повидаем мир, Фамке. Но сейчас вы должны вернуться домой.

Фамке сплела пальцы в замок.

– Вы пристыдили меня, сестра. Я тоже давала клятву. Пускай моя госпожа безумна, но она – моя госпожа. Я не позволю сильванцам убить ее. Если бы только она... – Она сердито умолкла и вскинула взгляд на Ульрику: – Позвольте мне остаться с вами. Будем охотиться вместе. Я тоже должна кое-что доказать.

– Вы уверены? Будет тяжело. Вы видели, что ждет вас в мире людей.

Фамке кивнула.

– Я не передумаю.

Ульрика все-таки колебалась. То, с чем они столкнулись только что, – лишь слабый отголосок того, что жизнь за пределами убежища сестринства может швырнуть в лицо Фамке, – и девочка этого не понимает, просто представить не может. Ей куда безопаснее дома, но в то же время как может Ульрика заставлять ее вернуться к жизни, которую и сама ненавидит?

– Хорошо, – сказала она наконец. – Тогда завтра мы переберемся на новое место и начнем нашу войну. – Она улеглась на койку. – А теперь отдохнем немного.

Фамке тоже легла, но нервно прижала руку к груди.

– Надеюсь, что смогу. Голод такой сильный...

Ульрика слабо улыбнулась. Она тоже хотела есть.

– Считайте это первым уроком жизни вне дома.

Тихий стон вырвал Ульрику из сна, в котором она гналась за скачущей по нескончаемым крышам тенью. Сначала она даже не поняла, принадлежал ли этот стон – то ли боли, то ли наслаждения – сну или яви, но тут он раздался снова. Стонали в комнате. Может, Фамке приснился кошмар? Но голос был слишком низким, слишком... мужским?

Ульрика резко открыла глаза. Волна паники быстро развеяла туман забытья. Мужчина в комнате? Кто-то напал на Фамке? Она повернула голову, потянулась к рапире – и застыла.

В комнате действительно был мужчина – один из тех, кто подмигивал им в «гостиной» Матушки Прорухи. Он раскинулся на кровати Фамке с выражением бессильного блаженства на бледном потном лице, а Фамке склонилась над ним, жадно приникнув к обнаженной шее жертвы.

НЕВИННАЯ КРОВЬ

– Фамке! – воскликнула Ульрика, вскакивая. – Что вы делаете?

Фамке подняла голову и мечтательно посмотрела затуманенными глазами. По подбородку на шею стекала кровь. Она улыбнулась.

– Не волнуйтесь, Ульрика. Я не собиралась допивать его сама. Я бы разбудила...

– Меня волнует не это! – прорычала Ульрика. – Почему вы вообще пьете? Хотите, чтобы нас прикончили?

– О, да все нормально, – осоловевшая Фамке небрежно махнула рукой. – Есть окно. Мы его выбросим. Никто на нас и не подумает.

Ульрика стиснула кулаки, борясь с желанием отхлестать идиотку по щекам.

– Нет? А как он попал сюда? Вы спустились в общую комнату и поманили его? Или заглянули к нему? Кто-нибудь вас видел?

Фамке рассмеялась.

– Конечно, нет. Я же не дура. Он сам явился сюда. Постучал в дверь, побренчал монетами. – Она улыбнулась, показав окровавленные клыки. – Как я могла ему отказать?

– Фамке... – В голове Ульрики крутилось столько упреков, что она даже не знала, с чего начать. – Фамке, вы... вы должны проявлять большую осторожность. Откуда вам знать, что он никому не сказал, что пошел сюда? Откуда знать, что кто-нибудь не решит его поискать? И когда его обнаружат мертвым под окном, неужели вы думаете, что никто не удивится?

– Но я... – Фамке осеклась, насупилась. – Я не подумала. Я была так голодна, и я не...

Ульрика закатила глаза.

– Это я и имела в виду, когда говорила, что трудно будет уйти от сестер. Вы привыкли питаться когда пожелаете и тем, кого захотите. А здесь нужно сперва хорошенько подумать. Можно ли пить, оставшись не обнаруженной? Есть ли путь к отступлению? Хватятся ли жертвы? Придется ли маскировать следы укусов?

Окровавленный мужчина потянулся к Фамке и несильно сквозь ткань платья стиснул ее грудь.

– Это сон, – пробормотал он. – Дивный сон.

Фамке, вскрикнув от отвращения, отбросила его руку и отшатнулась сама.

– Ох, Ульрика. Я дура. Я не подумала. Что же нам делать?

– Очень хороший вопрос. – Ульрика минуту подумала, потом вздохнула и встала. – Сделаем то, что вы предложили. Выбросим его в окно и прикинемся, что ничего не случилось. Останемся тут до завтрашней ночи, засвидетельствуем свое почтение Матушке Прорухе и отправимся на поиски постоянного убежища. А если кто-нибудь спросит о...

Она прервалась, увидев, что кровь из мужчины льется на кровать Фамке – много крови. Фамке проследила за взглядом подруги – и зашипела от испуга:

– О нет!

– Забудьте, – сказала Ульрика. – Мы перевернем матрас. Могу поспорить, пройдут годы, прежде чем кто-нибудь перевернет его снова. Но сперва – вы насытились?

Фамке перевела взгляд на мужчину, хнычущего и укачивающего шлепнутую руку, потом, скривившись, кивнула.

– Более чем достаточно.

– Тогда позвольте мне закончить.

Фамке встала, и Ульрика присела рядом с жертвой. Ее и саму затошнило, когда она притянула мужчину к себе. Не так она привыкла питаться. Она охотилась только на хищников, неизвестно, является ли этот человек таковым. С другой стороны, поскольку Фамке сделала его смерть неизбежной, глупо не подкрепиться, раз уж есть такая возможность. Нерационально. Тем более если их из-за этого ждут проблемы, то потребуются все силы, чтобы справиться с ними.

Она прижалась ртом к немытой шее и укусила там же, где кусала Фамке. Кислый привкус кожи вскоре исчез, смытый сладостью солоноватой крови. Ульрика глотала жадно, прикрыв глаза, чувствуя, как тепло растекается по конечностям, заполняя холодную пустую сердцевину. Сколько бы она ни ела, сколько бы ни училась самоконтролю, это ощущение всегда ошеломляло. Каждый раз приходилось оттаскивать себя от края пропасти, чтобы не погрузиться в красное безумие, из которого не возвращаются.

– Хайно, живей! – прозвучало из коридора. – Кончай мочить фитиль и мотаем! Есть работа!

Ульрика выдернула зубы из шеи мужчины и уставилась на дверь, восстанавливая ясность сознания. Тяжелые шаги приближались. Ульрика ощутила три сердечных огня.

Она стиснула рапиру и посмотрела на Фамке.

– Как его зовут?

Глаза Фамке расширились.

– Я... я не спросила.

Ульрика перевела взгляд на мужчину. Глаза его оставались полуприкрытыми, рот вяло шевелился.

Она встряхнула его.

– Как тебя зовут?

– С-с-сон...

– Хайно! Ты где?

– Тихо там! – раздался приглушенный голос из другой комнаты. – Люди спать пытаются!

– Не твое дело! Хайно! Бросай все и пошли!

Голос звучал прямо из-за двери. Ульрика пробормотала проклятье, сильным рывком сломала шею жертвы и бесшумно прокралась к окну, на ходу застегивая пояс с оружием. Отодвинув занавеску, она с облегчением убедилась, что снаружи еще царит ночь. Но облегчение тут же сменилось паникой: окно оказалось зарешечено. Возможно, чтобы не впускать незваных гостей или чтобы не выпускать постояльцев без ведома Матушки Прорухи, а может, и для того, чтобы никто не выбрасывал на улицу трупы. Так или иначе, окно перегораживала тяжелая железная решетка. Ульрика вцепилась в прутья, тряхнула: рама затрещала, но решетка устояла. Будь у вампира время, она бы справилась... но времени как раз не было.

– Фамке! – прошептала она. – Помогите!

Фамке послушно подошла и ухватилась за решетку. Они напряглись – и тут в дверь постучали.

– Хайно, проснись! Не пойдешь – не получишь долю!

Оконная рама со скрежетом треснула, верхние прутья частично вылезли.

– Зигмар, что это? – воскликнули в коридоре. – Он что, драпает?

– Ломай дверь! Он намылился нас всех продать!

В дверь заколотили ногами и плечами, а Ульрика с Фамке поднажали снова, освободив еще фута два решетки, но низ держался крепко.

– Еще раз! – скомандовала Ульрика.

Они дернули, и тут дверь распахнулась, осыпав градом щепок трех мужчин в воровском черном и с клинками наголо. Ульрика шагнула им навстречу, выхватив рапиру. Фамке с рычанием припала к полу.

Мужчины окаменели, переводя взгляды с окровавленного Хайно на койке на Ульрику и Фамке с измазанными красным губами.

– Бесовки! – выкрикнул наконец первый, широкоплечий громила с кустистой бородой. – Кровопийцы!

– Убить их! – рявкнул второй. – Пока они не убили нас!

Третий ринулся в коридор, вопя:

– Вампиры! Зовите охотников на ведьм! Вампиры!

Ульрика выругалась и метнулась навстречу двоим оставшимся. По всему этажу уже открывались двери, люди кричали, задавали вопросы. Теперь ничего не исправишь. Им с Фамке не убить всех в этой черной гостинице. Придется бежать.

Она полоснула воров по рукам и ногам, и они рухнули рядом с мертвым товарищем, визжа от боли.

Ульрика вновь повернулась к окну.

– К прутьям, Фамке. Быстро.

Они дернули снова, но в коридоре опять загремели шаги, и, обернувшись, Ульрика увидела толпу вооруженных бандитов, в ужасе заглядывавших в комнату. Она приготовилась к бою, но тут Фамке, яростно заверещав, выдернула наконец решетку и швырнула ее в толпу.

Получивший по лицу железом вожак упал на остальных, посбивав многих с ног.

– Отлично! – крикнула Ульрика. – Теперь бежим! Бежим!

Фамке сиганула через развороченный оконный проем прямо на крышу соседнего здания. Ульрика последовала за ней, и – второй раз за ночь – они понеслись по крышам под бледным светом рябой Маннслиб.

Паника стремительно распространялась по Лабиринту – жильцы приюта Матушки Прорухи хлынули на извилистые улицы и прохудившиеся крыши, преследуя Ульрику и Фамке. К счастью, Касилла, ее бойцы и рукокрылая сильфида, кажется, удалились – никого из них торопящиеся на юг беглянки не заметили.

Весь Нульн к северу от реки, похоже, стал слишком опасным, так что Ульрика перевела Фамке по Большому мосту в Фаулештадт, и там они заняли первое же укрытие, которое нашли, – населенный крысами чердак почти разрушенного многоквартирного дома. Ульрика притащила грязные старые лохмотья, они зарылись в тряпье, прячась от солнечных лучей, бьющих сквозь дыры в крыше, и так и лежали, прижавшись друг к другу; Фамке трясло от шока и отчаяния.

– Я думала, что в моем старом доме безопасно, – всхлипывала она. – Я же знаю его как свои пять пальцев. Никто не смог бы меня там найти, если бы я не захотела. А теперь – теперь я никогда не смогу вернуться.

Ульрика обняла подругу.

– Вы все равно не смогли бы. Сами знаете. Они больше не ваш народ.

– Верно, не мой! – злобно прорычала Фамке. – Грязное отребье! Надо было залить весь Лабиринт кровью!

Скользкое, нездоровое беспокойство заворочалось в животе Ульрики. Раньше – равнодушие, теперь – ярость. Фамке ненавидела мужчин и думала о них только плохое, но во всем остальном она проявляла такую мягкость и добродушие, что Ульрике никогда даже не приходило в голову, что девушка может и не разделять ее мнения насчет того, как должен вести себя вампир.

– Фамке, – нерешительно начала она, – тот мужчина, из которого вы пили...

– Я не должна была этого делать. Знаю. Следовало потерпеть.

– Ну, да, но дело не в этом. Он – он что, навязался вам силой? Он угрожал вам?

– Э? Нет. Я же говорила. Он принес деньги.

– Хорошо, но – но если бы вы ему отказали, как думаете, он бы?..

Фамке приподняла бровь.

– Вы о чем?

Ульрика смущенно молчала. Не хотелось ей говорить, что она не одобряет привычек Фамке, но если они собираются жить вместе, возможно, лучше сказать это сейчас, не дожидаясь осложнений.

– Я очень разборчива в еде, – решилась она наконец. – Я бы не стала пить из него.

Фамке пожала плечами.

– Я тоже. Не люблю мужчин, даже в качестве корма. Но...

– Я имела в виду – я охочусь только на хищников. На тех, кто убивает невинных.

Фамке помолчала. Потом неуверенно хихикнула.

– Да ну. Вы смеетесь?

– Я дала обет.

Фамке повернула к Ульрике лицо.

– Но... но почему? Не понимаю...

Теперь пожала плечами Ульрика.

– Не хочу пачкать руки в невинной крови, – сказала она. – Не хочу стать чудовищем.

– Они не невинны, – возразила Фамке. – Вы же их видели. Они ненавидят нас. Они убили бы нас безо всякой жалости. Почему же мы не можем делать того же с ними?

Штефан говорил то же самое и с легкостью находил нестыковки в контраргументах Ульрики, но Штефан оказался абсолютно бессердечным. А Фамке всегда проявляла такую чуткость... Возможно, Ульрика все-таки сможет убедить ее взглянуть на ситуацию со своей стороны.

– Ну, есть и прагматические причины, – начала она. – Как вы только что видели, резня без разбора лишь будоражит скот, что нежелательно, а убийство разбойников укрепляет Империю, а нам, ламиям, выгодно, чтобы Империя была сильной, поскольку сестринство нашло здесь приют, но... – Она взъерошила свои стриженые волосы, помолчала и продолжила: – Но ладно, я признаю, что это всего лишь логическое обоснование. Я охочусь на хищников, потому что не хочу охотиться на слабых, вне зависимости от того, что обо мне подумают. Их ненависть рождена страхом, и я их за это не виню. Но и разжигать страх я не стану. У них и так есть чего бояться – в избытке.

Фамке пристально посмотрела на нее.

– Вы все еще хотите быть человеком.

Ком застрял у Ульрики в горле.

– А вы нет?

Фамке вновь рассмеялась, только на сей раз хрипло.

– Я рассталась со своей прежней жизнью сразу, как только смогла. Ха! Если бы Гермиона не предложила мне нежизнь, я выбрала бы обычную смерть. Я и яд уже приготовила, только выжидала момент, чтобы скормить его отцу, а потом проглотить самой. Тогда-то она и пришла и забрала меня.

Ульрика моргнула, но сказать что-либо не успела – Фамке вывернулась из ее объятий и заглянула ей прямо в глаза, дрожа от прилива эмоций.

– Вы при жизни никогда не были слабой, да? Вы – дочь аристократа. Вы учились фехтовать. Умеете скакать верхом, драться. А я – мышь. Милая маленькая мышка. Я знаю, что слабые и невинные делают с теми, кто слабее и невиннее их. Говорят ведь – сточные воды текут под гору. Как и побои. Мышку каждый старается раздавить. – Она вскинула руки, выпустила когти. – Я больше не мышь. Я – кошка. Теперь я давлю мышей!

Если бы вампиры могли рыдать, слезы струились бы сейчас по лицу Фамке. А так ее душили сухие всхлипы, да нижняя губа дергалась и кривилась. Ульрика, подчинившись инстинкту, вновь порывисто обняла подругу.

– Я не знала, – сказала она. – Вы мне рассказывали, но я не понимала. Простите.

Трясущаяся Фамке прижалась к ней, и Ульрика погладила ее по голове. Да, глупо полагать, что девчонка из Лабиринта сумеет увидеть жизнь так же, как Ульрика. Милосердие и сострадание – удел немногих благородных, способных их даровать. Бедность себе такую роскошь позволить не может. Ульрике стало стыдно, словно она высмеяла чье-то неумение пользоваться за обедом вилкой, когда у него и стола-то не было.

– Простите меня, – повторила она. – Я не имела права указывать вам, кем питаться. Вы вольны делать что угодно, но... но...

– Но вам бы этого не хотелось, – выдохнула Фамке в плечо Ульрики.

– У меня даже нет права просить, – сказала Ульрика, – но если вы разрешите охотиться мне, я обещаю, что вы не будете голодать. Порочных людей в Империи более чем достаточно.

Фамке рассмеялась и подняла голову, взглянув в глаза Ульрики.

– Вы единственная в этом мире, кого мне не хотелось бы обидеть, сестра. Если мой способ причиняет вам боль, что ж... – Она ухмыльнулась. – Тогда счастливой охоты.

Ульрика крепче обняла подругу и поцеловала ее в лоб.

– Спасибо, Фамке. Спасибо вам.

ОКРЫЛЕННЫЕ

– Нам нужно вести себя осторожно, – сказала Фамке, когда они с Ульрикой шли следующей ночью по улицам Индустриэльплатц в поисках постоянного пристанища. – Фаулештадтом по-прежнему правит мадам Матильда. Пожар в «Голове волка» чуть притормозил ее, но она открыла новое заведение, назвала его «Литейная», и ее банда все так же сильна. Половина шлюх и головорезов к югу от реки ходят под ней.

– Гм-м-м, – протянула Ульрика. – А другая половина?

– Они в основном живут в доках. Там от веку заправляет старое тилийское семейство. Проститутки и воры платят им десятину. Матильда войны не хочет, вот и махнула на них рукой, хотя свои шпионы у нее там имеются.

– Естественно, – кивнула Ульрика. – И все-таки это, пожалуй, безопаснее, чем сидеть у логова волчицы. Пошли, посмотрим, может, чего и найдем.

Через несколько часов блужданий в окрестностях доков они действительно кое-что нашли – похожий на пещеру погреб уничтоженной огнем мастерской камнетеса, спаленной вместе со многими другими зданиями несколько месяцев назад, во время беспорядков, начавшихся после того, как охотники на ведьм подожгли «Голову волка». Соседние доходные дома рухнули, завалив мастерскую, оставив лишь груду обугленных балок и расколотой черепицы, но крепкий и безопасный подвал, в котором каменщики хранили готовые изделия, уцелел, и попасть туда можно было через небольшую дыру в полу. Недавних следов снаружи Ульрика не обнаружила, равно как и незаконных поселенцев внутри, и, вняв мольбам Фамке, торжественно объявила погреб их новым домом.

Фамке влюбилась в это жилище с первого взгляда, и Ульрика была с ней солидарна: несмотря на едкий запах гари, закопченные стропила, трещины в сводчатом потолке, подвал обладал неким мрачноватым величием. Вдоль стен выстроились затянутые паутиной колонны, повсюду сумеречными призраками высились могильные памятники и наполовину законченные крылатые статуи, а несколько острых копий проникшего в крошечные дыры лунного света пронзали тьму, и в них плясали потревоженные сверкающие пылинки. Если не знать, что сверху громоздятся развалины, можно подумать, что это – усыпальница древнего замка или часовня заброшенного монастыря.

Ульрика соорудила для входной дыры «дверь», прикрыв отверстие толстой каменной плитой, такой тяжелой, что поднять ее мог лишь обладатель сверхъестественной вампирской силы, а потом помогла Фамке прибраться, стащив мусор и обломки к стенам погреба.

За работой Фамке весело щебетала, что нужно стащить где-нибудь ковры, и столы, и кровати, и поставить повсюду свечи, и повесить драпировки, но Ульрику больше интересовало возвращение к охоте. Пускай погреб и романтичен, он послужит им пристанищем лишь до тех пор, пока они не разберутся с сильванцами и не вернутся к своим госпожам. Да, скоро они пойдут домой – если, конечно, Ульрика сумеет найти новую зацепку.

– Значит, наши госпожи все еще не нашли сильванский лагерь? – спросила она, перебив вдумчивые рассуждения Фамке о столовых скатертях.

Фамке поджала губы, потом откинула с измазанного грязью лба прилипшие волосы. Нарядное платье она сняла, оставшись в блузке и подоткнутых нижних юбках.

– Они уверены, что войско в Штирвудском лесу, к северу от города, но лес большой, и никто из шпионов не вернулся из чащи.

Ульрика покачала головой.

– Почему бы им просто не передать слухи о незваных гостях графине Эммануэль, чтобы поисками занялась армия Нульна?

– Эмиссар Лашмия считает, что разоблачение любых вампиров, даже сильванских, подвергнет опасности нас, и хочет сохранить войну в секрете. Она также полагает, что сильванцы сделают ответный ход, раскрыв всех ламий Нульна.

Ульрика вздохнула.

– И потому наши сестры просто сидят и ждут сложа руки? У них что, нет вообще никаких зацепок?

– Слишком много, – ответила Фамке. – Ходят слухи, что штирландские бандиты, заправляющие медвежьими боями, – шпионы сильванцев. Говорят, что сильванцы наняли шлюх Фаулештадта в качестве маркитанток. Еще много о чем болтают. Помните госпожу Энглехильду? Ну, ту, что лежала в гробу в зале совета? Она, величайшая наша провидица, несколько раз ощутила в городе присутствие могущественного сильванца.

Ульрика кивнула.

– Я встречалась с ним. Дралась с ним. Он силен. Их предводитель, полагаю.

Глаза Фамке расширились.

– Вы встречались с ним – и живы? Он... он убил нескольких лучших из наших.

Ульрика смущенно пожала плечами.

– Думаю, он просто оставил меня в живых, но... скольких он убил? И неужели наши сестры не смогли проследить за ним?

– Всех их убили сразу. Четыре ламии и несколько кавалеров-доноров. Одной сестре удалось бежать, но ее слишком серьезно ранили, чтобы она могла пойти за ним. – Фамке опустила свой конец почерневшей балки и вытерла руки о нижнюю юбку. – Госпожа Энглехильда почувствовала сильванца рядом с борделем, и госпожа Людвина организовала охоту, взяла двух лучших бойцов и двух самых чутких пророчиц – кроме госпожи Энглехильды, конечно, она ведь не может покинуть гроб, – чтобы выследить и убить его. – Она покачала головой. – Выжила лишь госпожа Людвина, да и то чудом. Они угодили в засаду. Сильванцы перерезали сестер, не дав им возможности защититься. Госпожа Людвина спаслась бегством, раненная мечом в живот и шею, и почти умирала, когда вернулась рассказать нам, что произошло.

– Засада, – повторила Ульрика. – Кто-то сообщил сильванцам.

Фамке кивнула.

– Скорее всего. Вот почему они так яростно спорили насчет предателей, когда я привела вас на совет. Все обвиняли друг друга.

Ульрика пожевала губу, размышляя. История всколыхнула в ее памяти знакомое эхо.

– Госпожа Людвина, – произнесла она наконец. – Она предательница.

Фамке заморгала.

– То есть? Она чуть не умерла. Сильванский меч почти рассек ее позвоночник.

– Почти. Чуть. Но она ведь оправилась, да? И теперь горит жаждой мщения. Громче всех возмущается сильванцами. Хочет снова собрать лучших из вас, чтобы опять отправиться за убийцей.

Фамке нахмурилась.

– Вы ее знаете?

– Я знаю эту уловку, – ответила Ульрика. – Сильванец, с которым я сражалась в Прааге, был на такое мастер. Он сам порезал себя, чтобы я думала, что он бился с нашими врагами, а на самом деле он навел их на нас. И яростно клял сильванцев – в то время как сам был одним из них.

– Ну... может быть, – признала Фамке. – Но иногда те, которые кричат громче всех, на самом деле являются самыми преданными. Откуда вам знать?

Ульрика подняла дублет, пояс и начала одеваться.

– Если бы госпожа Людвина не командовала охотничьей группой, возможно, я бы поверила, что предатель не она. Но вы сказали, она сама организовала поход. Выбрала лучших бойцов и лучших пророчиц – наиболее полезных вам в войне с врагом, – и вот они мертвы. Теперь она хочет устроить новую вылазку, опять взяв лучших из оставшихся. Понимаете? Она планирует систематически уничтожать ламий, представляющих угрозу для ее хозяина, заводя их в засады.

Фамке прикусила губу.

– Вообще-то графиня Габриелла и еще кое-кто перешептывались о том же, но не на совете. Госпожа Людвина хранит секреты многих. Никто не посмеет обвинить ее из страха, что обнаружатся их грешки.

Ульрика улыбнулась, показав клыки.

– Что ж, значит, хорошо, что мы уже изгнаны, да? – Она ухватилась за веревку, свисавшую из дыры в потолке и закрепленную наверху. – Идем. Найдем ее. Пусть приведет нас к врагу.

Когда Ульрика и Фамке покинули развалины, окружавшие их убежище, и двинулись к Большому мосту, они увидели три фигуры, шагавшие им навстречу по темной улице, – и насторожились. Силуэты определенно выглядели женскими, несмотря на мужскую одежду и висящую на боку у одного рапиру. Ульрика опустила руку на эфес, боясь, что это ламии нашли их, но, когда женщины приблизились, она ощутила биение их сердец. Хотя – это ведь не гарантия, верно? Возможно, это люди Матильды...

– Вечер добрый, дорогуши, – окинув их беглым взглядом, сказала одна из женщин, облаченная в открытое красное платье и с волосами, выкрашенными в невероятный малиновый цвет. – Не видела вас раньше. Новенькие в игре?

– Э... в игре? – переспросила Ульрика.

Женщины прыснули.

– Ой, только не изображай невинность, дорогуша, – сказала блондинка с пустыми глазами. – Мы все тут прогуливаемся.

– Шикарный прикид. – Мужеподобная одобрительно кивнула на одежду Ульрики. – А клинок-то – сперла?

Ульрика наконец сообразила. Женщины были проститутками с селезнем – и приняли Ульрику с Фамке за себе подобных. Она уже собиралась ответить, но тут вклинилась Фамке, вернувшаяся к своему прежнему акценту – как тогда, в черном отеле.

– Прости, киска. Мы смертельно устали. Ток что обслужили отряд тилийских копейщиков. Двадцать парней. Чувствую себя подушечкой для булавок.

Шлюхи захохотали, отпуская непристойности, и лишь красноволосая не сводила с парочки оценивающего взгляда.

– Что, остановились здесь? В развалинах?

Фамке рассмеялась.

– Да нет, просто свернули сделать пи-пи. Мы... ну, мы как раз ищем местечко, не знаешь чего?

Малиновая скрестила на груди руки.

– На кого работаете-то? На банду Литейщиков?

Фамке покачала головой.

– Сейчас ни на кого. Раньше промышляли к северу от реки, но цены там так себе. А здешний босс кто?

– Загляни к Туро в «Смеющегося медведя», – сказала блондинка, кивнув в сторону, откуда они пришли. – В доках заправляют Валантины, а они не любят вольняшек.

– Оно и понятно. – Фамке помахала девушкам. – Повидаемся с ним. Спасибо за предупреждение.

– Да уж, повидайтесь. – Малиновая двинулась следом за подругами. – А то мы тут тоже к вольняшкам не очень.

– Они охотятся на нас? – прошептала Ульрика, когда они отошли подальше. – Или все так просто, как и казалось?

– Не знаю. Они не из шайки Матильды. Это точно. Я бы почуяла. Но... – Фамке пожала плечами.

Ульрика оглянулась – и увидела, что Малиновая тоже смотрит им вслед. Ну и что это – естественное подозрение шлюхи, дорожащей своим участком, или нечто более зловещее?

– Возвращаясь, будем очень осторожны, – сказала она. – И если обнаружим, что они бродят поблизости, найдем другое место.

Фамке надулась.

– А мне тут понравилось.

– Мне тоже, – ответила Ульрика. – Но жить мне нравится больше.

Госпоже Людвине явно не нравились рапиры и сапоги по колено. Из потайной двери в проулке возле «Чаши Каронны» она появилась, одетая жонглером, в сопровождении «певицы» и «танцовщицы», а трое мускулистых спутников-доноров изображали их охранников и зазывал. Людвина была в маске, пестрых лохмотьях и корсаже с низким вырезом, демонстрирующим роскошные выпуклости. Наряды ее товарок выглядели столь же откровенными и вызывающими. Конечно, лиц их точно никто не запомнит.

Ульрика с Фамке последовали за ними. Ульрика улыбалась. Такая маскировка хороша для сбора информации. Актеры могут пройти куда угодно, появиться в любом заведении, богатом или бедном, и, показывая представление, ловить слухи и сплетни. Вопрос только: шпионят ли они для ламий или преследуют иную цель?

С крыш Ульрика и Фамке наблюдали, как «труппа» прошествовала по Гандельштрассе и вошла в таверну, чтобы исполнить свои роли перед зрителями, а потом поболтать с ними. Артистками, кстати, ламии оказались отличными, и Ульрике пришлось напомнить себе, что она тут не для того, чтобы глазеть, как они метают ножи и крутят сальто, а чтобы проследить, не назначена ли у них тайная встреча.

В местечке под названием «Вязы» Фамке, разинув рот и ухмыляясь, как восхищенный ребенок, смотрела, как Людвина жонглирует зажженными свечами.

– Наслаждаетесь представлением? – спросила Ульрика.

Фамке досадливо пожала плечами.

– Да нет, это не то. Просто я здесь. На свободе. Вокруг нет запертых дверей. Я могу пойти куда пожелаю. Могу бегать по крышам и гулять по улицам. – Она сглотнула. – Даже сказать не могу, как я по всему этому скучала.

Ульрика стиснула ее руку; у нее в горле тоже стоял комок.

– И мне знакомо это чувство. Когда графиня отпустила меня охотиться на Мурнау, я точно опьянела. Ветер в лицо. Звезды над головой. Возможность размять ноги. Но... вы должны остерегаться. В тот первый раз свобода настолько вскружила мне голову, что я забыла спрятаться от солнца и чуть не сгорела насмерть.

Глаза Фамке расширились.

– Я запомню, сестра.

Примерно час спустя на улице процветающих трактиров, к востоку от Оружейной палаты, Ульрика и Фамке увидели, как Людвина и ее спутницы выходят из кабака с гордым названием «Вильгельм Третий». Они повернули на юг, но тут Людвина внезапно остановилась и посмотрела на север, словно что-то увидела, потом шепнула остальным – и они тут же разделились, пожелав друг другу доброй ночи, как будто прощаясь до завтра, но затем, разойдясь, все двинулись в указанном Людвиной направлении по параллельным аллеям и улицам.

Ульрика, махнув рукой на прочих, не отрывала глаз от Людвины, которая, в отличие от товарок, выбрала путь по крышам. Ульрика с Фамке тоже скользили поверху, но держались на значительном расстоянии, боясь, что вампир узнает об их присутствии благодаря чувствам, что острее слуха и зрения.

Через полквартала Людвина притормозила и огляделась. Ульрика с Фамке прильнули к крыше, опасаясь, что их все же заметили, но Людвина шагнула к дымовой трубе, на миг опустилась возле нее на колени, а потом двинулась дальше.

Фамке рванулась было следом, но Ульрика удержала ее.

– Дальше нам не нужно, – сказала она, кивнув на трубу. – Вот она, цель экспедиции.

– А что она сделала?

Ульрика пожала плечами.

– Оставила записку? Или сделала отметку? Что бы там ни было, ради этого она отделилась от спутниц, а значит, это наверняка что-то, чего ламии не одобрили бы. Подождем и выясним.

Они подождали, увидев, как Людвина внизу на улице присоединилась к остальным, устроив грандиозное шоу проклятий, когда товарки пожали плечами и покачали головами, сообщая, вероятно, что ничего не обнаружили. Наругавшись вдоволь, Людвина торопливо повела их на восток, словно преследуя кого-то, и Ульрика наконец поднялась и направилась к подозрительному дымоходу.

Девушки обогнули трубу, изучая ее от основания до верхушки и простукивая кирпичи, пока Фамке вдруг не замерла.

– Вот, – сказала она, вытащила незакрепленный кирпич и протянула Ульрике спрятанный в нише листок пергамента.

Ульрика развернула его. Письмо было написано то ли по-тилийски, то ли по-эстальски. Так или иначе, прочесть его вампир не смогла, но некоторым словам перевод не требовался: Штирвуд, Лашмия, зоммерцайт – название быстро приближающегося месяца. Обнаружилась на листке также стоящая наособицу буква «К», которой мог обозначаться император Карл-Франц. Ульрика передала листок Фамке.

– Можете прочесть?

Фамке взглянула и покачала головой.

– Это древнетилийский. Госпожа Гермиона немного учила меня, но я почти ничего не знаю. – Она указала на слово: – Вот это – «пошел», или «ушел», или «пойдет». Гм-м-м. Мне нужно время, может, я и разберу кое-что.

Ульрика снова скатала свиток.

– Мне кажется очевидным, что она сообщает сильванцам о планах ламий, но подробности не важны – важнее, для кого оставлена записка, и сам факт предательства. – Она сунула пергамент в кошель на поясе, подумала и повернулась к Фамке: – Вы останетесь здесь наблюдать за дымоходом, чтобы увидеть, кто придет за письмом, а потом проследите за ними. Не приближайтесь, не нападайте. Я лишь хочу знать, куда они пойдут. Ясно?

– Да, сестра. А вы куда?

Ульрика ухмыльнулась.

– Пойду передам этот пергамент графине Габриелле.

Фамке охнула.

– Вы вернетесь к ламиям?

– Не волнуйтесь, я у них не останусь. Встретимся в погребе. – Она стиснула руку Фамке. – И помните об осторожности, когда будете возвращаться. Если увидите рядом тех шлюх или еще кого-нибудь – не ходите. Бегите на грязный чердак, где мы провели позапрошлую ночь. Я найду вас там.

– Да, сестра.

Ульрика похлопала ее по плечу, повернулась, чтобы уйти, но Фамке удержала ее и поцеловала в щеку.

– Я счастлива, что убежала с вами, – сказала она. – Еще счастливее, чем когда Гермиона разрешила мне убить отца. Мне следовало пойти с вами еще тогда, в первый раз.

Ульрика вспомнила свое путешествие в Праагу и содрогнулась.

– Я рада, что вы этого не сделали. Я тогда чуть не умерла. Но я тоже счастлива, что вы сейчас рядом. Хорошо, когда есть тот, с кем можно сражаться плечом к плечу.

Она тоже поцеловала Фамке – и прыгнула на соседнюю крышу, переполняемая восторгом. Как же все-таки здорово, что она не одна, что с ней сестра. Только сейчас девушка осознала, что, с тех пор как она покинула Габриеллу, ей не хватало товарища, с которым можно делить радость и горе, добро и худо. Она видела такого спутника в Штефане, но он дурачил ее, притворялся другом, чтобы подобраться к ламиям Прааги. С Фамке о подобном можно не беспокоиться. Они подружились с первой же встречи, они одинаково понимали свое место в мире и ламийском сообществе. О лучшей подруге Ульрика не могла и мечтать.

УТРЕННЕЕ СОЛНЦЕ

Честно говоря, Ульрику так и подмывало двинуться прямо к парадному входу «Чаши Каронны», с боем прорваться к графине Габриелле и лично, преклонив колено, вручить ей свидетельство предательства госпожи Людвины, но она понимала, что лучше этого не делать. Во-первых, ей не хотелось, чтобы ее поймали, и, во-вторых, драка с бывшими сестрами – а то и убийство кого-то из них – отнюдь не сыграет ей на пользу, когда она в конечном счете решит с триумфом вернуться в ламийское сообщество.

Однако, если не доставлять записку самой, как убедиться, что графиня действительно получила свиток? Если бордель наводнен шпионами, документ может просто не добраться до адресата, особенно если Ульрика напишет на пергаменте: «Графине – лично в руки». Да, все, адресованное «Графине Габриелле», окажется под подозрением. С другой стороны, если не найти способ подчеркнуть важность послания, графиня может открыть письмо далеко не сразу. Как же предупредить ее, не насторожив прислугу?

Ульрика думала-думала и, кое-что придумав, поспешила к рядам постоялых дворов близ Адвокатского Колледжа. В этот час ночи только там можно было найти перо, бумагу и конверты. Купив у ночного клерка «Парика и молотка» все необходимое, она присела с краешка к столу и составила письмо, короткое и по существу:

Госпожа!

В доказательство своей верности представляю предательское послание, переданное вашим врагам госпожой Людвиной из вашего собственного дома.

Ваша дочь,

Ульрика.

Затем, старательно изображая мужской почерк, вывела на конверте:

Мадам дю Вильморен

от Феликса Ягера, эсквайра.

Касательно нашего недавнего знакомства.

Ульрика улыбнулась. Всех, кто не знал Феликса, имя отправителя и тема послания заставили бы предположить, что это кто-то из клиентов заведения решил в письменном виде высказать жалобы или похвалы, но графиня, которая помогла Феликсу и Готреку уничтожить собственное заблудшее кровное дитя, Адольфа Кригера, и сорвать его планы, несомненно, предположит новое развитие событий на этом фронте, что в нынешних обстоятельствах для нее совершенно нежелательно. Она непременно вскроет письмо сразу по получении, а когда вскроет...

Ульрика сложила свиток госпожи Людвины, сунула его в конверт вместе со своей запиской и запечатала послание воском стоящей на столе свечи. Потом она вернулась к ночному клерку, подбрасывая на ладони две монеты.

– Мне нужно, чтобы это доставили немедленно, – сказала она. – Есть у тебя на подхвате проворный мальчишка? Который не должен знать, от кого письмо, ясно?

Клерк посмотрел на монеты – две золотые кроны. Целое состояние. Глаза его расширились.

– Конечно, мадам. Я позабочусь об этом тотчас же.

– Отлично, – кивнула она. – Я прослежу, чтобы ты не проговорился обо мне. Проговоришься – заберу и конверт, и деньги.

– Ни в коем случае, мадам. Не беспокойтесь.

Ульрика вернулась к столу, а клерк позвонил в колокольчик, вызвав из задней каморки сонного мальчишку. Навострив уши, Ульрика услышала, как портье говорит курьеру, куда доставить конверт – и только. Взяв письмо, мальчик отправился выполнять поручение. Секундой позже Ульрика поднялась, отсалютовала клерку – и двинулась за посланником.

Убедившись, что мальчик благополучно добрался по «Чаши Каронны» и передал конверт мадам Реми, Ульрика двинулась через весь город к крыше, на которой ждала Фамке, надеясь застать ее на дежурстве. Однако по пути она вспомнила о другой крыше – и замедлила шаг.

Расплывчатый сильванец предложил ей вернуться на крышу, где он растворился в воздухе, когда Ульрика будет готова присоединиться к его армии. Она собиралась отправиться туда следующей же ночью, притворившись, что жаждет переметнуться, но потом появилась Фамке, ламии атаковали чумной дом, и девушки пустились в бега...

Однако если до него дошли слухи о той ночи, то, возможно, он поверит, что теперь она готова. Ульрика побежала к зданию на западной стороне Эммануэльплатц и взобралась наверх. Вампира там не было. Она подождала. Он не пришел. Она поднялась и принялась мерить крышу шагами. Он не появлялся. Она походила еще немного – и вдруг на самом гребне обнаружила послание, написанное пальцем на черной копоти, покрывавшей черепицу.

«Не раньше, чем вы передумаете».

Прокляв вампирское самоуверенное предвидение, она огляделась, всматриваясь в ночь.

– А откуда вы знаете, что я не передумала? – крикнула Ульрика.

Ответа не последовало.

Она снова спустилась на улицу, ругаясь из-за потерянного времени, и пошла к Фамке. Однако, завернув за угол, обнаружила, что улица, огибающая госпиталь Шалльи, перекрыта разгневанной толпой, и услышала знакомый голос, произносивший пламенную речь:

– Сестры милосердия больше не служат Шаллье, друзья мои! Они променяли голубя на летучую мышь, а целебные травы – на белладонну. Их развратили и исковеркали мерзкие демоны в женском обличье, и теперь они питаются теми, кого когда-то лечили.

Ульрика невольно скривилась. С этим харизматичным охотником на ведьм она уже сталкивалась на Рейкплатц. Он едва не убил ее, он натравил на нее последователей. Сейчас он стоял на ступенях госпиталя, одетый, как прежде, в черное, с набитым кольями патронташем, наискось перечеркивающим грудь, с огромным молотом в одной руке и факелом в другой.

– Выломаем двери и вытащим их! – кричал он. – Сожжем их поганое гнездо! Кровопийцы!

Ульрика следила за ним, огибая толпу и поражаясь людской глупости. Грядет война – а с ней болезни, увечья, смерть, и шаллийки, возможно, единственные способны поддержать жизнь в городе, а этот идиот хочет уничтожить их. Удивительно.

– Бей! – вопил он, указывая факелом на двери госпиталя. – Бей во имя Империи!

Да, с отвращением подумала Ульрика, бей врага во имя Империи. Отлично, приятель. Но, разворачиваясь и проталкиваясь сквозь последних зевак с краю толпы, она вдруг застыла. По спине пробежал озноб. Неужели показалось? Она оглянулась. Было что-то безумно знакомое в том, как зачинщик тыкал факелом, в том, как он двигался и поворачивался. Знакомое по прошлому столкновению? Нет. Не то. Эта его поза, то, как он держится... Ульрика уже видела это прежде. Он вел себя как король, словно все, на что падал его взгляд, принадлежало ему.

Отравленный ледяной кинжал пронзил сердце Ульрики. Сильванец – вампир с затененным лицом, враг, которого она только что искала на крыше, на которой он победил ее. Он – подстрекатель! Вот он, ответ на ее молитвы!

Она подошла ближе, просто чтобы убедиться. Да. Это оказался он. Теперь, когда Ульрика знала, на что смотреть, она не могла ошибиться. То же телосложение, та же осанка, и голос, пускай сейчас лихорадочно визжащий, а не угрожающе мурлыкающий, обладал тем же богатым тембром. Зубы Урсуна! Всего два прыжка, и... но нет, он слишком могущественен, и толпа разорвет ее в клочья, едва она набросится на него. Здесь он неприкосновенен. Нужно пойти за ним, дождаться, когда он останется один... да, она пойдет за ним и найдет его логово! Чем больше она узнает о нем и его методах – прежде чем убьет его, – тем больше сможет сообщить Габриелле, когда принесет ей его голову.

Так что Ульрика снова проскользнула на крыши и, давясь тошнотой, наблюдала, как вампир и его обезумевшие последователи штурмуют госпиталь Шалльи, выволакивают на улицу сестер и пациентов, избивают их и забрасывают камнями, а потом дерутся с городской стражей, прибывшей наконец к уже пылающему зданию. Однако сквозь отвращение пробивалось определенное – устрашающее – восхищение методами сильванца.

Убийство шаллиек казалось глупостью, когда Ульрика считала, что к этому призывает живой человек, но как враг Империи вампир действовал гениально. Маскируясь под несгибаемого защитника имперских ценностей, сильванец мог подрывать именно те структуры, которые делали Империю сильной. Шаллиек истребят – или станут бояться как жертв ламийского обмана, – а значит, болезни смогут свирепствовать неудержимо. Предыдущая тирада насчет того, что двор графини Эммануэль наводнен вампирами, должна посеять инакомыслие в массах, внушить народу недоверие к предводителям, вселить в граждан нежелание защищать власть имущих. Находясь внутри, враг расшатывал центр, чтобы тот рухнул, когда захватчики поднажмут снаружи. Подло – но гениально.

Когда стражники начали теснить толпу, сильванец ускользнул вместе с несколькими подручными и исчез в проулке, пока его последователей колотили дубинками и шестами. Потом он шепнул что-то приближенным – и они разбежались в стороны. Жаль, что рядом не было Фамке – она бы могла проследить за одним из помощников вампира. Ульрике оставалось лишь преследовать предводителя – но даже это оказалось делом непростым. Несмотря на скорость и обостренные чувства, ей с большим трудом удавалось не терять его из виду, ведя весьма тонкую игру: прыгая с крыши на крышу так, чтобы не отстать, но и не оказаться слишком близко, чтобы вампир ничего не почуял.

Она надеялась, что он скоро скроется в своей норе, но сильванец безостановочно бродил всю ночь: заглядывал в кабаки, чтобы взбаламутить выпивох рассказами о вампирах на высоких постах; убил в тупике сержанта армии Нульна, оставив на его шее очевидные следы укусов; поразглагольствовал на углу о том, что стража не смогла защитить сестер Шалльи от взбесившейся толпы; написал кровью из собственного пальца на парадной двери богатого частного дома: «Здесь живут вампиры!»; а когда город отправился спать и улицы опустели, встретился с кучкой мрачных заговорщиков – людей, судя по сердцебиениям, – в подвале выпотрошенного здания в Трущобах.

Ульрика решила было, что это и есть его укрытие, однако, когда встреча завершилась, он тоже ушел, поступив, пожалуй, разумно. Ни к чему ненадежным подчиненным знать, где истинное жилище предводителя. Даже самые преданные способны выдать – под раскаленным железом охотников на ведьм или на дыбе.

Потом сильванец прошелся по Нойштадту, особое внимание уделив окрестностям к югу от Альтештадской стены, останавливаясь то там, то тут, осматривая разные дома и проверяя разные места, словно в поисках записок или посылок.

Наконец, когда на востоке уже забрезжил серый рассвет, вампир направился в район Полуострова, где и постучал в двери скромного дома неподалеку от казарм армии Нульна. Его впустили. Не будучи уверенной, что сильванец действительно добрался до конечного пункта своего маршрута, Ульрика наблюдала за домом, сколько осмелилась, но, когда серое небо порозовело, а вампир так и не появился, она решила, что наконец-то нашла его логово, и поспешила через мост в Фаулештадт, ухмыляясь во весь рот. Ей не терпелось рассказать новости Фамке.

Она нашла врага, узнала, кем он прикидывается, выяснила, где живет и как действует. С помощью Фамке она выследит заговорщиков, выявит их сеть, а потом поймает вампира-лидера, убьет его и принесет голову врага Габриелле и Гермионе вместе со всеми подробностями о его организации. При этой мысли Ульрика рассмеялась. Выражение лица Гермионы будет стоить всего случившегося прежде.

Похоже, безумие города зарождалось к югу от реки: прокрадываясь по выжженной полосе к погребу камнетесов, Ульрика услышала вдалеке улюлюканье и издевательский гогот бушующей толпы. Впрочем, она не стала обращать на это внимания – сейчас ее больше интересовало, не околачивается ли кто возле развалин. Никого не заметив, не уловив ни сердечного жара, ни постороннего пульса, она проскользнула между сломанных балок к плите, прикрывавшей дыру в подвал.

Камень оказался сдвинут.

Проклятая девчонка! Она что, хочет, чтобы ее обнаружили? Что, поленилась закрыться? Но тут Ульрика заметила на пыльном щебне вокруг отверстия с дюжину отпечатков сапог, а заглянув внутрь, обнаружила прицепленные к балкам веревки – рядом с той, которую привязала сама. В желудок провалился ледяной ком. Что случилось? И когда? Что, если захватчики все еще там? Была Фамке в погребе, когда они пришли, или еще не добралась до него?

Ульрика по-прежнему не улавливала биения сердец, но это не гарантировало безопасности. Если ламии снова нашли их, она ничего не услышит.

Ульрика стремительно соскользнула по веревке, со стуком приземлившись в клубах пыли, выхватила рапиру и кинжал и закружилась, вглядываясь во тьму. Она никого не увидела, но здесь имелось множество мест, в которых можно спрятаться. Быстро обойдя помещение, она заглянула за каждую статую, в каждую нишу. Никого, но на полу, возле груды одеял, служивших им с Фамке постелью, обнаружила еще не подсохшую кровь и следы борьбы.

Лед в животе превратился в свинец, ребра словно стиснул невидимый кулак. Кто-то забрал Фамке. Но кто? И куда?

Ветерок принес рев далекой толпы, а с ним и слабый, но резкий, как крик ястреба, знакомый голос.

Ульрика в слепом порыве ринулась наверх, наружу, навстречу шуму, доносившемуся со стороны доков, граничащих с пепелищем, – туда направлялись встреченные ими шлюхи. Объятая паникой, девушка неслась туда, перемахивая через заборы и обломки, визг Фамке и крики толпы становились все громче и отчетливее, а свет зари – все ярче и болезненнее.

Наконец, обогнув последний угол, она обнаружила источник криков – и застыла в ужасе. На маленькой площади, подпертой с двух сторон многоквартирными домами, а с двух других – выжженными развалинами, глумящаяся толпа отребья Фаулештадта окружала старый обшарпанный позорный столб, к которому несколько охотников на ведьм в широкополых шляпах и длинных кожаных пальто приковывали обнаженную Фамке – прямо на пути лучей восходящего солнца.

ВЕЧНАЯ МЕСТЬ

Сгоревшее здание бросало на Фамке тень, пока прикрывая ее от губительного света, но скоро, очень скоро лучи пройдут сквозь пустые глазницы окон, да и сейчас, в слабой серой рассветной пелене, несчастная корчилась от боли, а кожа ее краснела и дымилась.

Ульрика ринулась вперед, размахивая рапирой и кинжалом, расталкивая толпу, чтобы прыгнуть на низкий помост позорного столба. Охотники на ведьм повернулись к ней, потянулись к мечам и пистолетам, но недостаточно быстро. Стальную кирасу первого она проткнула, словно бумагу, и еще двоих спихнула с помоста под вопли пятящейся толпы.

– Фамке! Я здесь!

Она рубанула по железному замку, удерживавшему две половинки деревянных колодок; полные ужаса глаза Фамке не отрывались от нее.

– Ульрика! О боги! Пожалуйста...

Фамке рванулась, но солнце уже отравило и ослабило ее, и сломать колодки она не смогла. Ульрика снова с силой опустила клинок на запор, углубляя зарубку. Ну, еще один удар...

Слева оглушительно громыхнуло, и толчок отбросил в сторону Ульрику, которой показалось, что ее лягнул мул. Она упала у края помоста; бедро раздирала боль, страшно тошнило. Ее подстрелили. Вампир подняла глаза, задыхаясь от шока, и увидела приближавшегося старшего охотника на ведьм – с дымящимся пистолем в одной руке и склянкой, наполненной святой водой, в другой. Это был капитан храмовников Майнхарт Шенк, едва не разоблачивший графиню Габриеллу и леди Гермиону во время неприятностей со стригоем Мурнау.

– Вот и еще одна, – сказал он и резко остановился, увидев ее лицо. – Ты! Я знаю тебя, бесовка! Ты была фрейлиной той женщины. Я видел тебя мертвой!

– А я увижу мертвым тебя, – прорычала Ульрика.

Она рванулась вперед, игнорируя зашедшееся криком боли бедро, выбила из руки капитана бутылку и ударила его в грудь. Охотник на ведьм с черной повязкой на глазу подставил клинок, отразив ее выпад, и они с Шенком встали плечом к плечу, преграждая ей путь к Фамке, а позади еще двое уже взобрались на помост, целясь в спину Ульрики из пистолетов. Ее окружили.

– Ульрика! Солнце! – вскрикнула Фамке. – Оно!..

Яркий луч, копьем влетев в оконный проем, насквозь пронзил разрушенное здание и впился в голое плечо Фамке, точно заклеймив ее. Она завизжала, задергалась, стараясь освободиться; плоть ее дымилась.

Ульрика рванулась вперед, вклинившись между Шенком и его бойцом, рубя клинками налево и направо. Над головой засвистели выпущенные в нее пули. Шенк и Одноглазый упали с исполосованными сталью ногами, а Ульрика, подлетев к Фамке, снова ударила по замку, но тут ее настигли охотники с пистолетами – и сбросили с помоста.

– Нет! Фамке!

Ульрика боролась с двумя пытавшимися удержать ее мужчинами; одному она нанесла свой коронный удар в горло, другого оглушила рукоятью рапиры. Плечо закованной в колодки Фамке уже горело. Всхлипнув, Ульрика попыталась сорвать со второго мужчины пальто. Каждое движение причиняло ей боль. Рассеянный свет припекал все больше, пулевая рана в бедре казалась раскаленной топкой, пульсировавшей жаром.

Шенк и Одноглазый уже хромали к ней по помосту, доставая из патронташей склянки со святой водой. За ними тянулся широкий кровавый след. Пригнувшись, Ульрика дернула сильнее, но тут раздавшийся позади рев заставил ее оглянуться:

– Взять ее! Убить ее! Она тоже из этих!

Толпа, потрясающая ножами, дубинками и кастетами, приближалась, возглавляемая шлюхой с малиновыми волосами и ее подругами. Ульрика сорвала наконец с охотника кожаное пальто и кинулась на людей, кого-то зарубив, кого-то отогнав, но остальные, навалившись в безумном страхе, все-таки сбили ее с ног.

– Дураки! – рявкнул Шенк. – В сторону! Мы взяли ее!

Толпа не слышала. Колышущаяся, объятая ужасом масса пинала и колотила Ульрику чем придется. Ульрика выла от ярости. Ее не пускали к Фамке, а беспощадный солнечный клинок гулял меж тем по обнаженному телу ее сестры. Теперь он поджаривал Фамке голову и шею, черня щеки и губы, сжигая до корней длинные светлые волосы. Она уже не кричала, хотя рот ее оставался широко раскрыт, а шея напряжена так, что выступили жилы.

С бешеным визгом Ульрика выпустила клыки и когти, полностью освобождая внутреннего зверя. Толпа в панике отпрянула: страх оказался сильнее ярости. А Ульрика взлетела на помост, к Шенку и Одноглазому, в тот момент, когда они метнули свои колбы.

Одну склянку она отбила полой украденного пальто и успела рубануть Одноглазого по правой ноге выше колена. Охотник упал с криком, но вторая бутылка разбилась о плечо Ульрики. Расплескавшаяся вода обожгла, точно кислота, а поднявшееся из-за развалин солнце ударило прямо в лицо, и прежняя боль обратилась в ничто перед агонией слепящего белого сияния.

Фамке выгнулась дугой и задергалась, словно от удара молнии, с головы до ног омытая солнцем. Оно жадно лизало ее обнаженное тело.

– Сестра!

Ульрика оттолкнула Шенка, сбив его с ног, и, забыв о собственной боли, дотянулась наконец до Фамке, набросила на ее голову кожаное пальто, снова ударила по изрубленному замку, тот сломался – и она сорвала с подруги колодки и подхватила падающую Фамке, слыша, как хрустит ее спекшаяся плоть.

Завернув Фамке в пальто, Ульрика спрыгнула с ней на руках с помоста, вновь разметав толпу, и в отчаянии побрела к укоротившейся тени здания, укрывавшей ее прежде. Когда благословенный сумрак окутал ее, она вздрогнула от облегчения, но до безопасности оставалось еще очень и очень далеко. День в самом разгаре, вокруг враги, боль от ожогов невыносима. Как же унести Фамке? Ульрика огляделась. Шенк еще лежал, стискивая колено, но тот охотник, которого она оглушила, пришел в себя и, пошатываясь и держась за голову, шел по помосту к ней – в сопровождении собравшейся-таки с духом толпы.

– Не подходить! – крикнул он людям. – Это дело храмовников!

Зеваки охотно повиновались, и Ульрика усмехнулась. Дурак только что обрек себя – и, возможно, спас их с Фамке. Всем скопом они могли бы одолеть ее, а вот в одиночку...

Она посмотрела на возвышавшееся над ней здание. В стенах зияли бреши и выбоины, оставленные падавшими обломками, а внутри царила темень – только несколько блуждавших лучей прорвались с той стороны. Ульрика вскинула застонавшую Фамке на плечо и кинулась в дом, понеслась по заброшенным комнатам, уклоняясь от солнечных копий и слыша за спиной крики охотника на ведьм.

Со стороны фронтона, где стены пострадали больше всего, было слишком светло, но сбоку от центрального коридора нашлась уцелевшая комната размером не больше кладовки. Туда Ульрика и нырнула, опустив на пол безвольную Фамке.

– Держитесь, сестра, – пробормотала она. – Еще минуточку.

Фамке не ответила; она лежала неподвижно, глядя в потолок мутными белесыми глазами.

Ульрика беспомощно посмотрела на подругу, потом, скорчившись и подобравшись, припала к полу возле двери. Осторожные шаги охотника на ведьм приближались, она чуяла его сердечный жар даже сквозь стены. Он то и дело останавливался, замирал, потом двигался дальше. Вот он свернул в коридор. Вот добрался до двери. Вот шагнул внутрь, выставив перед собой готовый к бою клинок и вглядываясь во тьму поверх головы Ульрики.

Просто, слишком просто. Ульрика схватила его за шею и дернула вниз, приложив головой об пол. Мужчина обмяк, выпустив клинок. Вампир вышвырнула оружие в коридор, впилась зубами в шею охотника, сделала несколько глотков – только чтобы чуть приглушить боль ожогов и слабость во всем теле – и подтащила добычу к Фамке.

– Вот, сестра. – Она уложила пищу возле нее. – Пейте. Лечитесь.

Фамке не шевельнулась, даже не признала ее – она просто лежала неподвижно, глядя в пустоту.

– Фамке, пожалуйста. Вы должны поесть.

Ульрика просунула руки под спину Фамке и перевернула ее так, чтобы рот подруги прижался к прокушенной шее охотника. Но Фамке не стала пить – только ее губы чуть дрогнули, беззвучно прошептав что-то. Выругавшись, Ульрика схватила кинжал, полоснула по сонной артерии охотника на ведьм вдоль и приподняла его, чтобы кровавый фонтан бил над самым ртом Фамке. Что-то попало внутрь, но Фамке не проглотила живительную влагу – наоборот, она начала задыхаться.

Ульрика бросила тело охотника и повернула голову Фамке, скуля от горя и ужаса. Почему она не пьет? Она же умрет так...

В здание вошел еще кто-то. Несколько сердец возбужденно бились, приближаясь. Толпа все-таки решилась пойти за охотником. Нужно выбираться. Нужно доставить Фамке куда-то, где она сможет оправиться.

Трясущимися руками девушка стянула с охотника на ведьм окровавленное кожаное пальто, взяла и надела его шляпу, опустив широкие поля как можно ниже. Шаги становились все громче. Ульрика как могла завернула Фамке в другое пальто, вскинула подругу на плечо, подобрала свою рапиру и повернулась к двери.

Прямо за ней кто-то находился – осторожно подкрадывался. По стене скользнул свет фонаря. Ульрика выпрыгнула в коридор и первым делом выбила из рук человека лампу, успев заметить, что нес фонарь Шенк. Капитан выругался и отпрянул, когда рапира ужалила его в запястье, а Ульрика уже неслась прочь из дома – на солнце.

Крики и улюлюканье преследовали ее, выскочившую сквозь брешь в стене на улицу. Солнце мигом впилось в тело, жгучее и тяжелое, как расплавленный свинец, но толстое пальто и широкополая шляпа спасали кожу от ожогов – и Ульрика двинулась вперед, неся Фамке, словно ставшую вдвое тяжелее.

Дюжина выскочивших из оставшегося за спиной здания воющих фаулештадцев бросилась в погоню за Ульрикой; солнце, калечившее ее, воодушевляло людей, придавая им силы. Щурясь, вампир осмотрелась, пытаясь сориентироваться. Эйсенштрассе, главная улица Фаулештадта, идущая с востока на запад, находилась слева. Она свернула туда, молясь отцовским богам, чтобы там нашлось спасение, и – да! Навстречу ей ехала крытая карета. Кучер в ливрее лениво подстегивал лошадей. До них оставалось не больше половины квартала.

Ульрика кинулась к экипажу и замерла посреди улицы, загородив карете дорогу.

– Стой! – рявкнула она, постаравшись изобразить мужской голос. – Именем Храма Зигмара!

Глаза возницы тревожно расширились, он рванул поводья, почти подняв задравших головы лошадей на дыбы.

Обращаясь к кучеру, Ульрика нарочно пониже опустила голову, чтобы он не увидел под шляпой ее лица.

– Мне нужна эта карета для исполнения храмовых обязанностей. Ты отвезешь меня в Альтештадт!

Из окна экипажа высунулась лысая голова и недовольно огляделась. Богато одетый мужчина носил на шее золотую цепь чиновника гильдии.

– В чем дело? – рявкнул он. – Петр! Почему мы остановились?

Ульрика рывком распахнула дверцу, выволокла крикуна за ворот и взобралась в экипаж с Фамке на плече раньше, чем оттолкнутый чиновник плюхнулся лицом в грязь. В этот момент дюжина фаулештадцев вывернула из-за угла и побежала к ним, вопя кучеру: «Стоять!» Шенк упрямо хромал сзади, на ходу перезаряжая пистолет.

– Гони! – крикнула Ульрика, уложив Фамке на кожаную скамью. – Это сектанты! Они убили много охотников на ведьм!

– Но... – начал возница.

– Гони! – заорала Ульрика. – Или ты и сам сектант? Мешаешь храмовнику ордена Серебряного Молота исполнять долг?

– Нет! Нет! – охнул кучер и от души хлестнул лошадей, но только они тронулись, подоспели фаулештадтцы. Ульрика распахнула дверцу и принялась дико рубить тех, кто пытался запрыгнуть на подножку. Толпа отстала, но, когда карета повернула на север, вампир увидела целившегося в нее Шенка. Она пригнулась, и пуля лишь расщепила дверной косяк. А потом они были уже далеко, и лошади все набирали скорость.

Откинувшись на спинку сиденья, Ульрика перевела дух, посмотрела на Фамке – и с трудом сглотнула подкативший к горлу комок. Лицо ее, выглядывавшее из-под тяжелого кожаного пальто охотника на ведьм, превратилось в черный сморщенный череп. Зубы обнажились до самых десен, сожженная кожа растрескалась и лохмотьями слезала с запеченного мяса. Ульрика сочла бы подругу мертвой, если бы не слабое болезненное шипение, которое она издавала каждый раз, когда карету подбрасывало на ухабе.

Ульрика протянула руку, чтобы дотронуться до плеча Фамке, но замерла. Любое прикосновение наверняка причинит ей боль. Тогда она просто наклонилась ниже и прошептала:

– Пожалуйста, не умирайте, Фамке. Я везу вас домой.

Фамке не ответила.

Ульрика направила кучера к служебному проходу за особняком Гермионы, велела ему подождать, снова завернула Фамке в пальто и взяла ее на руки. Фамке мучительно вскрикнула, и глаза ее, подернутые белым туманом, распахнулись. Однако Ульрику она, кажется, узнала.

– Сестра. – Голос ее напоминал шуршание мертвой листвы под ногами. – Сестра, я сделала, как вы сказали.

Осмотрелась, прежде чем идти домой. Никого не было. Никого!

– Простите, Фамке, – пробормотала Ульрика, снова проглатывая комок. – Они, должно быть...

– Они пришли. Они знали, что я там. Шлюхи и охотники. Они знали!

– И я убью их, – пообещала Ульрика. – Всех до единого. Вы будете отмщены.

Фамке, кажется, не слушала. Она вновь прикрыла глаза, и кожа ее растрескалась еще больше, потому что лицо горестно скривилось.

– Лучше бы...

– Да?

– Лучше бы я никогда не встречала вас, – прошептала она. – Лучше бы я никогда не покидала свою госпожу.

Свинцовая тяжесть навалилась на Ульрику, руки ее задрожали.

– Но... но, Фамке...

Голова Фамке утонула в глубине просторного пальто, напряженное обугленное тело обмякло. Она снова потеряла сознание. Ульрика едва не встряхнула ее, чтобы разбудить и потребовать объяснений, но сейчас явно было не то время.

Она выпрыгнула из кареты, отнесла Фамке к задним воротам и позвонила в звонок вызова персонала. Солнце безжалостно струилось на ждущую Ульрику, поджаривая сквозь шляпу и пальто голову и плечи, но она терпела. Она не спасла Фамке – и потому заслужила боль. Заслужила, потому что сказала ей идти домой одной. Ей следовало оставаться рядом! Защитить Фамке!

Наконец в служебной двери открылось маленькое окошко, из которого встревоженно выглянул один из статных кавалеров Гермионы.

– Что здесь нужно охотнику на ведьм?

Ульрика чуть приподняла шляпу:

– Я Ульрика, подопечная Габриеллы. Со мной Фамке. Она тяжело ранена. Откройте. Ее надо убрать с солнца.

Мужчина удивленно моргнул, потом оглянулся на дом.

– Секунду, – сказал он и пустился бежать.

Ульрика выругалась. Красавчик собрался за подкреплением. Будет драка – а Фамке так и останется лежать в пыли, без присмотра...

– Дурак! Она умирает!

Шаги не остановились.

Ульрика заскрипела зубами от досады. Нужно уходить. Только тогда они позаботятся о Фамке. Она опустила Фамке на землю в тень возле ворот и повернулась к вознице, с ужасом наблюдавшим за каждым ее движением.

– Плащ, – приказала она, щелкнув пальцами.

Он замешкался лишь на мгновение, потом снял плащ и протянул ей. Она набросила плотную ткань на Фамке, начала подтыкать полы, но раздавшиеся за воротами голоса и шаги помешали. Слуги возвращались.

Ульрика склонилась над Фамке.

– Сестра, – шепнула она. – Обещаю. Я не вернусь, пока не убью всех причинивших вам боль.

Фамке не ответила. Она лежала под плащом и пальто, неподвижная и безмолвная, как мертвая. Ульрика в последний раз взглянула на подругу, развернулась и прыгнула в экипаж.

– Гони! – рявкнула она. – Обратно, в Фаулештадт. Быстро!

Кучер стегнул лошадей, и карета покатилась как раз в тот момент, когда задние ворота особняка распахнулись, выпуская группу кавалеров.

Последние слова Фамке рвали сердце Ульрики всю дорогу, пока карета, проехав под Высокими воротами, грохотала по Нойштадту.

«Лучше бы я никогда не встречала вас».

Фамке можно понять. Если бы она не встретилась с Ульрикой, она никогда бы не покинула безопасность дома Гермионы, чтобы предупредить подругу о Касилле и ламиях-наемницах. Не согласилась бы бежать с Ульрикой, не попыталась бы жить самостоятельно, без защиты сестринства. И никогда бы не отправилась в город одна, выполняя просьбу Ульрики.

Ульрика скорчилась на скамье, всхлипывая и царапая себя когтями, снова и снова вспоминая сожженные волосы и обугленное скелетоподобное лицо Фамке. Это она виновата, что подругу сожгли. Она, Ульрика, опытная, она совершила путешествие в Праагу и обратно без закрытого экипажа и без кавалера, которым можно питаться. Она знала, как выживать в мире людей. Ей следовало присматривать за Фамке. Как она могла оставить ее в одиночестве? Дура, безмозглая дура!

Худшая же из глупостей, как ей теперь казалось, это то, что она думала, что в людях есть хоть что-то хорошее. Конечно, они ведь сама доброта, если считают, что ты – один из них. Они пригласят тебя в дом, накормят, помогут, станут сражаться рядом с тобой, но в момент, когда ты хоть чуточку покажешься им «иным», проявишь хоть малейшие признаки другой породы, другой нации, да даже если ты просто из другой деревни – их страх перед неизвестностью возьмет верх. Они заклеймят тебя врагом, монстром, демоном, они позовут охотников на ведьм, не дав себе даже труда разобраться, хорош ты или плох, благороден или развращен, герой ты или злодей. Им плевать. Ты – иной, а значит, тебя надо сжечь. И как только она могла думать, что хоть кто-то из них стоит спасения?

Когда карета прогрохотала по Большому мосту, Ульрика увидела сквозь щель в задернутых занавесках ржаво-черную Железную Башню охотников на ведьм в полумиле к востоку, бронированным кулаком торчавшую из каменистого острова посреди Рейка. Там располагалась их тюрьма, их камеры пыток, их штаб-квартиры. Ульрика свирепо ощерилась, обнажив клыки. Шенк, наверное, где-то там. Как бы ей хотелось поохотиться на него в темных коридорах башни, на него и всю его прогнившую братию, и выкрасить стены их кровью.

– Фаулештадт, охотник, – сообщил кучер, когда они доехали до конца моста. – Могу я теперь вернуться к своему хозяину? Я...

– Нет! – гаркнула Ульрика. – В доки, к «Смеющемуся медведю». И поезжай медленно.

Скоро она отомстит охотникам на ведьм, но есть другие, которые должны умереть первыми.

Сперва Ульрика испугалась, что не найдет их. Шлюхи и селезни – они как вампиры, по крайней мере в одном – выходят только по ночам. И, конечно, ночь у них выдалась долгой – пока привели охотников на ведьм к Фамке, пока глазели, как она горит... Но потом Ульрика их увидела: блондинку, Малиновую и их селезня. Они сидели в компании других обитателей Фаулештадта, лавочников, разносчиков, гангстеров, и, похоже, излагали возбужденной толпе историю своих подвигов.

– Останови тут, – велела Ульрика.

– Охотник на ведьм, – взмолился кучер. – Пожалуйста. Я...

– Останови тут!

Карета остановилась в квартале от сборища.

– Теперь давай фонари. Зажги их и передай мне.

– Да, охотник, – уныло откликнулся возница.

Минуту спустя трясущаяся рука сунула в окно два горящих каретных фонаря. Ульрика взяла их и поставила на пол, после чего вновь вернулась к наблюдению за проститутками. Время шло. Боль возвращалась. Лицо Ульрики сплошь покрылось волдырями солнечных ожогов, столь же болезненные пузыри вздулись на правой руке, куда попала святая вода, и контрапунктом тупо пульсировала пулевая рана в бедре. Торопясь доставить Фамке в безопасное место, она толком не подкрепилась и теперь была голодна и слаба, а еще ее тошнило от перегрева. Но она опять-таки это заслужила и приветствовала боль, как кающийся грешник приветствует хлыст. Она надеялась, что физическое страдание приглушит агонию сердца.

Наконец потаскухи и селезень завершили рассказ и двинулись по улице, позевывая и сонно приваливаясь друг к другу, собираясь, очевидно, в постель.

– За ними, – приказала Ульрика. – За двумя шлюхами и их сопровождающей. Только держись поодаль.

– Да, охотник на ведьм.

Экипаж покатил по Брукештрассе, потом свернул на боковую улицу. Через два квартала женщины скрылись в узком тенистом проходе.

– Туда! – гаркнула Ульрика, поднимая фонари. – Быстро!

Возница повиновался, и, едва карета оказалась в проулке, Ульрика выскочила из нее и побежала, держа фонари за спиной, а рапиру наготове. Шлюхи и селезень опережали ее шагов на тридцать, но Ульрика сократила расстояние вдвое раньше, чем они хотя бы оглянулись, и нагнала их прежде, чем кто-то из женщин успел закричать.

Она ударила по руке селезня, не давая достать клинок, отрубила ее большой и указательный пальцы, потом исполосовала лица шлюх и подсекла им, попытавшимся бежать, поджилки. Не прошло и двух секунд, а все они уже валялись на земле, воя и ругаясь от боли и страха. Ульрика могла бы сразу прикончить их, но не хотела, чтобы они умерли так легко. В отличие от нее самой и Фамке, обреченных на вечные муки проклятых по окончании нежизни, эти дети порока после смерти познают забвение или даже блаженство в чертогах своих богов. Так что их последние минуты должны быть такими, чтобы они запомнили их на все посмертие.

Ульрика быстро прошлась меж ними, быстрыми ударами перерезая сухожилия, чтобы твари не расползлись, потом стащила всех в одну кучу и подняла повыше фонарь.

– Нет! – взвизгнула блондинка. – Пожалуйста! Умоляю!

– А ты слушала мольбы Фамке? Остановила руку? – Ульрика даже охрипла от ярости. – Я тебя видела! Ты смеялась, когда она горела! Ты смеялась!

Ульрика разбила фонарь о череп селезня, осыпав женщин стеклом и залив горючим маслом. Они завопили, попытались уползти, отталкиваясь от земли руками, но Ульрика сорвала кожух со второго фонаря – и подпалила врагов. Языки пламени запорхали по ним оранжевыми бабочками, и крики превратились в истошный визг. Ульрика рассмеялась, разбила второй фонарь – и плеснула в костер еще масла.

Проститутки корчились, дергались и извивались, как пригвожденные к земле змеи, их кожа шипела и вздувалась пузырями, но убежать от огня они не могли. Ульрика отступила, упиваясь мщением, потом сглотнула отчего-то подступивший к горлу комок, развернулась и побежала прочь от поднимавшегося все выше пламени.

У входа в проулок, вглядываясь, стоял кучер.

– Прочь! – крикнула Ульрика, подбегая. – На место, быстро!

Возница отступил с белым искаженным лицом и покачал головой.

– Я... я не верю, что ты охотник на ведьм, – выдавил он. – Я даже не верю, что ты мужчина.

– Ну конечно, я охотник на ведьм, – прохрипела Ульрика. – Охотники сжигают ведьм. Видишь, как они горят?

Кучер отступил еще на шаг.

– Я не повезу тебя дальше. Не хочу иметь к этому никакого касательства. Просто отпусти меня к моему хозяину. Я ничего не скажу...

Ульрика прыгнула вперед, схватила его за грудки, втащила обратно в проулок и ударила по лицу эфесом рапиры. Она не почувствовала угрызений совести, когда погрузила клыки в его шею и стала пить. Он действительно ничего не сделал; случайный свидетель, он просто подвернулся под руку, когда она убегала, он выполнял ее требования, почти не жалуясь, но это не делало его невинным. Несмотря на обещание ничего не говорить, он все равно бы все рассказал – своему хозяину или охотникам. Он ничем не лучше прочих. Фамке права. Невинных не существует.

Крик на улице заставил ее приподнять голову. Продавщица капусты, спрятавшись за своей бочкой, указывала на Ульрику пальцем.

– Вампир! Он его убивает! На помощь!

На крики сбегались люди. Ульрика выругалась, сломала вознице шею, развернулась и помчалась по проулку, сделав крюк, чтобы обогнуть частично перегородивший дорогу костер, в котором еще корчились почерневшие тела.

Ульрика лежала, свернувшись калачиком, вклинившись в крохотное свободное пространство чердака под скошенной крышей полуразрушенной высотки, прячась от вопящей возмущенной толпы на улице, ищущей ее и жаждущей смерти.

Прошло несколько часов, кровь кучера немало поспособствовала исцелению обожженной кожи и сломанных ребер, но не приглушила жгучей агонии сердца. На самом деле, когда телесная боль унялась, душевные муки лишь обострились. Убийство шлюх и их селезня принесло Ульрике свирепую, но мимолетную радость. Да и как она могла длиться, если Фамке по-прежнему остается черным скелетом, по-прежнему винит Ульрику в своей участи – да и Ульрика винит себя. Горстки смертей недостаточно, чтобы облегчить такое множество ран – совсем недостаточно. Они – всего лишь несколько капель крови, растворившихся в бушующем черном океане боли. Нужны сотни, тысячи смертей, гибель города или народа, чтобы утопить страдания Ульрики. Она оскалилась. Ей хотелось вонзить клыки в глотку мира, чтобы высосать его досуха, – и вот, лежа в тесноте, она вдруг поняла, кто способен дать ей такую возможность.

Теперь она знала, куда идти.

ЗАКАЛЕННЫЙ КЛИНОК

– Значит, вы наконец передумали.

Ульрика обернулась, стискивая рукоять рапиры. На коньке крыши над ней стояла темная фигура, окутанная тенями. Она не слышала приближения вампира. Впрочем, услышать сейчас что-либо вообще сложно. Перед закатом над Нульном разразилась летняя гроза. Стену теплого дождя не колебал ни малейший ветерок. Струи разбивались о крышу и стекали по ней с оглушительным шипением. Почему гроза не грянула днем раньше? Почему тучи не заслонили то утреннее солнце?

– Вам нет нужды прятать лицо, сильванец, – усмехнулась Ульрика. – Вы тот «убийца вампиров», который натравил на меня толпу. Тот, кто подстрекал людей сжечь госпиталь Шалльи.

Сильванец спустился по скату, и тень соскользнула с него, словно он вышел из-под козырька. Лицо его оказалось в точности таким, каким его запомнила Ульрика: резким, мужественным, с подстриженной черной с проседью бородкой, – но фанатизм, пылавший в глазах, когда вампир обращался к толпе, сменился холодной насмешкой. Кроме того, он уже снял одежду охотника на вампиров. Теперь он облачился в черный наряд для верховой езды, сапоги с кавалерийскими шпорами и длинный дождевик.

– Еще и наблюдательна, – произнес он звучным голосом. Вампир был выше Ульрики на полголовы и гораздо шире в плечах. – Я знал, что не ошибся на ваш счет.

– А я уверена, что не ошиблась насчет вас.

– И все же вы здесь. – Он убрал с ее глаз мокрую прядь. – Сердце ваше полно ярости и готово присоединиться ко мне. Почему?

Ульрика стиснула кулаки.

– Месть.

– Кому? Сестрам? Госпоже? Тем, кто сжег вашу любимую Фамке?

Ульрика отшатнулась.

– Откуда вы знаете?

– Сестринство ни о чем другом сейчас и не говорит, – ответил вампир. – Мои шпионы – те, которых вы еще не обнаружили, – сообщили, что все требуют вашей смерти. Даже ваша госпожа согласилась.

Ульрика сглотнула.

– Они... они не сказали, Фамке?..

– Она жива, но ожоги серьезные. Возможно, она никогда не оправится.

Сердце Ульрики сжалось. Все страхи, терзавшие ее с тех пор, как она убежала от ворот Гермионы, претворились в жизнь. Худшей судьбы для Фамке и представить нельзя. А виновата она, Ульрика.

Она вскинула глаза на сильванца, трясясь от гнева.

– Всем, – сказала она. – Я хочу отомстить им всем. Люди должны умереть за свой зашоренный, закоснелый страх. Мои сестры должны умереть за то, что выгнали нас, когда мы ничего не сделали, а моя госпожа должна умереть за то, что отвернулась от меня и согласилась с их идиотским эдиктом. И леди Гермиона. Она тоже должна умереть. Если бы не ее злоба, я все еще была бы в руках Ламии, а Фамке оставалась бы цела.

– Тогда я, пожалуй, должен поблагодарить ее, – хмыкнул сильванец. – Ибо без ее злобы я лишился бы храброго и способного бойца. Если вы, конечно, здесь именно для того, чтобы присоединиться ко мне.

– Да, – отрезала Ульрика.

– Уверены? Наша цель – убить императора Карла-Франца и подготовить почву для вторжения моего господина. Хотите помочь нам в этом? Готовы убить образец человеческих добродетелей и ввергнуть мир людей в пучину войны и восстания?

Лица толпы, следившей за сожжением Фамке, всплыли в сознании Ульрики – ухмыляющиеся, хохочущие, ненавидящие.

– Нет у людей никаких образцов, – выплюнула она. – Они как перепуганные дети, набрасывающиеся на то, чего не понимают. Я хочу увидеть, как они все сгорят.

Сильванец приподнял бровь.

– Даже невинные? Женщины, дети, сторонники мира?

– Невинных нет. Женщины ничем не лучше мужчин и даже детей растят такими же дураками, как их родители.

– И вы не станете колебаться, столкнувшись в бою со своими сестрами? Не опустите клинок, увидев госпожу?

– Мои сестры – стая вероломных кошек, – фыркнула Ульрика. – А моя госпожа не станет противиться им, хотя и знает, что они дуры. Она такая же, как и остальные.

– Вы не ответили на вопрос. Вы готовы сражаться с ними? Против них?

– Да, – кивнула Ульрика. – Охотно.

– Даже с графиней?

Ульрика замешкалась, но вспомнила слова сильванца: Габриелла согласилась с другими, что Ульрику следует убить на месте.

– Даже с графиней.

Сильванец кивнул.

– Я не вижу обмана в вашем сердце и разуме. Ваша ненависть и гнев настоящие, хотя надо еще посмотреть, не поостынут ли они со временем. Пока же, однако, вы – отличный закаленный клинок, горячий, только что с наковальни, и, если пожелаете, я найду применение его острому лезвию.

Ульрика наклонила голову.

– С самого возвращения в Нульн я хочу только одного – драться. Я готова.

Сильванец протянул мокрую руку в черной перчатке.

– Тогда добро пожаловать в свою истинную семью, Ульрика Магдова-Страхова. Вы наконец дома.

Ульрика пожала руку вампира.

– Спасибо, мой... э...

Он щелкнул каблуками и по-кавалерийски поклонился.

– Граф Григор фон Мессингхоф, правитель Фербогенвальда, командующий авангардом Возрожденной Сильвании.

– Господин граф, – поклонилась в ответ Ульрика. Кланяться ей нравилось определенно больше, чем приседать в реверансе.

– Идемте, боярыня. – Фон Мессингхоф вновь двинулся к гребню крыши. – Вы хотели найти мой лагерь. Я отведу вас туда.

Ульрика запнулась, озадаченная.

– Генерал, но городские ворота там...

Вампир улыбнулся свысока.

– Выйти из города можно не только через ворота, боярыня.

С этими словами он сунул два пальца в рот и свистнул, произведя звук такой высоты, что, если бы не сверхъестественный слух, Ульрика едва ли услышала бы его.

Над головой громко захлопали крылья, и дождь на миг прекратился. Ульрика инстинктивно пригнулась, потом задрала голову и увидела снижающееся кругами чудовище из ночного кошмара, гноящийся ужас с плоским носом и кожистыми крыльями летучей мыши, но с мощным львиным телом и когтистыми лапами грифона.

Сходство твари со столь благородным зверем делало ее очевидную неправильность еще отвратительнее. Вместо шерсти туловище монстра покрывала чешуя, напоминавшая растрескавшиеся желтоватые ногти, местами отвалившаяся и обнажившая сморщенную серую куриную кожу. Густая грива спутанных косм свисала с головы бахромчатым капюшоном, а из широкой перевернутой пасти летучей мыши торчали болтающиеся отростки-щупальца, создающие впечатление, что тварь наполовину проглотила кальмара.

Сперва Ульрика решила, что голова летучей мыши и крылья – последствия мутации, но когда существо приземлилось возле фон Мессингхофа, она увидела, что эти части пришиты к туловищу грифона толстым шнуром и швы сочатся черным ихором. От запаха твари горели глаза. Воняло чудовище как сточная канава, полная дохлых змеи, а мертвые пустые глаза, глядящие из-под мокрых лохм, внушали тошнотворный ужас.

Генерал похлопал монстра по чешуйчатому плечу и взобрался в замысловатое седло, закрепленное на шее твари так, чтобы не мешать крыльям. Затем вампир протянул руку Ульрике. Та медлила.

– Идемте, – поторопил фон Мессингхоф. – Он не кусается.

– Меня больше беспокоит, не развалится ли он на части.

Генерал раскатисто рассмеялся.

– Не бойтесь. Мои познания в некромантии велики. Он куда крепче, чем выглядит.

Слова его не слишком убедили Ульрику, но все же она ухватилась за руку фон Мессингхофа и позволила втащить себя в седло, устроившись за спиной вампира.

– Держитесь крепче, – велел он и пришпорил чудовище. То подобралось, подскочило к краю крыши – и взмыло в воздух, мощно хлопая крыльями.

Когда край крыши исчез, и земля стремительно полетела вниз, желудок Ульрики провалился и запутался в кишках. Она уже летала прежде – на воздушном корабле Малакая Макайссона, но сейчас все было по-другому. Тогда она сидела в металлической гондоле и чувствовала себя странно оторванной от далекой земли, проносившейся под иллюминаторами и больше напоминавшей нарисованный пейзаж. Здесь же, когда ливень хлестал в лицо, а мышцы немертвой твари – летучей мыши – грифона напрягались и расслаблялись под ней и ничто не удерживало от падения, кроме собственных рук, обвитых вокруг талии фон Мессингхофа, никакой «оторванности», оказывается, не ощущалось. Ульрика была окружена миром, обнажена перед ним и прекрасно осознавала, насколько они высоко – и насколько она хрупка.

Происходящее ужасало – и одновременно возбуждало, как ничто иное. Ульрика всегда думала, что ничто в мире не способно сравниться с радостью и свободой скачки на лошади во весь опор, но полет, возможно, мог потеснить верховую езду. Монстр умел пикировать и крениться, подниматься и падать, пересекать любую местность с головокружительной скоростью. Никакая стена не преградит ему путь. Никакая река не замедлит продвижение. На таком скакуне можно отправиться куда угодно: через моря, на вершины гор, во вражеские тылы, в Праагу и Альтдорф, в любое место, которое Ульрика когда-либо хотела посетить.

Она снова глянула вниз и увидела проносившиеся под ними стены Нульна, солдат и пушки, мокрые и блестящие в свете факелов, и укол беспокойства несколько приглушил азарт.

– Нас не увидят? – спросила Ульрика.

Фон Мессингхоф лукаво улыбнулся через плечо.

– Если я не хочу, чтобы кто-то что-то видел, никто ничего не видит. Меня выбрали командующим этой армией, потому что я умею прятать. Свое лицо, шпионов, свою истинную натуру, тысячу человек в сердце вражеской земли – все равно что. Скрыть крылатую бестию и ее наездников не так уж сложно. Нас даже не услышат.

Он резко послал тварь вниз, так что она пронеслась прямо над головами солдат на стенах. Те даже не подняли глаз, хотя нагнанный чудовищем ветер взъерошил волосы людей, а фон Мессингхоф, смеясь, пришпорил скакуна, направив его к бесконечной черной полосе Штирвудского леса, на север от бледного лоскутного одеяла возделанных полей Нульна.

Позже, когда они летели над густым, исходящим паром ковром леса так долго, что никаких краев его было уже не разглядеть, фон Мессингхоф натянул поводья крылатого кошмара, и тот начал снижаться плавной спиралью. Ульрика не заметила ни просеки, ни прогалины и опасалась, что они вот-вот врежутся в вершины деревьев, но, когда они приблизились к кронам, она разглядела, что какие-то деревья вовсе не деревья, а как будто призраки деревьев, просвечивающие миражи, сквозь которые уже различались ряды палаток и лагерные костры.

Голова Ульрики закружилась, когда они нырнули в этот иллюзорный покров, но потом все стало четким и ясным. Она услышала звуки и запахи маленького палаточного городка с тренировочными площадками, загонами, кузницами, кухнями и повозками, разместившегося на укромной поляне и под деревьями. Ульрику душили эмоции. Она впитывала мерный звон кузнечного молота, уютную вонь лошадей, мочи и сена, вид сгорбившихся у костров солдат под дождем, приводящих в порядок сбрую и оружие. После долгого пребывания среди ламий, в атмосфере духов, бархата, спертого воздуха и чопорных салонов, все вокруг казалось Ульрике раем. Она выросла в подобных лагерях, отправляясь с отцом в долгие патрули к перевалу Черной Крови или в Страну Троллей, чтобы пресечь разбойничьи набеги. Она спала в таких же палатках и просыпалась от звуков сигнальной трубы, призывающих к действию. Она ела у таких же костров и обменивалась шутками с такими же людьми. Она словно вернулась домой и чуть не плакала, осознавая это.

Несколько мужчин вышли встретить фон Мессингхофа, посадившего крылатую бестию на тренировочную площадку. Спустившись на землю, вампир протянул руку Ульрике, но та, презрев помощь, спрыгнула сама. Спешиваться она умела – вне зависимости от скакуна.

– С возвращением, милорд, – сказал пожилой человек в строгой одежде дворецкого – действительно человек, поскольку Ульрика слышала его сердце. – Рад видеть, что вы благополучно...

Молодой светловолосый вампир в кожаных одеждах, со страшными, уродующими лицо шрамами, выступил вперед, прервав человека.

– Новые ламийские патрули, господин граф, – доложил он. – С ними старая карга, способная видеть сквозь тени.

– Вам не следовало задерживаться так надолго, – произнесло нараспев сгорбившееся под зонтом тощее, как привидение, существо в белом балахоне с капюшоном. Лица Ульрика не видела, сердечного жара не ощущала. Значит, вампир, хотя пол определить трудно. – Меж тем как дела здесь требуют вашего неотложного внимания. Кодреску угрожает...

– Господин, – вставил другой вампир, высокий, худой и надменный, с длинными густыми волосами, серебрящимися под дождем. – Та честь, что вы оказали Кодреску, должна принадлежать мне. Я верен там, где он своенравен.

Хмурый человек-сержант с густыми нависшими бровями, одетый в кирасу и гусарские сапоги, выступил вперед, держа под мышкой помятый шлем с забралом.

– Сеньор, тот корм, что привезли из Нульна, насквозь гнилой. Если вы не найдете нам приличного фуража, мои лошади...

Фон Мессингхоф остановил всех, вскинув руку, отвернулся от встречающих и обратился к Ульрике:

– Боярыня, простите этим олухам их неучтивость. У армии на войне нет времени на вежливость, но я найду минуту. – Он поклонился ей. – Добро пожаловать в мой лагерь. Для меня честь видеть вас здесь. Позвольте представить моего советника, Эммануса.

Фигура в белом равнодушно кивнула Ульрике, кажется, собираясь заговорить снова, но фон Мессингхоф повернулся к среброголовому вампиру.

– Сеньор Лассариан, один из моих лучших генералов.

Генерал бросил на кивнувшую Ульрику оценивающий взгляд, а фон Мессингхоф перешел меж тем к величавому старику и покрытому шрамами блондину.

– А это Блютегель, мой дворецкий, и Рукке, мой... мой капитан стражи.

Дворецкий учтиво поклонился, а Рукке зыркнул на Ульрику с неприкрытым нетерпением.

– Господа, – заключил фон Мессингхоф, указывая на Ульрику, отметившую, что представлением человека, сержанта, вампир пренебрег. – Прошу любить и жаловать, Ульрика Магдова-Страхова, только что из Кислева и обителей Ламии, наконец-то вернувшаяся к своему полноправному наследию дочь Сильвании.

Все посмотрели на Ульрику, оценивая и взвешивая ее, затем мужчины вновь поклонились и коротко пробормотали приветствия. Девушка напряглась под холодными пристальными взглядами, но постаралась не выказать смущения – это восприняли бы как слабость. Ульрика лишь поклонилась в ответ, сухо и четко.

– Теперь, – сказал фон Мессингхоф, отворачиваясь от нее, – если пожелаете сопровождать меня, мы определим, где лучше всего использовать ваши таланты. Если предпочитаете отдохнуть, я прикажу подыскать вам помещение.

Ульрика вновь поклонилась. Нет, слабость она не могла себе позволить. С самого начала она должна продемонстрировать безупречность.

– Спасибо, милорд. Я пойду с вами.

– Тогда сюда.

Фон Мессингхоф двинулся к северному краю прогалины, сопровождаемый кучкой рапортующих, и шагнул в проход меж двух могучих дубов, снабженный арочными воротами из кованого железа, напоминавшими вход в Сады Морра. Ворота охраняли копейщики в серо-черных мундирах, на ветвях деревьев висели серые флаги с одной и той же простой эмблемой на каждом – парой красных кинжалов, скрещенных над зубчатой башней.

Копейщики распахнули тяжелые створки, и фон Мессингхоф прошествовал на ту сторону. Ульрика, старик и вампиры последовали за ним, а вот перед сердитым сержантом охрана скрестила копья, не позволив человеку пройти.

– На дохлых лошадях мы далеко не ускачем, милорд, – кинул он в спину фон Мессингхофу.

Проигнорировав выкрик, вампир продолжил идти по узкому коридору, образованному высокими, скрывавшими небо деревьями и выводившему на другое открытое пространство. Ульрика застыла – никогда прежде она такого не видела. Тут тоже был лагерь, но совсем иной – не то что тот честный человеческий бивуак, что остался позади на поляне. Всего двадцать шагов – и они оказались в совершенно другом мире.

Многие деревья вырубили, но небо от этого не открылось. Ветви оставшихся смыкались над головой, а чтобы свет точно не дотянулся до земли, между сучьями внахлест растянули кроваво-красные полотнища, создавшие многослойную крышу, по которой, точно прибой, громыхал дождь. Горящие красным железные лампы свисали с ветвей на длинных цепях, и из-за пульсирующего мерцания, отражавшегося от шелковых пологов, Ульрика почувствовала, словно угодила внутрь гигантского сердца.

Под алым пологом стояло несколько замысловатых палаток – грандиозных шатров в рыцарском стиле, с высокими коническими башенками, декоративной отделкой и геральдическими знаменами на пиках, воткнутых в землю возле занавешенных входов. Но если рыцарские шатры бывают всех цветов радуги, здесь преобладали цвета крови и ржавчины, с золотой, черной или фиолетовой окантовкой. У шатров красовалась аккуратно расставленная мебель из черного дерева и золоченой бронзы: стулья, столы и причудливые конструкции из ремней, цепей и оков, о назначении которых Ульрика даже не догадывалась.

Однако, как ни странно выглядела эта поляна, ее обитатели оказались еще более необычными. Ульрика увидела рыцаря, высокого и утонченного, как эльф, но с холодной белой кожей и блекло-голубыми глазами снежного волка. Человеческого мальчика, красивого, как девочка, расчесывавшего кроваво-красные волосы развалившегося в кресле вампира; другой мальчишка подстригал вампиру ногти, а третий – полировал красный блестящий доспех. Женщину-вампира, прекрасную и мрачную, с ушами летучей мыши, пившую кровь обмякшего в ее объятьях полубессознательного мужчины. Ее слуги оттаскивали предыдущего, белого как мел и, очевидно, мертвого. Трех мужчин-вампиров в богатых одеяниях, окруживших девушку со вставленным в артерию катетером, висевшую вниз головой на дереве. За разговором вампиры наполняли бокалы живой кровью из трубочки и пили. В дальнем углу стояла железная клетка, полная других молодых мужчин и женщин, обнаженных и полных ужаса.

Ульрика сглотнула.

– Поэтому людей сюда не пускают?

– Да, – ответил фон Мессингхоф. – Даже самым преданным не стоит наблюдать за нашим досугом. Вы как, не шокированы?

– Ну... это не совсем то, к чему я привыкла.

Вампир улыбнулся.

– Привыкнете. Требуется некоторое время, чтобы осознать, что вы можете делать абсолютно все, что вам нравится. Сюда. Вот мой.

Он шагнул к большому серому шатру с черной каймой и откинул входной полог. Ульрика нырнула внутрь, фон Мессингхоф – следом, за ними Блютегель-дворецкий и два вампира. Интерьер оказался вовсе не таким роскошным – и не таким ужасающим, – как ожидала девушка. Здесь не нашлось ни инкрустированной мебели, ни хрустальных канделябров, ни гобеленовых занавесей, ни детей в клетках, ни кроватей странной конструкции. К облегчению Ульрики, шатер выглядел именно шатром, солдатской палаткой с простым столом и походными стульями, стойками для оружия и доспехов, шкафом и полками, полными книг и бумаг, и картой, пришпиленной к большему столу в центре. На подлинную природу фон Мессингхофа намекал только крепкий дубовый гроб, стоявший во второй комнате – Ульрика заметила его через открытую дверь. Еще ей показалось, что там что-то мелькнуло, но потом внимание ее привлекло иное движение, гораздо ближе.

Из кресла возле стола с картой поднялся рыцарь-вампир. Выше фон Мессингхофа, более мощного телосложения, с гордым жестоким лицом и глазами, напоминавшими озаренный пламенем оникс. Он был в черных стальных доспехах, простых и надежных, как лезвие ножа, и красном с белым плаще, ниспадающем до земли. На боку вампира висел меч с красным драгоценным камнем на эфесе, который даже в ножнах создавал ощущение присутствия в палатке выпущенного на свободу дикого зверя.

– Господин граф, – холодно и сдержанно произнес рыцарь. – Ваше отсутствие вновь задержало мой отъезд.

Фон Мессингхоф подошел к шкафу, снял плащ и перевязь – не глядя на рыцаря.

– Ерунда, Кодреску. Мое отсутствие не должно было вас задержать. Я дал предельно ясные приказы.

– Да, – ответил рыцарь. – Но они ошибочны.

Все напряглись, а фон Мессингхоф обернулся, наградив Кодреску тяжелым взглядом.

– Ошибочны?

– Я ваш лучший командир, лучший клинок во всей армии, а вы заставляете меня скрываться в лесах, нападать на монастырь, на город смердов, чтобы поднять их мертвецов? У нас нет нужды в дополнительной боевой силе, сеньор-генерал. И нет нужды в дальнейшей отсрочке. Позвольте атаковать кортеж Карла-Франца с четырьмя сотнями Кровавых Рыцарей и вызвать императора на поединок. Ваша цель будет достигнута, и вы сможете всерьез приступить к вторжению.

Фон Мессингхоф тонко улыбнулся.

– У вас нет недостатка в мужестве, Кодреску, в этом вам нельзя отказать. Если вы победите, то действительно подготовите почву, но если проиграете...

– Я не проиграю! – рявкнул рыцарь.

– Если вы проиграете, – терпеливо повторил фон Мессингхоф, – тогда мы потеряем все. Поднимется тревога, и перед нашими главными силами закроются границы. Мы должны нанести удар, только когда исход будет несомненен, – и мы добьемся этого, постепенно ослабляя имперские силы и наращивая собственные, ожидая, когда он сам войдет в нашу ловушку.

Он подошел к столу. На карте в разных местах были расставлены шахматные фигуры. Фон Мессингхоф указал на белого короля, замершего на речной дороге на полпути между Альтдорфом и Нульном.

– Карл-Франц здесь, со своей рейксгвардией и другими войсками. Каждую ночь он останавливается в каком-нибудь знатном доме, убеждая подданных в стабильности своего правления и взимая десятину людьми для пополнения армии. – Вампир пожал плечами. – Государственные войска и поместные рыцари меня не волнуют, но... – Палец его коснулся карты и двинулся на юг, вдоль реки, к стоявшему в лесу белому рыцарю. – Это монастырь Черной Розы, там обучают Черную Стражу Морра. Нельзя допустить, чтобы они присоединились к Карлу-Францу...

– Все это я знаю, – фыркнул Кодреску.

– Неужели? И все же считаете, что я ошибся, приказав вам уничтожить их, поднять их мертвецов и привести ко мне?

– Мой способ лучше, – заявил рыцарь.

Присутствующие вновь застыли, но фон Мессингхоф не выказал гнева. Он улыбнулся.

– Быстрее, да. Отважнее и возможностей для славы дает больше, но я не гонюсь за славой. Мне нужна победа. И если вы не разделяете этой цели, тогда я приму вашу отставку здесь и сейчас, и можете уходить куда угодно. Но если вы хотите победы для нашего рода, тогда вы примете мою власть и станете выполнять мои приказы – в точности, неукоснительно, буква в букву. Я ясно выражаюсь, генерал?

Кодреску дерзко вскинул подбородок, встречая взгляд графа, потом кивнул.

– Весьма, господин граф. Я готов выполнять ваши приказы – буква в букву.

С этими словами он резко развернулся и вышел из шатра. Фон Мессингхоф проводил его мрачным взглядом. Затем вперед выступил Лассариан, рыцарь с серебряными волосами.

– Видите, господин? Позвольте мне занять его место.

– Он оказывает открытое неповиновение, бросает вам вызов прямо в лицо, – заметил советник Эмманус из глубин белого балахона. – Его нужно покарать.

– И пусть забирает свои войска? – поинтересовался фон Мессингхоф. – Нет, Кодреску может жаловаться, но он никогда не ослушается прямого приказа. Честь ему не позволит. – Он повернулся к Лассариану: – Извините, милорд. Вы нужнее здесь. Лагерю необходима ваша твердая рука, пока я играю в лис и собак в Нульне.

Лассариан поклонился, недовольный, но смирившийся.

– Хорошо, господин граф. Тогда, с вашего позволения?..

Фон Мессингхоф жестом отпустил его и повернулся к остальным.

– Прошу прощения, господа. Еще вопросы?

Старый дворецкий поклонился.

– Ряд вопросов, вызывающих озабоченность человеческих войск, господин, но...

– Ламии, – встрял Рукке, вампир со шрамами, снова перебив старика. Ульрика заметила, как пожилой мужчина вздрогнул, но взял себя в руки, вновь обретя отработанное спокойствие слуги. Удивительно, однако, что обуял его не гнев – старик ощутил что-то сродни боли.

– Они снова шастают по периметру, все вынюхивают, – продолжал Рукке. – Старая карга с острым ведьминым зрением и ее защитнички. Они обнаружили охранные чары и пытаются проскользнуть мимо них незамеченными.

Генерал кивнул.

– Пускай. Мы пошлем подругу их поприветствовать. – Он повернулся к Ульрике. – Я поверил вам, когда вы сказали, что презираете своих сестер, но одно дело – ненавидеть, и совсем другое – действовать в соответствии с этой ненавистью. Идите с Рукке и убейте этих ламий. А когда вернетесь, мы еще поговорим.

Ульрика окостенела.

– Это проверка?

Фон Мессингхоф, улыбнувшись, повернулся к вампиру в белом.

– Лучше думайте об этом как о посвящении.

– У него есть с кем спать, – сообщил Рукке, когда они с Ульрикой шли через густой истекающий влагой лес.

– У кого?

– У графа фон Мессингхофа. Он не западет на вас.

Ульрика фыркнула.

– Думаете, я здесь за этим? Я пришла драться. Пришла мстить.

Рукке ухмыльнулся в ответ.

– Дерущаяся ламия? Впервые вижу.

– Я не только ламия, но и фон Карштайн. А воином стала и того раньше.

– Посмотрим, – хмыкнул Рукке.

Они двигались на юг от лагеря сильванцев, в то время как рыцари-вампиры и люди-копейщики под предводительством генерала Кодреску выступили на север. Среди них был и сержант, жаловавшийся на скверный фураж. Ульрика завидовала им. Пускай Кодреску – напыщенный болван, но он вел в бой кавалерию, а сражение в седле – первая и величайшая любовь Ульрики. Ладно, она докажет фон Мессингхофу свою верность – а потом уже поскачет на битву.

Однако, если оценивать ее доверят Рукке, она едва ли получит высокий балл. Ульрика определенно не слишком нравилась вампиру. Несмотря на то что двигалась она так же быстро и так же бесшумно, он нарочно принижал ее способности и вообще, похоже, возмущался ее присутствием. Неужели он завидует? Или ревнует? С чего бы?

– Так это вы с ним спите, что ли? Вы его любовник?

Рукке развернулся, оскалившись.

– Я его сын! Он мой отец по тьме!

Ульрика пожала плечами.

– Одно не исключает другого.

– Ничего подобного, – отрезал он, зашагав дальше. – Вы ничего не знаете.

Ульрика, хмурясь, последовала за ним. Если ее предположение неверно, значит, есть еще что-то. Она не могла представить себе осторожного, дальновидного лидера, подобного фон Мессингхофу, сознательно дарующего темный поцелуй такому... неприятному юнцу. Даже без шрамов, избороздивших левую половину его лица и шеи, он не был бы привлекателен. И чрезвычайно умным он не казался, и особого лидерского потенциала вроде не имел, иначе отец дал бы ему более престижную должность. Хотя, возможно, он обладал скрытыми талантами.

Чуть погодя Рукке вскинул руку и замедлил шаг, погрузившись в тень – так глубоко, что даже Ульрика с ее сверхъестественным зрением с трудом различала его. Что же, по крайней мере, одно умение мальчишка от отца унаследовал.

Она кралась за ним, очень стараясь соответствовать, и так они добрались до особенно густых зарослей. Услышав в кустах сердцебиение, Ульрика стиснула рукоять рапиры, а когда в ноздри ударила удушающая вонь смерти, выхватила оружие. Упыри. Этот прогорклый смрад она узнала бы где угодно.

– Уберите, дура! – прошипел Рукке. – Вы забыли, на чьей вы стороне?

Из куста высунулась бесформенная голова с кривыми зубами.

Рукке наклонился.

– Где? – спросил он.

Упырь, ворча, указал на запад, и Рукке, не оглядываясь, двинулся туда. Ульрика аккуратно обогнула тварь, морщась от отвращения. Оставить упыря в живых стоило ей труда. Такие твари чуть не убили храмовника Хольманна. Они за малым не загрызли ее. Этих неразумных человекообразных каннибалов следовало уничтожать на месте.

Она содрогнулась, вдруг осознав всю странность положения. Что она наделала? Как оказалась на стороне таких ужасов? Потому что другая сторона столь же ужасна, ответил ее гнев. Пускай ее бывшие сестры скрывают свою гнусность за милыми личиками, но они ничем не лучше этих. Пожалуй, даже хуже. Упырь слишком туп, чтобы предать кого-либо. Ламии же двуличны и лживы...

Через несколько секунд Рукке вновь вскинул руку – и растворился во тьме между двух близко растущих дубов-великанов. Ульрика скользнула за ним, вглядываясь в щель между стволов. В двадцати шагах от них под дождем стояли три ламии, ожидая четвертую, сгорбленную старуху в сером балахоне, стоявшую с раскинутыми руками и шевелившую пальцами, точно слепая, которая ищет дверь в стене, хотя перед ней ничего, кроме воздуха, не было.

Нет. Что-то все-таки было, хотя Ульрика с ее никчемным ведьминским зрением почти ничего не видела – разве что слабое, практически не отличимое от ливня мерцание, тянувшееся сквозь лес туманной стеной, полупрозрачной гардиной, повешенной среди деревьев.

Три другие ламии ждали с неприкрытым нетерпением, следя за бормочущей каргой, водившей по завесе руками. Двоих – жилистых женщин-бойцов в заправленных в сапоги брюках и расшитых туниках унголов-кочевников – Ульрика не знала. У одной, с ожерельем из отрезанных ушей на шее, висели на поясе ножи с крючьями, другая, с тугим пучком на макушке, сжимала в руке грубую кривую саблю. Третью, однако, Ульрика помнила по собранию в ламийском зале советов. Невозможно забыть высоченную, жирную, как огр, вампиршу, сидевшую обнаженной, украшенной лишь кровавыми мазками на белой коже, и утверждавшую, что вопрос лидерства должен решить поединок. Юсила, так ее зовут.

Ульрика сглотнула. На легкую инициацию, похоже, рассчитывать не стоит.

СЕСТРА НА СЕСТРУ

Юсила снова была без одежды – но на сей раз не без оружия. Из-за спины ее торчало подвешенное на ремне длинное копье. Нет, не копье, а заостренный, закаленный в огне деревянный посох... кол! Ульрика взглянула на унголок. Их груди пересекали патронташи – тоже с кольями. Девушка содрогнулась. Странно видеть вампиров, оснащенных как охотники на вампиров, но как еще выходить на войну с сородичами?

– Они могут увидеть нас сквозь завесу? – шепотом спросила она.

– И увидеть, и услышать, – ответил Рукке. – Чары глушат только ведьмино зрение.

– А если пройдут сквозь?

– Тогда провидица почует нас, да.

Она владеет магией, подумала Ульрика. Несмотря на устрашающие габариты Юсилы, самая опасная среди них – старуха, способная изувечить Ульрику издалека, пока она станет драться с остальными. Надо разобраться с каргой первой, но как? Ульрика сомневалась, что у нее получится опередить заклятье, а если спрятаться в засаде, старуха почует ее.

– Зовите своих упырей, – сказала она.

Рукке покосился на нее.

– Вы должны убить ламий.

– А если я погибну? Вы сами с ними справитесь? Или ваш отец выступит из теней, чтобы подхватить нас, если мы упадем?

Рукке оглянулся, словно эта мысль не приходила ему в голову.

– Никто не следит, – неуверенно пробормотал он.

– Тогда зовите упырей. Пусть нападут на провидицу, как только она разомкнет чары. Они отвлекут внимание.

Кажется, Рукке вновь собирался отказаться, но потом кивнул и, закрыв глаза, пробормотал что-то на выдохе. Ждать результата Ульрика не стала. Выпустив когти, она взобралась на ближайшее дерево, чей влажный ствол защищал ее от взглядов ламий, после чего, перебираясь с ветки на ветку, добралась до точки, расположенной внутри магической завесы, над местом, где трудилась старуха.

В барьер, наверное, вложили не только мощную, но и сложную магию, поскольку карга сосредоточенно хмурила брови; одной рукой она чертила в воздухе символы, другой неуверенно ощупывала пространство, словно искала под водой оброненный острый нож, – и руки эти тряслись. Краем глаза Ульрика различила едва заметное возмущение воздуха вокруг колдуньи и истончение мембраны перед ней.

Затем – точно в растянутой коже проткнули дыру – отверстие в мерцании расширилось, и плечи ламии расслабились, хотя рук она не опустила.

– Открыто, – сказала старуха. – Проходите.

Унголки охотящимися кошками проскользнули в брешь, шныряя повсюду взглядами, Юсила проследовала за ними. Ульрика впервые видела, как великанша ходит, – и с огорчением убедилась, что эта туша двигается с мощной грацией медведицы.

Старуха шагнула за барьер последней – и сразу замерла, поворачивая голову из стороны в сторону. Потом посмотрела вверх.

– Погодите, – велела она.

Ульрика напряглась: глаза ламии шарили по переплетенным ветвям, разыскивая ее. Где же упыри? Ревнивый дурак Рукке бросил ее умирать! Но в момент, когда ламия обнаружила Ульрику в листве, лес огласился пронзительным визгом, и дюжина сгорбленных белых фигур вырвалась из кустов.

Юсила и унголки развернулись, вскинув оружие, а провидица отпрянула. Пора! Едва старуха вскинула руки, чтобы испепелить упырей, Ульрика прыгнула на нее сверху и навалилась, прижав коленями к земле. С древнего лица на Ульрику уставились пылающие силой и глубокие, как само время, глаза, едва не парализовавшие ее, но рапира, направленная инстинктом, уже вспарывала воздух. Клинок перерубил шею старухи, точно пергамент и сухие ветки, – и вместо тела под Ульрикой оказалась горка костей и праха.

– Госпожа Яга! – вскрикнула унголка с ножами и кинулась к Ульрике, размахивая оружием, но ее схватил за ногу упырь, и она налетела на выставленную рапиру. Ульрика провернула глубоко погрузившееся в живот противницы лезвие, выдернула клинок и обернулась.

Юсила и унголка с пучком окружали ее. Атаковавшие их упыри валялись в траве, мертвые и умирающие – одни умело разделанные кривой саблей, другие, столкнувшиеся с Юсилой, просто разорванные на куски. Руки и ноги валялись повсюду.

Пучок, свирепо глядя на Ульрику, свободной рукой вытащила из патронташа кол.

– Ты убила мою мать. Я отправлю тебя к ней, чтобы она могла мучить тебя целую вечность.

Ульрика оскалилась.

– Мать твоя – фахишэ конская, ангыра хатын, – бросила она традиционное унгольское оскорбление, подразумевавшее, что мать противницы чрезмерно любила жеребцов.

Женщина зарычала и рванулась к ней, но Юсила остановила ее.

– Ты – паршивка графини Габриеллы, – прохрипела она. Ульрика отметила, что толстуха так и не сняла со спины копье. Очевидно, она предпочитала пользоваться кулаками. – Это ты сожгла миленькую фарфоровую куколку Гермионы.

Ульрика окаменела, но сдержалась. Она не попадется на эту приманку.

– Надо доставить тебя назад живой. – Юсила хохотнула, так что ее висячий живот и груди заколыхались. – Чтобы она сама разобралась с тобой. Ты будешь умирать десятки лет.

– Это чтобы убить тебя, нужны десятки лет, – фыркнула Ульрика, разворачиваясь лицом к ламиям. – Только на то, чтобы вспороть весь жир, уйдет год...

Чьи-то руки вцепились в ее щиколотки, вынудив запнуться. Выпотрошенная унголка все еще не умерла – и дотянулась до Ульрики, когда та оказалась рядом.

Ульрика выругалась и полоснула клинком, отрубив левую руку женщины до локтя. Юсила и Пучок не преминули воспользоваться моментом. Они ринулись в атаку, не обращая внимания на взвизгнувшую и зажимавшую кровоточившую культю соратницу. Ульрика отбила деревянный кол Пучка, но кривая сабля рассекла ее плечо, а пушечное ядро кулака Юсилы ударило в голову.

Ульрика отшатнулась, вслепую рубя воздух; мир вертелся, как карнавальный хоровод. Разъяренный рев и толчок сообщили ей, что рапира все-таки нашла цель. Девушка развернулась, смаргивая туман, и увидела на грандиозной ягодице Юсилы зияющую рану – уже, впрочем, затягивавшуюся, оставляя лишь сочившуюся кровью царапину. Ульрика никогда не видела, чтобы ламии исцелялись столь стремительно.

Юсила ухмыльнулась, продемонстрировав подпиленные, как у упыря, зубы.

– Нет, девочка. На то, чтобы вспороть меня, уйдет вся твоя жизнь.

Она снова тяжело двинулась вперед; Пучок держалась слева, поднявшаяся однорукая сестра – справа. Раненая унголка побледнела, но кровь из обрубка уже не лилась, и кол в уцелевшей руке она держала твердо. В груди Ульрики все сжалось. Ей не одолеть всех, но и звать на помощь нельзя. Рукке расскажет фон Мессингхофу, что она провалилась, – а этого она допустить не могла. Девушка попятилась – и уперлась спиной в ствол дерева.

– Я чую твой страх, девочка, – громыхнула Юсила.

– А я чую вонь твоей задницы, – выплюнула Ульрика.

Стиснув зубами кинжал, она быстро вскарабкалась на дерево, цепляясь одной рукой, подтягиваясь на скользких ветвях и оглядываясь. Пучок последовала за ней, выбрав дерево правее, а Юсила подсадила Однорукую на ствол слева. С ветки на ветку они прыгали проворно, как кошки, даже Однорукая держалась уверенно, несмотря на рану. Впрочем, она была еще слаба, и Ульрика, снова схватив кинжал, побежала ей навстречу по кривому суку, твердо намеренная прикончить раненую, чтобы потом сосредоточиться на оставшихся.

Однорукая присела у развилки, поджидая. Ульрика сильно топнула, чтобы ветка закачалась, потом прыгнула. Потерявшая равновесие Однорукая дернулась, стараясь уклониться, и упала в развилку, бросив кол, чтобы уцепиться за жизнь.

Ульрика подняла рапиру, собираясь завершить дело, но ветка под ногами дрогнула, и она, обернувшись, увидела скользящую по суку унголку с занесенной кривой саблей. Ульрика отскочила, и сталь зазвенела о сталь над головой висевшей среди листвы Однорукой; ветка под дерущимися раскачивалась, как корабельная палуба.

– Давай-давай! – завывала с земли Юсила. – Сбрось, чтобы я могла осушить ее!

Однако после первого же обмена ударами Ульрика поняла, что может победить унголку. Ее противница, быстрая и опасная, явно привыкла сражаться на скаку, но редко встречалась с противниками, орудующими рапирой и кинжалом одновременно, и не умела защищаться от неожиданных выпадов. Хотя, конечно, одно преимущество у нее имелось. Ее раненая сестра, вклинившись между двух ветвей, била Ульрику по щиколоткам каждый раз, когда та оказывалась в пределах досягаемости.

Ульрика мимоходом пнула Однорукую по голове и атаковала вторую унголку, блокировав кол и саблю, после чего сделала выпад, пронзивший бедро противницы. Пучок с шипением отпрянула, дико размахивая руками, но Ульрика не кинулась за ней. Наоборот – она развернулась и рубанула цеплявшуюся за ее ногу Однорукую.

Отделенная от плеч голова унголки упала на землю. А заклиненное в развилке тело осталось дергаться, заливая зелень бьющей из обрубка шеи кровью.

Пучок взвизгнула от ярости и ринулась вперед. Встречать этот свирепый шквал Ульрике не хотелось. Она отступила, потом оттолкнулась от другой ветки – и перескочила на третью. Шустрая как кошка унголка не отставала, и они заплясали по скользким сучьям, прыгая и ныряя, рубя, коля и рассыпая вокруг щепки, когда сталь врезалась не в плоть, а в дерево.

Ульрика возбужденно скалилась. При жизни таких боев она не вела и вести не могла. Сверхъестественная сила и ловкость позволяли скакать и уворачиваться с грацией, недоступной ни одному человеку, – а противница отвечала прыжком на прыжок, уловкой на уловку, и клинки их сверкали стальными молниями под темным влажным зеленым пологом. Это было великолепно.

Сказка кончилась, когда в стороне мелькнуло что-то белое. Ульрика повернулась – и безрукий-безногий торс упыря врезался в ее грудь, сбив с ветки и отправив в неприятный полет сквозь листву – полет, прерванный суком, на котором она повисла, сложившись пополам, как посудное полотенце. Затрещали ребра, рапира выпала из руки и воткнулась в землю рядом с Юсилой, которая гоготала, глядя на Ульрику и раскачивая, готовя к следующему броску новый метательный снаряд – отрубленную руку упыря.

Ульрика застонала и заворочалась, испытывая одно желание – спрыгнуть вниз и стереть ухмылку с жирной рожи Юсилы, но Пучок уже скакала к ней с ветки на ветку, и Ульрика понимала, что еще секунда-другая и унголка вонзит кол в ее спину.

В отчаянии девушка сползла с сука и повисла на дрожащих руках. Пучок приземлилась рядом, замахнулась колом – и Ульрика, разжав руки, полетела вниз, но в последний миг выпустила когти, вонзив их глубоко в дерево, качнулась вперед и вверх – и пнула унголку сзади под коленки. Пучок замахала руками, ловя равновесие, отбросила саблю, чтобы ухватиться за корявый отросток, но в итоге лишь неуклюже растянулась между двумя сучьями, заерзала по скользкой коре, пытаясь встать, а Ульрика меж тем вскарабкалась на свою ветку.

– Падай, дура, падай! – рявкнула Юсила.

Пучок послушалась – но Ульрика стремительно, как атакующая кобра, выбросила руку и поймала уже летящую к земле женщину за ворот. Тяжесть оказалась почти непосильной, но Ульрика напряглась, подтащила унголку к себе, выхватила из ее патронташа кол и вогнала его прямо в сердце ламии, пришпилив ее к ветви.

Брошенная Юсилой рука упыря едва не сшибла Ульрику, наблюдавшую за судорогами задыхавшейся пригвожденной унголки. Но едва – не считается. Удержавшись, девушка посмотрела вниз. Юсила как раз наклонилась, чтобы подобрать оторванную ногу.

Ульрика выхватила из патронташа умирающей еще один кол – и прыгнула. Великанша со смехом распрямилась и так приложила ее ногой упыря, что Ульрика врезалась в ствол ближайшего дерева – и со стоном сползла по нему в траву. Треснувшие во время первого падения ребра теперь казались сплошь переломанными, а голова гудела как колокол.

Земля содрогнулась. Это приближалась Юсила, заслоняя лес своей тушей.

– Твоя кровь сильна, предательница, – сказала она. – Я заберу ее себе.

Ульрика попробовала откатиться, но Юсила вырвала из ее рук кол, подхватила поверженную и потянула «пищу» к разинутому рту. Ульрика уперлась пятками в огромный живот Юсилы, пытаясь отстраниться, но силы были не равны, а мокрая кожа бегемотихи оказалась ужасно скользкой...

– Давай, девочка, давай. Все будет кончено через...

Ульрика лягнула толстуху, попала по зубам, сломала клык, и Юсила отшвырнула ее.

– Ах ты сучка! – взревела великанша, двинувшись к рухнувшей Ульрике. – Я-то хотела проделать все аккуратненько, нежно. Но теперь я сперва оторву тебе руки.

Ульрика метнулась всем телом к лежавшей всего в нескольких ядрах от нее рапире, схватила оружие – и поднялась на подгибающихся ногах.

Юсила захохотала.

– Думаешь, на этот раз шпажонка поможет?

Ульрика качнулась влево, полоснув по тянущимся к ней рукам Юсилы, потом попыталась проскользнуть за спину толстухи, чтобы добраться до деревянного копья, но раны ее были слишком серьезны, а Юсила – слишком быстра. Вместе с Ульрикой развернулась и Бегемотиха. Раны на ее руках уже затянулись.

– Ты поломана, предательница, а я целехонька, – хихикнула она. – Мои раны зажили. А твои – нет.

Ульрика сделала ложный выпад вправо, а потом нанесла прямой удар вверх. Юсила хотела отмахнуться, но по части точечных ударов Ульрика не знала равных. Клинок скользнул над руками Юсилы и вонзился точнехонько между ее жирных губ.

Юсила взревела, когда острие вышло из толстого загривка, и отпрянула от Ульрики, пытаясь дотянуться и выдернуть рапиру.

Ульрика, пошатываясь, обогнула тушу и сорвала со спины ламии деревянное копье. Юсила обернулась, но поздно. Ульрика замахнулась и ударила. Закаленное в огне острие погрузилось в колышущееся брюхо. Юсила взвизгнула и застыла. Ульрика налегла на кол, вгоняя его глубже, а потом оседлала опрокинувшуюся на спину, задыхавшуюся великаншу, пригвождая ее к лесной подстилке.

Дерево не проткнуло сердце Юсилы, так что она еще не умерла, но, насколько Ульрика знала по своему опыту, сейчас ламия испытывала парализующую боль. Скатившись с раздутого тела, девушка шагнула к голове толстухи и рывком вытащила из зияющей пасти рапиру. Раны Юсилы уже не затягивались, и кровь хлынула фонтаном.

Ульрика занесла оружие повыше.

– Остаток твоей жизни я буду перерубать тебе шею.

– Ты этого не сделаешь, – пробулькала Юсила сквозь кровь и дождь. – Я не могу умереть. Я Юсила Бессмертная! Я прожила тысячу лет! Я...

– На тысячу лет больше, чем нужно, – ответила Ульрика и рубанула.

Было бы уместно и эффектно после такого заявления завершить дело одним ударом, но потребовалось еще три, прежде чем голова ламии отделилась от жирных плеч и откатилась в сторону, слепо вглядываясь остекленевшими глазами в заросли. Ульрика упала на колени в раскисший перегной: тысяча лет настигла обезглавленный труп Юсилы, и тело начало распадаться, обращаясь в студенистую слизь. Девушка чувствовала себя такой же разбитой, как после боя с Мурнау, но все закончилось – и она не погибла и не позвала на помощь. Она сможет высоко держать голову, когда вернется...

Что-то шевельнулось за деревьями справа. Рукке? Нет. Он остался слева. Тогда кто? И вновь между стволами мелькнула фигура. Женская фигура – без сердечного жара. Еще одна ламия! Посвящение не завершено.

Ульрика со стоном поднялась, оттолкнувшись от земли, и побежала следом, стараясь не шуметь, но это, похоже, ей не удалось: приблизившись, она услышала, как женщина выругалась и набрала скорость. Уже разгоряченная сражением кровь Ульрики вскипела, она зарычала и рванулась вперед, за беглянкой, огибая деревья и перепрыгивая через поваленные кряжи.

Женщина споткнулась, и Ульрика, сократив расстояние, подскочила и ударила ее между лопатками. Они вместе рухнули в затопленную канаву, Ульрика перевернула ламию, прижав ее руки к земле коленями, стиснула ее горло – и занесла свободной рукой рапиру.

– Простите, сестра. Вы не вернетесь к...

В этот миг Ульрика узнала оскаленное лицо – и застыла. Несмотря на распущенные волосы и на годы, слетевшие с утонченного лица, ошибки быть не могло: холодные, надменные глаза остались все теми же. Ульрика сжимала шею изменницы-экономки леди Гермионы, Отилии Крохнер, женщины, предавшей Гермиону, Габриеллу и Фамке. Из-за нее их чуть не убил кровожадный Мурнау... а также Майнхарт Шенк и его охотники на ведьм.

КРОВНЫЕ СВЯЗИ

– Мерзкая крыса, предательница, перевертыш! – прошипела Ульрика, сдавливая шею Отилии. – Я мечтала об этом дне. Я разорву вас...

Топот бегущих ног отвлек ее. Еще ламии? Придется убить Отилию быстрее, чем хотелось бы.

Из-за деревьев вырвался Рукке – и выпучил глаза, глядя на вскинутую рапиру.

– Стой, дура! Это любовница фон Мессингхофа!

Ульрика заморгала, перевела взгляд на Отилию – и мир снова перевернулся. Она так обрадовалась, заполучив наконец изменницу-домоправительницу, что даже не подумала, а что та вообще здесь делает. Конечно, Отилия не могла быть с ламиями – после того как предала их. Естественно, она в союзе с фон Мессингхофом. Это он стоял за нападением Мурнау, а она шпионила для него. Теперь Ульрика вспомнила, как Отилия ругала Гермиону за то, что та не подарила ей кровавый поцелуй, и как сказала, что ее хозяин обещал ей это за предательство ламий. Он, похоже, выполнил обещание – ибо вот она, юная, прекрасная, и сердце ее не бьется.

Отилия подняла руку из грязной лужи и брезгливо, двумя пальцами, сняла пятерню Ульрики со своего горла.

– Вы теперь тоже перевертыш, приблуда, – съязвила она. – Что, и свое горло разорвете?

Ульрика оттолкнулась и вскочила. Гнев и замешательство мешали ей говорить.

– Я... я не пошла бы против ламий, если бы они не пошли против меня!

Отилия поднялась и принялась стряхивать с юбок грязь.

– Как и я. Я была бы верна Гермионе до смерти, если бы она обошлась со мной честно, а она этого не сделала.

– Это не одно и то же!

– Почему? – как всегда спокойно спросила Отилия.

Ульрика открыла рот – и застыла, задумавшись. Но прежде, чем она сформулировала ответ, вперед выступил Рукке.

– Прекратите, вы обе. Мы возвращаемся к графу.

Прогулка обратно в лагерь получилась долгой. Шли они в молчании.

– Ваше заключение? – осведомился фон Мессингхоф.

Отилия метнула на Ульрику холодный взгляд. Промокшие насквозь, они стояли в шатре вампира в натекших с них лужах, а на заднем плане Блютегель, графский слуга, чистил плащ Рукке. Граф в темном халате и катайских тапочках сидел за столом, заложив пальцем книгу, которую читал.

– Эта проверка не вполне доказательна, – ответила Отилия. – Она не столкнулась ни с кем, кого хорошо знала. Если бы она сражалась с графиней Габриеллой или леди Гермионой...

– А как она сражалась сейчас? – спросил фон Мессингхоф.

Отилия заколебалась, затем с явной неохотой все же признала:

– Без колебаний и жалости и не сдалась, когда обстоятельства обернулись против нее.

– И тактику умеет выбирать, – сказал Рукке и ухмыльнулся. – А еще она заметила леди Отилию, когда та пыталась скрыться.

– Я не пыталась скрыться. Я...

Фон Мессингхоф поднял руку.

– Она прошла проверку, я удовлетворен. Вы можете идти, оба. Я поговорю с ней наедине.

Рукке отсалютовал и удалился, но Отилия замешкалась, явно удивленная, что ее отсылают. Наконец она стиснула зубы, сделала реверанс и вышла.

Фон Мессингхоф ухмыльнулся.

– Я ожидал трений. Удивились, увидев ее?

– Я... мне не следовало бы. – Ульрика осталась стоять по стойке смирно. – Но – да, удивилась.

– Она преданна, коварна и храбра – по-своему, и я сделаю ее своей королевой. Но она годится не для всякой работы. Как и мои офицеры. – Он махнул рукой, словно указывая на другие палатки за холщовыми стенами. – Великие воины и некроманты, все до единого, обладающие гордостью и разумом, которые сделают их сильными лидерами, когда наш господин завоюет Империю. Но они слишком много времени провели в темных замках и древних гробницах – они разучились думать как живые и неспособны уже ходить среди них. А вы – можете.

– Я не хочу ходить среди живых! – вскинулась Ульрика. – Я их презираю.

Фон Мессингхоф кивнул.

– В противном случае вы были бы для меня бесполезны. Но именно это делает вас уникальной. Вы их ненавидите, но вы по-прежнему одна из них. Даже Отилия, обращенная позже вас, слишком долго прожила с ламиями взаперти, чтобы чувствовать себя свободно во внешнем мире. А вы – нет. Вы можете пойти туда, куда другие неспособны, и говорить с людьми, которые с криком помчались бы за охотниками на ведьм, если бы к ним обратился кто-то из моих старших компаньонов. И в то же время, поскольку вы нашей крови, вы не поддадитесь зависти, которой так часто подвержены обожатели-доноры.

– Я счастлива, что меня считают более полезной, чем опьяненного кровью пса, – сухо проговорила Ульрика. – Спасибо.

Граф хмыкнул.

– Сперва я думал отправить вас назад к ламиям, чтобы вы передавали мне секреты своей госпожи – и заменили разоблаченного вами шпиона.

Ульрика подняла глаза.

– Госпожу Людвину поймали?

– И убили, – кивнул фон Мессингхоф. – Ваше письмо сработало. К счастью, я проявил осторожность, и она почти ничего не знала, так что и они почти ничего из нее не вытащили, прежде чем залить в ее глотку расплавленное серебро.

– Откуда вы знаете? Там же...

– От другого шпиона. Одного из нескольких. – Граф пожал плечами. – И этого достаточно, так что там вы не будете мне полезны. Сестры убьют вас, если вы попытаетесь вернуться. Так что вы станете моим шпионом в мире живых.

Ульрика напряглась.

– Господин граф. – Ей с трудом удавалось сохранять видимость спокойствия. – Когда я пришла к вам, вы предложили мне мстить – мстить людям. Предложили сражаться. Шпионаж не для меня. Я хочу драться. Хочу рубить людей на скаку, хочу сжигать их города, а не бродить среди них, перерезая горло одному за другим.

Фон Мессингхоф долго смотрел на нее, словно взвешивая решение.

– Кажется, – произнес он наконец, – я не ввел вас в курс относительно полного объема наших планов.

– Сильванец по имени Штефан фон Кёльн говорил, что вы хотите основать империю, – сказала Ульрика. – Что собираетесь завоевать весь Старый Свет.

– Старый Свет – только начало, – сказал граф. – Мой господин не удовольствуется правлением только людскими владениями. Как только Сильвания заменит Империю Карла-Франца, она сделается мишенью, и, следовательно, мы должны сокрушить тех, кто станет в нее целиться, и тех, чья кровь для нас бесполезна: азуров, друкаев, гномов, зеленокожих, орды Хаоса. Когда придет время, ваш меч забудет, что такое отдых. Мы не остановимся, пока не захватим весь мир.

Ульрика затрепетала, представив бесконечную битву, но кое-что, сказанное графом, смутило ее.

– Ваш господин. Вы уже упоминали его. Значит, не вы – будущий император?

Фон Мессингхоф рассмеялся.

– Если повезет, мне дадут в управление город или провинцию. Нет, я лишь предвестник того, кто выше меня. Я служу самому сильному и самому знатному из повелителен ночи, Маннфреду фон Карштайну.

Ульрика моргнула, решив, что он над ней насмехается. Она знала о Маннфреде фон Карштайне. Слышала о его царстве террора еще до своей смерти и много читала после. Во время гражданских войн Маннфред фон Карштайн с армией нечисти едва не покорил Империю. Он дошел до стен Альтдорфа, до окраин Мидденхейма, и отогнали его, только когда враждовавшие провинции объединились против общего неприятеля.

– Но... но Маннфред мертв, – пробормотала она. – Убит при Хель Фенне триста лет назад. С этим согласны даже вампирские историки.

– О да. – Фон Мессингхоф улыбнулся, как довольный кот. – Маннфред мертв. В этом нет сомнения. Но для фон Карштайнов смерть вовсе не абсолют. Он спит под землей, грезя о возвращении, пока мы, его слуги, прилагаем усилия, чтобы воплотить его мечты в реальность. А когда путь будет открыт, он пробудится к ждущей его армии.

Ульрика разинула рот. Нет, граф не насмехался. Маннфред фон Карштайн восстанет снова! На миг человеческие инстинкты возобладали, и ей захотелось поскорее предупредить кого-нибудь, чтобы Империя готовилась защищаться, чтобы Кислев ждал вторжения с юга. Самый древний и злобный враг человечества возвращался из могилы, чтобы утопить всех в океане крови.

Но затем – как в оптической иллюзии – перспектива ее восприятия изменилась, воспламенив кровожадность. Война фон Мессингхофа – вовсе не безумная интрига кучки амбициозных сильванских графов. Они не стайка извергов, скрывающихся в лесах к северу от Нульна. Это то, что обещал Штефан фон Кёльн, – абсолютное господство над родом людским, и она, Ульрика, станет частью плана! Самый древний и злобный из врагов человечества возвращался из могилы, чтобы утопить всех в океане крови, и Ульрика поедет в его кортеже! Она никогда не перестанет убивать. Человечество станет расплачиваться вечно. Ох и великолепная предстоит месть!

Фон Мессингхоф улыбнулся.

– Теперь вы поняли, да? Увидели, что вам предлагают?

– Да, – выдохнула Ульрика. – И это превосходит все мои надежды.

– Рад слышать, – кивнул граф. – Но прежде, чем осуществить мечту, надо многое сделать: подготовить почву, заложить основы, так что вам придется и скрываться, и резать глотки, и бродить среди людей – прежде чем вам разрешат сражаться. Вы готовы? Согласны делать то, что потребуется, чтобы приблизить нашу победу?

Ульрика огорченно молчала. Она проявила эгоизм, заявляя, что хочет лишь драться. Вела себя так, словно война фон Мессингхофа затевалась исключительно ради нее.

Она кивнула:

– Готова.

– Отлично, – голос вампира вдруг стал жестче, – поскольку я не терплю неповиновения. И не собираюсь обсуждать с вами свои приказы. Если вы со мной, то вы со мной полностью и следуете за мной без вопросов. Если нет, то умрете здесь и сейчас, ибо вы слишком опасны, чтобы жить.

Ульрика подняла глаза – и встретила его горящий взгляд. Она сглотнула. Холодный монстр, раньше прятавшийся под обаятельной маской, показал себя. Это ужаснуло девушку.

– Итак, – сказал фон Мессингхоф, – станете вы шпионом, если я велю? Будете солдатом, писцом, грузчиком, если я прикажу? Станете рыть выгребные ямы?

Потребовалось огромное усилие воли, чтобы выдержать пристальный бездушный взгляд, но Ульрика не отвела глаз и не выказала страха.

– Я рождена солдатом, – сказала она, – и, принеся присягу, не нарушу ни одного приказа.

– И вы ее приносите?

– Да, господин. Я в полном вашем распоряжении.

Фон Мессингхоф перестал сверлить ее взглядом, и привычная маска вернулась на место.

– Прекрасно. Обещаю, что вы не пожалеете. Эта война даст нам обоим то, чего мы желаем. А теперь надо обсудить ваше первое назначение. – Он оглянулся. – Блютегель! Найди леди Отилию и попроси ее вернуться. Она тоже сыграет роль в этом деле.

Старый дворецкий вынырнул из теней, поклонился и покинул шатер.

Ульрика прикусила язык, глотая протест. Она только что пообещала повиноваться фон Мессингхофу во всем, но...

– Э, мы с Отилией должны работать вместе?

Граф приподнял бровь.

– Вовеки, – ответил он. – Поэтому разумно привыкнуть друг к другу прямо сейчас.

Ульрика стиснула зубы. Она не находила настоящих причин не любить Отилию. На самом деле их общая ненависть к ламиям могла сделать их подругами, но превозмочь себя у Ульрики не получалось. А ведь придется. Ладно, в любой компании всегда кто-то с кем-то не в ладах. Хороший солдат не обращает на такое внимания и выполняет свои обязанности.

Отилия скользнула в шатер и остановилась перед фон Мессингхофом, словно Ульрики здесь и не было.

– Да, господин граф?

Ульрика скрипнула зубами. Однако быть хорошим солдатом не так-то легко.

Фон Мессингхоф поманил их к карте на столе.

– Чтобы шпионы ничего не прознали, я только своим доверенным офицерам сообщаю, где именно планирую ударить по императору. – Он отметил точку, находившуюся, по грубым прикидкам, в дне пути к северу от Нульна. – Вот особняк сеньора фон Аршеля, где Карл-Франц проведет последнюю ночь перед отъездом в Нульн. Я хочу, чтобы она стала его последней ночью на земле. Но... – Он посмотрел на них, став вдруг очень серьезным: – Но то, что я скажу вам сейчас, я не говорил даже своим офицерам.

Ульрика сглотнула. Неужели он на самом деле так ей доверяет? Не очень-то разумно...

– Возможно, – продолжил граф, – что у нас не получится расправиться с Карлом-Францем у Аршеля и он доберется до безопасного Нульна. Поэтому мы должны предусмотреть такую ситуацию. – Он двинул палец к Нульну. – Есть там один доктор, личный врач графини Эммануэль, доктор Гэблер. Человек вне подозрений. Как вы знаете – хотя, может, вы, боярыня, и не знаете... – Он глянул на Ульрику. – Еще в Альтдорфе нам удалось заразить императора изнурительной болезнью. Оспой.

– Да, ламии говорили, – кивнула Ульрика.

– Но убить его должна не хворь, – продолжил фон Мессингхоф. – Мы хотим, чтобы он погиб в бою и чтобы весь мир считал, что от руки Ламии. Однако, если покушение не удастся, он все равно должен умереть, и тогда доктор Гэблер станет нашим скрытым клинком.

Он улыбнулся.

– Лекари и магистры императора не смогли излечить его, но герр доктор Гэблер знает верное средство, а поскольку он – личный врач графини Эммануэль, ему позволят осмотреть императора, и вот тогда-то он и отравит его.

Ульрика нахмурилась.

– Но тогда никто не узнает, что Карла-Франца убила Ламия.

– О, узнает, узнает, – ответил фон Мессингхоф. – Поскольку вскоре выяснится, что герр доктор был жертвой ламийского обмана. – Граф пожал плечами. – Не совсем та смерть, которая нам желательна, но подойдет, если другие варианты провалятся.

– А какова наша роль? – спросила Отилия.

Фон Мессингхоф усмехнулся.

– Ну, добрый доктор пока не стал жертвой ламийского обмана. – Он постучал пальцем по карте в месте, обозначенном как Легенфельд, – выше по реке Авер к востоку от Нульна. – У Гэблера есть сын, Дирк, которого он очень любит. Дирк – капитан гарнизона, охраняющего легенфельдский мост. Мы похитим мальчишку, а папаша получит от сына записку – с приложенным к ней отрезанным пальцем. – Он посмотрел на женщин. – Но есть одна трудность. Если о пропаже парня станет известно, если его объявят в розыск, охрана императора может заподозрить, что кто-то пытается повлиять на Гэблера, и его не подпустят к императору.

Ульрика нахмурилась.

– Но как похитить сына, чтобы его не объявили в розыск?

– Его объявят погибшим, – сказала Отилия.

– Отлично, любимая, – кивнул фон Мессингхоф. – Вы хорошо учитесь. Он погибнет на дуэли, защищая честь леди, а потом сгорит.

– А я, значит, дуэлянт? – спросила Ульрика.

– И поджигатель, – подтвердил фон Мессингхоф.

Ульрика вздрогнула, невольно вспомнив горящую на солнце Фамке.

– Я не люблю огонь.

Генерал спокойно посмотрел на нее.

– Вполне объяснимо, но я подумал, вам понравилось сжигать людей.

По спине Ульрики пробежали мурашки. Да, это все меняло. Она улыбнулась, оскалив клыки.

– Да, генерал. Спасибо.

– Ваше место – в казармах Кровавых Рыцарей, – сказала Отилия, ведущая Ульрику через поляну к простой черной палатке, задвинутой за другие. – Пока вы не сможете позволить себе собственный шатер.

– Или пока не заведу любовника, у которого есть таковой.

Отилия окинула ее презрительным взглядом.

– Сомневаюсь, что этот вариант для вас, но – удачи.

Они остановились у дверей казарм, и Ульрика повернулась, чтобы попрощаться с Отилией, но тут любопытная сцена привлекла ее внимание. Слева от казармы, на скамье у маленького шатра, сидел Рукке, кормясь из избитой окровавленной рабыни, а рядом на почтительном расстоянии стоял Блютегель, стискивавший в отчаянии руки.

– Вы должны попросить его еще раз, – шептал старый дворецкий. – Он привел еще одну, и она уже выше вас. Но я знаю, он выслушает вас, вы только попросите. Он хороший...

Рукке зарычал, разбрызгивая алые капли:

– Не стану я просить! И вы не будете! Он выполнит обещание, когда сочтет нужным. А ваш скулеж только настроит его против меня.

Блютегель попятился.

– Я ничего не говорил. Мне не по чину. Но ты... вы же его...

Рукке замахнулся на съежившегося старика.

– Не говорите мне, что делать! Никогда больше! Оставьте меня в покое, грязный слуга!

Блютегель поклонился и ушел к шатру фон Мессингхофа – с искаженным страданием лицом.

– А какая связь между Рукке, Блютегелем и фон Мессингхофом? – спросила Ульрика, глядя на молодого вампира. – Рукке говорит, что он сын фон Мессингхофа, но...

– Он – ошибка фон Мессингхофа. – Отилия закатила глаза. – Добрый жест, обернувшийся скверно. Рукке родился сыном Блютегеля, и граф обратил его из жалости, не из любви.

– Из жалости? К нему?

– К Блютегелю. – Отилия увлекла Ульрику за стену казарм, подальше от ушей Рукке. – Блютегель верно служил графу пятьдесят лет, и хотя фон Мессингхоф предлагал, старик никогда не желал бессмертия. Его жена умерла молодой, и он верил, что если станет вампиром, то не воссоединится с ней в ином мире.

Ульрика приподняла бровь.

– Он набожный человек, но служит вампиру?

– Он поклоняется Кхаину, как и его жена. И верит, что после смерти станет сражаться плечом к плечу с ней в вечной битве.

Ульрика попыталась представить величавого старика в качестве воина Кроваворукого Бога и нашла это затруднительным, хотя внешность ведь бывает обманчивой – и это девушка знала слишком хорошо.

– Рукке, его сын, тоже, вероятно, отправился бы в столь славную загробную жизнь после смерти, – продолжала Отилия, – только вот после того, как он получил ранение, защищая земли фон Мессингхофа от северных мародеров, парень начал меняться. Видели шрамы на его лице?

Ульрика кивнула.

– Из его головы выросли ножки вроде паучьих. Блютегель решил, что из-за этой порчи мальчика не допустят в чертоги Кхаина и ввергнут в бездну.

– Вот он и попросил фон Мессингхофа обратить сына, чтобы тот никогда не умер? – уточнила Ульрика. – Но почему граф согласился?

– Я же сказала – из жалости. Он ценил преданность и службу Блютегеля, а старик, зная, что Рукке не спасти, мог бы, пожалуй, и убить себя. Так что граф обратил парня, удалил мутировавшие ткани и пообещал Блютегелю обращаться с Рукке как с собственным сыном. – Она покачала головой. – Это и есть ошибка.

– Граф не выполнил обещания?

Отилия фыркнула.

– А вы бы выполнили?

Ульрика оглянулась на Рукке, который оттолкнул жертву и развалился на скамье, не обращая внимания, что из его приоткрытого рта стекает, точно слюна, чужая кровь.

– Фон Мессингхоф обучал его, предоставил ему все возможности, – сказала Отилия, – но он остался тем же придурком. Ну, граф сдался и поставил его начальником над упырями, пообещав повышение после «ученичества», но прошло уже десять лет, а он все еще с упырями.

– Удивительно, что Блютегель не возненавидел графа.

– Он винит мальчишку. Внушает ему, что нужно совершенствоваться, но Рукке его не слушает, говорит, что теперь его отец – фон Мессингхоф. Его истинный отец – и неважно, что тот обращается с ним как с полоумным конюхом. – Отилия насмешливо взглянула на Ульрику. – Кажется, граф питает слабость к заблудшим.

Ульрика хмыкнула.

– Да, кажется, именно так.

Отилия фыркнула и развернулась.

– Не я пришла к нему, сестра. Он пришел ко мне.

Ульрика собиралась возразить, что фон Мессингхоф пришел к ней лишь потому, что нуждался в шпионе за ламиями, но прикусила язык. То же самое можно сказать и о ней. Так что она оставила все как есть.

Ульрика лежала на своей койке во мраке казармы Кровавых Рыцарей, уставившись на черный полог, прикрывавший ее от восходящего снаружи солнца, и размышляла, верное ли решение приняла.

Нет, она правильно сделала, покинув ламий. Это несомненно. Маленькая, слабая часть ее существа, может, и хотела побежать к Габриелле, чтобы молить принять ее обратно, но Ульрика понимала, что ламией ей больше не быть. Они думали, что могут продолжать жить среди людей, питаясь ими, как паразиты. Ульрика же в это больше не верила. Да и как она могла верить – после того, что случилось с Фамке?

Но хочет ли она быть сильванкой? Да, фон Мессингхоф ей очень нравился. Он проявлял предельную честность в отношении своих целей и причин, по которым завербовал ее, но остальные? Те, кого она видела до сих пор, выглядели напыщенными хвастунами, больше озабоченными личной славой, чем войной, которую ведут. Она встречала прежде таких людей – и из-за них, бывало, кампании терпели крах. Хуже того, Отилия тоже оказалась здесь – и уже затачивала коготки. Хочет ли Ульрика провести вечность, обмениваясь колкостями с ядовитой предательницей, перевертышем?

Хотя, возможно, вечности у нее и не будет. Положение Ульрики радикально изменилось за последние два дня, и кто гарантирует, что оно не изменится снова? Впрочем, сейчас она, пожалуй, довольна. Она жаждала крови и мести – и фон Мессингхоф предоставил ей возможность отомстить. Завтра она найдет Гэблера – и покажет людям, что они правы: таких, как она, надо бояться. Они истекут кровью. Они станут умирать. И, во имя Фамке, – гореть.

С ПРИВЯЗИ

Когда следующим вечером Ульрика смотрела вниз с затененного балкона, возвышавшегося над ярко освещенным лампами трактиром «Речной тролль», она думала, что приходится признать: как бы она ни презирала Отилию, та идеально подходила для подобных заданий. Сама бы Ульрика точно не справилась. Оставалось только надеяться, что свою работу она выполнит хотя бы наполовину так же хорошо.

Постоялый двор «Речного тролля» разместился на восточном конце легенфельдского моста, там, где главная каретная дорога из Аверхейма пересекала реку и поворачивала к Нульну. Неподалеку находились казармы национальной гвардии Аверланда, охранявшей мост и город. То есть место было оживленным, шумным, изобилующим торговцами, паломниками, речниками, солдатами, а также шулерами и шлюхами, охотящимися на всех прочих. А еще сюда частенько заглядывал капитан Дирк Гэблер, чтобы посидеть и выпить со своими приятелями-офицерами.

Час назад, сразу после того как Гэблер и его сослуживцы вошли и заказали по первой пинте, в переднюю дверь ввалилась Отилия – в разорванном нарядном платье, с измазанными грязью и кровью щеками, – поведала таверне мрачную историю о том, как выпрыгнула из мчащейся кареты бесчестного негодяя, посягавшего на ее добродетель, и попросила позволить ей остаться до следующего дилижанса, хотя у нее и нет денег, чтобы заплатить за еду или проезд.

Отилия выглядела недостаточно молодо, чтобы притворяться невинной девушкой, так что она разыграла роль несчастной вдовы аристократа, изгнанной из принадлежащего ей по праву дома жестокими родственниками покойного мужа и преследуемой неугодными ей поклонниками. Это оказалось именно то, что нужно. Если бы она изобразила проститутку или жену торговца, офицеры, возможно, пофлиртовали бы с ней, оплатили бы ей дорогу, но и не подумали бы защищать ее честь. Однако аристократка в беде взбудоражила их сердца и воображение. Мечты о щедром вознаграждении и дарованных титулах подкрепили похоть, внушенную мужчинам порванным платьем и изгибами неприкрытого женского тела. Они были готовы умереть за ее честь – так они, по крайней мере, клялись над своими кружками, а Ульрика собиралась убить их – всех, за исключением капитана Дирка Гэблера.

За столом, соседним с тем, где офицеры пили за здоровье Отилии, семеро сильванских солдат тихо переговаривались между собой. Это были люди из замка фон Мессингхофа во главе с капитаном Ругером, которого Ульрика помнила как фальшивого возчика, приехавшего за сеном Бугая Клостерманна, и сейчас они тоже переоделись, на сей раз в лодочников с баржи, – все, кроме одного укрытого плащом трупа в форме офицера Аверланда, точно такой же, какая красовалась на капитане Гэблере.

Ульрика, кивнув, отступила от перил. Пора. Гэблер достаточно пьян, его товарищи тоже. Она спустилась по черной лестнице, обогнула двор, но у передней двери замешкалась, охваченная внезапной тошнотворной щепетильностью. Ей не нравилось играть роли. Претило жульничать. Она любила честный бой. Ну да ладно, обман долго не продлится, а в конце случится драка, и на фоне ее все остальное померкнет. Вздохнув, Ульрика надвинула ниже широкополую шляпу, поправила шерстяной шарф, надетый не по сезону, только чтобы скрыть лицо, и толкнула дверь.

Отилия вскинула глаза на вошедшую в пивную Ульрику – и отпрянула, стискивая руку Гэблера.

– Это он! – выдохнула она. – Он пришел за мной!

Гэблер и остальные офицеры повернулись. Ульрика двинулась к ним, не глядя ни на кого, кроме Отилии. Подойдя, она повелительно протянула руку.

– Идем, пташка, – сказала она как можно грубее. – Больше ты от меня не улетишь.

Отилия вскинула умоляющий взгляд на офицеров.

– Пожалуйста, господа. – Она дрожала. – Не позволяйте ему забрать меня. Он нашептывал мне неописуемые вещи. Неописуемые!

– Он никуда вас не заберет, – пообещал Гэблер. – Не бойтесь, миледи.

Гэблер шагнул вперед, заслонив Отилию. Соратники последовали его примеру, стискивая рукояти клинков.

– Убирайтесь, – сказал Ульрике Гэблер. – Леди не желает вашего общества.

– Эта леди, – прохрипела Ульрика, – моя по праву. Я за нее заплатил. И получу ее.

– Нет, пока я жив, – сказал Гэблер и обнажил рапиру.

Миг – и перед Ульрикой засверкали пять стальных клинков. Она выхватила свой.

– Как пожелаете.

Люди вокруг них закричали, подались назад. Отилия съежилась в притворном страхе. Ругер и его приятели-«лодочники» повернулись посмотреть – все, кроме мертвеца. Трактирщик скорчился за стойкой, вопя:

– Господа, пожалуйста! Идите наружу, умоляю!

– Кто-нибудь, позовите стражу! – воскликнула какая-то женщина.

– Кто-нибудь, позовите гарнизонных! – возразил ей мужчина.

Этого Ульрике не хотелось. Ругер заверил ее, что рядовые солдаты не пьют в «Речном тролле». Они предпочитают заведение подешевле – «Граф Солланда» по другую сторону моста. Однако, если они прибегут на подмогу офицерам, хлопот станет слишком много. Так что заканчивать надо быстро.

Она сделала выпад – и сразу проткнула правую руку Гэблера. Тот пошатнулся и зашипел, а четверо других, размахивая оружием, с руганью кинулись на обидчика товарища. Отскочившая Ульрика улыбнулась под шарфом. После боя с Юсилой и вампирами-унголками эти люди казались удивительно, болезненно медлительными – словно двигались под водой. Она могла прикончить всех четверых в считаные секунды, но это было бы слишком быстро. Никто не должен заподозрить, что она – не человек, значит, сперва придется повозиться, устроить небольшой разгром.

Ульрика парировала выпад чрезвычайно усатого юного лейтенанта, затем проткнула его насквозь и «стряхнула» с клинка на стол, где стояла горящая лампа. Окровавленное тело задело светильник, сбросив его на пол. Лампа разбилась, расплескивая вокруг огонь.

Капитан постарше метнул в Ульрику стул. Она пригнулась, приняла на рапиру капитанский клинок – и толкнула противника на третьего офицера. Они рухнули прямо в занимающийся пожар – и с воем выкатились, объятые пламенем.

Четвертого Ульрика полоснула по голове, но мужчина пригнулся, и рапира перерубила крючок, на котором висела еще одна лампа. По половицам растеклась вторая огненная лужа.

– Пожар! – взвизгнул кто-то. – Воды!

– Наружу! На улицу!

Капитан Гэблер метнулся к Ульрике, окровавленный, но вернувший себе самообладание.

– Разбойник! За это ты умрешь!

Ульрика с легкостью парировала его выпад и отбросила к Ругеру и его бойцам. Под видом заботы, якобы помогая капитану подняться, они схватили его за руки и стукнули кастетом по затылку. Капитан пошатнулся, и Ульрика нанесла удар. Со стороны казалось, что клинок вошел в тело, но она-то знала, что лезвие скользнуло вдоль ребер, вспоров дублет, но не плоть.

– Зигмар, он убил его! – рявкнул Ругер. – Месть!

«Лодочники» утащили Гэблера под стол, оставив закутанный в плащ труп там, где он сидел. Ульрика запрыгнула на стол, заодно пнув стул так, что мертвец растянулся на полу, но три оставшихся соратника Гэблера встали перед ней, заслонив выход.

Пока они наступали, Ульрика оглянулась. Заведение почти опустело, два очага пожара успешно разгорались, пожирая соломенную подстилку на полу и взбираясь по опорным столбам к стропилам. Ругер и Отилия, следуя за убегавшими клиентами к двери, посбивали на пол и другие лампы. Хорошо. Спасти пивную теперь непросто. А сейчас можно убить офицериков.

Они тоже прыгнули на стол, рубя, коля и пытаясь теснить ее. Рапира Ульрики скользнула под чей-то неуклюжий замах, пронзив горло первого противника, разрубила ключицу второго, налетевшего на падающее тело, а третий бросился на нее, намереваясь столкнуть на пол, но Ульрика отступила и лягнула офицера в лицо, сломав ему скулу, а потом прикончила ударом в спину.

– Тащите еще ведра! Скорее!

Ульрика обернулась. К одному из очагов пожара спешил трактирщик с ведром, в котором плескалась вода, а от конюшни бежали другие люди – с горшками и кастрюлями, наполненными из поилки. Ульрика зарычала. Они торопятся с водой, чтобы спасти здание, грязную груду бревен и штукатурки, но готовы сжечь живую, мыслящую женщину? Люди – подонки!

Прямо со стола она прыгнула на трактирщика и, прежде чем он добрался до огня, снесла его голову с плеч. Вода из ведра бестолково разлилась по полу, а вот голова закатилась прямиком в пламя. Остальные водоносы завопили от ужаса и кинулись прочь, когда Ульрика, завывая, бросилась на них, размахивая рапирой.

– Горите, дикари! – кричала она, преследуя мерзавцев. – Горите, как вы жгли ее!

– Тихо, дура!

Ульрика повернулась. У задней двери стояла Отилия, а бойцы Ругера вытаскивали во двор запеленутого в плащ Гэблера.

– Это не то, что велел вам говорить граф!

Ульрика с трудом собралась и огляделась. Они с Отилией остались одни – если не считать тел мертвых и умирающих, и повсюду вокруг ревело пламя. Потрескивали и стонали проседающие балки. Настала пора уходить.

Отилия указала на дымящийся на краю пожарища брошенный Ругером труп.

– Берите плащ, и пошли.

Жгучая ярость унялась, и теперь Ульрика почувствовала невыносимый жар бушующего пламени. Ей не хотелось подходить ближе к огню, но следовало поставить на место последний кусок головоломки. Она обогнула горящий участок, ухватила полу тяжелого плаща и стащила его с трупа. Мертвеца подобрали примерно того же роста и телосложения, что и капитан Гэблер, но его лицо... оно отсутствовало. Отилия приняла меры предосторожности, велев Ругеру сжечь его заранее, на случай, если пожар в таверне не справится с задачей. Ульрика накинула плащ на плечи, защищаясь от огня, и следом за Отилией выскочила из уже занявшейся двери во двор.

Мужчины и женщины, окружившие трактир, слишком увлеклись зрелищем пожара, чтобы обращать на кого-либо внимание, но вампиры все равно доиграли свои роли. Отилия подбежала к людям Ругера, вереща, чтобы ее защитили, и, когда появилась Ульрика, Ругер вскинул пару кремневых пистолетов.

– Стой, убийца!

Ульрика резко затормозила под прицелом, метнулась к изгороди – и Ругер выстрелил поверх ее головы. Позже, когда она уже перемахнула через ограду и бежала к назначенному месту встречи, нутро ее заледенело. Образ тела трактирщика, валяющегося на деревянном полу, и его головы, шипящей в огне, упрямо висел перед глазами, и избавиться от него никак не получалось.

Она зарычала и помчалась быстрее. Дура! Как она может жалеть его? Он что, остановился бы, пощадил Фамке? Конечно, нет! Он такой же жестокий дикарь, как и остальные. Он заслужил смерть.

Они возвращались в лагерь фон Мессингхофа так же, как и приехали: узкими тропами и проселочными дорогами, стараясь по возможности избегать городов и деревень. Капитана Гэблера, связанного, с кляпом во рту, везли, перекинув поперек седла и укрыв одеялом, а Ульрика и Отилия в тяжелых плащах не отличались от грубых солдат Ругера.

Поездка выдалась не из приятных. Вчерашний дождь сменился удушливой влажной жарой, а голод, распаленный резней и пожаром, терзал Ульрику все сильнее. Она с нетерпением вертела головой, оглядывая изрытую колеями дорогу, по которой они скакали, и ее окрестности в поисках дома, фермы или одинокого путника.

– Что вы вынюхиваете? – поинтересовалась спустя некоторое время Отилия. – Нас преследуют?

Ульрика покачала головой.

– Мне надо поесть.

– Мы не можем здесь охотиться, дура, – фыркнула Отилия. – Нам не нужно подозрений вокруг «смерти» Гэблера. Никаких историй об исчезновении, о прокушенных шеях где-либо возле трактира. Никакие связи всплыть не должны. – Она обернулась и щелкнула пальцами. – Ругер. Остановитесь и обнажите шею.

– Да, леди. – Ругер натянул поводья. При одной мысли о кровопускании мужчина задрожал от желания.

– Нет. – Ульрика почувствовала отвращение. Когда Ругер разбирался с Клостерманном, он выглядел крепким как гвоздь – а теперь трясся, точно девственница. Омерзительно. – Едем дальше. Я не пью из слуг. Мне нужна добыча.

– Тогда езжайте голодной, – пожала плечами Отилия.

– И поеду, – хмыкнула Ульрика.

Но прошел час, и она больше не могла терпеть. От голода кружилась голова, и при виде Ругера и его людей клыки скалились сами собой. Наконец, обнаружив, что проткнутые когтями ладони кровоточат, Ульрика пришпорила лошадь, поравнявшись со скакавшими впереди шеренги.

– Ругер. Стойте.

Капитан остановил коня и облизнулся.

– Желаете мою шею, леди?

– Проклятье, нет, – отрезала Ульрика. – Я хочу его.

Она указала на накрытого одеялом Гэблера.

– Да, леди.

Ругер начал покорно вылезать из седла, но тут к ним подскакала Отилия.

– Нет. Она не должна. Возможно, графу нужно оставить его невредимым.

– Он ничего не сказал!

– Возможно, он положился на наш здравый смысл.

Долгую секунду Ульрика пристально смотрела на нее, потом перевела взгляд на одеяло, прикрывавшее Гэблера. Она никак не могла унять дрожь. И втянуть клыки тоже.

– Капитан Ругер, – решилась она наконец. – Спешивайтесь и следуйте за мной.

– Да, леди, – повторил мужчина.

Отилия самодовольно ухмыльнулась, когда вампир повела капитана во тьму под растущими вдоль дороги деревьями. Ульрика же боролась с желанием прыгнуть в седло Отилии и разорвать гадине горло. Она что, думает, что Ульрика поступилась принципами? Просто у нее нет выбора. И больше такое не повторится.

– Шею, капитан.

– Да, леди.

Ругер снял шлем и заправил ворот дублета за кирасу, обнажив жилистую шею со следами укусов – правда, старыми и слабыми. Не так уж часто ему пускали кровь.

Ульрика шагнула ближе, взяла его за руки. Мужчина окаменел. В его глазах метались стыд и страх, но, судя по запаху, он возбудился. Ульрику снова затошнило. Таким же стал бы, наверное, и Фридрих Хольманн. Жесткий снаружи, слабый внутри. Это бесило ее. Ей хотелось...

Она это сделала.

Клыки с сердитым щелчком вонзились в шею человека, и Ульрике пришлось подхватить Ругера, когда от боли у него подогнулись колени. Они пила, прижимая его к себе, потерявшись в резком запахе человеческой крови, смешанном с напряжением гнева, горя и отвращения к себе, усиливающим ее собственные гнев, горе и отвращение, и хотя это причиняло боль, она жадно впитывала ощущения, как флагеллант, посыпающий свои раны солью.

– Довольно! – рявкнула Отилия. – Ему еще ехать.

Ульрика пришла в себя, не зная, как долго пила. Она с трудом остановилась, вытащила клыки из шеи Ругера, поставила человека на ноги. Он пошатнулся, поправил, глядя в землю, воротник, потом надел шлем.

Ульрика посмотрела на него, отвернулась и зашагала к своей лошади.

– Спасибо, леди.

Развернувшись, Ульрика отвесила капитану пощечину.

– Не смейте благодарить меня за это! Вы что, овца? Вы что, не?..

Она резко замолчала, осознав, что выставляет себя полной дурой, и снова зашагала к лошади. Ругер потащился следом, медленно, качаясь, как пьяный, и в седло залез с большой осторожностью.

– Поехали, – бросила Отилия.

– Да, леди.

Они поскакали за ним, и Отилия оглянулась на Ульрику со своей приводящей в бешенство улыбочкой на губах.

– Думаю, надолго вы у нас не задержитесь.

Ульрика скривилась.

– Что вы имеете в виду? Я хочу порвать глотки всем людям Старого Света.

– Только до одной, той, которая вам нужна, не дотянетесь.

Ульрика метнула на нее острый взгляд.

– До своей, хотите сказать? Да, я виню себя. Но... – Она холодно посмотрела на людей. – Но не всецело.

Отилия лишь улыбнулась и поскакала дальше.

Они вернулись в лагерь фон Мессингхофа перед рассветом, и встретила их напряженная тишина. Солдаты занимались обычными утренними делами, сдавленно перешептываясь, а офицеры, сбившись тесными группками, бросали нервные взгляды в сторону вампирской поляны.

– Что случилось? – спросила Отилия копейщика у ворот.

Он нервно кашлянул.

– Лучше вам услышать это от графа, леди.

Отилия, побледнев, въехала на территорию лагеря, Ульрика следовала за ней, неся капитана Гэблера через плечо. Под красным пологом напряжение ощущалось еще сильнее. Почти все немертвые капитаны и чемпионы фон Мессингхофа сидели в своих шатрах, а немногие оставшиеся снаружи негромко переговаривались, совсем как люди, поглядывая на генеральскую палатку.

Отилия и Ульрика с немалым трепетом направились туда, но тут занавесь откинулась, и на поляну шагнула фигура в белом балахоне. Это оказался Эмманус, у порога он оглянулся.

– Я доложу хозяину, – безжизненным голосом произнес он. – Это уже слишком.

– Делайте что должны, легат, – донесся из шатра голос фон Мессингхофа. – Хотя помощь пригодилась бы больше грозящего пальца.

– Я здесь для того, чтобы наблюдать и докладывать, господин, – ответил Эмманус, – а не затем, чтобы помогать вам искать бешеных псов, сорвавшихся с привязи.

Эмманус угодливо поклонился и удалился. Проходя мимо Ульрики и Отилии, он не удостоил их взглядом, а фон Мессингхоф в палатке разразился потоком ругательств.

Отилия, сглотнув, вошла, Ульрика последовала за ней, чуть пригнувшись, чтобы половчее внести тело Гэблера. Фон Мессингхоф, изрыгая проклятья, расхаживал по шатру и тоже не взглянул на вошедших.

– Чахлый евнух! Предполагалось, что он станет моим советником, а не доносчиком! – Граф схватил стоявший на столе золотой кубок и швырнул его в зазвеневшие, точно гонг, доспехи на стойке, расплескав повсюду кровь. – Хозяину совсем не обязательно знать о каждой мелкой неудаче!

Выступивший из тени Блютегель подобрал кубок и принялся протирать филигранно выкованный нагрудник кирасы.

– Милорд, – осторожно пробормотал он, – леди Отилия и боярыня Ульрика вернулись с добычей.

Фон Мессингхоф нахмурился, словно услышав слова на непонятном языке, потом резко обернулся.

– Вы вернулись! Боги Кхемри, я думал, что потерял и вас!

Отилия сделала реверанс, а Ульрика сгрузила Гэблера у стола с картой.

– Просим прощения, господин граф, но... что тут случилось?

Фон Мессингхоф оскалился.

– Кодреску предал меня. Вот что случилось. И легат Эмманус отправляется доносить на меня Маннфреду, вместо того чтобы прийти на помощь, трусливый кастрат!

Глаза Отилии тревожно расширились.

– Кодреску предал вас? Так он все-таки напал на Карла-Франца?

Граф устало вздохнул.

– Нет, хвала фортуне, не так глупо. По крайней мере пока. Он не сделал ничего, противоречащего моим приказам, – ну, по словам шпионов. Он продолжает поход к монастырю Черной Розы, строит планы его захвата и намечает обратный путь.

– Тогда почему вы думаете...

– Потому что Моргентау, его ближайший союзник, покинул лагерь, прихватив своих солдат.

Отилия замерла.

– Вы уверены?

Фон Мессингхоф кивнул.

– Под предлогом, что бойцов, мол, нужно держать в форме, вот пусть они и очистят лес от зверья, он отправился на север и не вернулся.

– Но, может, он столкнулся с какой-то проблемой? – спросила Ульрика.

Генерал покачал головой.

– Когда он не вернулся за час до рассвета, я послал летучих мышей отыскать его. Они показали, как он марширует прямиком к Альтдорфской дороге. Сейчас он стал лагерем всего в нескольких милях от нее. Без потерь. – Он принялся грызть ноготь большого пальца. – Нет, он бежит к Кодреску – с пятой частью моего войска. Хуже того... – Граф покосился на полог шатра. – Остальные перешептываются. Они сомневаются, могу ли я удержать армию. Раздумывают, не последовать ли им за Моргентау. И если я это не пресеку...

Фон Мессингхоф наклонился над картой, изучая ее, и подтолкнул черного рыцаря на дюйм ближе к белому, изображавшему Морранский монастырь.

– К рассвету Кодреску должен быть здесь, в нескольких днях пути от храмовников, а Моргентау... – Он передвинул черную ладью на дюйм севернее лагеря. – ...Здесь, отстав на два дня. Станет Кодреску его ждать? Атакует монастырь сам? – Он указал на белого короля, которого отделяла от Нульна еще неделя пути. – Или пройдет мимо и нападет на Карла-Франца? Они просто действуют вопреки приказам или всерьез намерены посягнуть на мою власть? Я должен знать.

Отилия выпрямилась.

– Милорд, я сочту за честь выяснить это для вас.

Фон Мессингхоф поднял голову, но посмотрел не на нее, а на Ульрику.

– Боярыня, – сказал он, – я надеялся придержать вас, закалить еще немного, прежде чем отпускать одну, но, похоже, такой роскоши мы себе позволить не можем. Вы поедете к Кодреску и узнаете его планы.

Ульрика удивленно моргнула, но первой заговорила Отилия.

– Вы не можете послать ее! – взорвалась она. – Она младенец! Она себя не контролирует! Вы даже не знаете, верна ли она! Я...

Фон Мессингхоф вскинул руку.

– Вы, конечно, куда опытнее в шпионских играх, любимая, и лучше знаете игроков, но вы – не тот инструмент, который нужен для этой работы.

– Но...

Не обращая внимания на то, что его перебили, фон Мессингхоф продолжил:

– Обольщения не предвидится. У Кодреску постоянная любовница вот уже четыреста лет, так что ваши грандиозные силы тут бесполезны. Если кто и способен завоевать его доверие, так это соратник-кавалерист – аристократка, рожденная в седле, в которой есть то, что он ценит больше всего, – храбрость и удаль. Кроме того, Отилия. – Он повернулся к лежащему на полу связанному капитану Гэблеру. – Вы нужны мне в Нульне. Вы должны доставить письмо и палец мальчишки его отцу, а заодно соблазнить его.

Расстроенная Отилия все же кивнула.

– Конечно, генерал.

– Можете начинать немедля, – предложил фон Мессингхоф. – Берите парня и заставьте его написать записку. Потом позаботьтесь о пальце. С вашим мастерством, уверен, он быстро начнет умолять позволить ему самому отрезать для вас такую мелочь.

Отилия улыбнулась, принимая комплимент, подошла к Гэблеру, наклонилась и, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, подняла его на руки, как ребенка, и спокойно вышла из шатра.

– Итак. – Фон Мессингхоф повернулся к Ульрике. – У нас времени лишь до заката, чтобы подготовить вас к путешествию.

КОДРЕСКУ

Со смесью возбуждения и тревоги Ульрика смотрела на громадного грифона, обладателя крыльев летучей мыши, головы летучей мыши и полной щупалец пасти.

– Вы даете мне его?

– Ну, мне хотелось бы, чтобы вы его потом вернули, но пока – берите на время. – Фон Мессингхоф похлопал чудовище по гнилому чешуйчатому боку. – Вы должны добраться до Кодреску как можно скорее и сразу вернуться ко мне, разузнав его планы, а способа быстрее нет. Кроме того, что расположит к вам предателя сильнее, чем известие, что вы, решив меня бросить, украли моего личного скакуна?

– Но... я же никогда не держала его поводьев...

– Это все равно что править лошадью, только тяните вниз и назад, когда решите снижаться, и вверх и назад, когда командуете подъем. Не бойтесь. Животина вышколена.

Ульрика подтянула подпругу, убеждаясь, что ремни надежно держат седло, и пытаясь привыкнуть к ужасающей вони чудовища. Солнце только что закатилось, небо на западе еще алело. Весь бессонный день генерал рассказывал Ульрике о Кодреску и его лейтенантах: их силе и слабости как командиров и воинов, о том, из кого ответы можно вытянуть хитростью, кого лучше запугать, а кого вообще не надо трогать. Информации было так много, что Ульрике казалось, что она ничего не запомнила, и чувствовала она себя менее чем уверенно, не только из-за предстоящего полета – которого она, вообще-то, ожидала даже с нетерпением, – а из-за всего остального: из-за бесчестного обмана.

– Господин граф, я боюсь подвести вас. Я уже говорила, я не шпион. Боюсь, Кодреску расколет меня, – призналась она. – Боюсь, он поймет, что это вы отправили меня за ним.

Фон Мессингхоф кивнул.

– Тогда, возможно, нам следует изобразить, что вы уходили с боем – разорвать на вас одежду, испачкать ее, и... – Он метнул на нее взгляд. – А кровь вы готовы пролить?

Ульрика заколебалась. Пораниться нарочно, ради маскировки? Опять-таки – не слишком достойно воина, да и вряд ли сработает.

– Готова, но Кодреску, как и любой вампир, наверняка знает, что раны для нас ничего не значат. Кормежка-другая, и мы исцелены.

Фон Мессингхоф не сводил с нее глаз.

– Есть раны, которые проходят не так быстро.

Ульрика моргнула.

– Вы... вы имеете в виду серебро?

– Я не приказываю. Вы можете отказаться.

– Я... я... – Она сглотнула. Ульрика уже познала боль от серебра. Крохотная царапина чуть не искалечила ее, а граф определенно говорит не о царапине. Она должна отказаться. Стоит возненавидеть вампира – за одно только предложение. С другой стороны... а почему это она отказывается от боли? За то, что не уберегла Фамке, она заслужила и не такое. Расправив плечи, Ульрика вскинула подбородок. – Я готова.

Фон Мессингхоф похлопал ее по плечу.

– Вы храбры, боярыня. Такого храброго солдата я, может, и не заслуживаю. – Долгий миг он вглядывался в ее глаза, и лицо его при этом выражало мягкую грусть. Потом граф резко отвернулся. – Идемте, у меня в шатре есть серебряный клинок.

Ульрика парила над миром, ветер трепал ее волосы, две луны взбивали зыбкую пену на зеленых волнах раскинувшегося внизу океана леса, но девушка не могла наслаждаться ощущениями и зрелищем – она почти ничего не замечала. Ее слишком мучила боль в бедре, руках и лице. Генерал, похоже, так восхищался ее храбростью, что нисколько не пощадил «своего солдата».

Они бились на вампирской поляне, рапира и кинжал против меча и серебряного ножа, чтобы раны выглядели именно полученными в бою, и граф не сдерживал руку. Его меч рассек ногу и грудь Ульрики, на ребрах чернел синяк от его пинка, но худшими оказались порезы, оставленные маленьким ножом, – чуть ниже бедра, на правой руке, а кошмарнее всего – на лице, от виска через всю щеку, меньше чем в дюйме от левого глаза.

Рана на лице, сказал фон Мессингхоф, станет отличным доказательством, поскольку шрам, возможно, останется навсегда. Ни один вампир добровольно не позволит так себя порезать. Что же, он прав. Если бы он спросил, она не позволила бы, но он не спрашивал – и ударил высоко, когда она ожидала новой зарубки на руке.

Ульрика сидела, скорчившись на широкой спине крылатого кошмара, дрожа от тошноты и боли. Ветер бередил раны. Генерал затеял опасную игру. Такой финт мог на самом деле отвратить ее от него, ей действительно хотелось предать – в отместку за мучения. Если Кодреску предложит ей боевой пост вместо проклятого шпионажа – она возьмет и примет его, вот так.

Она летела, тупо глядя на бесконечное полотнище проплывавшего внизу леса. Как хорошо, что крылатым ужасом почти не нужно править. Ей и так слишком плохо. Страшнее всего, если от боли она потеряет сознание и пропустит лагерь Кодреску. Фон Мессингхоф весьма примерно обрисовал район поиска, но, честно говоря, он и сам слабо представлял, где на самом деле может находиться сейчас Кодреску. Прошлой ночью летучие мыши показали, что войско продолжает двигаться к монастырю Черной Розы, но сегодня они могли свернуть, и тогда искать их придется очень долго. А можно и не найти до рассвета – и тогда настанет пора думать, где переждать день.

Несколько часов спустя Ульрика увидела серебряный отблеск Маннслиб на широком изгибе Рейка далеко на западе и повернула на север. Кодреску должен двигаться под покровом лесов по дороге, параллельной реке. Вопрос только, как его найти. Годы, проведенные в отцовской роте, научили Ульрику, что поход кавалерии по густым лесам – это настоящий кошмар. Если вампир хочет выиграть немного времени, он должен отыскать хоть какой-нибудь путь, пускай даже узкий и непроторенный. Так что Ульрика высматривала просветы в кронах, выбирая проплешины, хотя бы примерно ведущие на север. Таких оказалось немало, но большинство поворачивали или просто исчезали, никуда не приводя. Однако в конце концов она обнаружила многообещающую тропу, заросшую, но изрытую колеями, непрерывно тянущуюся в нескольких милях от речной дороги.

Ульрика летела над ней, миля за милей, и ничего не видела, начиная опасаться, что взяла слишком круто к северу и опередила силы Кодреску или пропустила его, не разглядев в особо густых зарослях. Но когда восток посветлел, Ульрика заметила наконец между деревьями движение.

Потянув поводья назад и вниз, она заставила своего кошмарного скакуна опуститься, чтобы присмотреться, – и движение обернулось всадниками, едущими по тропе колонной по четыре. Без ночного зрения она бы не увидела их вовсе, поскольку кавалеристы зачернили острия копий и упряжь, а доспехи и шлемы спрятали под плащами и капюшонами.

Ульрика пришпорила крылатую тварь, быстро добралась до головы колонны и там нашла место, где деревья стояли достаточно далеко от тропы, позволяя приземлиться.

Когда монстр, хлопая крыльями, опустился на землю, к нему подскакали шестеро рыцарей во главе с самим Кодреску – с гордой неприкрытой головой и натянутой улыбкой на напряженном лице.

– Генерал! – воскликнул он, когда пыль еще не осела. – Какой неожиданный... – Кодреску в замешательстве осекся, увидев Ульрику. – Что это? Почему под вами генеральский скакун? Вы привезли послание от графа?

Ульрика выскользнула из седла и упала на землю от изнеможения, отнюдь не притворного.

– Я... я привела этого скакуна вам, генерал. А с ним предлагаю и себя, поскольку покинула этого бесчестного труса фон Мессингхофа и желаю примкнуть к вам.

Кодреску долго, прищурившись, смотрел на нее сверху вниз, а за его спиной, шаркая и звеня, шагала воинская колонна. Наконец он вскинул глаза к небу, затем повернулся к своим рыцарям.

– День близок. Разобьем лагерь здесь. – Он махнул рукой, указывая на Ульрику. – И арестуйте эту дуру. Она хочет предать графа.

Долго Ульрика, связанная по рукам и ногам, лежала во тьме палатки с холщовым мешком на голове, слушая, как вокруг разбивают лагерь и готовят еду. Бежать возможности не представилось, поскольку слуги Кодреску хорошо знали о ее способностях и позаботились, чтобы она не дотянулась до веревок когтями или клыками. Ей ничего не оставалось делать, кроме как скрипеть зубами от боли в ранах и размышлять о своем положении. Неужели фон Мессингхоф ошибся насчет Кодреску, и он вовсе не предатель? А Моргентау бросил войско сам, не намереваясь воссоединиться со старым союзником? Что тогда сделают с ней? Кодреску станет держать ее пленницей до возвращения к графу? Допросит ли он ее? Не решит ли убить?

Наконец, когда лагерь затих, погрузившись в дневной сон, и солнечное тепло начало медленно поджаривать Ульрику сквозь брезент, у входа послышались шаги, и грубые руки ухватили ее за щиколотки и подмышки. Она вскрикнула от боли, когда ее вынесли из шатра и потащили по лагерю при свете дня. Тело ее прикрыли одеждой, руки – перчатками, голову – вонючим мешком, но солнце все равно давило на Ульрику раскаленным утюгом.

После нескольких мучительных секунд ее внесли в другую палатку и бросили на пол. Солнечная агония прекратилась, сменившись острой болью: ее принялись грубо ворочать, разрезая путы, но тревожа раны от серебра. Мешок сдернули в самом конце, и Ульрика со стоном вытянулась на катайском ковре, разложенном прямо на земле внутри шатра.

Тяжелый сапог пнул ее в голову, и она, морщась, подняла глаза – на Кодреску, одетого в элегантный серый охотничий костюм, глядящего на нее сверху вниз с высоты своего немалого роста, сцепив руки за спиной, за которой виднелась еще пара вампиров, мужчина и женщина.

– Ну, – холодно протянул он, – и зачем вы здесь?

И как же лучше ответить? Сказать правду, признаться, что ее послали шпионить за ним? Солгать, сказать, что ее отправили испытать его и он прошел проверку? Отказаться говорить что-либо и потребовать возвращения к фон Мессингхофу? Все зависит от того, по-прежнему ли Кодреску предан генералу или сейчас прикрывает собственное предательство.

– Фон Мессингхоф послал меня следить за вами, милорд, – сказала она наконец, сев и растирая запястья. – Он дал мне крылатого скакуна и велел рассказать, как я сбежала от него к вам, но... но после того, что он сделал со мной, готовящийся обман обернулся правдой. Я не хочу больше иметь с ним никаких дел, и я не вернусь.

Кодреску приподнял бровь.

– О? И что же он с вами сделал?

– А вы не видите? – Она закатала правый рукав, показав черный порез на предплечье, потом повернула голову, чтобы свет упал на изуродованную щеку. – Он сказал, что ранит меня, чтобы создалось впечатление, что я уходила с боем, но не удосужился упомянуть, что воспользуется серебром. Я изувечена навсегда.

Кодреску переглянулся с другими вампирами.

– И этого достаточно, чтобы вы отбросили верность ему?

Ульрика усмехнулась и встала.

– Верность? Он завербовал меня всего несколько дней назад, дав обещания, которых не сдержал. Я – боярская дочь, Орел Севера, крылатый гусар. Он обещал, что я стану сражаться в его кавалерии. Командовать людьми. А вместо этого заставил меня таиться, вынюхивать, лгать, как шпион. Это ниже моей чести, ниже моего достоинства. Он пользуется саблей как стилетом. – Девушка подняла взгляд на Кодреску. – Я слышала, что вы умеете ценить закаленные клинки, вот и пришла к вам.

Кодреску пожевал губами и вновь оглянулся на двух вампиров. Один из них, с волосами цвета крови, которого Ульрика уже видела на красной поляне, выступил вперед, глядя на нее. Это, должно быть, Эммерих фон Грааль, заместитель Кодреску. Фон Мессингхоф отзывался о нем как о тщеславном и пустом дегенерате, в искусстве владения оружием уступающем, однако, только Кодреску. Сам он называл себя «честным и безупречным рыцарем» и писал поэмы на пергаменте из содранной кожи своих жертв, вместо чернил используя их кровь.

– Почему генерал заподозрил милорда Кодреску в предательстве? – спросил он.

– Моргентау покинул лагерь, – ответила Ульрика. – Забрал своих бойцов, якобы в патруль, и не вернулся. Фон Мессингхоф уверен, что он собирается присоединиться к вам.

Кодреску выругался.

– Треклятый горячий щенок!

– Генерал, – предостерегающе вымолвил фон Грааль, но Кодреску не слышал его. – Я же велел ему ждать! Он должен был повернуть против фон Мессингхофа после нашего нападения!

Фон Грааль театрально вздохнул.

– Ну вот, кот вырвался из мешка.

Кодреску гневно зыркнул на него, потом замер и посмотрел на Ульрику.

– А. Ну да. Конечно. – Он вновь повернулся к фон Граалю и женщине. – Поверили вы ее истории? Что мне с ней делать?

– Убить, – пожал плечами рыцарь с кровавыми волосами. – Тогда уже не будет иметь значения, правду она сказала или солгала.

Женщина – изящная черноволосая вампирша в мантии с капюшоном, расшитой древними нехекхарскими символами, – покачала головой. Сеньора Целия, на протяжении четырехсот лет остающаяся любовницей Кодреску, являлась могущественным некромантом. Несмотря на воинскую доблесть Кодреску и фон Грааля, фон Мессингхоф настаивал, что именно она – самая опасная в этой троице.

– Граф не знает, что она переметнулась, – сказала она. – Мы можем использовать ее для передачи ложной информации.

Ульрика зарычала.

– Я не для того бросила шпионить на генерала, чтобы начать шпионить на вас! Я пришла сражаться. Убейте меня – или дайте мне коня. И мне все равно, что вы предпочтете.

Фон Грааль и сеньора Целия смотрели скептически, но Кодреску улыбнулся, показав клыки.

– Мне нравится эта девчонка, – сказал он. – Она хочет драться на поле боя, а не в темных проулках и спальнях. В наши дни мало кто понимает, что такое истинная честь. – Он хлопнул Ульрику по плечу, достаточно сильно, чтобы встряхнуть все ее раны. – Вы получите своего коня.

– Но, генерал, – заметил фон Грааль, – можем ли мы быть уверены, что она не лжет?

– А имеет ли это значение? – фыркнул Кодреску. – Если мы не позволим ей вернуться к фон Мессингхофу, какой вред она сможет нам причинить?

– Она может повернуть против нас – как, вы надеялись, Моргентау повернет против него, – сказала сеньора Целия.

– Пускай. – Кодреску с улыбкой похлопал по украшенной крупным рубином рукояти висевшего на его поясе меча. – Она поедет рядом со мной. И если затеет свою игру – что ж, удачи. Нас с Волчьим Клыком уже много веков никто не побеждал в поединке.

– Но она не может быть всегда рядом с вами, генерал, – беспокоился фон Грааль. – За ней нужно следить, охранять, чтобы она не ускользнула. Потребуются ресурсы, которыми мы...

– Тогда я поручаю заботу о ней вам, раз уж это так вас волнует, – заявил Кодреску. – Найдите для нее место в своей палатке. Подберите ей оружие и коня. Но если с ней под вашей опекой что-нибудь приключится, – продолжил он, увидев, как вытянулось лицо рыцаря, – то вы ответите передо мной. Понятно?

Фон Грааль кивнул, пряча уныние:

– Абсолютно, милорд. Абсолютно.

Ульрика тоже поклонилась Кодреску – и тоже чтобы спрятать лицо. Ее ложь о ненависти к фон Мессингхофу, изуродовавшему ее, заставившему ее шпионить, похоже, сработала! Ну, по крайней мере, она почти не сомневалась, что это ложь.

– Я не собираюсь вас сторожить, – фыркнул фон Грааль, шагая к своей палатке под зонтом от солнца, который держал над ним человек-раб. День выдался гнетущим, пасмурным, но свет все равно причинял Ульрике сплошные мучения, даже под густым покровом листвы. – Нет у меня времени для таких глупостей. И в своей палатке я видеть вас не желаю, нечего вам там подслушивать для своего хозяина. Мои солдаты присмотрят за вами. Будете спать с ними.

Ульрика трусила за ним, пытаясь держаться с тени зонта.

– Не боитесь, что я сбегу к «своему хозяину»? – спросила она. – Не страшитесь гнева Кодреску?

Фон Грааль обернулся уже у входа в палатку.

– Это мое самое заветное желание – чтобы вы сбежали, – сказал он. – Вы не сообщите фон Мессингхофу ничего, о чем бы он уже не догадывался, зато я за вас отвечать уже не буду. Что же до гнева Кодреску, он не может себе позволить потерять рыцаря моего уровня. Чем бы он ни грозил, он ничего не сделает.

Он поманил раба с зонтиком.

– Отведи ее к Шталекеру. Скажи, чтобы он подобрал ей лошадь и доспехи, но держал взаперти, пока генерал не позовет. И подставь ей шею. Выглядит она – краше в гроб кладут.

Раб поклонился и, когда фон Грааль исчез в своем шатре, поднял зонт над головой Ульрики и повел ее к палаткам конников. Они представляли собой не аккуратные белые палатки имперской кавалерии и не пестрые шатры коссарских гусар. Палатки были грязные, залатанные, разномастные, и оружие со снаряжением, кучей валявшееся снаружи, выглядело таким же: часто бывавшим в употреблении, щербатым и разнородным – едва ли здесь нашлось бы два одинаковых предмета.

Ульрика окинула все критическим взглядом. Значит, это не домашние войска. Ни один хозяин не допустит, чтобы его последователи выглядели такими потрепанными. Как бы он ни был беден, он, по крайней мере, обеспечил бы бойцов формой, чтобы они казались сплоченным подразделением. Выходит, это наемники, причем довольно низкого пошиба.

Раб остановился перед самой большой палаткой и вскинул руку, чтобы постучать кулаком по щиту, повешенному у входа специально для этой цели. Но прежде, чем он это сделал, в палатке раздался любовный стон – и что-то вроде хрюканья восторженной свиньи. Раб замешкался, выпучив глаза, но все же робко поскребся в щит.

Ответа не последовало – если не считать ответом усиление громкости стонов и ускорение темпа хрюканья. Раб сглотнул и стукнул чуть сильнее.

– Сержант Шталекер? Вы здесь?

Хрюканье резко оборвалось, и стоны стихли. Затем раздался глухой удар, потом грохот, за которыми последовали проклятие и визг. Потом затопали приближающиеся шаги, и раб отшатнулся.

Волосатая рука откинула полог, и наружу выглянула уродливая небритая физиономия, истекающая потом.

– Че ты хошь? Я эт... поспать пытаюсь.

Ну и зверюга. Толстошеяя, бочкообразная обезьяна с седеющей и лысеющей башкой, носом картошкой, исчерченным шрамами подбородком и такими буйными бровями, что глаз под ними почти не видно. Впрочем, Ульрика сразу узнала в грубияне сержанта, который жаловался на скверный фураж, когда она только прибыла в лагерь фон Мессингхофа.

– Прошу... прошу прощения, сержант. – Раб судорожно поклонился. – Но господин фон Грааль требует, чтобы вы выдали этой особе доспех и лошадь, а также держали ее под арестом до вызова. Спасибо.

Шталекер окинул Ульрику беглым взглядом, жестким и злым, но в его полускрытых бровями глазах она увидела недюжинный разум – и, как ни странно, ни страха, ни желания, которые можно было бы ожидать от сильванских солдат-людей. Он приподнял бровь, похожую на жирную волосатую гусеницу.

– Она ж кровосос?

– Да, сержант.

– Тогда чего ей не целуют ноги в тех шикарных шатрах?

– Не могу сказать, сержант. Я лишь передал то, что велел мой хозяин.

Шталекер зарычал.

– И как мне прикажешь держать ее под замком, если она, не моргнув, может разорвать в клочья дюжину моих парней?

– Хозяин не сообщил мне, – ответил раб.

– Я не создам проблем, сержант, – заговорила наконец Ульрика. – Я здесь, чтобы служить, хотя ваши господа еще не полностью доверяют мне.

Шталекер снова зыркнул на нее.

– Вы шпион.

Ульрика спокойно пожала плечами.

– Так думает фон Грааль.

Сержант продолжал пялиться на нее, потом выругался и обернулся.

– Подожди маленько, Мэгс. Я тут кой-чего улажу.

И он вышел из своей палатки – одетый лишь в потрепанные обвисшие штаны – и шагнул к другой.

– Рахман! Тащи сюда свою задницу!

Через минуту приглушенных ругательств наружу, моргая, вывалился солдат, жилистый, тощий и такой же уродливый, как Шталекер, – только не смуглый и похожий на медведя, а бледный и больше смахивающий на рыбу.

– Че?

– Выметайся из палатки и охраняй ее. – Шталекер ткнул пальцем в Ульрику. – Она идет внутрь. И приколоти получше все края холстины. Хотя толку с того...

– Но... она ж вампир.

– Вопросов не задавать! – рявкнул Шталекер. – Выполнять! Разберемся после подъема. Все, я – в койку.

Пока Рахман созывал людей и приказывал им подготовить палатку, Ульрика повернулась к рабу. Она по-прежнему предпочитала охоту, но выбора ей не предоставили.

– Шагай вон под то дерево. Я хочу есть.

Раб задрожал от предвкушения.

– Да, госпожа.

Ульрика завела его за палатки и начала пить. Между прочим, если бы она хотела сбежать, в возможностях недостатка не ощущалось. Под деревьями имелось достаточно укрытий, где можно пересидеть и продержаться – пускай и не безболезненно – до ночи, а потом отправиться назад к фон Мессингхофу. Но хотя Ульрика уже знала, что Кодреску действительно собирается напасть на генерала, она пока не представляла когда и как.

Она вообще сомневалась, что хочет возвращаться.

ШТАЛЕКЕР И МОРГЕНТАУ

Ульрика проснулась от шороха холстины и тихих шагов – и тут же схватила кинжал, припав в койке и готовясь прыгнуть. Но сержант Шталекер, уже в грязно-коричневом кожаном наряде, с саблей на боку, отступил, подняв руки.

– Полегче, полегче.

Однако Ульрика оставалась настороже. Людям нельзя доверять.

– Что вам нужно? Мы выступаем?

– Не. Кодреску ждет, когда нас нагонит Моргентау. По всему, придется торчать тут еще день. – Он потыкал большим пальцем через плечо. – Нашел вам там кой-чего из амуниции и лошадь, пойдите гляньте, если хотите.

Чего она хотела, так это свежего воздуха. В палатке стояла невыносимая духота.

– Да. Покажите.

Он нырнул под полог и тут же вернулся с объемистым свертком, который сгрузил на пол. Там оказались кираса, шлем, седло, сбруя и попона, грязные, потертые и связанные подпругой.

– Коли не подойдет, поищем другие.

– Подойдет.

Ульрика опустилась на колени, развязала ремень, взяла седло, попону и упряжь, поднялась.

– Ведите.

Снаружи у костров сидели солдаты: жарили на завтрак ягненка, кипятили сдобренный маслом чай. Витающие запахи напомнили Ульрике лагерь коссаров, вызвав внезапный приступ тоски по тем далеким утрам в походах с отцом. Эти люди, должно быть, с восточных окраин Империи, где коссарские пути просачиваются через границу.

– Вы из Остермарка, – сказала она, шагая за Шталекером к загону, сооруженному из натянутых между деревьями веревок. – Одно стремя в Империи, другое в Кислеве.

Сержант пожал плечами.

– Больше нет. Теперь наша страна – там, где платят.

Он отцепил веревку, жестом пригласил Ульрику войти и принялся проталкиваться между переминающимися лошадьми с ловкостью человека, рожденного среди табунов, что-то нашептывая и небрежно поглаживая животных. В дальнем конце загона он свистнул, подзывая чалую кобылу с черной мордой и черными передними ногами. Ульрика смотрела на нее с любопытством. Лошадь не отличалась ни массивностью рыцарского скакуна, ни компактной крепостью провинциального пони. Кобыла была тощей и длинноногой, с изогнутой шеей, вытянутой узкой головой и злым огнем в глазах.

– Ясим, дочь Аравии, – представил лошадь Шталекер, погладив нервно заржавшее животное по боку. – Летит как ветер – ну, полетит, если мы когда-нибудь выберемся из-под этих проклятых деревьев.

– Красивая.

– Ага. Это лошадь Ланда, моего первого помощника, – была, пока его не убили в патруле на прошлой неделе. Сможете оседлать – получите ее. Она никого не принимает.

Ульрика ухмыльнулась.

– Надеетесь, она меня убьет?

Лицо Шталекера осталось каменным.

– Никогда бы не пожелал зла союзникам моего нанимателя.

– А кто сейчас ваш наниматель? Разве вы – не люди фон Мессингхофа?

– Господин Кодреску не оставил нам особого выбора. Только через два дня изволил сказать, что пустился в бега и теперь сам по себе. Но платит он лучше.

– А.

Ульрика набросила на руку седло и потник и двинулась к Ясим медленно, но уверенно. Лошадь опасливо покосилась не нее и фыркнула, учуяв нечеловеческий запах.

– Не прикидывайся, девочка, – мягко упрекнула кобылу Ульрика, протягивая руку. – Этот запах тебе знаком. Твой хозяин ездил с такими, как я, много месяцев.

Лошадь попятилась. Ульрика дождалась, когда кобыла остановится, потом шагнула вперед. На этот раз Ясим позволила ей приблизиться, хотя по-прежнему нервничала. Ульрика положила руку на теплую шкуру и гладила, гладила животное, пока уши Ясим не перестали дергаться, а глаза не успокоились.

– Вот, – пробормотала Ульрика. – Лучше ведь скакать, чем стоять, и не важно, кто на спине, да?

Она накинула потник на спину Ясим, расположив его край чуть впереди холки, а потом стянула на место, избавляясь от складок, и положила сверху седло, продолжая умиротворяюще бормотать. Теперь – подпруга. Ульрика протянула ремень под животом лошади к себе, провела пристругу вниз через пряжку, натянула и проверила, чтобы ни подпруга, ни приструга не перекрутились. Потом окончательно затянула ремни, надела уздечку на голову Ясим и сунула в ее рот удила. Опустила стремена, отрегулировала их длину, вскочила в седло – и Ясим пошла легкой рысцой по кругу.

Шталекер кивнул.

– Значит, ездить умеете.

– Я вела роту, – ответила Ульрика и повернула Ясим к выходу из веревочного загона. – Идемте. Я хочу почувствовать, как она скачет.

Шталекер нахмурился.

– Мне придется найти для вас охрану, чтобы вы не сбежали.

Ульрика рассмеялась.

– С такой-то лошадью – кто меня догонит?

Сержант похлопал по заткнутым за пояс пистолетам.

– Тогда я сам поеду с вами.

Ульрика отпустила поводья, и Ясим рыжим ветром понеслась по заросшей тропе, легко перегнав Шталекера на его жилистом остермаркском коньке. Кобыла была легкой и грациозной, а когда Ульрика приподнялась в стременах и подалась вперед, едва не прижимаясь щекой к лошадиной шее, ей действительно показалось, что она оседлала ветер. Девушка улыбнулась. После полета на крылатом монстре она, казалось, не должна испытывать такого возбуждения, но, видимо, близость земли и проносившихся мимо деревьев добавляла ощущениям остроты. Что небеса, где нет никаких препятствий? Где там вызов? А здесь в любой момент можно упасть, разбиться, переломать кости. Корень, или упавшее дерево, или низкая ветка – все таит угрозу жизни. И это великолепно!

– Еще чуток и стреляю! – окрикнул ее Шталекер.

Ульрика оглянулась. Сержант достал пистолет и прицелился в ее спину, но он отстал, а под деревьями царила такая темнота, что он наверняка бы промахнулся, тем более что еще несколько шагов, и она уйдет за поворот тропы, покинув линию огня. Ульрика ухмыльнулась. Ей стало даже интересно, попадет сержант в нее или нет. И вообще, Ясим летела так быстро, что, казалось, могла обогнать пулю.

Девушка все же натянула поводья и перешла на шаг, дожидаясь Шталекера.

– Просто проверяла ее галоп, сержант. – Ульрика похлопала Ясим по шее. – Ни к чему беспокоиться.

– Единственное, о чем я беспокоюсь, это как бы не ранить лошадь, – буркнул Шталекер. – Было бы чертовски жаль.

Ульрика взглянула на человека с любопытством.

– Вы не боитесь меня. И не преклоняетесь, как многие другие.

Шталекер пожал плечами.

– Ни один здравомыслящий человек не может не бояться того, что способно оторвать его голову, даже не вспотев, но мы уже долго с графом, так что, можно сказать, привыкли.

– Так вы вассалы сильванцев?

Шталекер сплюнул.

– Ничьи мы не вассалы. С графьями у нас чисто деловые отношения. Когда им нужна кавалерия, на которую можно положиться, – не эти их раболепные холопы и не чудовища с черепами вместо голов, они зовут нас – и платят хорошие деньги.

– Значит, вас не терзает то, что вы примкнули к тем, кто хочет разрушить Империю и поработить человечество?

– А что сделала для нас Империя? – спросил в свой черед Шталекер. – Когда-то мы были простыми коневодами – ну, отцы наших отцов точно были, – разводили табуны на остермаркских пастбищах, но что происходило? Каждый раз, когда Империя начинала войну на севере, она отнимала наших лошадей и утаскивала запасы фуража, не давая и пфеннига взамен. Мы как бы должны были отказаться от своего добра ради блага Империи. А когда орды шли на юг? Та же история. Насилие, грабеж, резня, а рейкландцы прячутся на юге и твердят, что это наша обязанность – защищать границу.

Ульрика кивнула. В отцовских землях дела обстояли точно так же.

– А потом, когда с нас нечего стало брать, нам пришлось отдавать самих себя, чтобы выжить. – Он ощерился. – Вот тогда Империя обратила наконец на нас внимание. Нас, заклеймив конокрадами и бандитами, погнали с наших земель на юг, на Жуткие Склоны, где вести хозяйство невозможно, там и не растет-то толком ничего. Вот мы и стали теми, кем нас называли: бандитами, ворами, а то и похуже – и потихоньку перебрались через Штир в Сильванию, когда началась охота.

Он кивнул в сторону лагеря.

– Тогда-то графья и нашли нас. Их вассалы живут в страхе перед ними, у них ни ума, ни воли – рабы есть рабы, верно?

– Верно.

– Вот им и потребовался кто-то, кто не станет бухаться перед ними на колени. А тут – вот они мы. Они платят, мы деремся. Все просто.

– Что ж, – сказала Ульрика, – надеюсь, когда они победят, останется что-то, на что можно будет потратить деньги.

– Если они победят, – фыркнул Шталекер – и нахмурился. – Вы вроде как тоже этого не особо хотите?

Ульрика пожала плечами.

– Я здесь, чтобы мстить. Хочу, чтобы мой клинок покраснел от крови. Остальное неважно. – Внезапно разозлившись, она развернула Ясим, вогнав ей шпоры в бока. – Увидимся в лагере, – крикнула она и пустила лошадь во весь опор.

Моргентау прибыл следующим вечером. Солдаты маршировали весь день, неся своего командира в гробу. Боевой отряд Моргентау был невелик, но грозен. Двести людей-копейщиков, тридцать тяжело вооруженных всадников-умертвий, столько же Кровавых Рыцарей и сонм призрачных зыбких фигур, скрывавшихся в тенях под деревьями и испускавших такой леденящий холод, что даже закаленные ветераны Шталекера жались ближе к кострам.

Счастливым это воссоединение едва ли кто-то рискнул бы назвать. Кодреску вышел из палатки, только когда грузные, облаченные в доспехи носильщики опустили гроб с Моргентау на землю, сдернули с него траурный покров и открыли крышку.

Вампир, поднявшийся из гроба, выглядел так, будто у него в роду были стригои: лысый, бесформенный, чудовищно уродливый, хотя он и приложил немало усилий, чтобы скрыть это одеждой. Его красно-золотые доспехи имели чрезвычайно широкие наплечники и рукавицы с огромными раструбами, при помощи которых он пытался скрыть сгорбленные плечи и слишком длинные руки, а лицевая пластина шлема изображала лицо благородного бога. К сожалению, шлем глушил голос, так что головной убор пришлось снять, открыв сморщенное безносое лицо с огромными клыками, торчащими вверх изо рта, напоминавшего кинжальную рану. Но хуже всего были глаза – выпученные, розово-красные очи кролика-альбиноса. Фон Мессингхоф назвал его самым искусным тактиком среди предателей – но и наименее здравомыслящим.

– Непокорный дурак, – прорычал Кодреску, когда вампир склонился перед ним. – Разве я не велел вам оставаться и ждать?

– Я не посмел, милорд. – Голос Моргентау напоминал шуршание рвущегося пергамента. – Я не мог больше притворяться. Когда я стоял рядом с этим болтливым слабаком, мне только и хотелось, что перерезать ему глотку. Если бы я остался, я все равно бы выдал себя.

Глаза Кодреску вспыхнули.

– И вы оправдываете свое неподчинение неспособностью себя контролировать? Да вы слабее его!

– Дайте мне битву, и я покажу, слаб я или нет! – воскликнул Моргентау. – Он интригует, юлит, просит подождать – и вы делаете то же самое. Я пришел в Империю, чтобы драться! А не сидеть в Штирвудском лесу, суча пряжу. Я хочу сражаться!

Кодреску ухмыльнулся.

– И как мне доверять вам в битве, если вы не выполняете простейших приказов? – спросил он. – Откуда мне знать, что вы не рванете прочь с поля боя при первой же провокации, оставив мой фланг незащищенным?

– Я сведущ в искусстве боя! – надменно провозгласил Моргентау. – И не нуждаюсь в поучениях...

– Мне следовало бы скормить вас Волчьему Клыку за ослушание, – сказал Кодреску, поглаживая свой древний меч. – Но я не стану бессмысленно убивать повелителя ночи. Я только утолю жажду. Обнажите шею.

Моргентау, не веря, уставился на него.

– Что?! Что вы сказали?!

– Вашу кровь надо охладить. – Кодреску шагнул к нему. – А вашу преданность – укрепить. Таким способом мы достигнем и того и другого.

Моргентау зарычал и отпрянул, потянувшись к мечу.

– Вы не мой господин. Я не подчинюсь вам. Если хотите моей крови – ее придется отвоевать.

Кодреску сделал еще шаг. Рука его не коснулась меча, но драгоценное навершие словно засияло ярче от желания.

– Я ваш командир, а вы стоили мне времени и преимущества. Если не обнажите шею передо мной, то утолите голод Волчьего Клыка, а ваше войско возглавит кто-то другой. Выбирайте.

Моргентау сглотнул, его розовые глаза метнулись в сторону толпы, наблюдавшей за разворачивающимся представлением.

– Вы унизите меня перед всеми? Перед моими людьми?

– Вы сами унизили себя своим блеяньем. Стоять!

Моргентау застыл, стискивая эфес меча, и Кодреску сделал последний шаг к нему. По дрожанию напряженных пальцев на рукояти Ульрика видела, что Моргентау обдумывает атаку, но что-то – то ли магнетизм Кодреску, то ли его репутация дуэлянта – останавливало его, и через мгновение он уронил руку, склонил голову и подал своим носильщикам знак. Двое из них сноровисто сняли с хозяина замысловатый подбородник, и Моргентау подвернул ворот расшитого золотом камзола.

– Вы лишаете меня достоинства, милорд, – сказал он, поворачивая голову. – Я этого не забуду.

Кодреску выбросил вперед руку – быстрее, чем Ульрика смогла разглядеть, рывком притянул Моргентау к себе и вонзил клыки в обнаженную шею, как волк, раздирающий лань. Моргентау взвизгнул от страха, забился, но Кодреску стиснул его в медвежьих объятиях, не давая пошевелиться, и жертва затихла.

Ульрика смотрела, завороженная и потрясенная. Случалось, что один вампир пил из другого – во время любовного акта, например, когда они делились кровью, силой и удовольствием. Но сейчас происходило совсем другое. Подавив страх жертвы, Кодреску питался спокойно, будто врач, изучающий рану, и содрогался Моргентау скорее от стыда, чем от наслаждения, – хотя, возможно, и от того, и от другого. Это было доминирование, чистое, простое откровенное – вожак стаи на глазах других волков подчинял выскочку.

Ульрика не испытывала особой симпатии к Моргентау. Хотя его желание действовать можно понять, он правда сделал глупость – и заслужил наказание. Но в то же время Кодреску тоже поступал неразумно. Хороший лидер не выставит подчиненного слабаком перед его людьми. Кодреску сейчас не укреплял армию, а только тешил свою гордыню. Ульрика начала понимать, почему фон Мессингхофу, которого напыщенные волки считали слабым, поручили командовать сильванскими силами вторжения. И все-таки – повторяя слова Моргентау – Ульрика присоединилась к сильванцам не для того, чтобы плести паутину интриг в лесу. Она присоединилась к ним, чтобы бегать с волками, а Кодреску как раз волк.

Закончив есть, генерал оттолкнул Моргентау, так что тот почти без сознания упал в гроб.

– Уберите его, – велел Кодреску носильщикам. – Выступаем через час.

Солдаты генерала начали сворачивать лагерь в тот момент, когда появились разведчики Моргентау, так что приготовились заблаговременно, а силы Моргентау по-прежнему оставались в строю, что позволяло объединившейся армии двинуться в путь еще до захода солнца. Но за скорость пришлось расплачиваться. Немертвые рыцари Моргентау скакали, не жалуясь, а вот вымотанные после дневного перехода люди падали прямо на тропе.

Кодреску, вместе с Ульрикой разъезжающего туда-сюда вдоль шеренги, проверяя маршевый порядок, это, казалось, не волновало. Его лошадь топтала рухнувших копейщиков копытами, а он даже не оглядывался.

– Вас не волнует уменьшение численности войска? – поинтересовалась Ульрика.

– Скорость важнее, – ответил Кодреску. – Мы уже опаздываем на день. Я должен захватить монастырь и город, обслуживающий его, поднять их мертвецов, вернуться в Штирвудский лес и атаковать фон Мессингхофа прежде, чем он нападет на Карла-Франца. Моргентау и так задержал меня. Я не позволю его пушечному мясу задавать мне темп.

Значит, таков его план.

– Вижу, вы намерены сдержать данное генералу обещание – буква в букву.

Кодреску ухмыльнулся.

– Да. Я приведу ему мертвецов города и монастыря, как он и просил, – и заткну ими его глотку.

– И вы не боитесь, что битва ослабит ваши собственные силы перед нападением на Карла-Франца?

– Фон Мессингхоф слаб. – Кодреску вскинул точеный подбородок. – Когда он увидит, что я выставил против него, он капитулирует. А если нет, я его раздавлю. У него не будет возможности дать отпор.

Ульрика молча ехала за Кодреску, занявшим свое место во главе колонны. Теперь она знала то, что просил ее выяснить фон Мессингхоф, – и могла ускользнуть, выкрасть крылатый кошмар из загона, в котором его держат, вернуться к графу с докладом. Но, с другой стороны, какой в том прок? Генерал подготовится к приходу Кодреску, но он не будет знать его силы. Не лучше ли подождать окончания боя у монастыря и оценить численность поднятых мертвецов? Или... или это только предлог, чтобы остаться?

ПАУК ИЛИ ВОЛК

За несколько часов до рассвета по тропе прискакал разведчик, Кровавый Рыцарь, и отсалютовал Кодреску.

– Отряд, генерал! Сеньор и его свита, боевой жрец и несколько охотников на ведьм. Мы насчитали тридцать рыцарей и артиллерийский парк из трех больших пушек.

– Они охотятся на нас?

Разведчик покачал головой.

– Они не на нашем пути, но пересекают его. Едут от Вурстхейма вдоль ручья, впадающего в Рейк, и носят поверх собственных цвета Карла-Франца.

– Значит, они хотят присоединиться к нему, – заключил Кодреску.

– Надо переждать и дать им пройти, – предложила сеньора Целия. – У монастыря нам потребуются все наши силы.

– Ерунда, – фыркнул Кодреску. – Они едут поддержать Карла-Франца. Если мы уничтожим их сейчас, то не придется драться с ними позже.

– Или оказаться под огнем их пушек, – добавил фон Грааль.

– Точно, – кивнул Кодреску. – Мы застанем их врасплох.

– Господин, – предупредил Кровавый Рыцарь. – Они пересекут наш путь менее чем через час. Времени, чтобы подготовить засаду, недостаточно.

– Обойдемся кавалерией, – ответил фон Грааль.

– Милорд! – Моргентау подъехал к беседующим. – Позвольте мне это сделать. Позвольте загладить прошлые прегрешения.

Кодреску холодно посмотрел на него.

– Рад, что вы хотите как лучше, но я не стану вознаграждать вашу глупость, позволив снискать славу. И могильными рыцарями рисковать не буду. – Он повернулся к фон Граалю. – Возьмите копейщиков Шталекера. Если они погибнут, мы поднимем их, чтобы они продолжали служить.

Фон Грааль кивнул.

– Сию минуту, генерал.

– Господин, – обратилась к Кодреску Ульрика, – позвольте и мне пойти. Я поклялась мстить всем охотникам на ведьм.

– Пожалуйста, генерал, не позволяйте, – взмолился фон Грааль. – Я не смогу следить за ней в разгар битвы. Она будет только отвлекать.

Кодреску словно не услышал его. Он улыбнулся Ульрике.

– Хорошо. Это отличная возможность проверить вашу доблесть и преданность. – Он повернулся к фон Граалю: – Понаблюдайте за ней в бою. Я хочу знать, как она себя поведет.

Фон Грааль метнул на Ульрику убийственный взгляд.

– Слушаюсь, генерал.

– Драться вы не будете, – заявил фон Грааль, ведя Шталекера и его гусар-копейщиков к месту засады на лесной стороне узкого тракта, вьющегося вдоль бурного ручья. – Останетесь в тылу под охраной двоих бойцов. Если попытаетесь ввязаться в схватку, они прирежут вас, а я скажу, что вы погибли от рук врагов. Понятно?

Ульрика ощетинилась.

– Генерал Кодреску приказал мне сражаться.

– Я сообщу ему, что так и было, но я не могу командовать и следить за вами одновременно. – Он тонко улыбнулся: – Не беспокойтесь. Вы все равно возвыситесь в его глазах. Я дам блестящий отзыв о вашей отваге.

– Мне плевать на возвышение в глазах Кодреску! Охотники на ведьм – мои заклятые враги. Я хочу драться с ними!

– Только не когда я командую. – Фон Грааль развернул лошадь, не дав Ульрике возможности ответить. – Сержант Шталекер! Назначь двоих присматривать за ламией. И пусть она не путается под ногами.

Сержант переглянулся с Рахманом, своим костлявым заместителем, но только отдал честь.

– Есть, господин.

План фон Грааля был прост и, приходилось признать, эффективен. Окутанные сверхъестественной тьмой, скрывавшей позицию, в сопровождении орды парящих теней и призраков, половина копейщиков Шталекера вырвется из-за деревьев, когда колонна сеньора поравняется с ними, – напугает, ударит во фланг и сбросит в реку. Оставшиеся всадники пулями с противоположного берега изрешетят барахтающегося на отмели врага. Те, кто попытается выбраться на сушу, станут легкой добычей наемников с саблями и копьями. Грядет бойня – и Ульрике очень хотелось в ней поучаствовать.

Шталекер только пожал плечами, ставя двух всадников по бокам от лошади Ульрики. И он, и солдаты понимали, что приказ фон Грааля – шутка. Гусары не смогут остановить ее, если она действительно решит ввязаться в бой.

– Постарайтесь не убить их, когда сделаете свой ход, – буркнул Шталекер.

Ульрика усмехнулась.

– Полагаете, я не подчинюсь прямому приказу?

Но Шталекер с Рахманом уже поскакали на свои места за фон Граалем в центре передней шеренги.

Мигом позже фон Грааль закрыл глаза, раскинул руки и начал шептать под нос свистящие слоги. Вскоре его окутал черный туман. Туча медленно росла, обволакивая весь отряд. Люди поеживались, лошади шарахались, исчезая в черных клубах, но, когда холодные липкие кольца обвили Ульрику, она обнаружила, что сквозь них все хорошо видно – правда, мир обрел сероватый оттенок: деревья, людей, лошадей словно припорошило серебром. Ульрика различала и реку, и дорогу, и бойцов Шталекера, выстроившихся длинной цепью на склоне, уперевших копья в стремена, – быстрая смерть, поджидающая в непроглядной тьме.

Долго ждать им не пришлось. Минут через десять до Ульрики донесся издалека стук тяжелых копыт и звяканье сбруи. Гусары услышали это минутой позже и принялись переминаться, готовясь.

– Жреца оставьте мне, – велел фон Грааль, опуская забрало. – Остальных убить. Никто не должен сбежать.

Первыми появились разведчики. Двое ехали на конях по тропе, озираясь и прислушиваясь. Еще двое шли по лесу пешком – с луками, охотничьими рогами и полуприкрытыми фонарями, но когда они ступили в облако тьмы, стало ясно, что они, в отличие от копейщиков фон Грааля, ничего не видят сквозь завесу. Люди остановились, вертя головами и проверяя фонари, думая, наверное, что дело в погасшем огне. Они так и не увидели солдат, зажавших им ладонями рты и вонзивших кинжалы в сердца.

Когда предсмертные судороги прекратились, люди Шталекера подобрали чужие фонари и вышли из тумана, продолжая шагать параллельно дороге, чтобы конные разведчики видели рядом качающийся свет. Ульрика улыбнулась. Тонкая работа.

Вскоре топот копыт стал громче, замерцали факелы, расчертив усыпанную листвой землю тонкими черными тенями молодых деревьев. Потом замелькали в неровной рыси конские ноги, закачались доспехи, запрыгали отсветы на кирасах, латных рукавицах, остриях копий, замелькали яркие цвета гербов на щитах и знаменах.

Впереди ехал авангард из десяти рыцарей по двое в ряд, первая пара – с длинными факелами, остальные в шлемах и со щитами в руках. Прочие рыцари – всадников сорок, – более расслабленные, скакали, уложив шлемы на луки седел, а щиты закинув за спины, но и они оставались настороже. Вид их Ульрике не понравился. Судя по ее опыту, эта колонна явно только что выступила – провела в дороге не более двух часов и не утратила бдительности. Куда лучше нападать на походный строй в конце марша, когда бойцы устали и ни на что не обращают внимания.

В центре, окруженный со всех сторон рыцарями, ехал, определенно, сеньор – старый рыцарь с бочкообразной грудью, с пышной белой бородой и волосами, собранными в две длинные косы, при каждом шаге постукивавшие по спине. Он весело говорил что-то своему соседу – бритоголовому, покрытому шрамами человеку-глыбе в кирасе и облачении боевого жреца.

Жрец был на голову выше сеньора и ехал на коне таком же огромном и израненном, как и он сам. Он рассеянно кивал, слушая болтовню сеньора, но его мрачные глаза не прекращали обшаривать лес, реку, дорогу впереди, и боевой молот он держал очень крепко.

Ульрика посматривала на жреца с тревогой. Остальные – просто корм. А он опасен. От него исходила почти видимая аура силы. Девушка покосилась на фон Грааля. Вампир действительно намерен бросить вызов этому человеку? Лучше как можно раньше вывести его из игры. Иначе как бы все не пошло наперекосяк.

За сеньором и боевым жрецом маячили шесть похожих на воронов охотников на ведьм, сгорбившихся на своих лошадях и низко надвинувших шляпы. В седельных кобурах поблескивали рукояти пистолетов. Позади грохотали три большие пушки, влекомые упряжками лошадей-тяжеловозов. Далее следовали телеги с порохом, а уже за ними – повозки с другими припасами, аккуратно и плотно нагруженные едой, палатками, наковальнями, копьями и прочими рыцарскими принадлежностями. Замыкал колонну небольшой арьергард бдительных рыцарей.

Едва голова колонны прошла мимо, фон Грааль опустил пику, вскинул ладонь, и люди Шталекера, переложив поводья в левые руки, взяли копья на изготовку. Вампир дождался, когда сеньор и жрец поравняются с ним, но знака начинать атаку не дал. Вместо этого он прошептал что-то на древнем языке – резком, грубом, неприятном.

Над его головой закипел тенями воздух, и дрейфовавшие там призраки и банши, духи-плакальщики, обретя форму и плотность, устремились вниз к колонне, точно саваны, подхваченные ветром.

Боевой жрец, кажется, ощутил их приближение и уже открыл рот – но опоздал. Прежде чем он успел выкрикнуть предупреждение, из-за деревьев вырвались воющие привидения, щелкая пустыми челюстями, терзая рыцарей неосязаемыми когтями, гася ледяным дыханием факелы, погружая тропу в непроглядный мрак.

Тотчас воцарился хаос. Лошади ржали и вставали на дыбы. Рыцари вопили от страха и удивления, нашаривая оружие. Охотники на ведьм бестолково палили в просвечивающих духов. Авангард развернулся, пытаясь пробиться на помощь соратникам. Но боевой жрец, однако, не стал воевать с призраками. И не запаниковал. Как и его лошадь.

Ульрика хотела предостеречь фон Грааля, но в этот миг он уронил руку и повел отряд вниз по склону. Гусары Шталекера молча ринулись за ним, набирая скорость, невзирая на тесно растущие деревья, скользя между ними почти вплотную к стволам. Ульрику трясло, как волкодава на привязи: всеми фибрами души и тела она жаждала присоединиться к атаке; вампир поймала себя на том, что возбужденно, до боли в костяшках стискивает луку седла.

По-прежнему без шума и крика копейщики вырвались на дорогу и конной лавиной врезались в колонну, пронзая издерганных призраками рыцарей и выбивая их, даже не успевших сообразить, что на них напали, из седел. Рыцари и лошади скользили по крутому берегу, скатывались в реку, барахтались в бурлящей воде. Фон Грааль, не выдернув копья из груди одного из вассалов, направил скакуна к боевому жрецу, вытаскивая на ходу меч. Шталекер отшвырнул сломавшуюся пику и выстрелил в упор в лицо седобородому сеньору, пытавшемуся надеть шлем.

Да, это была настоящая бойня. Рыцари сражались в полнейшей темноте, в то время как гусары Шталекера благодаря магии фон Грааля видели все и, обладая жесточайшим преимуществом, сбрасывали бестолково размахивавших мечами врагов с коней или всаживали им, кричащим от завывания в уши призраков, копья в спины. А на противоположном берегу гремели выстрелы, добивавшие упавших в реку.

Но вдруг все изменилось.

С криком, словно вырвавшимся из тысячи глоток, боевой жрец вскинул сверкающий молот, и над его головой взмыл пылающий шар, осветив тропу и вспененную реку слепящим золотисто-белым сиянием. Тени и духи, которых коснулся этот свет, съеживались и развеивались струйками черного пара, испуская мучительный визг, обрывавшийся вместе с их существованием. Фон Грааль заслонил лицо рукой. Даже стоящая на склоне Ульрика отпрянула. Сияние обжигало как солнце, вонзаясь в душу раскаленным мечом.

Вокруг боевого жреца рыцари приходили в себя: прозрев, с изгнанием тьмы они вновь обрели отвагу. Теперь атаки копейщиков Шталекера встречала острая сталь, а стрелки на том берегу прекратили огонь, поскольку противники перемешались.

– Прибейте меня камнями, – пробормотал один из охранников Ульрики, глядя на боевого жреца. – Это не ротный капеллан. Это же треклятый лектор-причетник!

Ульрика возмущенно фыркнула. И они заметили это только сейчас?

Фон Грааль, оправившись, рванулся к жрецу, вскинув меч. Тот блокировал удар сияющим молотом и выбросил в сторону вампира открытую ладонь.

– Порождение тьмы! – взревел он. – Гори в священном пламени Зигмара!

Двухвостая огненная комета сорвалась с его ладони и ударила фон Грааля в грудь. Вампир выкрикнул контрзаклятье, но чары жреца оказались слишком сильными. Пламя окутало фон Грааля, пожирая плащ и эмаль доспехов, а заодно и голову его лошади.

Животное со страшным криком встало на дыбы – и ринулось вскачь, унося в лес корчившегося в огне, воющего фон Грааля, пытавшегося сорвать с себя горящий плащ.

Гусары отступали по всей линии «фронта», а некоторые кинулись следом за фон Граалем, заразившись его паникой.

– Стоять, конокрады! – рявкнул Шталекер, пришпорив коня, направив его к боевому жрецу. – Отступать будете, когда я скажу вам удирать!

– Держать строй! – крикнул Рахман. – Держать!

Призывы и брань развернули некоторых бойцов, но слепящее пламя жреца и оружие рыцарей неумолимо меняли ход событий. Темнота рассеялась, потрясение, вызванное внезапной атакой, прошло, и теперь громили уже гусар-копейщиков.

Шталекер и Рахман наседали на жреца, пытаясь прикончить его, но ни опыт, ни хитрость не могли одолеть чистую мощь причетника и его молота. Рахман вылетел из седла, а саблю Шталекера сломал сокрушительный удар. Сержант развернул коня, нащупывая висевший за спиной клинок, но жрец ринулся следом, разбросав копейщиков, пришедших на помощь командиру, словно и не заметив их.

– Скорей. – Ульрика тронулась с места. – Мы должны ему помочь.

Охранник слева подстегнул лошадь – и преградил вампиру путь.

– Сержант велел оставаться здесь.

– Дурак! – рявкнула Ульрика. – Никто же, кроме нас, не уцелеет!

Одним движением она отпихнула человека, выхватила из его рук пику и направила свою аравийку на коня второго «сторожа». Животное шарахнулось, а Ульрика, выставив вперед копье, свирепо пришпорила Ясим.

– Эй! – крикнул охранник. – Стой!

– Попробуй поймай меня!

Ясим рыжей молнией, нацеленной в спину боевого жреца, слетела со склона. Лектор-причетник на мощном боевом коне теснил Шталекера на коренастой лошадке к реке, осыпая сержанта тяжелыми ударами молота. Свет полыхавшего над ним шара обжигал кожу, наполняя сознание пчелиным жужжанием. Ульрика, стиснув от боли зубы, крепче прижала копье к боку.

Жрец, кажется, снова почувствовал приближение противоестественного, повернулся к ней – и опоздал. Копье ударило его слева в грудь, оно не пробило сияющих доспехов, но сила удара вышибла человека из седла, бросив на землю прямо под копыта лошади Шталекера.

Ульрика, выхватив кинжал, спрыгнула с Ясим прямо на врага, прижав коленями руку, пытавшуюся поднять молот.

– Броня Зигмара защитит...

Ульрика вонзила кинжал в глаз причетника, и незавершенное заклинание умерло на его губах. Светящийся шар потускнел и исчез вместе с жизнью человека, и вновь воцарилась благословенная тьма.

– Много обязан, – проворчал Шталекер, отбив меч замахнувшегося на поднимающуюся Ульрику рыцаря. – И вы таки не убили моих ребят.

Ульрика ухмыльнулась и снова взлетела в седло, доставая рапиру.

– К сержанту Шталекеру! – выкрикнула она. – Гоните их в реку!

Гусары, взревев, сплотились во тьме и двинулись на рыцарей стеной вращающихся сабель, вновь тесня противника к берегу. Рахман – с безвольно повисшей раненой левой рукой – взобрался в седло и включился в бой, орудуя одной правой, а коня направляя коленями.

Ульрика развернула Ясим, но добраться до Рахмана, которому хотела помочь, не успела – об оплечье ее лат разбилась склянка, забрызгав лицо жгучей водой. Кожа сразу пошла пузырями.

– Повернись, злодей! – выкрикнул кто-то за ее спиной. – Повернись и умри!

Шипя от боли, Ульрика обернулась, мельком увидев суровое лицо охотника на ведьм, – и тут ее ослепила вспышка. Пистолетная пуля, пробив кирасу, раздробила ребра, и тело скрутила кошмарная, туманящая сознание боль, словно на груди каленым железом выжгли клеймо. Боль эта мигом заставила забыть о тупом толчке. Такую способно причинить только серебро. Черная агония нарастала, захлестывая разум, мир завертелся вокруг Ульрики, но чем сильнее становилась боль, чем быстрее все кружилось, тем жарче разгорался ее гнев. Ярость восставала огненным столпом, подавляя чувства, и страх, и рациональное мышление. Эти псы сожгли Фамке!

Она вонзила шпоры в бока Ясим и ринулась на врагов. Глаза застилала кровавая пелена. Еще одна пуля просвистела мимо уха, но Ульрика этого даже не заметила. Охотник на ведьм взмахнул клинком, но рапира разрубила чужое оружие пополам и снесла голову врага с плеч. Еще один поднял лошадь на дыбы, целясь в Ульрику из пистолета, – и лишился руки. Каждое движение девушки встряхивало застрявшую между ребер серебряную пулю, и за каждой волной боли следовала новая волна ярости.

К ней уже спешили другие охотники – раскаленные добела сердца в кровавом море. Она атаковала их в слепом неистовстве, полностью утонув в бешенстве. Мир распался на застывшие мгновения: охотник на ведьм падает с лошади, рука его вырвана из плеча; другой цепляется за рукоять рапиры, острие которой торчит из его затылка; третий корчится под копытами Ясим, а Ульрика полосует его спину клинком.

Последним остался предводитель, уродец с тяжелыми морщинистыми веками и ястребиным носом, торчащим из-под жиденькой завесы седых волос. Ульрика отбила брошенную им склянку со святой водой и погнала врага к реке, парируя удары и нанося свои, оставляя глубокие царапины на его доспехах.

Когда задние копыта его лошади заскребли по скользкому склону, а на мрачном лице мелькнул страх, она ухмыльнулась.

– Жаль, что придется тебя утопить, а не сжечь! – прошипела она.

Тут лошадь охотника потеряла равновесие, поехала вниз, забила ногами, пытаясь выбраться на ровную поверхность, и мужчине пришлось отчаянно вцепиться в луку седла.

Вампир, захохотав, подняла рапиру для последнего удара, но, потеснив Ясим, появилась другая лошадь, и другой всадник рубанул клинком, обезглавив добычу Ульрики.

Ульрика, зарычав, замахнулась на наглеца, вмешивающегося в чужую схватку, – и увидела, что это фон Грааль, в почерневших доспехах, без шлема и на свежей лошади. Он вернулся как раз вовремя, чтобы нанести последний в этой битве удар. Схватка на дороге окончилась. Рыцари погибли, уланы собирали раненых.

Фон Грааль улыбнулся обожженными губами.

– Пожалуйста, прошу. Ударьте, и я наконец избавлюсь от вас.

Ох, какое сильное искушение! Но красная ярость отступала, рассудок и боль возвращались, и Ульрика понимала, что сейчас не время. Пока не время. Она серьезно ранена. Неизвестно, сумеет ли она победить. Ульрика опустила рапиру и склонила голову, едва не лишившись сознания. Серебряная пуля в груди причиняла страшные мучения.

– Простите, милорд. Я не знала, что это вы.

– Что вы вообще тут делаете? Разве я не приказал вам держаться подальше?

– Она спасла положение, господин, – заговорил Рахман. – Когда вы...

Фон Грааль повернулся к нему, глаза его пылали.

– Когда я – что, капрал? Ты собирался сказать, что я совершил что-то бесчестное?

Рахман неловко заерзал, и тут Шталекер отодвинул помощника в сторону.

– Нет, господин. Он не собирался. Он имел в виду, что, столкнувшись с таким, любой мог...

– Мог – что, сержант?

Шталекер сердило набычился.

– Господин, я видел то, что видел. Вы...

– Как зовут твою шлюху, Шталекер? – спросил вдруг фон Грааль. – Марго, не так ли? Я нахожу ее довольно привлекательной, в определенном грубом смысле...

– Не втягивайте сюда Мэгс, господин. Я...

– Я заколол боевого жреца, – заявил фон Грааль. – Я убил охотников на ведьм. Сегодняшняя победа – моя, и если ты или кто-то из твоих людей скажет иное, твоя Марго в следующий раз, когда ты решишь с ней покувыркаться, будет стонать мое имя. – Он отвернулся от покрасневшего Шталекера и обратился к Ульрике: – Что же касается вас, приблуда, если вы опровергнете мою историю, я вызову вас на поединок.

Ульрика ухмыльнулась.

– Почему бы просто не убить меня, и дело с концом?

– Потому что вы приглянулись Кодреску, а я не хочу навлекать на себя его гнев. Но если вы рассердите меня, то заплатите за это. Как и любой из вас. Я ясно выразился?

Ульрика глянула на него исподлобья, но она так ослабла, что только кивнула. Шталекер и Рахман крякнули, но сказали:

– Да, господин. Яснее некуда.

– Хорошо. – Фон Грааль развернул лошадь. – Тогда берите рыцарские припасы, топите пушки в реке, но оставьте мертвецам оружие и доспехи. Позже сеньора Целия поднимет их. Мы отправимся обратно, едва вы закончите.

– Да, господин, – повторил Шталекер.

Пока фон Грааль беседовал с ними, Ульрика сидела в седле прямо, но едва он отъехал, она со стоном рухнула на шею Ясим.

Шталекер успел спешиться и подхватить ее, не дав упасть. Тотчас подскочил и Рахман.

– Грязный трус, – пробормотал Шталекер, опуская Ульрику на землю. – Пускай победа его, но я знаю, за кем бы пошел, кто бы мне ни платил.

– Ага, – подтвердил Рахман.

Ульрика смотрела на них сквозь мутную пелену полубессознательного состояния. Может, они говорят о ней? Они расстегнули ремни кирасы Ульрики, стащили ее, и Шталекер распорол кинжалом дублет. При виде обугленной пузырящейся раны оба поморщились.

– Плохо, – сказал Шталекер. – Позову лекаря.

Ульрика мотнула головой и запустила в рану когти. Да, пуля застряла между ребер. Она подцепила ее, выдернула – и откинулась назад без сил, чувствуя тошноту и головокружение.

– Не надо... лекаря. Нужна кровь.

Шталекер и Рахман мрачно уставились на нее.

– Ну, от нас вы ее не получите, кровопийца, – сказал Шталекер, потом огляделся. – Подождите тут. Рахман, идем.

Ульрика фыркнула, когда они торопливо удалились, и сразу пожалела об этом. Не в том она состоянии, чтобы уйти. Казалось, что на грудь ей поставили наковальню – такую боль причиняла рана.

Секунду спустя, услышав скрежет, девушка приподняла голову. Шталекер и Рахман за ноги волокли по берегу тело охотника на ведьм – того, которого затоптала Ясим.

– Этот еще жив, – сообщил Шталекер, бросая ношу возле раненой.

– Спасибо, – пробормотала Ульрика и потянулась к охотнику.

Шталекер и Рахман поспешно отвернулись, когда она погрузила клыки в шею умирающего мужчины. Ульрика жадно глотала кровь, отчаянно желая, чтобы скорее пришло облегчение, но когда она ухватилась за пояс человека, чтобы подтащить его ближе, болезненный жар обжег руку. За поясом охотника на ведьм торчали два пистолета, а рядом с пороховницей висел подсумок, испускавший тошнотворное тепло.

Ульрика дернула мешочек и заглянула внутрь: серебряные пули, почти дюжина глянцевых шариков. Она коснулась пистолетов. Тоже горячие. Ульрика оглянулась. Фон Грааль пил из раба ярдах в двадцати от нее. В ее сторону он не смотрел. Всего раз нажать на спусковой крючок...

Нет. Не сейчас. Она еще не выяснила все, что хотела узнать, но, может, позже. Да. И хотя от жара чистоты ее мутило, она спрятала мешочек с серебряными зарядами, сунула пистолеты за свой пояс и продолжила пить из умирающего охотника.

– Полная победа, сеньор, – доложил фон Грааль, подъезжая к Кодреску. – Все мертвы, включая сильного боевого жреца и горстку охотников на ведьм, а пятьдесят трупов всадников готовы присоединиться к нашему войску.

– Отлично, – кивнул генерал и взглянул на Ульрику. – А как себя вела наша новенькая?

Фон Грааль фыркнул.

– Сносно, господин. Была довольно храбра, но подвергала себя ненужной опасности, что можно видеть по ее ранам.

Кодреску продолжал смотреть на нее.

– Это правда, девочка?

Ульрика с усилием вскинула голову. Вся ее сила воли уходила на то, чтобы держаться в седле. Выпитая кровь затянула раны, но чувствовала она себя все равно так, словно в ее грудь сунули раскаленный кирпич. Каждый шаг лошади вынуждал Ульрику морщиться и вздрагивать. Но все же она не могла молчать, пускай даже это означало столкновение с фон Граалем. Она не позволит себя запугать.

– Нет, – прохрипела она. – Это было необходимо.

Фон Грааль метнул на нее убийственный взгляд и уже открыл рот, но Кодреску заговорил первым:

– Что вы имеете в виду?

– Капитан фон Грааль не сказал вам правды. Он бежал от огня жреца. Гусары проигрывали. Я атаковала причетника и...

– Ложь! – воскликнул фон Грааль. – Я не бежал! Я заколол жреца – несмотря на ваше неповиновение и свои ожоги. Вы пытаетесь покрыть себя славой – за мой счет!

Кодреску вскинул руку.

– Закончите свой рассказ, девочка.

– Это недолго, милорд. Я убила жреца и дралась с охотниками на ведьм. Потом вернулся капитан фон Грааль, зарубил последнего из них, и бой закончился.

– Новая ложь! – рявкнул фон Грааль. – Она только помогала мне!

Кодреску не отрывал взгляда от Ульрики.

– Вы можете доказать свои слова?

Ульрика посмотрела на фон Грааля. Сейчас ее слово встало против его слова, и она не сомневалась, кого предпочтет Кодреску, но у нее ведь имелись свидетели. Надо только позвать Шталекера и попросить его рассказать о произошедшем. Однако, если она заставит его свидетельствовать против фон Грааля, сержант заплатит за это своей Мэгс и, несомненно, жизнью, поскольку Шталекер, похоже, не из тех мужчин, которые без борьбы отдадут женщину другому, даже если этот другой – вампир.

Ульрика стиснула кулаки, сжав поводья. В чем проблема? Почему она медлит? Какое ей дело до Шталекера?

Он, в конце концов, всего лишь человек, а она поклялась мстить всему человечеству. Но он нашел ей кровь, когда она в этом нуждалась, и был, в отличие от фон Грааля, хорошим командиром. Она покачала головой.

– Все случилось именно так, как я сказала, но у меня нет доказательств. Я могу только дать слово.

Фон Грааль усмехнулся.

– И сколько оно стоит? Вы уже предали прежнего господина, а до того – свою госпожу. – Он повернулся к Кодреску. – Милорд, я должен отомстить за оскорбление, нанесенное моей чести. Я желаю вызвать эту пройдоху на дуэль.

Ульрика улыбнулась. Ну вот, как он и обещал. Фон Грааль знал, что она взбрыкнет, и с самого начала хотел найти предлог убить ее, не вызвав гнева Кодреску.

Генерал мрачно кивнул.

– Этот раскол огорчителен, но вы в своем праве. Вы получите свою дуэль.

– Я принимаю вызов, – сказала Ульрика, – но надеюсь, что сеньоры позволят мне сперва оправиться от ран.

– Конечно, – согласился Кодреску.

– Господин, – заметил фон Грааль, – раны она навлекла на себя сама, они – часть ее вины. Она должна быть готова сражаться с ними.

– А вы должны быть готовы сражаться с ней не раненой, – отрезал Кодреску. – Это дело чести, капитан. Не убийство. – Он махнул рукой. – Дуэль состоится после того, как мы захватим монастырь. А теперь займитесь своими ранами, и поздравляю с победой.

Фон Грааль напряженно поклонился.

– Спасибо, господин. И я готов встретиться с ней при любом раскладе.

С этими словами он направился в конец колонны, держась в седле очень прямо.

Ульрика проводила его взглядом, потом повернулась к Кодреску.

– Господин, я сказала правду. Он пожертвовал нашим преимуществом, чтобы иметь возможность бросить вызов боевому жрецу.

Кодреску одарил ее ледяным взглядом.

– Не надо сказок. Это не делает вам чести. Если вы уличили Грааля в некомпетентности, следовало убить его и возглавить его бойцов.

Ульрика моргнула.

– Так было бы лучше?

– Вожаком должен быть тот, кто сильнее. Таков закон природы. Таков мой закон.

– А если кто-нибудь попытается убить вас и возглавить ваших бойцов?

Свирепая улыбка исказила лицо Кодреску, поглаживавшего Волчий Клык.

– Пусть попробует.

Ульрика молча ехала на север вместе с колонной, мысли ее метались и путались. Когда она пришла к Кодреску, он предложил ей бой и славу, и она поддалась искушению. Соблазн никуда не делся. Ей хотелось участвовать в штурме монастыря. Хотелось драться без раздумий и оглядки. Но в то же время чем больше она узнавала Кодреску, тем больше разочаровывалась в нем, находя дураком. Он не был хорошим генералом – точно так же, как фон Грааль не был хорошим капитаном. Хороший генерал продвигает успешных лидеров, а не блестящих дуэлянтов. Для него же это все игра. На самом деле его не заботит, победит ли Сильвания в грядущей войне. Он желает только личной славы. Он завоеватель, а не правитель, существо свирепое и примитивное. Но хуже ли это холодных манипуляций фон Мессингхофа? Граф порезал ее серебром – равнодушно, будто поправил ей воротник. Она до сих пор содрогалась от такого бесстрастия.

Так паук или волк? Кому она отдаст свою верность? Оба предоставят ей возможность мщения, которого она жаждет, но надолго ли? На чьей стороне она сможет сражаться дольше? Ответ сводится к другому, настоящему вопросу: кто победит, когда они встретятся? Тактика фон Мессингхофа или грубая сила Кодреску и поднятые сеньорой Целией орды мертвецов? Что... Ульрика застыла. Руки ее покрылись гусиной кожей – она вдруг поняла ответ. Победит тот, на чью сторону она встанет. Если она будет с Кодреску и не предупредит фон Мессингхофа о его приближении, выиграет Кодреску. Если она сбежит и расскажет фон Мессингхофу о планах Кодреску, фон Мессингхоф устроит засаду и уничтожит предателя. Она, ставшая после смерти пешкой в чужих играх, теперь обрела силу центральной фигуры!

Однако вопрос-то никуда не делся. Паук или волк?

ТОЧАТСЯ НОЖИ

Впрочем, по размышлении решение оказалось не таким уж и трудным. Ульрика могла бы помочь Кодреску победить фон Мессингхофа, но в итоге Кодреску падет жертвой собственного тщеславия и гордыни. Фон Мессингхоф, напротив, обладает умом и политической сметкой, которые помогут ему выжить и во время, и после войны. Если Ульрика коронует его, он станет хорошим правителем – и вознаградит ее вечным боем.

Хорошо. Она испытала большое облегчение, когда эта мысль окончательно утвердилась в ее сознании. Но как лучше всего помочь? Если она улетит к фон Мессингхофу с планами Кодреску, граф сможет устроить засаду и, весьма вероятно, победить отступника, но сражение подкосит обе армии, и сильванцы окажутся слишком слабы, чтобы атаковать Карла-Франца. Впрочем, возможно, Ульрика сумеет устроить диверсию перед побегом?

С минуту она размышляла, не выдать ли Кодреску храмовникам монастыря Черной Розы, чтобы они разобрались с ним, но потом отказалась от этой идеи. Фон Мессингхоф не поблагодарит ее за уничтожение войск, которые он считал своими. Нет, разгром монастыря и подъем тамошних мертвецов – ключ к плану графа. Это должно случиться, но тогда Кодреску получит в свое распоряжение огромную армию зомби, и одолеть его станет гораздо труднее...

Внезапная мысль ледяным шипом вонзилась в мозг, так что Ульрика даже ухватилась за седельную луку, чтобы не упасть. А что, если огромная армия зомби будет в ее распоряжении?

Зубы Урсуна! Уж это-то заставит фон Мессингхофа проявить интерес! После такого ей уже не придется спать в казармах! Но... но сумеет ли она? Сможет ли победить вампира, настолько уверенного в своих способностях? Взгляд ее скользнул по седельным сумкам, где хранились украденные пистолеты и серебряные пули. Это, конечно, вариант, но, если она убьет его, последует ли за ней его армия?

Она окинула взглядом колонну, подсчитывая игроков и оценивая их. С фон Граалем определенно придется разбираться. Он никогда не склонится перед ней. Если Кодреску не станет, он захочет взять командование на себя. Сможет она победить на дуэли или лучше прикончить его заблаговременно? Так или иначе, он должен умереть.

Моргентау, наоборот, вроде бы созрел. Кодреску унизил его – и он предаст Кодреску, пожалуй, без особых угрызений. Однако... он ведь уже предал фон Мессингхофа. Трудновато будет его убедить, что граф примет его обратно с распростертыми объятьями. И нельзя поручиться, что он не изменит снова, если представится такая возможность.

А сеньора Целия? Она – самая могущественная из всех, и она – любовница Кодреску. От нее помощи ждать не приходится. Конечно, ее можно убить первой. Хотя нет, нельзя. Фон Мессингхоф рассчитывает на армию немертвых, которую некромантка должна привести ему. Как ее уговорить примкнуть к Ульрике, после того как Ульрика убьет ее возлюбленного? Это невозможно. Придется ее как-то обмануть, хотя как – девушка пока не представляла.

Она посмотрела на Шталекера. Какая горькая ирония – этот человек оказался единственным, кому она как будто могла доверять. Он показал себя трезвомыслящим союзником, а после того как обошелся с ним фон Грааль, его и без того натянутая преданность нынешним хозяевам, вероятно, достигла предела прочности. Но достаточно ли этого? Сейчас четыреста его людей составляют костяк армии. У Кодреску, фон Грааля и Моргентау всего сотня рыцарей, но, после того как будет захвачен монастырь, положение изменится. Фон Мессингхоф говорил Ульрике, что в Брухбене около трех тысяч жителей, а в монастыре – более трехсот рыцарей и служителей. Как только все они будут убиты и подняты некромантией сеньоры Целии, они получат десятикратное численное превосходство над людьми Шталекера.

Ульрика закусила губу. Шталекер – это хорошо, но если она не переманит на свою сторону Моргентау и не придумает, как разобраться с фон Граалем и сеньорой Целией, его одного будет недостаточно. Как же ей быть? Надо решать – и решать быстро. Битва за монастырь Черной Розы разразится уже следующей ночью.

Армия Кодреску разбила лагерь за два часа до рассвета. Брухбен и монастырь были достаточно близко, чтобы добраться до них еще до восхода солнца, но позднее прибытие не оставит времени для сражения. Так что солдаты поставили палатки вне пределов досягаемости дальних монастырских патрулей и занялись последними приготовлениями.

Кодреску пригласил в свой шатер офицеров, собрав их вокруг грубой карты монастыря и города. Монастырь притулился у низких лесистых холмов, возвышавшихся над возделанной долиной, по которой протекала река Веркенау. Брухбен стоял на том же берегу, в полумиле от монастыря – через лес, на запад по узкой тропе. Дорога пошире тянулась по другую сторону Веркенау, соединенная с городом и монастырем мостами.

Кодреску указал на монастырь.

– Чары, наложенные монахами на стены, делают их абсолютно непроницаемыми для таких, как мы. Осада может занять недели. А времени у нас нет.

– Так как же мы попадем внутрь? – спросил Моргентау.

– А мы и не попадем, – улыбнулся Кодреску. – Они выйдут к нам. – Он указал пальцем на город. – Черная Стража поклялась драться с немертвыми, где бы они ни появились, а у монастыря крепкие связи с городом. Многие слуги и адепты приходят оттуда. Так что, когда они услышат, что там буйствует гнусный вампир со своими приспешниками, у них не останется выбора, кроме как прийти на помощь. И когда они это сделают... – Палец его обвел город по кругу. – А мы подождем.

– Но кто-то же останется в монастыре, – заметил фон Грааль. – Все не выйдут, а чары никуда не денутся.

– Да, – сказал Кодреску. – Войти в монастырь мы все так же не сможем. Вот почему мы путешествуем с живыми людьми. Надев доспехи храмовников, которых мы убьем в Брухбене, гусары Шталекера въедут в монастырь и прикончат жрецов, поддерживающих чары. Тогда мы проскользнем внутрь и разделаемся с оставшимися.

Ульрика нахмурилась. Кто эти «оставшиеся»? Несколько слуг и конюхов? Какая в том слава?

– Полагаю, гнусным вампиром, разоряющим город, буду я, – вздохнул Моргентау.

Кодреску покачал головой.

– Я же говорил, капитан. Я пока не могу доверять вам в битве. – Он указал на мост, пересекающий Веркенау возле монастыря. – Вы будете держать этот мост и позаботитесь, чтобы никакие коварные храмовники не ударили нам в спину.

– Но... насколько это вероятно? – спросил, брызгая слюной, Моргентау. – Они пойдут прямиком по лесной тропе. Вы просто выводите меня из игры.

– Пока пес не научится выполнять простые команды, такие как «сидеть» и «ждать», – отрезал Кодреску, – он не заслуживает участия в убийстве.

– Я не пес! – прорычал Моргентау.

– Так докажи! – рявкнул в ответ Кодреску. – Покажи, что способен выполнять приказы, и я дам тебе снова стать волком.

Моргентау открыл рот, чтобы возразить, но фон Грааль заговорил первым:

– Тогда кто нападет на город? Не я, естественно.

– Нет, – ответил Кодреску. – Вы слишком ценны, чтобы вами рисковать. – Он повернулся к Ульрике: – Это сделаете вы, девочка. Вы, сорок копейщиков, несколько костяных рыцарей Моргентау и крылатый кошмар фон Мессингхофа.

Ульрика заморгала, не понимая, оказали ей честь – или оскорбили. Приятно, конечно, что генерал доверяет ей больше, чем Моргентау, но одновременно он заявил, что ценит ее гораздо меньше, чем фон Грааля, поставив на одну доску с уланами, которых дважды за ночь посылал вперед в качестве пушечного мяса.

– Я? Вы уверены, господин?

– Вы же говорили, что не хотите ничего, кроме как отомстить человечеству, – напомнил Кодреску. – Вот вам возможность начать. Город Брухбен надо стереть с лица земли.

От этих слов Ульрика затрепетала, и ее сомнения насчет своей значительности развеялись. Наконец-то она сможет отомстить, и Кодреску позволил ей вести людей в бой! Она станет командовать, как и должно быть! Ладно, может, она еще и передумает предавать его.

Вскоре после собрания Ульрика отправилась к Моргентау и нашла его расхаживающим взад и вперед по палатке, пока его дюжие слуги-носильщики полировали доспехи и чистили оружие. Когда она вошла, он вскинул на нее розовые глаза.

– Что вам надо?

– Вы сожалеете о своем решении?

Розовые глаза сузились.

– Вы шпион Кодреску?

– Думаете? Вам вот велели сидеть и ждать, а из меня просто сделали наживку. Он хочет, чтобы я погибла в Брухбене. – Она покосилась на дверь. – Я, а не фон Грааль выиграла тот бой, и Кодреску это знает, но рыжий трус организует засаду, а меня затопчут в первой же атаке. Я – расходный материал.

– И зачем вы мне это говорите? – поинтересовался Моргентау. – Хотите, чтобы я похлопал вас по плечу и посочувствовал? Нет уж, я предпочитаю побыть в одиночестве.

– Я хочу, – Ульрика шагнула к нему, – чтобы вы ответили на вопрос. Вы сожалеете о своем решении?

Моргентау долго, хмурясь, смотрел на нее, потом глаза его расширились, а рука метнулась к кинжалу.

– Так вы шпион фон Мессингхофа!

– Полегче, господин. – Ульрика вскинула руки. – Вы спешите с выводами.

Она повернулась, демонстрируя порез на щеке, оставленный серебряным кинжалом фон Мессингхофа, черный, незаживающий. Моргентау поморщился.

– Он изуродовал меня – навечно. Только ради того, чтобы Кодреску поверил, что я действительно насовсем сбежала от графа. – Она фыркнула. – Уловка там или нет, но я не собираюсь возвращаться после такого обращения. С меня довольно.

– Да ну? Опять передумали? – фыркнул Моргентау.

– А вы – нет? – Она вздохнула. – Нам надо выбрать из двух зол, из двух господ с изъяном. Жалкий тиран или улыбчивый манипулятор? Надо принять решение.

– Для меня все просто. Фон Мессингхоф оторвет мне голову, если я вернусь.

– Даже если вы вернетесь во главе армии Кодреску?

Моргентау разинул рот, нервно глянул на вход в палатку и поманил двух своих человек.

– Ульслер, Бон. Покараульте снаружи. Убедитесь, что рядом никто не шляется.

Люди поклонились и вышли, а Моргентау жестом когтистой руки пригласил Ульрику сесть в кресло и наклонился над ней.

– Думаете, это сработает? Думаете, он простит меня, если я приведу назад все его войска?

Ульрика нахмурилась, делая вид, что размышляет.

– Думаю, вы должны сочинить какую-нибудь историю, сказать, что все это время собирались предать Кодреску, но не осмеливались никому признаться, даже фон Мессингхофу, из страха перед шпионами в лагере. И когда за вашей спиной будет такая сила – ему останется только поприветствовать вас.

– Это верно. – Розовые глаза Моргентау посветлели. – Он не может позволить себе битву. Это разрушит его планы. Ему придется принять меня, но... – Он снова взглянул на дверь. – Но сможем ли мы? Есть у нас силы?

Ульрика отвернулась, пряча улыбку. Теперь он в ее в руках. Остальное – детали.

– Шталекер – точно. Остаются фон Грааль, сеньора Целия и сам Кодреску.

Моргентау нахмурился.

– Как бы мне хотелось отправить эту напыщенную свинью в бездну с колом в сердце – за все унижения, которым он меня подверг, – выплюнул он. – Но он – величавший клинок за шесть веков, даже без Волчьего Клыка. Если я сойдусь с ним, то не выживу.

– Забудьте о нем, – сказала Ульрика. – Я знаю способ. А с фон Граалем вы справитесь?

Моргентау фыркнул.

– С этим павлином? Он не фехтовальщик. Его больше интересуют драгоценности на рукояти, чем острота клинка. Но что сеньора Целия?

– Я... я пока не знаю. Мы не можем убить ее. Фон Мессингхофу нужны немертвые, которых она приведет, но...

– Дура! Нельзя оставлять ее в живых! Если таков ваш план, я не хочу в нем участвовать. Вы решили убить Кодреску, ее любовника! Она никогда не примкнет к вам. Она вас прикончит, и вы никак не сможете остановить ее.

Ульрика стиснула зубы.

– Я осознаю ее силу. Фон Мессингхоф предупредил меня. Я надеялась, что вместе мы что-нибудь придумаем...

– Вместе мы умрем, – рявкнул Моргентау. – Нет. Я присоединюсь к вам, когда вы согласитесь убить ее и докажете мне, что способны это сделать. Не раньше.

Ульрика угрюмо посмотрела на него, поклонилась и попятилась к выходу.

– Благодарю, господин. Я придумаю, что делать, и вернусь.

Ульрика вышла из палатки Моргентау и выругалась. И что ей теперь делать? Заговор может рухнуть, так и не состоявшись. Конечно, она может согласиться с требованиями Моргентау и даже показать серебряные пули, которыми можно застрелить сеньору Целию, но перед ее мысленным взором маячила столь яркая сцена прихода в лагерь фон Мессингхофа огромной армии живых и немертвых, что отказаться от этой идеи не представлялось возможным. Все меньшее стало бы провалом. А значит, Целия нужна ей живой.

Но как убедить некромантку предать любовника, рядом с которым она провела четыреста лет? Побитого пса вроде Моргентау Ульрика еще могла уговорить, но, чтобы настроить Целию против Кодреску, нужны тонкость, коварство и красноречие графини Габриеллы, а язык Ульрики скорее молоток, чем скальпель. Она невольно вспомнила Галину, ламию-компаньонку боярыни Евгении в Прааге. Она служила боярыне почти столько же, сколько Целия – Кодреску, и совсем растерялась, когда Евгения погибла. Ей не хотелось руководить, она умоляла Ульрику остаться и помочь с ее обязанностями. Куколка так долго жила у Евгении в качестве наперсницы, почти домашнего зверька, что другой роли просто не знала. Возможно, и с Целией случилось то же самое? Если она служит Кодреску четыре сотни лет, вероятно, она и не стремится править самостоятельно. Что она сделает, если его не станет? Отдастся мщению? Пустится в путь одна? Примется искать другого хозяина?

Ульрика могла бы предположить, но предположение – штука хрупкая, строить на нем план нельзя, да и Моргентау догадка не покажется весомым аргументом. Впрочем, нужно ли ему знать?

Мысли ее совсем смешались, и она выбросила их из головы. Надо поспать – и, уже проснувшись, посмотреть, не прояснится ли что. Но сперва неплохо бы уточнить, действительно ли Шталекер восхищается ею так сильно, как он утверждал.

Наемник сидел в своей палатке на койке и вплетал пряди темных волос в рыжие локоны краснолицей полногрудой женщины средних лет, которая бинтовала его раненую ногу. Она подозрительно глянула на вошедшую Ульрику, но Шталекер шепнул ей что-то на ухо, и женщина вернулась к своей работе.

– Оправились, значит? – спросил сержант.

– Немного, – ответила Ульрика. – И спасибо вам, что принесли мне поесть.

– Вам спасибо, что разобрались с тем жрецом и его молотом. Он бы прикончил нас всех. – Сержант зыркнул на ее кирасу, в которой чернела дыра, пробитая пулей охотника на ведьм. – Пришли за новым доспехом?

– В некотором смысле. – Ульрика огляделась. Никакой мебели, кроме койки, в палатке не обнаружилось, так что она просто уселась, скрестив ноги, на голую землю. – Есть еще кое-кто, способный прикончить нас всех, затеяв свою игру. С ним я также намерена разобраться и хочу, чтобы вы помогли мне в этом.

Шталекер нахмурился.

– Мы ведь говорим не о фон Граале, а?

– Нет. И не о Моргентау.

Шталекер закончил прилаживать женщине косу и потер свой щетинистый подбородок.

– Вы просите меня пойти против нанимателя.

– Я прошу вас вернуться к первоначальному нанимателю.

– Гус, не влезай в это дело, беда будет, – всполошилась женщина.

– Цыц, Мэгс. Пиявка права. Старый Кодреску ведет нас по скверному пути. Если мы и побьем фон Мессингхофа, долго нам не продержаться. Кодреску кинется на Карла-Франца, как фон Грааль на того жреца, весь такой в силе и славе, и какой-нибудь колдун живо спалит его, не дав пересечь и половины поля. Он в тактике ни ухом, ни рылом.

– Но деньги... – начала Мэгс.

– Мертвецы денег не тратят.

– А кто сказал, что мы не помрем, коли вернемся к фон Мессингхофу? Любить нас у него причин нету. Уже нету.

Шталекер, кажется, снова хотел приструнить ее, но вместо этого повернулся к Ульрике.

– Положим, мы разорвали контракт. Может, Кодреску и обманул нас, но мы бы могли уйти, кабы захотели. А какие гарантии, что граф не убьет нас, если мы вернемся?

– Вы станете моим войском, под моей командой и защитой, – ответила Ульрика. – Я поручусь за вас. И никто вас не тронет, даже фон Мессингхоф.

Мэгс закатила глаза.

Шталекер тоже смотрел скептически.

– Вы пойдете против графа ради таких, как мы?

Ульрика замешкалась. Пойдет ли она? Она присягала служить фон Мессингхофу, и она клялась отомстить человечеству, а сейчас говорит, что пойдет против графа ради простого человека. Но Шталекер не похож на других людей. Он не боится ее. Он ее не ненавидит. Он не хочет ни сжечь ее, ни стать ее донором-обожателем. Он уважает ее – и вовсе не за то, чем она стала, а за то, кто она есть сама по себе. Он лоялен к ней – и заслуживает того же в ответ.

В то же время она не готова идти против графа без веской причины. Она восхищается им, как Шталекер восхищается ею. Не потому, что он сильванский граф, а потому, что он умный и прямолинейный командующий. Он честен с ней с самого начала – даже насчет серебра – и дал ей возможности, которых она не имела права ожидать. Заслуживает ли он лояльности меньшей, чем Шталекер?

– Я буду верна графу, – сказала она наконец. – Я не стану сражаться с ним, но и не останусь в стороне и не дам причинить вам вред без повода. Если он решит покарать вас, я постараюсь его переубедить. И если не получится, то потребую, чтобы и меня он подверг такому же наказанию: кнутам, изгнанию или смерти.

Шталекер и Мэгс уставились на нее.

– Смерти?

– Да, – кивнула Ульрика. – При одном условии.

– Ну вот, начинается, – протянула Мэгс.

Шталекер отмахнулся от нее.

– При каком?

Ульрика прижала ладонь к груди.

– Чтобы вы присягнули мне, а не моему кошельку. Чтобы вы по-настоящему стали моим войском, моим личным войском, преданным только мне, кто бы ни тряс перед вами золотом.

Шталекер откинулся на спинку кровати и, хмурясь, переглянулся с Мэгс.

– Я, конечно, стану платить вам, – быстро добавила Ульрика. – Хорошо платить. Вы не обеднеете у меня на службе. Но мне нужна верность, которую не купишь за деньги.

– Дело не в том, сколько вы заплатите, – покачал головой Шталекер. – Это... ну... мы не имели хозяина со времен дедов наших дедов. Мы не желаем ходить под господами. Мы им не доверяем. Мы сражаемся за тех, кто нас нанимает, но служим только себе и никому другому, приходим и уходим, когда нам заблагорассудится.

Ульрика выдержала его взгляд.

– Разве вы не сказали, что последуете за мной? Или я ослышалась?

– Я сказал – «пошел бы». А жениться я не обещал.

Ульрика невольно усмехнулась.

– Ну, этого я и не прошу. А попрошу я вот что – если вы получите лучшее предложение, предупредите меня, прежде чем уходить.

– Это честно, – согласился Шталекер, но Мэгс подалась вперед, сверля Ульрику острым взглядом.

– У меня тоже есть условие, – заявила она. – Или сделки не будет.

Шталекер неуютно поежился.

– Мэгс...

– Какое условие?

– Вы не станете пить его кровь. Никогда. Ни при каких условиях. – Слезы брызнули из ее глаз. – Он будет вашим сержантом, а не рабом, или я... я...

Ульрика расслабилась.

– Не бойтесь. Мне не нужны слуги. Я их презираю. Мне нужны бойцы, потому что я хороший командир, а не потому, что я собираюсь очаровывать их. Я гарантирую выполнение вашего условия. Кровь я беру у врагов.

– Вы клянетесь? – спросила Мэгс.

– Клянусь. Клянусь памятью моего отца. Клянусь с радостью.

Шталекер похлопал Мэгс по руке.

– Ну вот. Честнее и быть не может, так? И знаешь, она уже... – Он умолк и посмотрел на Ульрику. – Я... я слышал, что вы сделали. Раньше.

Ульрика нахмурилась.

– А что я сделала?

– Рахман проезжал поблизости, когда вы рассказывали Кодреску, что случилось с фон Граалем и жрецом-молотобойцем. Он слышал, как генерал спросил, можете ли вы доказать свои слова, а вы ответили, что не можете. – Шталекер поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. – А вы ведь могли. Стоило только вызвать меня. Вы могли бы заставить меня рассказать, что я видел, и восстановить против меня фон Грааля, но вы не стали.

Он положил руку на колено Мэгс и нежно погладил его.

– Вы получите нашу верность, кровопийца. Пока мы с вами, мы будем вашим настоящим войском – вашим личным войском. И если решим уйти, то предупредим вас.

К горлу Ульрики подкатил комок. Она протянула руку.

– Это все, о чем я прошу, сержант. Спасибо вам.

Он сжал ее тонкую ладонь в своей лапище.

– Спасибо вам, мой капитан. Итак, когда мы сделаем ход?

– Не раньше, чем мы выполним то, зачем пришли сюда, – ответила она. – И я не хочу, чтобы вы называли меня «своим» капитаном. Эта честь будет принадлежать другому.

Шталекер нахмурился.

– Не понимаю.

Ульрика улыбнулась.

– Так я объясню.

БРУХБЕН

Лагерь пробудился на закате – и разбился на три войска. В один отряд вошли Кодреску, фон Грааль, сеньора Целия и большая часть армии, во второй – Моргентау и тридцать конных умертвий, а в третий – Ульрика, Шталекер, Рахман и сорок гусар-копейщиков плюс крылатый ужас и десять костяных всадников, чтобы горожане знали наверняка, кто их убивает. Кодреску и Моргентау предстояло выступить первыми и, пройдя пустыми лесными тропами, занять позиции вокруг города и у моста возле монастыря соответственно.

Пока они не вышли, Ульрика нашла Моргентау – он уже сидел на коне, принимая от раба щит и копье. Настроение его явно не улучшилось.

– Дурак, – рявкнул он, сунув копье обратно рабу. – Острие тупее тебя. Принеси другое!

Когда раб торопливо убежал, Ульрика направила Ясим к вампиру.

– Сегодня ночью, – сказала она. – После того как монастырь падет.

Моргентау покосился на нее.

– Да ну? Вы уже можете доказать, что способны? Или попытаетесь справиться без меня?

– Фон Грааль и Кодреску поссорятся. Под видом защиты Кодреску мы убьем их обоих. Если сеньора Целия не поверит, что фон Грааль негодяй, у меня есть другой вариант. – Ульрика отстегнула ремешок, которым был приторочен к луке седла подсумок, и бросила его Моргентау. – Посмотрите.

Моргентау ковырнул шнурок, растянул горловину, заглянул внутрь – и отшатнулся.

– Серебро! Где вы его достали?

– У охотника на ведьм, которого я убила. – Она похлопала по пистолетам в седельных кобурах. – Заряжены, по две пули в каждом.

Неодобрительно глянув на пистолеты, Моргентау перекинул мешочек обратно Ульрике.

– Может, даже это ее не убьет. Я же говорил, она стара и сильна.

– Может, и не убьет, – ответила Ульрика, – но уж точно отвлечет ее от сотворения заклинаний – на время, достаточное, чтобы срубить ее голову.

Моргентау пожевал губу торчащими клыками, его розовые глаза тревожно метались по сторонам, но в конце концов он кивнул.

– Ладно, рискну. Еще одну ночь под ярмом этого дурака мне не прожить. «Сидеть и ждать», ну надо же!

Ульрика поклонилась в седле.

– Благодарю, господин. Рада вашему согласию. Ждите моего сигнала к началу.

Дожидаясь выступления, Ульрика заметила, что в копну темных волос Шталекера вплетена рыжая коса, – и улыбнулась.

– Вы с Мэгс обменялись клятвами?

Рахман загоготал, а Шталекер смущенно пожал плечами.

– Старый обычай, – пробурчал он. – Дома у нас говорят, что остермаркцы не обручаются, а заплетаются.

Ульрика хихикнула.

– И если двое заплетены, никто не разлучит их?

– Угу. – Шталекер ласково погладил косу.

– А еще эта коса задушит его, если он станет пялиться на другую женщину, – ухмыльнулся Рахман.

– И это тоже, – проворчал Шталекер, и Ульрика не поняла, шутит человек или нет.

Они ждали еще три часа, и гусары проявляли все большее беспокойство и нетерпение, но наконец к ним спорхнула летучая мышь с посланием в коготках, и Ульрика, облегченно вздохнув, взлетела в седло и махнула своим людям, разрешая трогаться в путь. В отличие от Кодреску и Моргентау, копейщики не собирались идти тайными лесными тропами. Они двинулись по главной дороге дерзкой двойной цепью, впереди – немертвые всадники-умертвия в бронзовых доспехах, с факелами, под знаменем из содранной человеческой кожи, и призрачные крылья хлопали над ними.

Ехавшую во главе колонны Ульрику распирали чувства. Все правильно. Она вышла на охоту – с ветром в волосах и людьми за спиной. Цокот копыт, скрип и позвякивание ремней сбруи, свет луны и факелов, пляшущий на шлемах и наконечниках копий, дрожь предвкушения, всегда охватывающая перед битвой, – ей недоставало этого куда больше, чем дыхания. Именно здесь она и должна быть. Именно это делать.

Через несколько миль они подошли к развилке, уводящей в город, – и Ульрика, пришпорив лошадь, повернула налево. Костяные рыцари и копейщики последовали за ней, и колонна загромыхала по древним камням моста, пересекавшего Веркенау. Два стражника на той стороне моста вскочили на пони и помчались к городу, едва заметив приближавшихся всадников. Что же, пусть бегут, пусть несут дурные вести.

Колонна выехала из-под деревьев, и Ульрика увидела впереди город, лежавший в четверти мили от них, за полосой ферм и пастбищ, тени черепичных крыш маячили над деревянным частоколом. Острым зрением Ульрика разглядела у главных ворот двух стражников на пони и чутким слухом уловила их крики:

– Закрывайте ворота! Всадники близко! Мертвые скачут!

Ульрика сунула два пальца в рот и свистнула, резко и пронзительно. С неба тут же раздался ответный визг – на слишком высокой ноте, недоступной человеческому слуху, – и черные крылья устремились вперед.

– В атаку! – рявкнула Ульрика, пустив лошадь в галоп.

Позади нее костяные рыцари и гусары тоже увеличили скорость, сохраняя стройность рядов. Шаги их скакунов удлинились, земля содрогалась под копытами.

Стража у ворот лихорадочно запирала их, но в последний миг на людей спикировал грифон с головой и крыльями летучей мыши. Разметав солдат, он распахнул тушей дико закачавшиеся створки. Люди бестолково и бесплодно палили в чудовище из пистолетов и осыпали тварь стрелами.

Гусары Шталекера радостно улюлюкали, да и Ульрика облегченно вздохнула при виде открытого настежь входа. Если бы горожане ухитрились запереть ворота, бой вышел бы совсем другим. У них, возможно, даже остался бы шанс. Но теперь местные обречены.

Войско влетело в ворота, разметав оставшуюся охрану.

– За Фамке! – выкрикнула, взмахнув рапирой, Ульрика. – Месть!

На стенах затрещали мушкеты, и какой-то юнец с пикой наперевес и расширенными от страха глазами без раздумий бросился на нее. Ульрика, не задерживаясь, ударила его в грудь – под грохот копыт ворвавшейся в город конницы.

Солидный город Брухбен полнился людьми, занимавшимися серьезным делом: разработкой ближайшего известнякового карьера, вырубанием тяжелых каменных блоков и сплавом их вниз по реке. Естественно, дома здесь сложили из известняка, тем же материалом вымостили и главные улицы; в городе имелись три постоялых двора, два банка и храм Зигмара со шпилем выше, чем деревья в лесу. Существовала и настоящая городская стража, со своей формой и неплохо оснащенная: узнай они о нападении чуть раньше, вполне могли бы организовать достойную оборону. Но когда крылатый кошмар мечется над стенами, сбрасывая с парапета стрелков, а всадники-скелеты и разбойники-копейщики сеют хаос на улицах, немудрено растеряться, поддавшись панике.

Ульрика и конные умертвил растоптали горстку стражников, убегающих по главной улице, и погнались за другими, ныряющими в проулки и арки. На шпиле храма громко зазвенели колокола. Отлично. Это насторожит монастырь.

– Разделитесь на отряды, сержант! – крикнула Ульрика Шталекеру. – Прочешите город! Сперва убейте стражников, потом займетесь остальными.

– Есть, капитан, – ответил Шталекер и принялся орать на своих, раздавая приказы.

– Головы не рубить! – крикнула Ульрика ему вслед. – Мертвецы нам нужны в целости, чтобы их можно было поднять!

– Да, капитан.

Гусары группами по восемь рассеялись по боковым улицам, убивая всех попадавшихся им на пути. Ульрика скакала прямо в сопровождении умертвий, направляясь на главную городскую площадь. Там, за высящимся в центре раскидистым дубом, жрец Зигмара и служки гнали толпу плачущих женщин и детей к широкому каменному входу в храм, а крепкие каменотесы, вооруженные кувалдами, копьями и мечами, формировали линию обороны.

Ульрика и скелеты-всадники рассекли импровизированный строй, точно мякину. Они были быстрее самых быстрых, сильнее самых сильных защитников города. Женщины визжали и выли, видя, как убивают их мужчин, а старый жрец выступил вперед, волоча за собой молот, поднять который ему уже не позволяла дряхлость.

– Пощадите их, изверги! – выкрикнул он. – Они не угроза для вас. Возьмите лучше меня, избавьте их!

Ульрика заколебалась, глядя мимо старика на прячущихся женщин и детей. Пускай она клялась мстить, ей никогда не нравилось убивать слабых, неспособных дать отпор. Это бесчестно.

– Отец Солков! – взвыл голос за ее спиной. – Тетушка Этельгард! Спасите меня! Пустите меня внутрь!

Ульрика обернулась и увидела дюжину свисавших с ветвей дуба клеток. Все они пустовали, кроме ближней, в которой сидела маленькая девочка в рваной сорочке, такая тощая, что кости выпирали из-под ее обожженной солнцем кожи. Запястья тонких ручек, тянувшихся из-за решетки, распухли, изможденное личико покрывали синяки и порезы. Прикрепленная к клетке табличка гласила «Вампир», и о том же говорило вздувшееся волдырями клеймо, выжженное на лбу пленницы. Ее пометили на всю жизнь – сколь бы долгой или короткой она ни была.

– Спасти тебя? – прорычала женщина за спиной жреца. – От твоей же породы?

– Гори в Зигмаровом огне, шалава! – крикнул и старик.

Искра жалости, на миг вспыхнувшая в Ульрике, мигнула и потухла. Как она могла посчитать этих невежественных дикарей невинными? Девочка в клетке не вампир, и любой, не ослепленный страхом и суевериями, понял бы это мгновенно. Несчастное создание явно просидело взаперти несколько дней – ночей и дней – и не сгорело на солнце. Ульрика повернулась к жрецу и женщинам – и ощерилась, показав клыки.

– Пощадить их? – прорычала она. – Избавить? О, я избавлю. Избавлю от страха, который терзал их всю их жалкую жизнь. Избавлю от ненависти, отравившей их сердца! И их детей я тоже избавлю – им не придется расти в мире, полном жестокости и глупости. Они останутся невинными до конца жизни!

Она повернулась к умертвиям, молча ждущим приказа.

– Убейте их – всех до единого.

Древние воины метнулись вперед, рубя женщин и детей, настигая людей, мечущихся по площади. Жрец оттолкнул тетушку сидевшей в клетке девочки и затрусил к храму, забыв о своей пастве. Ульрика кинулась за ним.

Когда лошадь ее переступила порог, старик завизжал:

– Остановись, изверг! Разве ты не боишься гнева Зигмара?

Ульрика ухмыльнулась, тесня его к стене придела.

– Я из Кислева. У Зигмара нет надо мной власти.

Жрец замахнулся молотом – и рухнул спиной на алтарь: тяжелое оружие перевесило. Ульрика вонзила рапиру в его сердце, выдернула оружие, и тело шлепнулось на пол.

– И о тебе он, похоже, тоже не слишком заботится.

Она снова выехала на площадь. Все женщины и дети были мертвы, умирали – или убежали, а рыцари-скелеты искали новые жертвы.

– Спешиваемся, – сказала Ульрика, соскакивая на землю. – Пойдем собирать урожай.

Звеня кольчугами и стуча костями, немертвые рыцари слезли с немертвых коней и следом за Ульрикой зашагали к богатым домам, выходящим на площадь. В каждом захлопывали ставни и задвигали засовы. Ульрика улыбнулась. Это людям не поможет. Их ночные кошмары пришли к ним – оказавшись куда сильнее, чем были во сне.

Выволакивая жирного лепечущего торговца с чердака третьего по счету дома, Ульрика услышала далекий грохот копыт: храмовники Морра ответили на зов колоколов.

– Они идут, – сказала она, сломав купцу шею, и двинулась вниз по лестнице, высвистывая умертвий, режущих укрывшихся в кухне слуг. Без звука оторвавшись от грязной работы, костяные рыцари последовали за ней на площадь.

Отряды уланов тоже уже съезжались; Шталекер и Рахман отсалютовали садящейся на Ясим Ульрике.

– Все мертвы? – спросила она.

Шталекер скривился.

– Не все. Маловато времени для основательной бойни.

Он выглядел бледным и угрюмым.

– Такая работа вам не по нраву, сержант?

– Я предпочитаю сражаться.

– Тогда вам повезло. – Ульрика развернула лошадь. – Едем к восточным воротам. Расставьте людей на боковых улицах. Мы с рыцарями ударим в лоб. Вы обойдете с флангов.

– Да, капитан. Шевели задницей, Рахман.

Они ускакали, созывая отряды, а Ульрика повела рыцарей-скелетов к началу улицы, ведущей к восточным воротам, уже распахнутым настежь стражниками в ожидании подкрепления – и Ульрика не собиралась их закрывать. Чтобы план Кодреску сработал, Черная Стража должна попасться в ловушку, застрять в городе, и Ульрика с умертвиями служили приманкой. Холодок пробежал по ее спине: она подумала, как часто червяка-наживку съедают до того, как рыбка оказывается на крючке.

Скорбный сигнал рога, точно вой тоскующего пса, разнесся над дорогой, и в ворота ворвались храмовники Морра. Верховые рыцари, скачущие колонной по четыре, по-своему столь же мрачные и устрашающие, как и захватчики, летели на всадников Ульрики. С ног до головы закованные в тяжелые черные доспехи, с опущенными забралами шлемов, скрывавшими их лица, они выглядели скорее механизмами, чем живыми людьми. На их щитах и наплечниках красовались изображения воронов, черепов и черных роз, и черные плюмажи колыхались над их шлемами.

– Спокойно, – сказала Ульрика, когда всадники приблизились на сотню шагов, – и тут же сообразила, как нелепо это прозвучало. Ее рыцари-скелеты не ведали страха и не нуждались в подбадривании перед лицом Черной Стражи. Нервничала здесь только она.

Восемьдесят шагов. Ульрика вскинула рапиру. Первый закон кавалерии: стоящие всадники не переживают конную атаку. Силу надо встречать силой. И в то же время ей хотелось впустить в город как можно больше храмовников, прежде чем остановить их продвижение.

Шестьдесят шагов, но хвост колонны еще не появился. Ладно, неважно. Ждать больше нельзя. Ульрика резко опустила клинок.

– В атаку!

Умертвия пришпорили скелеты своих коней и опустили копья. Ульрика поскакала с ними, но немного отстала. Она не собиралась рисковать собой здесь. Пускай сейчас поработают безмозглые солдаты. А ей надо уцелеть – и начать игру за голову Кодреску.

Стоявшие вдоль тесной улицы дома превратились в размытые пятна, топор копыт оглушал. В прорези шлема предводителя Черной Стражи поблескивали дикие глаза.

Точно паровой танк разбился о скалу – с таким грохотом налетели друг на друга конные мертвецы и Черная Стража. Копья гнулись, ломались, пробивали кирасы. Живые и мертвые лошади сталкивались, живые и мертвые всадники вылетали из седел, крутились на мостовой сорванные наплечники и сбитые шлемы.

Численный перевес дал храмовникам преимущество; они теснили умертвий, ломая бедра, черепа и грудные клетки, топча поверженных лошадей и упавших всадников.

Застрявшая во втором ряду Ульрика отступала вместе с остальными, копыта подхваченной потоком Ясим едва касались земли, но обе они, по крайней мере, оставались целы и невредимы. Ульрика ударила прижатого к ней давкой рыцаря, но даже при ее нечеловеческой силе рапира оказалась слишком легкой, чтобы пробить освященные черные доспехи. Однако брешь всегда найдется.

Когда противник занес длинный меч, девушка прицелилась в зазор между нагрудником и наручем и вонзила клинок в подмышку врага. Рука рыцаря безвольно упала, и следующим ударом Ульрика поразила противника в глаз, а когда он выпал из седла, подхватила его меч.

Храмовник, притертый к ней справа, взмахнул булавой. Ульрика парировала удар и украденным мечом отрубила его руку. Это оружие подходило к случаю куда лучше, так что Ульрика убрала рапиру в ножны и огляделась. Всадников-скелетов оттеснили почти к площади, но продвижение храмовников наконец остановилось. Повсюду вокруг умертвия дрались с Черной Стражей, воцарился клубящийся, лязгающий кавардак, такой знакомый и одновременно совершенно чуждый, ибо бой шел в полном молчании.

Обычно такие схватки полнились боевыми кличами и проклятьями, криками и оскорблениями, но скелеты безмолвствовали за неимением языков, губ и дыхания, а храмовники Морра принесли обет молчания, который не нарушали даже в сражении. Обе стороны дрались в жуткой тишине, как сцепившиеся черные жуки.

А потом тишину нарушили.

Из боковых улиц с ревом хлынули гусары, ударив по флангам колонны храмовников, – отряды Шталекера с одной стороны, отряды Рахмана – с другой. Ульрика облегченно вздохнула, видя, как падают и умирают под пиками и саблями рыцари, а копейщики завывают и бранятся. Такую войну она знала и приветствовала – громкую, кровавую, свирепую.

Она пробилась к Шталекеру: умертвия справятся и сами. Чтобы командовать безмозглыми войсками, не надо ни ума, ни таланта, и радости от этого никакой. Они идут за тобой не потому, что доверяют тебе. Они не ожесточаются, загнанные в угол. Они делают, что им велят, без вопросов, бесстрастно.

Ульрика ударила храмовника в спину, и тот упал на шею своего коня, открыв Шталекера, орудовавшего саблей – против палаша дюжего рыцаря. Весь израненный, наемник потел, точно повар над плитой, но ухмылялся как сумасшедший.

– Это вам больше по вкусу, сержант? – спросила Ульрика.

– Да, капитан. Куда больше.

Ульрика блокировала замах Черного Стража, позволив Шталекеру воткнуть саблю в прорезь забрала противника, после чего прикончила заливающегося кровью рыцаря ударом в живот, и они со Шталекером развернулись в поисках свежих целей.

Цели имелись. И в изобилии. Хотя маневр Ульрики – завлечь и ударить с боков – удался и первые ряды колонны Черной Стражи превратились в кровавую кашу, воины Морра все так же вливались в ворота. За авангардом бронированных рыцарей последовали более молодые и легче вооруженные солдаты в плащах послушников. Они не прятались под полным доспехом, не скрывали лиц и все равно устрашали – безмолвные, как и старшие собратья, горящие ненавистью к немертвым и их приспешникам.

Ситуация оборачивалась скверно и становилась все хуже. Повсюду храмовники и послушники теснили копейщиков назад, в узкие улочки, из которых они выскочили, намереваясь, похоже, загнать гусар в тупики, окружить их и уничтожить. Где же Кодреску? Он уже должен был ударить с тыла!

Шталекер крякнул, словно его ранили, и Ульрика, проследив за его взглядом, увидела, как на другом конце улицы вылетел из седла и исчез в сумятице тел Рахман. Шталекер остался на месте, но Ульрика понимала, что сердцем он там, с другом.

– Кодреску бросил нас, позволив умирать, ослабляя храмовников. – прорычал сержант.

– Чума на него. – Ульрика вспорола живот рыцарю с посеребренным мечом. – Если Кодреску не атакует сзади, это сделаю я.

Она пронзительно свистнула, сунув два пальца в рот, и начала выбираться из сутолоки, прорубая себе дорогу.

– Помоги Рахману и держитесь, – бросила Ульрика на ходу. – Пора наживке укусить рыбку.

МИЛОСЕРДИЕ МОРРА

Ужас, охотившийся на горожан, захлопал крыльями над шпилем храма Зигмара и ухнул вниз, опустившись рядом с шарахнувшейся в испуге Ясим. Ульрика успокаивающе похлопала лошадь по шее – и ловко перескочила на спину уродливой твари. Кодреску категорически запретил ей летать, заявив, что не верит, что она не сбежит, и Шталекер должен был следить за ней и убить при первой же попытке, но теперь сержант принадлежал ей.

– Вверх! – крикнула Ульрика, вонзив шпоры в облезлую шею.

Существо подпрыгнуло и, мощно махая крыльями, поднялось в воздух. Ульрику так и подмывало направить чудовище в гущу храмовников, но бой растянулся уже по всей главной улице, а послушники теснили гусар на каждом перекрестке. Если она атакует в одном месте, они наверняка прорвутся в другом.

Ульрика направила бестию по широкому кругу, набирая скорость и высоту, потом заставила спикировать и промчаться вдоль улицы. Рыцари и послушники вздрагивали и пригибались, уклоняясь от скользящего над ними кошмара, сбивающего крыльями шлемы и рвущего когтями плечи и спины. У ворот Ульрика натянула поводья, уводя монстра вверх, и по крутой дуге отправилась на второй заход – убедившись, что ее маневр произвел именно тот эффект, на который она рассчитывала. Вдоль всей улицы потрясенные храмовники отступали под натиском людей Шталекера.

– Еще! – крикнула Ульрика.

На этот раз они были готовы: мечи, топоры и палицы встречали проносящуюся над головами бестию, со стоицизмом трупа сносившую порезы и удары, практически не причинявшие вреда чешуйчатому телу и тяжелым кожаным крыльям, но уже в конце улицы Ульрика заметила Черного Стража, подхватившего несломанное копье и метящего прямо в грудь крылатого ужаса.

Вампир рванула поводья, но опоздала. Копье вонзилось меж ребрами бестии, швырнув ее на землю. Падая, кошмар придавил рыцаря вместе с его лошадью и забился, подминая подвернувшихся храмовников и умертвий.

Ульрика удачно спрыгнула со спины крылатого ужаса и застыла посреди свалки возле бьющегося в пыли чудовища. Что же, повсюду сразу быть невозможно, но, наверное, она сделала достаточно. Люди Шталекера теперь продержатся, поскольку послушники потрясены и напуганы, а ее падение уничтожило нескольких Черных Стражей.

Остальные, однако, окружали ее безликой живой стеной: черные рыцари на черных боевых конях перестали превращать умертвий в костяную пыль и покореженное железо, сосредоточив безмолвное внимание на Ульрике.

Ульрика встала в боевую стойку, медленно поворачиваясь и держа чужой меч двумя руками.

– Кто ваш предводитель? – выкрикнула она. – Я вызываю его на поединок!

Рыцари не ответили – просто ринулись на нее все разом, рубя и пытаясь зажать между лошадьми. Ульрика уворачивалась и парировала, но их было слишком много, а ей – слишком тесно. Вражеский меч выщербил ее наплечник. Другой рассек предплечье. Взвыв, она поймала запястье ударившего ее рыцаря и вскочила на круп его скакуна. Он попытался пырнуть ее мечом, но она умело провела захват за шею и повалила противника на землю.

– Великий магистр! – выкрикнул один из всадников, когда она просунула когти в щель забрала и сорвала с рыцаря шлем.

Борода его оказалась седой, лысую голову избороздили морщины, но слабым человек не выглядел. В суровом взгляде храмовника пылала сила веры – однако смотрел он не на Ульрику, а на заговорившего рыцаря.

Ульрика подняла меч и показала клыки.

– Великий магистр, да? Какая честь...

Визг баньши и грохот копыт помешали ей закончить. Ульрика вскинула глаза – в восточные ворота ворвались наконец фон Грааль и его Кровавые Рыцари, обрушившись на служителей Морра, но грохот не стихал. Кодреску и его свита вылетели на площадь с запада, а четыре сотни Шталекера рассредоточивались по боковым улицам, присоединяясь к своим братьям и окружая Черных Рыцарей со всех сторон.

Обтянутый кольчугой кулак ударил Ульрику в челюсть, и она отшатнулась, чем великий магистр не замедлил воспользоваться. Оправившись, вампир замахнулась, но враг отбил ее меч и быстро поднялся на ноги.

Храмовники бросились старику на помощь, но он сердито отмахнулся, указав на рыцарей Кодреску, а сам принял боевую стойку перед Ульрикой.

– Давай, храмовник, – прорычала она. – Я покажу тебе врата Морра...

– Отойдите, девочка, – раздался голос Кодреску. – Он мой!

Ульрика отскочила в сторону: генерал на своем адском скакуне вклинился между ней и великим магистром, спешился, не тронув поводьев, и шагнул к храмовнику, вынимая из ножен Волчий Клык. Ульрика впервые увидела грозный клинок обнаженным, и озноб пробежал по ее спине. В мече явственно ощущалось звериное присутствие. Рядом не было огня, но лезвие сверкало, как пламя, отраженное в волчьих глазах, и Ульрика чувствовала его древний голод, голод охотящегося хищника.

– Никому не лезть, – велел Кодреску. – Я сражусь с ним сам.

Ульрика стиснула зубы. Высокомерие Кодреску бесило. Она не могла дождаться возможности убить его, но, может, храмовник сделает грязную работу за нее?

– Великий магистр, – протянул Кодреску, направляя на человека мерцающее красным острие меча. – Да будет этот бой доказательством того, что Повелители Ночи выше твоего так называемого бога мертвых. Ты думаешь, он даст тебе сил? Нет, не даст. Думаешь, он защитит тебя от воскрешения? Не защитит. Волчий Клык выпьет твою душу, а твоя оболочка поедет со мной, отвергнутая Морром, и...

Великий магистр бросился на вампира, рубя сильно, резко и молча. Кодреску едва успел парировать и спешно отступил на шаг, поскольку на сей раз рыцарь нанес удар по ногам. Кожа Ульрики покрылась мурашками надежды. Может, он действительно это сделает? Несмотря на свою вечную месть, она сохранит великому магистру жизнь, если он сумеет унизить болтливого генерала.

Увы, этому не суждено было случиться. Кодреску пришел в себя и неторопливо уклонился от выпада великого магистра, нацеленного в его обнаженную шею, а потом резким ударом своего алого клинка перерубил пополам посеребренный клинок храмовника. Великий магистр отпрянул, вскинул сломанный меч и потянулся к висевшей на поясе палице, но Кодреску стремительно рассек его ключицу и грудь до самого сердца, не позволив человеку хотя бы взять оружие на изготовку. Кошмарный клинок взвыл скулящим псом, засветился в ране ярко-красным, точно раскаленный на кузнечном горне. Великий магистр рухнул на колени, разинув рот в мучительном безмолвном крике, и пораженная Ульрика увидела, что у храмовника нет языка. Его вырезали – давным-давно.

– Теперь ты видишь, что сила превыше твоей веры, – сказал Кодреску, наблюдая, как выкатываются в ужасе глаза умирающего, как белеет его лицо. – Видишь, что мертвецы мои, а не Морра. Добро пожаловать в мою армию, великий магистр. Твое копье скоро покраснеет от крови твоих собратьев.

Вампир провернул меч, так что великий магистр в последний раз содрогнулся от невыносимой боли, выдернул клинок и рассмеялся, когда обмякшее тело повалилось на землю. Из раны не выкатилось ни капли крови. Труп высох, как изюм.

Кодреску отвернулся от тела и огляделся. Ульрика тоже. Битва почти закончилась. Теснимые со всех сторон храмовники и послушники гибли один за другим. Только небольшая группа Черной Стражи еще сражалась, окруженная фон Граалем и его приспешниками, но и их становилось все меньше.

Кодреску ринулся туда, оттолкнул фон Грааля, добрался до людей, и Волчий Клык запорхал бабочкой, без усилий рубя броню, плоть и кости, превращая хозяина в центр кровавого смерча. Фон Грааль зарычал, недовольный вторжением, но успел справиться с раздражением прежде, чем Кодреску заколол последнего храмовника и повернулся, вскинув клинок, к своим войскам.

Ульрика улыбнулась. Даже без ее подстрекательств игроки, похоже, уже повели свои партии.

– Отличный бой, братья! – выкрикнул генерал, не обращая внимания на свирепые взгляды. – Теперь покончим с городом – и через час двинемся на монастырь.

Ульрика ждала с черным глянцевым нагрудником храмовника Морра в руках, пока Шталекер, опустившись на колени возле Рахмана, скрещивал его руки на зеленой дубовой ветке. Рахман лежал в ряду других мертвых остермаркцев – с грудью, развороченной топором Черного Стража, и лицом, разбитым копытами лошадей, проскакавших по нему, когда он упал.

– Извините, капитан, – вздохнул Шталекер. – Еще минуту. Надо только... – Он задохнулся и попытался снова. – Надо только сказать слова.

– Не торопитесь, сержант.

Ульрика смотрела, как Шталекер, осенив себя знаком рогов Таала, неслышно забормотал. Копейщики, собравшиеся на одной стороне площади, укладывали поудобнее своих мертвых и надевали доспехи храмовников Морра, а на другой стороне Кодреску, фон Грааль и другие Кровавые Рыцари насыщались, используя для этого храмовников и горожан, переживших резню, и готовились к штурму монастыря.

– Скачи привольно, брат, – сказал Шталекер, закончив молитву. – Я найду тебя в вельде Таала.

Вздохнув, он поднялся, взял у Ульрики переднюю половину черной кирасы и придерживал ее у груди, пока Ульрика пристраивала на место заднюю пластину и затягивала ремни. Доспех оказался слишком велик. Храмовников отбирали по росту и силе, а коренастые сыны Остермарка с кровью унголов в венах сильно уступали в росте своим южным кузенам.

– Все равно что сражаться в гробу, – прорычал Шталекер, пытаясь пошевелить руками в громоздкой броне, и, пока Ульрика пристегивала левый наплечник, метнул взгляд через площадь на Кодреску, стоявшего рядом с сеньорой Целией. – И опять мы идем первыми в львиное логово – второй раз за ночь. Не хотите сделать ход раньше, чем он убьет меня, как убил Рахмана?

– Я бы с удовольствием, но нам некуда будет возвращаться, если мы не исполним поручение фон Мессингхофа. Надо закончить с монастырем, а для этого нужен Кодреску. – Ульрика занялась правым наплечником. – Но как только дело будет сделано, жди моего сигнала. Я хочу ударить, пока он празднует.

Шталекер мрачно кивнул:

– Да, капитан. Мы будем наготове.

На другой стороне площади Кодреску отступил от сеньоры Целии и жестом велел отойти остальным. Она вошла в Брухбен сразу, как только генерал объявил город безопасным, и теперь шагала к центру площади. Ульрика видела, что заклейменная девочка следит из своей клетки за сеньорой Целией, не отрывая глаз. А некромантка остановилась у дерева и обратила лицо к Моррслиб, полновластной правительницей ночного неба висевшей у западного горизонта.

Шталекер, поежившись, отвернулся, когда Целия извлекла из складок мантии нечто похожее на мумифицированную руку со сжатым кулаком и начала монотонно напевать над ней, точно баюкая младенца. Ульрика же не могла отвести взгляд.

Под пение Целии мертвые пальцы медленно разжались – и зашевелились, они сгибались и разгибались, словно пробуждаясь, и осыпали землю сухими хлопьями древней кожи. Целия погладила конечность, и песня, по-прежнему мягкая, сделалась настойчивее, как будто подталкивая руку к действию. Пальцы снова скрючились – все, кроме одного, словно обвиняющего.

Не умолкая, Целия воздела конечность к небесам, направив указующий перст на луну Хаоса, потом начертила в воздухе круг, как бы охватывая город, и наконец, осторожно помахивая сушеной рукой, обратила палец к земле у своих ног. Там, куда указывал этот палец, трава чернела и жухла, и Ульрика увидела, что на земле проявляется узор.

С каждой законченной линией нарастало давление, как перед надвигающейся грозой, а ночь делалась чернее, будто к небесам одну за другой прикладывали темные линзы. Движения Целии замедлились, руки ее подрагивали, словно она чертила мертвым указательным пальцем не в воздухе, а в густой грязи. Люди Шталекера попятились, выпучив глаза, а Ульрика почувствовала, как тошнота жирным червем взбирается по ее горлу.

Ощущения, возникающие, когда рядом колдуют, ей вообще не нравились, а такое мощное – и такое омерзительное – заклятье она вообще никогда прежде не видела. Целия черпала энергию из глубин темных ветров, с каждым новым «мазком» открывая двери в места за пределами реальности. Зазвучали летящие из ниоткуда человеческие крики, и полупрозрачные существа затрепетали у ее плеч.

Все еще не в силах отвести глаз, Ульрика увидела, что линии почерневшей травы образуют мистический символ, заключенный в радужке стилизованного глаза Нехекхары, и Целия стоит в самом его центре. Наконец, дрожа как парализованная жертва, некромантка замкнула круг, и тут же громовым раскатом по городу прокатился треск, беззвучный, но ощутимый. Ульрика пошатнулась, точно сама земля сдвинулась под ее ногами. Шталекера и его людей тоже качнуло. Некоторые упали на колени, других рвало.

Сержант прижал руку к нагруднику, судорожно втягивая воздух, но Ульрика после первого шока почувствовала воодушевление. Какую бы энергию ни собирала Целия, она подпитывала Ульрику, придавала ей сил – но не здоровых жизненных сил, а скорее, нервной ярости. Хотелось выть и убивать, и Ульрика с трудом сдерживалась, чтобы не выпустить когти и клыки. Запах кровоточащих ран Шталекера душил, внушая невыносимый голод.

В центре нарисованного глаза Целия подняла над головой мумифицированную руку и начала новую песню, более воинственную и ритмичную, чем прежняя, вытягивающую из черных линий чертежа прозрачные стены черной энергии. Неровная колонна тьмы поднималась вокруг нее, и когда колонна эта стала выше раскидистого дуба, женщина толкнула ее ладонями, заставив расти вширь, проходя сквозь дерево и другие твердые предметы, словно тех и не было вовсе.

Ласка бесплотной тьмы вызвала очередной прилив ядовитой жизненной силы, встряхнувший Ульрику и покрывший мурашками ее кожу. Она утробно зарычала. На Шталекера и его людей магия действовала совсем иначе – они дрожали и стонали от боли, но это были лишь побочные эффекты. Истинное назначение стен открылось, когда они наползли на разбросанные по всей площади тела мертвецов.

От прикосновения темной энергии трупы начали дергаться и корчиться, сперва слабо, точно спящие, настигнутые кошмаром, затем судороги стали сильнее и резче. Головы мотались из стороны в сторону, руки и ноги молотили по земле, точно в припадке. Жена каменотеса с вывалившимися из вспоротого живота кишками перевернулась на спину и начала бить себя по лицу кулаками. Мертвый старик, ползая кругами, грыз грязные камни.

Рядом охнул Шталекер.

– Таал и Рея, нет!

Ульрика посмотрела вниз и увидела, что Рахман и другие убитые копейщики дергаются и корчатся вместе с остальными. Живые уланы в ужасе отскочили.

Шталекер, стиснув кулаки, двинулся к Целии.

– Мерзкая сука! Оставь моих людей!..

Ульрика вцепилась в него и оттащила.

– Нет, – прошипела она. – Вы все испортите.

Шталекер отчаянно забился, вырываясь.

– Нет! Графья купили наши жизни, но не наши смерти! И они их не получат!

– Не получат, – согласилась Ульрика. – Прикончи их, пока они не поднялись. Быстро.

Лицо Шталекера исказилось, его затрясло.

– Но... но это же...

– Ты предпочитаешь другой вариант?

Шталекер с проклятьем освободился, выхватил саблю, бухнулся на колени рядом с Рахманом и отрубил другу голову. Слезы бежали по небритым щекам сержанта. Следуя его примеру, гусары принялись делать то же самое: полные скорби, они обезглавливали своих товарищей и снова укладывали их на землю, распрямляя мертвым руки и ноги.

Шталекер поднялся и, смахивая с застывшего лица слезы, встал рядом с Ульрикой, наблюдая, как другие трупы встают, покачиваясь, на ноги и бродят кругами, скрипя зубами и сталкиваясь друг с другом.

– Мы будем готовы, капитан, – ровно произнес он, переводя взгляд на Кодреску и Целию. – Мы будем готовы.

Мертвые храмовники и послушники, уже лишенные доспехов, поднимались на изувеченных, переломанных ногах, цепляясь за воздух разрубленными до костей руками. Престарелый жрец Зигмара вывалился из храма, врезавшись в женщин и детей, которых пытался уберечь. Они слепо накренились от толчка и побрели дальше, волоча за собой внутренности и пропитанное кровью нижнее белье. А стены некромантической энергии продолжали расти, захватывая город, и все больше и больше мертвых горожан, влекомых зовом Целии, стекались на площадь. Мясники с тесаками, камнетесы с кирками и зубилами, стражники с алебардами и мечами, жены и дети с кухонными ножами, дубинками и прочим никчемным оружием, которым они тщетно защищались, когда люди Шталекера убивали их.

– И все наши грехи вернутся, преследуя нас, – прошептал копейщик, глядя на приближавшуюся орду.

– Спокойней, парень, – отозвался Шталекер. – Наших мы, по крайней мере, спасли.

Пение Целии, казалось, длилось много часов, но вот наконец поток ходячих мертвецов обмелел и замедлился, став тонкой струйкой, и вымотанная некромантка уронила руки и опустила голову. Отупляющее напряжение заклятья рассеялось, и ночь посветлела. Шталекер и его люди облегченно вздохнули. Ульрика тоже встряхнулась, сбрасывая кипучую тягу к насилию, обуревавшую ее с момента, когда все началось.

Раб бросился к Целии, предлагая руку и шею. Она с радостью приняла и то и другое и тяжело повисла на нем, жадно насыщаясь, но едва некромантка отвлеклась, ее новых подопечных стало заносить, и они потянулись к живым, глядя широко раскрытыми мертвыми глазами.

Шталекер выругался и попятился от шаркающей толпы, движущейся к нему.

– Сперва она поднимает наших мертвых, потом пытается убить наших живых! Отзови своих псов, трупная ведьма!

Но Целия, слишком поглощенная едой, не слышала.

– Забирайте доспехи и уходите, – сказала Ульрика. – Я поговорю с ней.

– А заодно перережьте ей горло, – предложил Шталекер.

– Если бы я могла...

Ульрика направилась к Целии и тут заметила, что нескольких зомби привлекла клетка, в которой сидела девочка с клеймом вампира. Один высокий мертвяк дотянулся до прутьев и тряс решетку, а жертва дрожала внутри, глядя перепуганными глазами на разлившееся вокруг море нежити.

Ульрике вдруг стало тошно. Никакой надежды у девочки не осталось. Единственная невинная здесь, она страдала сильнее всех остальных. И страдания ее не кончатся, когда зомби сорвут с ветвей клетку и выковыряют оттуда пленницу. В лучшем случае они съедят ее живьем. В худшем – подчинятся правилам Кодреску и просто убьют, чтобы сеньора Целия подняла новенькую, сделав ее одной из них. И даже если она сбежит – надежды нет.

С клеймом на лбу, с грузом увиденного сегодня ночью в сознании, она или сгорит на колу, или праведные граждане Империи запрут ее в сумасшедшем доме. Это не жизнь, совсем не жизнь.

Ульрика резко развернулась и принялась расталкивать зомби.

– Прочь! – рявкала она, колотя трупы украденным мечом храмовника – плашмя. Они стонали и отшатывались, но отступили только до края выжженной травы – и застыли там, отвесив челюсти и глядя на раскачивавшуюся клетку, как на медальон гипнотизера.

Ульрика остановила клетку и посмотрела на девочку. Та, скорчившись, прижималась спиной к решетке, боясь Ульрику не меньше всего остального.

– Не бойся. Я спасу тебя от них. Теперь отодвинься.

Девочка вжалась в дальнюю стенку насколько могла, когда Ульрика, вскинув клинок, рубанула по ржавому засову. Тот разлетелся на части, и вампир, рывком распахнув дверь, протянула руку.

Девочка по-прежнему сидела у дальней стенки, но Ульрика не делала больше резких движений, и пленница тихонько подползла к выходу, позволив спустить себя на землю. Она была очень слаба, ноги почти не держали ее, но она все-таки поднялась и посмотрела на Ульрику.

Но та только махнула рукой.

– Иди впереди меня к Западным воротам. Я стану защищать тебя.

Девочка испуганно покосилась на шатающихся зомби, потом оглянулась через плечо.

Ульрика кивнула.

– Иди.

Девочка повернулась и двинулась в сторону ворот. Ульрика подняла меч и обезглавила ее, не успевшую сделать и двух шагов.

– Прости, малышка, – сказала она. – Это единственная защита, которую я могу тебе дать. Мира тебе в царстве Морра.

Она переступила через маленький безголовый труп и пошла дальше – к Целии.

КРОВЬ И ЧЕРНЫЕ РОЗЫ

Стоя под сенью деревьев на краю леса, Ульрика вместе с Кодреску, фон Граалем и сеньорой Целией наблюдала, как Шталекер и его уланы в доспехах Черной Стражи колонной по два рысят к черному каменному монастырю, расположенному на склоне холма, возвышавшегося над возделанной долиной, по которой текла Веркенау, примерно в полумиле от них. Конструкция обнесенного высокими стенами монастыря была уступчатой: крыша храма поднималась над нижней секцией, опочивальни и прочие помещения размещались выше.

Ульрика с трепетом следила за переодетыми копейщиками. Что, если их разоблачат? Заметят, что доспехи сидят плохо? Она повернулась к Кодреску.

– А если монахи закроют перед ними ворота? Тогда мы осадим монастырь?

Кодреску улыбнулся.

– Слуги Морра никогда не закрывают ворота. Таково требование их культа. В храм должны пускать всех. – Он указал на монастырь. – Даже здесь между створками ворот остается щель, достаточная, чтобы проехал всадник. Если монахи и признают в гусарах самозванцев, все, что они смогут сделать, – это защищать брешь, а для этого их осталось слишком мало. Но они не заметят обмана. Они слишком надменны, чтобы поверить, что их братья могут проиграть.

Ульрика спрятала ухмылку. Кому уж судить о надменности, как не специалисту Кодреску, но, возможно, он прав. Она очень на это надеялась. Копейщики еще не совсем пришли в себя после обессиливающего заклинания Целии, а в таком состоянии им пригодится любое, даже малейшее преимущество.

Чуть погодя черпая шеренга свернула на извилистую дорогу к монастырским воротам. На стене затрубил рог, и Ульрика напряглась, опасаясь, что это сигнал, требующий ответа, но гусары скакали дальше, а тревога в монастыре не поднималась. И когда всадники добрались до площадки перед воротами, тяжелые створки распахнулись перед ними.

Ульрика облегченно вздохнула и подобрала поводья.

– Видите, – ухмыльнулся Кодреску, – они внутри. – Он махнул рукой. – Вперед, легким галопом.

Генерал и его отряд пришпорили лошадей и двинулись вперед. Колонна – за ними. Маленькая долина выглядела так мирно, что они поскакали по ней. Поля пышно зеленели, и монастырь, казалось, дремал на холме, но за его стенами Ульрика слышала глухие выстрелы и слабые крики.

– Может, побыстрее? – спросила она.

– Мы не можем войти, пока не спадут чары, – ответил генерал. – Сеньора Целия узнает, когда станет безопасно.

Ульрика стиснула зубы. Если сеньора Целия проявит чрезмерную осторожность, гусар снова бросят. Ей хотелось помчаться вперед, и не только потому, что теперь она полагала Шталекера и его людей своими, но и потому, что их смерти подвергали опасности ее планы. Если копейщики погибнут, затеянный ею переворот не состоится.

Когда они проехали полпути к монастырю, у южного края леса показался отряд Моргентау и, проскакав по мосту, направился к ним. Войска слились в единую колонну. Моргентау отсалютовал Кодреску и коротко кивнул Ульрике. Она мысленно выругалась. Этот дурак испортит всю игру! Ему не следовало вообще удостаивать ее внимания.

К счастью, Кодреску больше интересовало, как бы пообидней поддеть Моргентау, и он ничего не заметил.

– Выглядите целехоньким, капитан, – сказал он, улыбаясь. – Бой был легким?

– Боя не было вовсе, господин, – процедил Моргентау сквозь зубы, – и вам это отлично известно.

– Ну, теперь вам найдется занятие. Это ведь начало конца.

– Да, – кивнул Моргентау. – Выскребать остатки за вашими наемниками – выдающийся подвиг.

Кодреску зыркнул на него.

– Поаккуратнее, капитан, или я поставлю вас охранять периметр.

Ульрика тоже покосилась на Моргентау. Если этот идиот разозлит Кодреску сейчас, генерал действительно отошлет его с каким-нибудь дурацким заданием, и ей придется разбираться с Кодреску, фон Граалем и сеньорой Целией в одиночку.

– Чары ослабли, – сказала Целия. – Они нас уже не остановят.

Кодреску ухмыльнулся и вскинул копье.

– Смерть ворам мертвых! В атаку!

Ульрика и остальные пустили коней галопом и у подножия холма неслись уже во весь опор. Кодреску вел их к монастырю под красным штандартом, развевающимся на конце его копья: ну просто олицетворение отважного героя, ведущего блистательный отряд на штурм злого черного замка. Ульрика рассмеялась, забавляясь иронией ситуации. Кровь ее пела в предвкушении грядущей битвы.

У вершины пологого склона дорога нырнула в тщательно ухоженный Сад Морра; впереди уже виднелись распахнутые монастырские ворота с одной черной и одной белой стойками, увенчанные резьбой в виде черепов и воронов. Двор за воротами покраснел от разлитой крови. Застигнутые врасплох монахи и послушники погибали десятками, каменные плиты были усеяны изрубленными телами. Однако сейчас выжившие сплотились, и фальшивые храмовники Шталекера по всему двору сражались с монахами в рясах и служками в туниках.

Кодреску опустил копье в боевую позицию и пришпорил лошадь, и так несущуюся бешеным галопом. По обе стороны замелькали надгробные камни и памятники, увитые черными розами. У монастырского порога Ульрика приготовилась к прикосновению защитных чар – и не напрасно. Боль обрушилась на нее, точно удар молота, точно порыв сильнейшего ветра, едва не сбросив с лошади. Во двор она влетела, пошатываясь в седле, мучительно задыхаясь, смаргивая с глаз алую пелену. Остальные выглядели не лучше. Фон Грааль вцепился в седельную луку, у Моргентау из носа и рта текла кровь. Не пострадали только Кодреску и сеньора Целия.

– Вероломная ведьма! – зарычал Моргентау, сжимая виски когтистыми пятернями. – Вы же говорили, что чары ослабли!

Некромантка усмехнулась.

– Не будь они ослаблены, вы бы уже валялись трупом.

Ульрика окинула двор мутным взглядом. Фаланга монахов в рясах и кирасах сражалась на ступенях храма с фальшивой Черной Стражей, а во дворе и на стенах ложные послушники бились с настоящими, сойдясь во множестве беспорядочных рукопашных. Повсюду валялись тела в черных доспехах, и Ульрика испугалась найти среди них Шталекера, но потом увидела его, дерущегося с двумя послушниками и монахом с боевым молотом на балконе – уж не библиотеки ли? Сержант был в скверной форме, шлем он потерял и левой рукой действовал неловко – ее сжимал сплющенный наруч доспеха.

Ни Кодреску, ни фон Грааль словно и не заметили, что командующий их человеческими силами в шаге от смерти – не слезая с коней, они двинулись вверх по ступеням храма, осыпая ударами воинов-монахов.

Ульрика, зарычав от гнева, пришпорила Ясим и направила ее к библиотеке, потом выпрыгнула из седла и взобралась на балкон по украшенной барельефами черепов стене. Когда она перемахнула через балюстраду, Шталекер упал, сбитый ударом молота в плечо, и Ульрика кинулась на его противников, уже занесших оружие.

– Деритесь со мной! – крикнула она, выбив из рук служки меч. – Я ваш заклятый враг, а не он!

Другой послушник замахнулся на нее топором, только вот болезненно медленно. Ульрика с легкостью уклонилась и полоснула человека по ребрам, а потом толкнула на первого, так что оба, перевалившись через ограждение, полетели на каменные плиты двора. Монах, однако, оказался ветераном – закаленным, крепким, хладнокровным. Замахнувшись молотом, он блокировал выпад Ульрики железным наручем, который носил под широким рукавом рясы.

Да, он был быстр, но только для человека – и когда враг замахнулся снова, вампир ударила, метя не в корпус, а в державшую молот руку, и рассекла запястье до самой кости. Монах охнул и разжал пальцы, и этот миг решил его участь. Ульрика вонзила меч в его живот, пробив доспех, словно ржавую жестянку, схватила человека за горло – и швырнула через перила следом за послушниками. Он рухнул вниз головой.

У ног Ульрики заворочался, пытаясь подняться, Шталекер. Ульрика помогла ему встать. Сержант побелел, как привидение, и шатался как пьяный.

– Плохо? – спросила Ульрика.

– Рукой не шевельнуть, – выдавил он не очень внятно. – И ублюдок-монах оглушил меня, но жить буду. Благодаря вам.

– Забудьте. Драться можете?

Он покачал головой – и скривился.

– Зато могу командовать.

– А стрелять из пистолета?

Он ухмыльнулся, показав окровавленные зубы, и поднял здоровую правую руку.

– О да.

Ульрика посмотрела с балкона вниз. Бой почти завершился. Кодреску и фон Грааль добивали монахов на храмовых ступенях, а их бойцы, живые и мертвые, разбрелись по монастырю, разыскивая выживших, чтобы прикончить и их.

– Хорошо, – сказала Ульрика. – Тогда собирайте своих людей. Отзывайте с охоты, пусть садятся на лошадей и готовятся к бою во дворе. Надеюсь, обойдется без этого, но...

– Никогда не знаешь наверняка.

– Да.

Шталекер отдал честь и похромал к двери в библиотеку.

– Мы будем готовы, капитан.

Ульрика отсалютовала в ответ, с кошачьей ловкостью спрыгнула с балюстрады, взлетела на лошадь и двинулась к храму.

Наверху лестницы стоял Кодреску, перед ним опустился на колени древний настоятель монастыря. Фон Грааль, Моргентау и сеньора Целия замерли рядом с командующим. Из раны на шее настоятеля текла кровь – из раны, оставленной клыками. Кодреску утер губы.

– Всю свою жизнь, монах, ты был вором, – фыркнул он, – похищал мертвецов, по праву принадлежащих мне. Теперь получишь за это наказание. Станешь вечным рабом в моем обозе, пока кожа не слезет с твоих костей.

Ульрика остановилась у подножия лестницы и поймала взгляд Моргентау. Он вопросительно поднял брови, и она едва заметно покачала головой, попросив подождать. Он кивнул и нервно скрипнул зубами.

Кодреску, стиснув горло настоятеля, оторвал старика от земли и заглянул в его глаза.

– Ты никогда не найдешь владения Морра, монах, ни ты, и никто из твоих братьев.

Старец встретил взгляд вампира, не дрогнув.

– Я утешаюсь тем, что и тебе это не светит, – дрожащим голосом произнес он. – Даже немертвые умирают, и, когда придет твой черед, твоя участь будет хуже моей.

Кодреску зарычал, оскорбленный, разорвал горло настоятеля и отшвырнул труп, скатившийся с лестницы и легший рядом с другими.

– Подними его, – велел он любовнице, оборачиваясь, – и всех остальных. Пора наконец двинуться на фон Мессингхофа.

– Да, господин, – ответила Целия.

Прекрасная некромантка спустилась и направилась к центру двора, а Ульрика огляделась. Люди Шталекера, по одному, по двое возвращались к своим лошадям, но большинство их все еще находились в разных концах монастыря. Не видно было и самого Шталекера. Если сеньора Целия начнет ритуал прежде, чем они атакуют, люди снова ослабеют и не смогут сражаться.

– Генерал, – сказала Ульрика. – Гусары еще не добили всех уцелевших. Если провести обряд сейчас, некоторые воры останутся ненаказанными.

Кодреску взглянул на нее, потом обратился к Целии:

– Подожди, пока сдохнут все.

– Да, господин.

Кодреску тоже двинулся вниз, жестом пригласив фон Грааля и Моргентау последовать за ним.

– Останемся здесь на день, сожжем их книги и реликвии. Выступим на закате. А теперь – в библиотеку. Надо составить план возвращения.

Ульрика замерла, видя, как три господина направились к двери библиотеки. Что задержало Шталекера? Если Кодреску сейчас покинет двор, момент будет упущен – и когда еще выпадет другой? Когда еще генерал проявит такую беспечность?

В этот момент, словно по сигналу, из-за угла опочивален показался хромающий Шталекер во главе дюжины копейщиков. Ульрика прикусила губу. Люди спешили к лошадям, Моргентау обернулся и смотрел на нее через плечо. Сейчас? Но Шталекер не на позиции. Может, подождать? А если все развалится?

Неважно. Пришло время попытаться – или умереть. Она кивнула Моргентау, беззвучно выдохнув:

– Пора. – Потом оглянулась на Шталекера и кивнула и ему.

Моргентау, сглотнув, замедлил шаг, пропуская вперед Кодреску и фон Грааля, достал из ножен меч... Ульрика заметила, что вампир колеблется, но в итоге он все-таки замахнулся и рубанул по предплечью фон Грааля с криком:

– Предатель! Ты напал на нашего господина? Обернись и дерись!

Фон Грааль и Кодреску повернулись одновременно.

– Что такое? – спросил фон Грааль, протягивая раненую руку. – Почему вы меня ударили?

Моргентау отступил на шаг, направив острие меча на фон Грааля, но глядя на Кодреску.

– У него серебро, господин! Он хотел заколоть вас в спину!

Кодреску переводил взгляд с одного приспешника на другого. Волчий Клык злобно мерцал, наливаясь краснотой.

– Это правда?

– Конечно, нет! – воскликнул фон Грааль. – Это безумие! Он лжет!

– Это вы лжец! – рявкнул Моргентау и сделал выпад, целясь в сердце противника.

Кодреску медлил, не зная, кого поддержать, и в этот момент сержант Шталекер подал свою реплику.

– За господина фон Грааля! – выкрикнул он, вскинув меч. – Защитим нашего господина! Бей Кодреску! Бей Моргентау!

Гусары как один откликнулись на призыв и, пришпорив коней, ринулись к генералу.

– За господина фон Грааля! Бей Кодреску!

Кодреску, скалясь, повернулся к фон Граалю. Моргентау отпрянул.

– Он лжет, да? Это переворот!

– Нет, господин! Клянусь!

Кодреску не слушал. Он ударил фон Грааля красным мечом, а Шталекер и его копейщики окружили соперников, стараясь заколоть генерала и выкрикивая имя фон Грааля.

По всему двору Кровавые Рыцари Кодреску спешили на помощь хозяину, но Шталекер сделал ход первым: его гусары окружили генерала плотной стеной, отгоняя рыцарей. К несчастью, никакая стена не могла заслонить фон Грааля от магии сеньоры Целии. Ульрика увидела, что некромантка начала колдовать, и направила лошадь к ней. Ясим толкнула женщину плечом, повалив на землю, и прошлась по ней, оборвав заклинание. Ульрика не оглянулась. Пришло время и ей сыграть свою роль.

Она ринулась в толчею, вопя:

– Прочь, предатели! Вам не убить нашего господина!

Копейщики, посвященные в хитрость, естественно, расступились перед ней, и она оказалась на открытом пространстве, где дрались Кодреску и фон Грааль. Как Ульрика и ожидала, фон Грааль попал в скверное положение. Ему, неплохому фехтовальщику, такому же быстрому, как любому из их породы, до Кодреску было очень далеко. Генерал ранил своего заместителя дюжину раз за дюжину секунд, и красный меч впитывал кровь, пылая точно раскаленное железо.

Ульрика выхватила пистолет из седельной кобуры.

– Смерть предателю!

– Нет! – взревел Кодреску, отмахиваясь. – Его смерть – моя. Не стрелять!

– Хорошо, – ответила Ульрика и в упор разрядила пистолет в спину Кодреску.

Генерал охнул и пошатнулся, когда две серебряные пули, пробив кирасу, вошли между его лопаток. Уронив руку с мечом, он попытался другой рукой дотянуться до спины, шипя от боли. Ульрика поразилась его стойкости. Сама бы она уже каталась по земле, вопя как младенец. Тем не менее этого оказалось достаточно. Увидев возможность, фон Грааль не мог ею не воспользоваться, он рубанул Кодреску по боку, нанеся страшную рану.

Но и тогда генерал не упал – и его ответный свирепый удар сбил с фон Грааля шлем, оставив глубокий разрез над ухом.

Фон Грааль отпрянул, вырывая меч из тела Кодреску.

– Безумный болван, – прохрипел он, глядя, как генерал упал на колени. – Это не я спланировал ваше убийство. Но раз вы показали себя таким дураком, что поверили, то, возможно, вы это заслужили.

Он занес меч над головой Кодреску. Тот попытался поднять красный клинок, но его слишком сильно трясло. Вены на шее вздулись и почернели, изо рта побежала кровавая пена.

Фон Грааль резко, как умелый палач, опустил меч, отрубив голову Кодреску одним ударом. Упав с плеч, голова генерала покатилась по брусчатке.

Красноволосый рыцарь с грустью посмотрел на нее, потом вскинул холодный взгляд на Ульрику, убиравшую в кобуру разряженный пистолет.

– Ну, предательница, – произнес он, – кажется, я сделал за вас грязную работу. Положена мне теперь доля в добыче?

– Смерть убийце! – выкрикнул Моргентау, вырываясь из кольца гусар с занесенным мечом.

Обернулся фон Грааль слишком поздно, и меч вампира рассек его наруч и руку. Статный рыцарь, крякнув, попятился к стене, пытаясь держать в поле зрения Ульрику и Моргентау. К сожалению, он не заметил рядом верхового Шталекера.

– Вздумал тронуть мою женщину, а? – прорычал сержант – и ударил, оставив на неприкрытом затылке фон Грааля глубокую красную борозду.

Фон Грааля швырнуло вперед. Он выл и пытался прикрыться, а Ульрика рубанула сверху вниз, рассекая и руки, и голову от макушки до подбородка. Обмякший, как снятое с шеста соломенное пугало, фон Грааль упал на колени – а потом, обливаясь кровью, рухнул лицом на камни.

Моргентау облегченно вздохнул, но Ульрика понимала, что работа еще не закончена. Кровавые Рыцари Кодреску со всех сторон наседали на гусар, браня их изменниками и подлым людским отребьем, а сбитая Ясим сеньора Целия, поднявшись на ноги, уже творила новое заклинание.

– Прекратить! – рявкнула что было мочи Ульрика. – Прекратить бой! Они лишь выполняли приказы фон Грааля! Слушайте меня! Мы должны объединиться!

– Они выполняли ваши приказы, убийца! – крикнула сеньора Целия. – Я видела, как вы застрелили его!

– Я стреляла в фон Грааля! Я пыталась его остановить!

Целия не слушала. Она пристально смотрела на Ульрику, и черная энергия кипела между ее напряженных ладоней.

Ульрика выругалась. Значит, конец первоначальному плану. Она выхватила второй пистолет и прицелилась в сеньору Целию.

– Хорошо, я застрелила его. Но в этом тоже серебро. Хотите умереть, как умер ваш господин?

Целия застыла; накопленная ею тьма кружилась, но не росла. Солдаты прекратили сражаться, оборачиваясь, чтобы увидеть исход конфликта.

– Подумайте хорошенько, госпожа, – заговаривала ей зубы Ульрика, лихорадочно размышляя, чем бы остановить Целию. – Каким будет ваш следующий ход? Может, вы подхватите знамя Кодреску? Вы обладаете великой силой. Вы всегда были куда смертоноснее его. Пойдете вы против Карла-Франца? Или нападете на фон Мессингхофа?

Сеньора Целия оскалилась, но не атаковала. Ярость в ее глазах сменялась смятением. Ульрика сглотнула. Она ступила на верный путь.

– Каков план боя, госпожа? – продолжила она. – Вы знаете силы фон Мессингхофа? А Карла-Франца? Где вы их встретите? И что сделаете, если проиграете? Куда побежите, если Сильвания узнает о вашем мятеже?

– Довольно! – вскинулась сеньора Целия. – Вы высказались – я уловила суть. Да, я не лидер. И никогда не претендовала на эту роль. Но вы предполагаете сами вести войска? Или этим займется вероломный червяк, стоящий рядом с вами? У вас нет армии, чтобы победить фон Мессингхофа. Я все равно мертва, так что вполне могу отомстить убийцам своего...

– Вы не мертвы. – Ульрика поняла наконец, на чем сыграть. – Как вы и предполагали с самого начала, я шпион фон Мессингхофа. Меня прислали убить Кодреску и вернуть остальных. Поедемте со мной – и вас примут с распростертыми объятьями, обещаю. Вы нужны фон Мессингхофу. Вы все нужны. Вы жизненно важны для его планов. Вас не отвергнут.

– С вами? – брызжа слюной, залопотал Моргентау. – Мы же сделали это, чтобы я привел войска Кодреску фон Мессингхофу. Это моя армия, а не...

Ульрика выстрелила в его лицо из второго заряженного серебром пистолета. Голова Моргентау взорвалась, изрыгнув шипящий фонтан черного мозгового вещества; безголовое тело шлепнулось на землю, жалобно лязгнул выпавший из разжавшейся руки меч.

– Фон Мессингхоф мог бы принять предателя, – сказала Ульрика, глядя на труп, – но не дурака.

ТРИУМФ

Во дворе воцарилась мертвая тишина. Трое вампиров погибли в считаные секунды. Оборвались три жизни длиной в сотни лет. Шок от случившегося, похоже, усмирил всех.

Ульрика вновь повернулась к сеньоре Целии, глядящей на кровавую лужу, натекшую из обрубка шеи Моргентау.

– Вот. – Она отшвырнула дымящийся пистолет. – Я истратила последнее серебро. У меня больше нет ничего, чтобы остановить вас, если вы захотите меня убить. – Она скрестила руки на луке седла. – Ну, так что выбираете: месть или будущее? Мою смерть или вашу жизнь?

Сеньора Целия вскинула полные ярости глаза и долгий миг сверлила Ульрику взглядом.

– Вампир всегда должен быть прагматиком, – сказала она наконец. – Я принимаю ваше предложение, но знайте: вы убили моего возлюбленного. Я не забуду, а вы не всегда будете на высоте.

– Спасибо за предупреждение. – Ульрика, подстегнув лошадь, поднялась по ступеням храма и окинула взглядом Кровавых Рыцарей. – У вас есть та же возможность. Убьете меня – и превратитесь в беглецов-дезертиров или вернетесь со мной к фон Мессингхофу, чтобы увидеть победу Сильвании?

Вампиры смотрели на нее, молча и холодно, и Шталекер на всякий случай махнул своим гусарам, чтобы те встали перед лестницей, но в конце концов один из лейтенантов фон Грааля поднял руку.

– Ведите нас назад, – сказал он, – и я последую за вами.

– Как и я, – присоединился другой. – Но если фон Мессингхоф в итоге прикажет убить нас, не думайте, что избежите резни.

Один за другим рыцари вскидывали руки и заявляли о своей готовности вернуться. Довольными они не казались, как и заслуживающими доверия, зато выглядели смирившимися. Что же, на данный момент этого достаточно. Ульрика не сомневалась, что инстинкт самосохранения обеспечит их лояльность, по крайней мере пока она не вернет их и не добьется амнистии. Впрочем, она все равно попросит Шталекера поставить у ее палатки двойную охрану.

– Отлично, – кивнула она, когда все подняли руки. – А теперь отдыхайте, позаботьтесь о раненых, берите тут что хотите. Сокровища монастыря ваши. В лагерь фон Мессингхофа мы выступим на закате.

Кровавые Рыцари и копейщики начали расходиться, переговариваясь, а Ульрика, спустившись по лестнице, подвела лошадь к телу Кодреску, спешилась, опустилась на колени, взяла из мертвой руки Волчий Клык и сняла с пояса генерала ножны.

– Трофеи – победителю, – пробормотала она, пристегивая ножны к поясу.

Следующей ночью Ульрика повела свою армию по лесной дороге, уводившей от монастыря и развалин Брухбена, обогнула город Рикер, взяв восточнее, а днем укрылась в окрестных чащобах. После заката они добрались до дороги к Рейку и двинулись по ней на юг, не скрываясь и убивая всех встречных торговцев, паломников, солдат, разбойников и стражников, предоставляя сеньоре Целии поднимать мертвецов, прихватывая их с собой. Не спасся никто.

Иных вариантов, кроме как ехать в открытую, у Ульрики не было. Она не могла позволить себе тратить время на игру в прятки. Когда она покидала фон Мессингхофа, он сказал, что Карл-Франц со своей свитой доберется до Аршеля за двенадцать дней. Ее полет к Кодреску и поездка в монастырь отняли пять из этих двенадцати. Теперь нужно вернуться в лагерь графа как можно быстрее, и вампир надеялась, что если убить всех, кто попадется на пути, то слухи не распространятся и не дойдут до свиты императора.

На вторую ночь, ближе к утру, Ульрика вывела армию к деревне Веркенау и перебила там всех. Вампиры насытились, гусары занялись грабежом, но все на скорую руку. Потакать прихотям было некогда. Через два часа они выступили снова и одолели еще шесть миль, прежде чем углубились в леса, чтобы переждать день.

Следующей ночью они опустошили укрепленную корчму под названием «Благословенный виноград» и тронулись в путь прежде, чем их нагнал обоз с припасами и добычей. Еще через ночь, пролив очередную кровь на дороге, они свернули наконец в Штирвудский лес, а следующей ночью, всего через три часа после заката, их окликнул один из дальних патрулей фон Мессингхофа. В запасе оставалось два дня.

Дожидаясь гонца из оповещенного лагеря, Ульрика объехала колонны, изводя копейщиков и Кровавых Рыцарей наказами переодеться и привести в порядок снаряжение. Она выполнила трудную работу, и выполнила ее хорошо – уничтожила Кодреску и его банду предателей, сохранила войска, вовремя привела их и теперь жаждала триумфа. Ей хотелось войти в лагерь героем, так что и сопровождение должно выглядеть соответствующе. Она велела Кровавым Рыцарям надеть шлемы, а Шталекеру и его людям – кожаные жилеты и плащи служителей Морра, куда больше напоминавшие форму, чем их собственные разношерстные доспехи.

Наконец прибывший вестник сообщил, что они могут идти, и Ульрика заняла свое место во главе колонны: в черном дублете, бриджах и сапогах для верховой езды, в черной глянцевой кирасе, снятой с трупа одного из худосочных монастырских послушников. Ясим, вычищенная и расчесанная, сияла словно памятник самой себе.

Ульрика приосанилась и вскинула руку. Вот оно, ради чего все было. Вот она, слава.

– Марш!

Когда они выехали из-за деревьев и оказались на человеческой части лагеря, она вскинула подбородок. Все вышли посмотреть на нее. Не только слуги и домашние войска, но и сильванские офицеры и Кровавые Рыцари с красной поляны явились понаблюдать за марширующей колонной, резко остановившейся перед фон Мессингхофом. Генерал замер в центре лагеря, сурово глядя на Ульрику, легат Эмманус расположился с одной стороны от него, угрюмый Рукке – с другой, а Блютегель скромно держался позади.

– Милорд, – поклонилась Ульрика. – Возвращаю ваши войска.

Брови графа приподнялись.

– Я просил вас не об этом.

Ульрика напряглась. Она ожидала более теплого приема – и почти забыла, что нарушила первоначальный приказ.

– Нет, господин, я...

– Где сеньор Кодреску?

– Он... он мертв, господин, погиб от моей руки.

– А фон Грааль? Моргентау?

– Тоже мертвы. Их я тоже убила. Они были предателями, господин.

Рукке охнул, Эмманус зашипел. Блютегель сдержал улыбку.

– Книги Нагаша! – воскликнул легат. – Она убила больше наших, чем ламии!

Фон Мессингхоф жестом велел всем замолчать и скрестил руки на груди.

– Итак, вместо того чтобы вернуться с докладом, как я просил, вы взяли на себя смелость убить трех способных командиров и захватить командование пятой частью моей армии?

Ульрику пробрал озноб. Он видит все совершенно в ином свете!

– Господин, к тому моменту, как я узнала об их планах, возвращаться было слишком поздно. Их огромная армия уже бы шла сражаться с вами. Такая битва сильно сократила бы число ваших бойцов, вне зависимости от исхода. Я подумала, что боя лучше избежать совсем.

Уголок рта фон Мессингхофа дернулся, ехидно приподнявшись.

– А то, что при этом вы сами стали самым могущественным генералом – это всего лишь случайный побочный эффект плана. Понятно.

– Господин, уверяю вас...

Фон Мессингхоф вскинул ладонь.

– Не возражайте. Я вам аплодирую. Вот в вас и проявилась наконец кровь фон Карштайнов. Ладно, запомню, что надо прикрывать спину.

Ульрика открыла рот, чтобы заверить графа в своей преданности, но прежде, чем она заговорила, он поклонился ей.

– Отличная работа, обер-капитан. И спасибо за возвращение моих войск. Они нам понадобятся.

– Обер-капитан! – рявкнул Рукке. – Вы продвигаете ее? Через мою голову?

Блютегель положил руку на его плечо, но Рукке дернулся, вывернувшись.

– Ее следует казнить! – выкрикнул Эмманус. – Хозяин узнает об этом!

– Я в этом уверен, – вздохнул фон Мессингхоф, поманил Ульрику, предлагая ей спешиться, и направился к красной поляне. – Идемте. Нам нужно многое обсудить.

Глаза Ульрики расширились. Обер-капитан? Это больше, чем она ожидала. Спрыгнув с Ясим, она зашагала за графом – с расправленными плечами и гордо поднятой головой.

– Не доверяйте сеньоре Целии, – предупредила Ульрика.

Она стояла у одного края стола, на котором лежала карта, а фон Мессингхоф и Эмманус – у другого. Блютегель, как всегда, маячил на заднем плане. Рукке не пригласили присоединиться к ним.

– Она склонилась передо мной только потому, что альтернативой была смерть. Она не питает любви ни ко мне, ни к вам.

– Мне это прекрасно известно, – ответил фон Мессингхоф. – Она была любовницей Кодреску много веков, но Целия достаточно разумна, чтобы понимать, что ради ее будущего я должен преуспеть здесь. Она не нанесет удар, пока не умрет Карл-Франц и Империя не станет нашей. А потом... – Он мрачно улыбнулся. – Ладно, я буду смотреть в оба. Сейчас же...

Он опустил взгляд на карту и указал на белого рыцаря, по-прежнему стоявшего на дороге в Нульн.

– Вы вернулись как раз вовремя, обер-капитан. Завтра ночью Карл-Франц будет гостем барона Амбосштейна, а следующей отправится в поместье сеньора фон Аршеля, и мы будем его поджидать.

Ульрика возбужденно ухмыльнулась.

– Значит, мы все-таки выйдем из тени и поднимем знамя Сильвании? Они наконец узнают, кто мы?

Эмманус иронически фыркнул.

– Ничуть не умнее дураков, которых убила.

Фон Мессингхоф улыбнулся.

– Я восхищен вашей храбростью, но действовать мы все-таки будем тоньше. В смерти Карла-Франца обвинят ламий.

– Но есть ли лучший способ заставить людей бояться вас, чем объявить, что именно вы уничтожили величайшего правителя Старого Света?

– Со временем они узнают, – пообещал генерал. – Но пока слишком рано. Страна, столкнувшаяся со внешней угрозой, объединяется перед лицом общего врага. Страна, чувствующая угрозу изнутри, раскалывается, подозревая соседей. – Он развернул карту поменьше, изображавшую всю Империю, и палец его пополз по ней от провинции к провинции. – Император умрет в Виссенланде, убитый вампирами-ламиями. Я уже пустил слух, что графиня Эммануэль – ламия. Это настроит Виссенланд и Рейкланд друг против друга. Мидденланд и Талабекланд увидят возможность захватить власть, пока их южные соседи дерутся, – и двинутся друг на друга, чтобы не дать сопернику отобрать приз. Четыре самые сильные провинции увязнут в кровавой войне на четыре фронта, остальным же останется выбирать, на чью сторону они встанут, или не высовываться за свои границы, дожидаясь, когда все закончится.

Он ткнул пальцем в Сильванию.

– Тогда и только тогда граф фон Карштайн вырвется и сокрушит все на своем пути.

– Победа гарантирована, – добавил Эмманус.

Ульрика улыбнулась при мысли, что мир людей впадет в безумие саморазрушения. Именно этого они и заслуживают. Она представила, как въезжает в Нульн во главе войска – и ставит и город, и ламий на колени. Она найдет Фамке и заберет ее из душных покоев сестринства, чтобы показать ей новую империю, империю, безопасную для таких, как они, потому что всей ею, от моря до гор, станет править аристократия ночи.

Полог палатки откинулся, вырывая Ульрику из грез, и вошла мрачная Отилия. Присутствие Ульрики она отметила, дернув щекой, после чего присела в реверансе перед фон Мессингхофом и Эмманусом.

– Милорд, у меня плохие новости. – Взгляд Отилии скользнул по Ульрике. – Новости, с которыми следовало бы поделиться только с вашими самыми верными советниками.

– Говорите, – велел фон Мессингхоф. – Я полностью доверяю Ульрике.

– И напрасно, господин, – заявила Отилия, – ибо здесь есть шпион, а тайну, кроме нас, знала только она.

Генерал метнул взгляд на Ульрику, потом повернулся к Отилии.

– Говорите. Если шпион – она, то из этой палатки она не выйдет.

Отилия прикусила губу.

– Доктор Гэблер мертв. Вроде бы от несчастного случая, но я вижу за этим руку Ламии.

Эмманус выругался.

Глаза фон Мессингхофа расширились.

– Вот уж воистину плохие новости.

Ульрика нервно сглотнула, вспомнив, какая роль отводилась доктору Гэблеру в их замысле.

– Кроме вас и меня, господин, только Ульрика знала о плане, – сказала Отилия. – Помогавшие слуги не знали ни имени Гэблера, ни его значимости. Так что она – шпион.

Ульрика отступила на шаг.

– Господин, я не шпион!

– Можете доказать? – спросила Отилия.

– Нет, – ответила Ульрика. – А вы?

Фон Мессингхоф вскинул руку.

– Не будем опускаться до препирательств. Круг потенциальных шпионов шире, чем вы думаете.

Обе женщины обернулись – Отилия с презрением, Ульрика с надеждой.

– Любой на поляне мог подслушать сквозь стены палатки. Также это могли быть рабы, кормившие Гэблера. Я открыл план Эмманусу, да и Блютегель находился здесь, когда мы говорили об этом, не так ли, Блютегель?

– Да, господин, – кивнул камердинер. – Хотя я и не говорил никому, как вы и приказывали.

– Даже Рукке? – уточнил фон Мессингхоф.

– Клянусь, что нет, господин. От меня он точно ничего не слышал.

– И вы определенно не можете подозревать меня, – прорычал Эмманус.

– Господин, – вставила Отилия, – круг, может, и шире, но это не значит, что не следует подозревать Ульрику. Она по-прежнему самый очевидный виновник.

– Как и вы, – ответил фон Мессингхоф.

– Господин! – вскинулась Отилия.

Фон Мессингхоф жестом остановил ее.

– Я не имел в виду, что вы общались с ламиями, но вы ходили к доктору Гэблеру и сообщили ему, что его сын у нас. И соблазнили его.

– Надеюсь, к этим моим действиям милорд не имеет претензий, – сухо сказала Отилия.

– Ничуть. Но, возможно, за вами следили. Вы могли невольно навести ламий на доктора.

– Я приняла все меры предосторожности, – настаивала Отилия. – Я...

– Как они узнали значит меньше, чем что они узнали, – рявкнул Эмманус. – Если среди нас шпион, он не только рассказал ламиям о докторе Гэблере, но и разгласил наши планы напасть на Карла-Франца у Аршеля. Тогда они устроят засаду. И могут даже сообщить о готовящемся покушении императору. Наш план рухнул, и, пока шпион не пойман, мы не имеем права строить другие.

– Но мы должны, – заявил фон Мессингхоф. – Нет времени охотиться на ведьм. У нас всего день. Я должен сформулировать новые приказы, которые не позволят моим офицерам предать меня.

Он горько рассмеялся и вновь перевел взгляд на карту.

– Оставьте меня. Да, даже ты, Блютегель, и вы, легат. Мне надо подумать.

АМБОСШТЕЙН

Полчаса спустя, когда от ночи осталось меньше половины, фон Мессингхоф вышел из шатра и позвал офицеров.

– Поднимайте войска, – приказал он. – Выезжаем сегодня, через час.

– Сегодня? – удивилась сеньора Целия. – Но я думала, что мы не выступим до завтра.

– Планы изменились. Собирайтесь.

– Да, господин, – ответил Лассариан. – Но куда мы поедем?

– На запад, – отрезал фон Мессингхоф и вернулся в палатку, на ходу щелкая пальцами, подзывая слугу. – Блютегель! Готовьте летучую мышь. Я должен отправить послание.

– Да, господин, – пробормотал Блютегель, качая головой и торопливо семеня за ним. – Мало времени, чтобы упаковаться. Очень мало.

Ночью армия фон Мессингхофа двинулась к Рейку по самому прямому пути и добралась до реки, когда небо уже посветлело, а проснувшиеся птицы начали петь. Ульрика удивилась, увидев ожидавшие их на отмели баржи и лодки, и поняла, какое послание отнесла летучая мышь фон Мессингхофа, вновь поразившись его организованности и основательности. Кодреску никогда бы не озаботился разместить лодки выше по течению на случай необходимости переправиться через реку. А фон Мессингхоф ничего не оставлял на волю судьбы. Ничего.

Колонна рассыпалась, растянулась вдоль реки, спешившиеся офицеры уже отдавали приказы разбить дневной лагерь, но генерал сердито закричал:

– Нет! Все в лодки! Сперва пересечем реку, потом отдохнем. Мы должны быть готовы выступить завтра в полночь!

– Но, господин, – выразил недовольство Рукке, – пока мы все переберемся, рассветет.

– Вы рискуете шкурой, – заметил Эмманус.

– А если мы выждем день, то рискнем своей победой! – отрезал фон Мессингхоф. – Садитесь в первую лодку и поручите людям переправить остальных, прежде чем заниматься укрытием.

Вампиры заворчали, но ослушаться не посмели. Ульрика передала Шталекеру распоряжения насчет переправы гусар и села в лодку с фон Мессингхофом, другими офицерами и их конями. На следующем суденышке ехали рабы, которым предстояло поставить палатки и устроить постели.

– Теперь вы скажете, куда мы направляемся, генерал? – спросил Лассариан, пока баржа медленно пересекала реку.

– На юг, – только и ответил фон Мессингхоф.

Следующим вечером, когда армия снова двинулась в путь, небо почернело от низких туч, а со всех сторон рокотал гром, словно там, в вышине, бранились рассерженные великаны. Фон Мессингхоф вывел войско из леса и быстро двинулся на юг по Рейкской дороге, не дожидаясь медлительных зомби сеньоры Целии. Несколько часов скакали они под злящимися небесами колонной в полмили длиной: рыцари-вампиры, костяные рыцари и люди-наемники в сопровождении белесых упырей и приземистых черных волчьих теней, мелькавших в лесу по обе стороны дороги, а также несшихся чуть впереди летучих фаланг призраков, привидений, баньши и духов, слепившихся в бесформенное облако.

Волки и упыри тоже опередили колонну, расправляясь со всеми встречными, и Ульрика, скачущая рядом с фон Мессингхофом, видела растерзанные останки пассажиров карет и лошадей, стражников и пилигримов.

За два часа до полуночи дорога повернула, уводя от реки, а еще через час фон Мессингхоф вскинул руку, приказывая остановиться. Колонна застыла посреди тракта, и генерал велел принести его стол с картами и поставить его на поляне, куда он созвал всех офицеров.

– Здесь, – сказал он, разворачивая карту, – я скажу вам наконец, куда мы едем, поскольку сейчас мы уже слишком близко, чтобы наши враги успели призвать подмогу. – Он ткнул пальцем в точку к северо-востоку от Аршеля. – Амбосштейн. Сегодня Карл-Франц ночует здесь, в гостях у барона Амбосштейна, чтобы завтра отправиться к Аршелю. Мы дождемся прибытия мертвецов госпожи Целии и атакуем, имея в распоряжении около четырех часов, чтобы убить императора прежде, чем нас настигнет рассвет, вынудив отступить.

– Генерал, – сказал Лассариан, – Амбосштейн – не поместье. Это маленький замок. Поэтому мы и собирались ударить по сельскому особняку Аршеля.

– Аршель скомпрометирован, – ответил фон Мессингхоф. – Ламии могут знать, что мы нацелились туда, и, вполне вероятно, устроили нам засаду.

Лассариан посмотрел на него.

– Среди нас шпион?

– Среди нас шпион, – кивнул фон Мессингхоф. – И каменные стены не пугают меня так сильно, как предатели и удары в спину. У нас более чем достаточно войск для штурма Амбосштейна. Не бойтесь, эта ночь станет нашей.

Несколько увесистых капель шлепнулось на карту, и граф снова свернул ее, глядя в небо.

– Мертвецы госпожи Целии нагонят нас часа через два. Тем временем мы отправим к замку разведку и выведем войска на позиции. За тем холмом справа от нас есть лощина. Уберите армию с дороги и перебросьте туда. Лассариан, Рукке и боярыня Ульрика отправятся со мной к замку. Идемте.

Отилия метнула убийственный взгляд на Ульрику, вышедшую вместе с фон Мессингхофом и другими под моросящий дождь. Ульрика ухмыльнулась, словно отыграла у Отилии очко, хотя на самом деле она сомневалась, оказали ей честь – или просто фон Мессингхоф не хочет выпускать ее из виду.

– По крайней мере, мы знаем, что он здесь, – сказала Ульрика.

– Да. – Фон Мессингхоф рассеянно пригладил аккуратную бородку. – И собрали больше войск, чем я рассчитывал.

Они с Рукке и Лассарианом стояли в тени редкого леса, сквозь пелену мягкого дождя глядя на примостившийся на самом краю расчищенного плоскогорья маленький замок Амбосштейн. Главное здание замка представляло собой массивный каменный дом с куртиной, старый и крепкий, окруженный простым двором, слишком маленький, чтобы вместить всех людей, оставшихся здесь ночевать. По обе стороны замка раскинулись, точно крылья, палатки тех, кто не поместился внутри, и костры освещали знамена более дюжины знатных сеньоров, а также штандарты рейксгвардии. По прикидкам Ульрики, у крепостных стен расположилось больше двух тысяч людей.

– Идем. – Фон Мессингхоф двинулся к своему коню. – Я хочу увидеть замок спереди.

Ульрика и остальные следом за графом описали широкий круг по мокрому лесу и выехали к месту, где плато резко ныряло в лощину, на дальнем конце которой находилась скрытая дождем и деревьями деревня Амбосштейн.

Дорога, тянувшаяся от нее, змеилась по лесу до подножия холма и зигзагами уходила к замку. Изгибы эти были необходимы из-за крутизны склона от замка до лощины: по такому усыпанному валунами обрыву ни одна телега не пройдет по прямой.

– Трудный подход, – пробормотал Лассариан. – Любое войско, которое попытается штурмовать замок с фронта, трижды подставит фланги под пушечный огонь, прежде чем доберется до вершины.

– А главные ворота они расположили сбоку, – добавила Ульрика, – чтобы сделать атакующих, огибающих здание, еще более уязвимыми.

– Поэтому с фронта мы атаковать не будем, – заключил фон Мессингхоф. – На самом деле мы даже не станем пытаться штурмовать замок, если только дела не пойдут совсем уж наперекосяк.

– Но как мы убьем Карла-Франца, не входя в замок? – спросил Рукке.

Фон Мессингхоф прекратил разглядывать лес у подножия склона.

– Он сам выйдет к нам. – Он развернул коня. – Я увидел достаточно. Возвращаемся.

Вернувшись в лагерь, фон Мессингхоф собрал офицеров в своей палатке. Эмманус молча наблюдал, Блютегель в сторонке полировал доспехи хозяина.

– Замок здесь, – сказал граф громко, чтобы перекрыть шум барабанившего по брезенту дождя, и принялся чертить на обратной стороне карты угольком. – Войска императора – тут и тут, стоят лагерем по обе стороны от него, вдоль края крутого холма. Они думают, что это защитит их от атаки снизу, но, если мы ударим из леса за замком, вот здесь, мы сбросим их с откоса.

Лассариан нахмурился.

– Рейксгвардия сильна, господин. Даже застигнутые врасплох, они дадут серьезный отпор. Рассвет может наступить прежде, чем мы разобьем их, а они станут сражаться до последнего – и не подпустят нас к императору.

– Именно на это я и рассчитываю. – Граф небрежно махнул рукой на нарисованные им квадратики, изображавшие имперские войска. – На самом деле меня мало волнует, одолеем мы их или нет. Я, конечно, обрадуюсь, если мы победим, но куда важнее сейчас демонстрация силы. Замок должен поверить, что мы пришли за императором и что нас не остановить. Чтобы укрепить эту убежденность, все имеющиеся в нашем распоряжении летучие существа и духи нападут на замок сверху одновременно с нашей атакой. Мы должны ошеломить противника, подавить крыльями и ужасом.

Он нарисовал на карте зигзаг дороги и лес у подножия склона.

– Перед лицом такого нападения рейксгвардия не позволит Карлу-Францу оставаться внутри. Они выведут его из замка под усиленной охраной и поведут на юг. – Резкими штрихами он начертил поверх леса косой крест. – Прямо в нашу засаду.

– Господин, – тревожно спросила Отилия, – а если он не побежит?

– Тогда нам все-таки придется взять замок. Так или иначе, сегодня ночью Карл-Франц умрет. – Он вновь указал на карту. – Лассариан, вы примете командование основными силами в лесах за замком. Организуйте все как считаете нужным. Рукке, Отилия, сеньора Целия и боярыня Ульрика подчиняются вам. Я возглавлю засаду в лощине, взяв Кровавых Рыцарей и волков, и, когда Карл-Франц умрет, затрубит рог. По этому сигналу вы можете отступить. – Он повернулся к дворецкому: – Блютегель, распорядитесь, чтобы лодки передвинулись ниже по течению, туда, где дорога подходит к реке.

Старик кивнул:

– Да, господин.

Фон Мессингхоф вновь указал на карту и обвел собравшихся взглядом.

– Что бы ни случилось, возвращайтесь сюда. Лодки перевезут нас обратно через реку. Понятно?

Все согласно забормотали, и фон Мессингхоф отсалютовал им.

– Хорошо, тогда готовьте войска и незаметно выводите их на позиции. – Он улыбнулся, показав зубы. – Судьбоносный час близок, друзья. Со смертью императора мы положим конец человеческой гегемонии, и это станет началом Сильванской Империи.

Пока отряды готовились к выступлению, те, кому приказали атаковать замок, не переставали ворчать. Лассариан жаловался на дождь и на то, что его не допустили к убийству. Отилия дулась, сердясь, что фон Мессингхоф не позвал ее с собой, а Рукке злился, что ему опять придется вести упырей, а не более престижные войска.

– Как будто я сам упырь, а не его кровный сын, – рычал он.

К нему подошел Блютегель – с испуганным видом и двумя летучими мышами-гонцами под мышками.

– Вы и мой сын, – сказал он, – и я не хочу, чтобы вам причинили боль. Не лезьте на рожон, умоляю. Вы созданы для лучшего.

Рукке фыркнул и повернулся к нему спиной.

– Твое семя породило оболочку, которой я был, старик, но я больше не твой. Теперь мой отец – фон Мессингхоф, и я покажу ему, на что способен, и неважно, какие войска он мне дал.

Блютегель посмотрел ему вслед, вздохнул и подбросил летучих мышей. Те захлопали крыльями, сперва неуклюже, потом закружились и исчезли в дождливой ночи, разлетевшись в разные стороны.

– Знаете, они вправе жаловаться, – пробормотал Шталекер, когда они с Ульрикой заняли места во главе четырехсот гусар. – Фон Мессингхоф уподобляется Кодреску. Посылает нас в ложную атаку, не заботясь о нашей участи. А будет опять бойня. Рейксгвардия – это не шутки.

– Да, – ответила Ульрика, улыбаясь. – На все воля богов.

Шталекер подозрительно покосился на нее.

– И вы туда же?

Ульрика тряхнула головой, сбрасывая задумчивость.

– Извините, сержант, но я так ждала этого. Не резать больше слабых. Никаких плащей и кинжалов. Это будет сражение, настоящий бой, битва, в которой я смогу доказать, чего стою.

Шталекер нахмурился.

– Вы как Рукке. Чего тут доказывать? Графу плевать, выиграете вы или проиграете. Ему только нужно, чтобы вы спугнули пташку.

– А мне не плевать, что ему нужно? Я доказываю себе! Пусть ему все равно, победим ли мы, а мне – нет, и я одержу победу! Мы одержим победу!

Ульрика привстала в стременах и оглянулась на копейщиков, ежившихся под ливнем.

– Люди Остермарка! Бандиты, конокрады, отщепенцы! Граф посылает вас умирать как отребье, каковым вас и считает! Но вы не умрете! Вы победите! Вы обратите всех в бегство! Скачем со мной, покажем хлыщам-кровососам, что такое настоящие солдаты! Вы со мной? Готовы показать Кровавым Рыцарям и рейксгвардии, что вы – лучшие всадники в Империи?

Узкая лощина дрогнула от кровожадного рева; бойцы потрясали над головами копьями:

– Ульрика! Ульрика! Капитан Ульрика!

Шталекер мрачно усмехнулся, когда она, взволнованная криками, откинулась в седле, и махнул колонне, давая знак выступать.

– Что ж, ладно, вы расшевелили их, – сказал он. – Теперь они пойдут за вами хоть в Пустоши. Остается только надеяться, что вы выведете их оттуда.

– Можете на это рассчитывать, – ответила Ульрика.

Через два часа, когда Ульрике уже казалось, что она сойдет с ума от ожидания и струек дождя, текших по шее и спине, сеньора Целия с ордой немертвых трупов наконец прибыла и присоединилась к основному войску фон Мессингхофа, рассредоточившемуся вокруг замка Амбосштейн и отчаянно жаждущему атаки. Граф сидел в засаде с Эмманусом, Кровавыми Рыцарями и волками в чаще под крутым склоном, а остальные отряды смотрели на замок с опушек окружавших лесов, жуя удила от нетерпения.

Как Ульрика и ожидала, Лассариан устроил так, что они со Шталекером оказались напротив палаток рейксгвардии, установленных слева от замка, в то время как его конным умертвиям, Кровавым Рыцарям и черным магам предстояло атаковать сборище куда менее опасных сеньоров и рыцарей, прибившихся к свите Карла-Франца за время его путешествия из Альтдорфа, – все они расположились справа. Отилию, которая должна была помогать магам, Лассариан тоже поставил на правый фланг, под защитой капитана Ругера и людей из замка Мессингхофа.

Упырей, разбитых на две стаи, отправили в леса, примыкавшие к лагерям, причем одну группу вел Рукке, а другую – раб. Лассариан приказал, чтобы упыри и зомби шли первыми, сея хаос и отвлекая противника от главного наступления. Дальше следовало ударить кавалерии и одновременно с ней Отилии, Целии и черным магам обрушить на приведенного в замешательство врага смерть с тыла. Последними на столпившихся на укреплениях людей упадут летучие мыши, духи и разлагающийся грифон, чтобы устрашать и рвать – вихрем крыльев и когтями, как реальными, так и эфемерными.

Лассариан подъехал к сеньоре Целии, мрачной изможденной тенью появившейся из темноты. Ее зомби, шаркая, выходили из-за деревьев и вливались в ряды войска фон Мессингхофа.

– Вы определенно не торопились, сеньора, – сказал он. – Посылайте их вперед немедленно.

Сеньора Целия остановилась перед ним, но слов как будто не услышала. Она стояла неподвижно, и лицо ее скрывалось в тени объемистого капюшона.

– Сеньора Целия, – повторил Лассариан, повысив голос. – У нас осталось всего четыре ночных часа. Посылайте свои войска вперед. – Она не ответила, и он повернулся к своему посыльному: – Скачи к Рукке. Пора...

– Стойте! – выкрикнула сеньора Целия, развернувшись и вглядываясь во мрак леса за ними. Ее зомби резко остановились, а Лассариан посмотрел на некромантку.

– Что такое? Времени нет!

– Ветра, ветра позади нас смещаются, – пробормотала она. – Кто-то колдует.

– Мои черные маги, – раздраженно объяснил Лассариан. – Они готовят заклинания. А теперь двигайте своих...

– Нет. – Сеньора Целия отступила и начала водить руками. – Эта магия гораздо сильнее и гораздо лучше сокрыта. Это... Жгучий красный луч вырвался из глубин леса и пронзил ее, точно раскаленное копье. Целия резко вскрикнула и, оцепенев, повисла в воздухе; магический ветер рвал ее плащ, красное сияние поглотило голову и руки.

Лассариан резко дернул поводья адского скакуна: из глаз, носа и рта сеньоры Целии хлынула кровь, а вены на ее шее и запястьях, прорвав плоть, принялись извиваться и брызгать алым, точно раненые змеи.

– Магия! – выкрикнул Лассариан.

Ульрика, заслонив глаза козырьком ладони, тоже вглядывалась во мрак. Пылающее копье ударило из пятна тьмы, непроницаемой даже для ее острого ночного зрения. Весь лес за их спинами словно плащом накрыла неестественная тень. Как она не заметила этого раньше?!

– Мы попали в засаду!

– Да, – прохрипел Лассариан. – Но кто ее устроил?

Словно в ответ, из зыбкой мглы вырвались и устремились вперед клочья тьмы – десятки, сотни лоскутов с горящими красными глазами и щелкающими желтыми зубами – немертвые волки, гигантские и тощие. За ними, на белых как лунный свет лошадях, скакала двойная шеренга женщин в сверкающих доспехах, с занесенными мечами и палицами. Их предводительница была без шлема, ее черные волосы развевались на ветру. Ульрика зарычала, узнав ее – госпожу Касиллу, эстальского вампира, преследовавшего их с Фамке в Лабиринте.

– Ламии, – выдохнула она. – Они нашли нас.

ПОЛЕ БОЙНИ

– Кругом! – взревел Лассариан и мимо корчившегося тела сеньоры Целии поскакал к своему войску, – Нас атаковали с тыла!

– Гусары, строй! – крикнула Ульрика, разворачивая лошади и выхватывая Волчий Клык. – Готовьтесь к атаке!

– Сомкнуть ряды! Копья наперевес! – рявкнул Шталекер.

Поздно. Прежде чем хотя бы половина остермаркцев развернула коней, прежде чем Лассариан добрался до умертвий, прежде чем Ругер и его бойцы сплотились вокруг Отилии, прежде чем неуклюжие зомби обернулись, волки и ламии обрушились на них, терзая и рубя налево и направо клыками и мечами, а из леса уже валили конные кавалеры-обожатели, и конца им, казалось, не было.

Ульрика голодным мечом рассекла хребет прыгнувшего на нее волка и бросилась на Касиллу, но та, смеясь, парировала выпад.

– Значит, и вы здесь, приблуда? Великолепно! Я надеялась, что мы еще встретимся.

Вместо ответа Ульрика ударила Касиллу в плечо, но волна волков, зомби и обезумевших лошадей вновь разделила их, и Ульрика оказалась возле Шталекера, неустанно работавшего мечом. Повсюду вокруг гибли уланы.

– Откуда они узнали, что мы будем здесь? – крикнул Шталекер, разрядив пистолет в волка. – Мы сами не знали, куда идем!

Слова его утонули в нечеловеческом вопле. Кипучая красная энергия выворачивала сеньору Целию наизнанку, пульсирующие вены и глянцевые внутренности раскрывались влажным кровавым цветком, скелет выгибался дугой. А потом, словно пузырь, выросший до пределов, она взорвалась, исчезла в алом облаке, забрызгав всех на тридцать шагов вокруг. Даже костей от нее не осталось.

Вместе с ней погибли ее рабы.

Бесшумная взрывная волна, оглушив Ульрику, покатилась от кровавого эпицентра, сбивая с ног зомби, которыми командовала Целия. Мертвецы падали, где стояли, как марионетки с обрезанными нитями, и круг, устланный разлагающимися трупами, стремительно расширялся. Все три тысячи полегли в считаные секунды. Сражавшиеся сильванцы и ламии топтали их ногами и копытами, превращая в вонючее месиво.

– Три четверти войска разом долой, – заметил Шталекер. – Расклад поменялся, а?

– Слишком, – буркнула Ульрика.

Она блокировала палицу ламии и бросила взгляд на Лассариана, ожидая приказов, но на него и его умертвий наседали так же, как на нее и гусар, так что командир сосредоточился сейчас на спасении собственной шеи. За ним гибли люди Ругера, пятясь под напором кавалеров-обожателей в черных доспехах и прикрывая Отилию, которая пыталась сплести заклинание. Положение сложилось крайне скверное. После вывода из игры сеньоры Целии и ее зомби ламий и их последователей стало вдвое больше, чем сильванцев, а если замок Амбосштейн узнает о битве, имперские рыцари нападут на несостоявшихся захватчиков с тыла. Они умрут, зажатые между двумя силами, и план фон Мессингхофа погибнет вместе с ними.

Сражаясь с двумя ламиями, Ульрика окликнула Шталекера:

– Пошлите человека к графу и еще двоих к Рукке и рабу. Пусть сообщат, что мы попали в засаду. Пусть упыри возвращаются, но держатся в лесу. Нельзя, чтобы свита Карла-Франца проведала, что мы здесь.

– Верно. – Шталекер передал приказ трем копейщикам, а когда они ускакали галопом, оглянулся на Ульрику. – Только едва ли это имеет значение. В замке все равно услышат.

– Надеюсь, нет – из-за шума дождя, – возразила Ульрика.

Она вонзила в спину подвернувшейся ламии Волчий Клык и, когда та с визгом рухнула с лошади, повернулась к двум другим. Первый безумный натиск неприятеля замедлился, и люди Остермарка сомкнули строй, удерживая волков и ламийских кавалеров на расстоянии и разочаровывая их чемпионов, которые, похоже, ожидали схваток один на один, – и кричали от ярости, пронзенные сразу пятью саблями.

Искра надежды забрезжила в груди присоединившейся к строю Ульрики. Да, ламийская армия больше, и вампиров в ней больше, а вот хорошо обученных солдат – меньше. Пускай каждый из рыцарей неприятеля сильнее любого из людей Шталекера, но боевой опыт копейщиков, умение отряда действовать как единое целое начинали сказываться. Если упыри Рукке прибегут достаточно быстро, возможно, еще останется шанс – по крайней мере одолеть ламий. Атаковать замок и рейксгвардию после этого невозможно, но, по крайней мере, они себя не обнаружат.

Хриплые крики ужаса и цокот копыт слева заставили оцепеневшую, молящуюся, чтобы это не оказалось тем, чего она боится, Ульрику обернуться. Но молитвы ее остались без ответа. Сломленный отряд Ругера бежал, уносясь галопом из леса вместе с Отилией, такой же испуганной, как и прочие. Хуже того, ламии, чья свирепость пересилила осторожность, преследовали их, мчащихся через открытое пространство прямо к палаткам свиты Карла-Франца. Искра надежды мигнула и погасла.

– Вот и все, – сказал Шталекер, продолжая угрюмо драться. – Трусливая сука нас убила.

– Да, дело гиблое, – ответила Ульрика. – Нам нужны приказы. Держитесь. Я отправлюсь к Лассариану.

Она поскакала к костяным рыцарям Лассариана, пытавшимся прикрыть фланг, брошенный Отилией, но не одолела и половины пути, как над полем боя затрубили рога. Ульрика поморщилась. Ну вот, в замке и лагере увидели сильванцев и ламий – и начали готовиться к обороне. Конец близок.

– Генерал! – крикнула Ульрика, и меч ее обрушился на наседавших на него ламий. – Надо отступать! Нам не справиться!

– Нельзя, – ответил Лассариан. – Мы еще можем обеспечить графу победу.

Ульрика раскроила череп ближайшей ламии Волчьим Клыком, которому все равно, в шлеме его жертва или без. Женщина рухнула на шею своего коня, обливаясь кровью.

– Как?

– Отилия уведет рейксгвардию от замка, что нам и надо. Когда они вступят в бой с нами, я вышлю крылатые войска. Карла-Франца загонят в засаду фон Мессингхофа, как и планировалось.

– Ценой наших жизней, – заметила Ульрика.

Лассариан рассмеялся.

– Мой скакун летает, капитан. Я не собираюсь оставаться тут до конца.

– А я? – Ульрика резким ударом обезглавила ослепленную ламию. – У меня нет крылатого коня.

– Держитесь, пока наши летуны не отступят, потом делайте что хотите.

Ульрика хмыкнула. Если повезет, план Лассариана действительно заведет Карла-Франца в ждущие объятия фон Мессингхофа, но он намерен бросить свои войска на погибель. А почему она ожидала чего-то другого? Меньше, чем поднятые скелеты, вампира заботят только люди-наемники. Ей бы следовало чувствовать то же самое – но она не могла. Гусары теперь ее войско, настоящее и верное. И она их вытащит – как-нибудь.

– Хорошо, генерал.

Когда Ульрика мчалась назад к Шталекеру, вдали послышался пронзительный визг. Она окинула взглядом поле. Волна упырей, возглавляемая Рукке, восседавшим на скелете лошади, хлынула из леса и покатилась к палаткам рейксгвардии. Что делает этот безумец? Он что, не получил приказ отступить?

Хотя, возможно, все к лучшему. Если упыри задержат рейксгвардию на достаточно долгое время... но нет. На краю лагеря появились две фигуры, в красном и оранжевом, и раскинули руки. Мокрая от дождя трава вспыхнула, как сухое сено, и пламя, как живое, побежало к упырям. Рукке только и успел, что заслониться, когда поднявшийся прямо перед ним вал огня обрушился на него. Он...

Краем глаза Ульрика заметила всадника, развернулась – это снова оказалась Касилла, прорвавшаяся к ней. Ее лошадь толкнула Ясим плечом, ее клинок взлетел над головой Ульрики. Она парировала, но меч противницы скользнул по Волчьему Клыку и обрушился на темный дымчатый шлем, произведя почти колокольный звон.

– На сей раз вы не сбежите, трусишка! – воскликнула Касилла. Голова Ульрики кружилась. Их лошади ступали бок о бок в гуще битвы. – Мы закончим все здесь!

Ульрика выругалась. Она не возражала закончить все хорошим ударом Волчьего Клыка, но ламия оказалась слишком быстра: она увернулась от нацеленного в ее шею клинка и снова ударила по шлему Ульрики.

Оглушенная Ульрика дернулась, чтобы уклониться, но недостаточно проворно. Клинок врезался в наплечник, сминая его, а толчок выбил ее из седла. Ульрика упала рядом с Ясим, потеряв шлем, а лошадь Касиллы лягнула ее в затылок. Мир потускнел и расплылся по краям, она уже не понимала, где верх, где низ, а повсюду вокруг стучали лошадиные копыта.

Наконец Ульрика слабо вцепилась в стремя Ясим, попробовала подтянуться – и услышала, как рассекает воздух несшийся к ней клинок. Она вскинула Волчий Клык, понимая, что усилие напрасно, но Касилла вдруг охнула и запнулась на середине замаха – меч ее лишь слегка оцарапал нагрудник Ульрики. Ламия словно оцепенела – с расширившимися глазами и стиснутыми зубами. Она попыталась поднять меч для нового удара, но так медленно, что Ульрика, даже оглушенная, без труда воткнула клинок под кирасу противницы, вспоров той живот.

Охотница задрожала, попыталась отпрянуть, но не смогла. Волчий Клык насыщался. Ульрика стащила Касиллу с лошади и рубанула изо всех сил. Смертоносный клинок рассек подбородник и шею, и голова в обрамлении черных локонов покатилась по земле.

Только теперь Ульрика заметила на обмякшем теле Касиллы исчезающие бледные багровые полосы – точно ее стянули веревками. Магия! Кто-то связал ее, ослабив удары! Ульрика вскинула голову – и взгляд ее встретился со взглядом проталкивавшейся к ней сквозь ряды ламий на белой лошади графини Габриеллы с наброшенным от дождя капюшоном и багровым быстро блекнущим нимбом вокруг ладоней.

Ульрика в замешательстве попятилась к Ясим, вскинув жаждущий меч.

– Что вы делаете? Хотите убить меня сами?

Габриелла протянула руку.

– Я хочу, чтобы вы вновь стали моей дочерью. Хочу, чтобы вы вернулись.

Ульрика зарычала.

– Куда? В тюрьму? К смерти от серебра или солнца?

– Вы разоблачили предателя, Людвину. Это поможет делу. И я позабочусь о вашей безопасности, обещаю.

– Да, в какой-нибудь тайной гробнице. – Ульрика хрипло рассмеялась и продолжила, подражая мягкому голосу Габриеллы: – Всего какой-то век, милая, и я вас выпущу. Век – это ведь совсем недолго. – Она замахнулась Волчьим Клыком на протянутую руку Габриеллы. – Убирайтесь отсюда, если не хотите умереть. Я здесь свободна! Свободна!

Взгляд Габриеллы мгновенно затвердел.

– Вы променяли госпожу на господина. И где тут свобода?

– Когда он победит и мы станем править как следует, я получу свободу всего мира!

– Маленькая дурочка, – с жалостью вздохнула Габриелла. – Ваш господин в эти минуты умирает – настигнутый второй половиной нашего войска. Вы получите свободу могилы, если не пойдете со мной сейчас.

Ульрика открыла рот для очередной реплики – и вдруг поняла смысл сказанного Габриеллой. Вторая половина войска? Ламии устроили засаду для фон Мессингхофа и его Кровавых Рыцарей в лесу под замком! Возможно, граф действительно умирает, и не только... Если Карл-Франц со свитой все-таки бежал из замка, он не сумеет остановить его. Император ускользнет из ловушки.

– Хитро. – Ульрика взлетела в седло. – Не знаю, кого вы уговорили предать нас, но они заплатят, и очень скоро.

– Ульрика, погодите, – заторопилась Габриелла. – Я...

Не обращая внимания, Ульрика пришпорила лошадь. Оружие Габриеллы – слова. Выслушав ее, она проиграет. А теперь она скакала к Лассариану и кричала во весь голос:

– Генерал! Не выпускайте крылатых! Карл-Франц должен остаться в замке!

Слова ее заглушил рев рогов на поле боя. Сквозь деревья и струп ливня Ульрика увидела десятки рыцарей в красно-белой форме рейксгвардии, освещенных заревом еще бушевавшего за их спинами пожара. Кто-то был в доспехах, кто-то без, кто-то одет второпях, кто-то вообще не одет – но все они пришли защищать своего императора вооруженными до зубов. Громовой раскат встряхнул землю, и взметнувшийся вверх шар белого света, подобный миниатюрному солнцу под дождевыми тучами, осветил лес сиянием, раскидав вокруг длинные черные тени деревьев.

И сильванские, и ламийские силы разом застыли, вдруг – пожалуй, впервые – осознав, насколько уязвима их позиция. А потом собравшиеся имперцы вскинули оружие и с боевыми кличами ринулись в лес.

Ульрика вновь повернулась к Лассариану, но было уже слишком поздно. Она не слышала его из-за грома копыт и воплей, но увидела, как он махнул рукой черной туче, висевшей среди ветвей деревьев над его головой.

– Нет! – крикнула Ульрика. – Стойте!

Никто ее не услышал. Она и сама себя не слышала. Ясим рванулась вперед, но туча уже зашевелилась, устремилась вниз, распалась на отдельных призраков, духов и баньши, которые с визгом понеслись на наступавших рыцарей. С пастями – зияющими ямами, с когтями – прозрачными саблями, они кусались и царапались, а потом, точно листья, подхваченные восходящим потоком воздуха, понеслись к замку, навстречу спускавшимся с рокочущих небес чудовищным летучим мышам и прочим крылатым гнусностям.

– Нет!

Ульрика стукнула кулаком по седлу. Она впала в отчаяние. Все рухнуло! Призраки и крылатые кошмары обрушат на замок ужас и смерть, выгоняя Карла-Франца наружу. Он спустится по склону, проскользнет мимо засады и сбежит. Или, хуже того, увидит фон Мессингхофа, бьющегося с ламиями, и решит ударить ему в спину. Армию графа сотрут с лица земли полностью – здесь, сегодня ночью. И мечты Ульрики о свободе умрут.

– Фон Мессингхофа надо предупредить, – сказала она себе. – Его нужно спасти!

Она вновь развернула лошадь, на этот раз направив ее к Шталекеру, и заорала, размахивая над головой мечом:

– Сквозь ряды ламий! В лес! Пусть они дерутся с имперцами!

Ее снова никто не услышал, но она продолжала кричать гусарам под грохот приближавшейся рейксгвардии:

– В лес! Сквозь ламий!

Наконец Шталекер и остермаркцы поняли ее, по рядам побежали приказы, паника охватила бойцов, сообразивших, что их вот-вот зажмут в тиски между ламиями и имперцами, и сменилась мрачной решимостью. Они повернулись спинами к наступавшей рейксгвардии и ринулись вперед, сквозь ряды ламий, нанося удары не чтобы убить, а только чтобы прорваться. Ульрика преисполнилась гордости: они сделали это по одному ее слову.

Конечно, это была бойня, по крайней мере поначалу. Рейксгвардии ударила копейщикам в тыл, и многие погибли с мечами в спинах, с затылками, размозженными тяжелыми палицами. Воздух дрожал от криков людей и лошадиного ржания, земля тряслась от ударов падавших тел. Однако уцелевшие пробились сквозь шеренги ламий быстрее, чем ожидали, поскольку и вампирам пришлось сражаться с рейксгвардией, пропуская копейщиков, чтобы защититься от вооруженных посерьезнее рыцарей.

Ульрика не ускакала, она встретила имперцев лицом к лицу, защищая спины людей Шталекера, пробивавших дыру в войске ламий, – и едва не погибла. На нее налетел облаченный в полный доспех рыцарь ростом с Кодреску, с длинным мечом, цепью прикованным к запястью.

Лишь проворство Ясим спасло Ульрику от неминуемой, казалось бы, участи быть раздавленной, точно крыса, гигантским конем. Лошадь отскочила с грацией танцовщицы, так что боевой жеребец лишь скользнул по ее боку плечом, а не протаранил лобовым ударом. Рыцарь замахнулся на Ульрику, столкнувшись с ней коленями, но после Касиллы все люди казались медленными, неповоротливыми, и вампир нырнула под удар, вонзив меч в доспех рыцаря так глубоко, что Волчий Клык проскрежетал по кости.

Рыцарь охнул от боли, а его неуправляемый конь врезался в строй ламий, и два вампира прикончили всадника. Но за этим имперцем шли другие, и было их много, очень много. Удар палицы по ноге смял доспех Ульрики. Она закричала, отчаянно закружилась, рубя руки и пронзая груди, но и получая удар за каждый удар. Доспехи ее покоробились в дюжине мест, из ран текла кровь, от боли в ноге тошнило.

Волчий Клык все пил и пил кровь, сверкая как закатное солнце, и его красная ярость придала Ульрике сил. С ястребиным клекотом она выпустила когти, оскалила клыки – и зарычала на рыцарей, выплескивая вместе с диким гневом всю накопившуюся боль от ран, от предательства, от крушения планов.

Это сработало.

На крохотные доли секунды рыцари застыли, ошеломленные свирепой вспышкой, и Ульрика прорвалась к ламиям. Ясим сделала всего два шага, прежде чем на нее накинулись снова, но этих двух шагов ей хватило. Ульрика проскользнула между оглушенными и умирающими рыцарями, метнулась мимо ламии, сцепившейся с двумя имперцами, и оказалась уже за линией фронта, со Шталекером и остатками копейщиков.

– Что теперь? – спросил сержант. – Ударим с тыла?

– Нет, – выдохнула вампир, пытаясь содрать помятую пластину доспеха с раздавленного бедра. – Ламии устроили засаду и на графа. Скачем к нему. Прямиком через поле боя.

Глаза Шталекера расширились, когда он посмотрел, куда она указала.

– Они всё знали! Не только где мы будем, но и нашу стратегию.

– Да, – ответила Ульрика. – Предатель был в палатке, когда фон Мессингхоф раздавал нам приказы. Я уверена. – Она метнула взгляд на Лассариана, пытавшегося пробиться сквозь войско ламий, как это только что сделали они. – И, кажется, я знаю, кто он.

«Мой конь летает. Я не собираюсь оставаться тут до конца». Так сказал Лассариан. Конечно, он не собирался. Он собирался лететь к своей ламийской госпоже, кем бы она ни была, – но только устроив хорошее представление, чтобы иметь возможность вернуться и снова предать сильванцев в критический момент.

– На восток! – выкрикнула Ульрика, отшвырнув наконец смятую пластину. – Вокруг битвы, прямо к замку! Едем!

МЕЧ ПРАВОСУДИЯ

Поскольку ламии и рейксгвардии занимались друг другом, первая часть плана Ульрики реализовалась довольно легко. Она и уцелевшие гусары – их оставалось еще более двухсот – обогнули по лесу восточный фланг войска ламий, повернули на юг и, вырвавшись из-под деревьев под дождь, галопом понеслись к замку, построившись по четыре в ряд.

Сквозь ливень и дым Ульрика разглядела клубившуюся над укреплениями Амбосштейна черную тучу – рой чудовищных летучих мышей, привидений и крылатых кошмаров, пикировавших на защитников и стаскивавших их со стен. Гниющий грифон, когда-то служивший Ульрике скакуном, терзал крышу самой высокой башни когтями, подобными граблям для сена. Люди сами прыгали навстречу смерти, лишь бы их не коснулись тянувшиеся к ним ледяные бесплотные руки визжащих призраков.

– Не уходите, император, – скрипела зубами Ульрика на скаку. – Запритесь и переждите.

Но, похоже, все ее сегодняшние пожелания ожидал отказ. Пока она бормотала, ворота замка распахнулись, и колонна рыцарей – больше сотни человек – в цветах рейксгвардии выехала со двора и двинулась к зигзагу спускавшейся с холма дороги.

Ульрика выругалась. Император уезжал, а поскольку фон Мессингхоф воюет сейчас с ламиями, остановить его некому. Все потеряно... разве что...

Охваченная безумным вдохновением Ульрика взвыла, пришпорила Ясим и понеслась вперед. Шталекер и его люди последовали за ней, стараясь не отставать. Она настигнет Карла-Франца, она остановит его, она его убьет! Величайший переворот в истории аристократии ночи совершит она, Ульрика Магдова-Страхова! Ни один вампир прежде не убивал императора. Но сегодня это изменится!

Со скоростью ветра пролетела Ульрика по залитому дождем полю. Ясим ловко избегала почерневших тел упырей, спаленных магическим огнем. Копейщики промчались по разгромленному лагерю, мимо опрокинутых палаток и сплетенных в смертельных объятиях трупов людей и упырей. Уцелевшие оруженосцы, конюхи, слуги разбегались – и попадали под безжалостные копыта.

При приближении Ульрики и гусар ворота замка захлопнулись. В проеме, ощетинившись копьями, застыли перепуганные люди, твердо намеренные не подпустить нападавших. Ульрика рассмеялась. Зачем ей их замок, когда белый король бежит на юг? Она повернула к дороге, к отвесному склону – и смех оборвался.

Император и его свита одолели уже половину пути, выходя на третий крутой поворот зигзага. Двигались они медленно – и правильно, иначе здесь нельзя, особенно в дождь. Это и убило смех Ульрики. Ей и копейщикам тоже придется замедлить ход – и тогда они никогда не догонят Карла-Франца. К тому времени, когда они спустятся с холма, гвардейцы уже выедут на равнину; лошади их свежее, так что ее войску останется только глотать пыль из-под их копыт. Единственный способ настигнуть их – это...

Улыбка вновь искривила губы Ульрики – улыбка шире и свирепее прежней. Каменистый склон, спускавшийся к лесу под углом куда круче ската крыши, так и грозил рассыпаться и держался, казалось, лишь благодаря тонкому слою покрывавшего его дрока. Вести по нему в дождь двести человек – безумие. Но что ей терять? Все и так пропало.

– Вы спятили, кровопийца! – воскликнул Шталекер, увидев, куда она смотрит.

Ульрика не отреагировала.

– Люди Остермарка! – выкрикнула она, вскинув меч. – За мной, к славе!

В последний раз вонзив шпоры в бока Ясим, Ульрика подтолкнула ее к краю обрыва, заставила сделать еще шаг – и галопом понеслась с холма. А как иначе? Попробуй она притормозить, и рыхлая сырая земля выскользнет из-под нее. Так что она летела вниз в брызгах грязи, каменном крошеве и клочьях кустарника, слыша, к своей радости и гордости, что двести человек последовали за ней.

Оглянуться она не могла. Все силы уходили на то, чтобы удерживаться в вертикальном положении и двигаться, но ошибиться Ульрика не могла – позади лавиной грохотали копыта и катящиеся камни, и десятки глоток надрывались в свирепых боевых кличах северян.

Слышались и вскрики боли, и тошнотворный стук падающих тел, и хруст ломающихся лошадиных ног и человеческих шей, но отряд продолжал бешено нестись дальше: точно мощный поток грохотал среди порогов.

Ульрика видела, как свитские императора, добравшиеся до последнего поворота, оборачиваются на шум, тычут пальцами вверх, кричат, ускоряются, пуская лошадей легким галопом там, где следовало бы ехать трусцой. На свет явились мечи и пистолеты, и сообразительный колдун на чалом коне уже отступил в арьергард, доставая из-за спины железный посох.

Ульрика бросила взгляд на подножие холма. Она и гусары, добравшись туда, окажутся в сотне шагов левее тропы – а Карл-Франц и его отряд в этот момент выедут на ровную дорогу. Если срезать угол, расстояние сократится до плевка, но поворот на такой неверной почве равнозначен катастрофе. Ясим и другие лошади упадут, а копейщики просто раздавят Ульрику. До подножия склона докатятся лишь тонны конины да переломанные трупы.

Первые из окружения императора уже спустились, но конец колонны еще извивался на холме. Ульрика вылетела на ровную поверхность разве что секундой позже – и сразу рванула поводья, резко поворачивая голову Ясим вправо. Колени аравийской кобылы почти подогнулись, но она устояла – и вошла в поворот, грудью разрывая высокие заросли молодых деревьев и камышей.

Положение создалось воистину рискованное. Опушка леса подходила к самому подножию склона; толстые стволы проносились в дюймах от левого колена Ульрики. Она пригнулась, спасаясь от низких ветвей, но не все копейщики сообразили это сделать. У некоторых лошадей ноги все-таки подкосились, и они покатились кубарем, сбрасывая всадников. Другие неслись в чащу, не в силах остановиться. Многие налетали на упавших, но людей Остермарка не зря называли лучшими наездниками Империи. Большинство избежали столкновения, повернули – и скакали за Ульрикой с саблями наголо.

Ульрика мельком оглянулась – и увидела рядом неизменного Шталекера, ухмыляющегося как сумасшедший.

– Безумие, кровопийца! – выкрикнул он. – Безумие!

Она рассмеялась и помчалась дальше, быстро приближаясь к свите императора. Хвост колонны еще обвивал последний поворот спуска. Карл-Франц выбрался на равнину, он ехал сразу за авангардом, под защитой двух шеренг высоченных рыцарей, скачущих по бокам колонны. Когда дорога нырнула в лес, рыцари ускорились, но не слишком – им не хотелось чересчур растягивать строй. Ульрика оскалилась. Все, они у нее в руках.

Гусары свернули за ней к дороге. Еще пятьдесят шагов. Арьергард колонны спустился с холма, и колонна двинулась быстрее. Но недостаточно быстро. Ульрика вылетела на дорогу, отставая от имперцев всего на двадцать шагов, оказавшись в шлейфе грязевых капель, тянувшемся за конницей. Она уже слышала, как стучат их сердца, чувствовала жар крови, струившейся по их венам.

Ехавший сзади колдун развернулся и направил на нее посох. Ульрика вздрогнула, ожидая огненной волны, но чародей с трудом держался в седле – и колдовать ему, похоже, было несподручно.

Ульрика, хихикнув, выпустила поводья и выхватила пистолет. Очевидно, в Колледжах Магии не учат верховой езде. Она прицелилась. Воздух вокруг янтарного шара на конце посоха колдуна только начал дрожать, нагреваясь. Но маг оказался слишком мелкой мишенью. Досадливо крякнув, Ульрика опустила ствол и выстрелила в лошадь.

Животное почти по-человечески вскрикнуло и рухнуло, подмяв под себя чародея. Посох сломался и отлетел. Ульрика, ругаясь, перепрыгнула через тела. Слишком много лошадей погибло этой ночью – и слишком мало людей. Ничего, она это исправит.

Еще десять шагов – и по обе стороны дороги поднялись огромные дубы. Их сомкнутые в вышине кроны наводили на мысли о куполе храма. Ясим чуть-чуть сдала, с боков ее срывались хлопья пены, но это было уже неважно. Ульрика и гусары почти настигли тылы рейксгвардии.

– Авангард! – взревел в начале колонны командный голос, перекрыв и шум дождя, и гром сотен копыт. – Разворот! Назад! В атаку!

Глаза Ульрики расширились. Рейксгвардия посылает своих передних в тыл, чтобы встретить атаку контратакой и дать остальным время собраться – или сбежать.

– Идет атака! – крикнула она через плечо. – Не задерживаться! На прорыв!

Через несколько секунд по обе стороны колонны показались скачущие рыцари – две шеренги, несущиеся по узкой обочине, отделяющей дорогу от леса. Промчавшись мимо товарищей, они устремились прямо на Ульрику и гусар Шталекера, на скаку сформировав строй шесть на три и опустив в боевую позицию тяжелые копья. И хотя нутро Ульрики скрутило от тревоги, она не могла не признать, что все проделано чрезвычайно аккуратно. Даже всадникам Легионов Грифона Севера едва ли удалось бы так четко провести подобный маневр.

– Готовься! На прорыв!

Рыцарь в красном плаще нацелил копье в ее сердце. Спасли Ульрику лишь сверхъестественная сила да нрав трофейного клинка. Волчий Клык в последний миг перекусил вражеское копье, и оно раскололось, пролетев на волосок от руки Ульрики, чудом не вспоров плоть. К несчастью, последующего удара Ульрика избежать не сумела.

Лошади налетели друга на друга, грудь в грудь. Повсюду вокруг уланы тоже врезались в рыцарей. От толчка челюсти Ульрики лязгнули, а мозг в черепе подпрыгнул. Противники сошлись: точно волна налетела на стену, лошади поднимались на дыбы и падали, и падали люди – раздавленные, насаженные на пики, затоптанные, – но восемнадцати рыцарей, как бы ни были тяжелы их доспехи и кони, все-таки недостаточно, чтобы удержать две сотни всадников. Ульрику, Шталекера и все их первые ряды смяли, сбили как кегли, однако остальные гусары неумолимо рвались вперед, проносясь мимо поверженных.

Рыцари уподобились черепахам, подхваченным стремительным потоком, – их просто утопили, задавили числом. Ульрика расколола шлем своего противника, и тот, обливаясь кровью, рухнул и сразу исчез в сумятице.

В считаные секунды все его семнадцать собратьев были мертвы или повержены, но они сделали что должно. Гусары потеряли темп. Они прорвались – но только ценой скорости и строя.

– Вперед, вперед! – кричала Ульрика. – Стройтесь и вперед! Быстрее!

Пытаясь повиноваться, гусары старательно строились и пришпоривали вымотанных, израненных лошадей. Все, кто ехал спереди, заработали ушибы, раны и вмятины на доспехах. Шталекер потерял шлем, и порез на его лбу обильно кровоточил. Сплевывая кровь, он во все горло повторял приказы Ульрики:

– Стройтесь, сукины дети! За ними!

Ульрика подавленно смотрела вперед, ожидая увидеть разве что конские хвосты да острия копий, растворяющиеся во тьме, но, к своему удивлению, обнаружила, что арьергард разворачивается. Нет, не арьергард! Вся колонна! Карл-Франц возвращался!

Ульрика, взвыв, крутанула над головой Волчий Клык.

– Добыча все еще досягаема, конокрады! Возьмите же ее! Вперед, пока они не построились!

Они со Шталекером одновременно пустили лошадей галопом. Ульрика повернулась к нему с дикой улыбкой.

– Считали меня сумасшедшей? – выкрикнула она. – Это ваш император псих!

– Храбрец, – прохрипел сержант. – Навроде вас.

Вторая атака не повторила эффект первой: слишком рваными были ряды с обеих сторон, слишком низкой скорость. Две силы просто столкнулись – и закружились, завертелись в стремительном вихре взлетающих и падающих мечей, палиц, боевых молотов, лязгающих о броню, светлую и черную, отполированную до блеска и выщербленную до неприличия.

Завывающая Ульрика дралась в самой гуще. Ясим плясала и вздыбливалась под ней, без устали работающей Волчьим Клыком. Вампира охватило блаженство. Она, меч и лошадь вдруг стали единым целым – кентавром со стальным когтем, все части которого двигались в полнейшей гармонии. Как танцовщица всегда инстинктивно знает, где сейчас ее руки, ноги, туловище, Ульрика чувствовала, куда ступит Ясим, понимала, как следует переместить вес, ощущала, куда направить клинок, чтобы ударить или блокировать вражеский выпад. Она точно знала, как повернуться, уклониться, вытянуться, чтобы слаженность стала абсолютной.

Рыцари, оказавшиеся на ее пути, падали, обливаясь кровью, с расколотыми кирасами, с рассеченными до самых сердец грудными клетками. Страшный клинок горел красным солнцем. Ульрика отрубала руки и расщепляла чужое оружие, резала глотки и ломала ребра, разбивала головы и вспарывала животы. Мир стал алым. Хлестал кровавый дождь. Вампир купалась в нем. Она насыщалась, просто вдыхая воздух.

Потом сквозь багряную пелену вожделенного боя, сквозь грохот сражения она услышала голос, четкий и сильный:

– Взять ее живой! Я узнаю, кто за этим стоит!

Другой голос, мрачный и хриплый, ответил:

– Мы возьмем ее, государь, но вы должны отступить.

– Нельзя быть лидером, держась позади! – отрезал первый голос.

Ульрика вынырнула из кровавого омута возбуждения и огляделась. «Государь»? Первый голос принадлежал императору! Он рядом. Да вот же! Высокий стройный ясноглазый человек в доспехах не более вычурных, чем у любого из рыцарей, но в алом, подбитом горностаем плаще, с простым обручем на шлеме – и окруженный почти осязаемой аурой власти. С обнаженным мечом он направлял коня в самую гущу боя, а державшийся рядом чернобородый великан в плаще, казалось, все время пытался загородить собой императора от сражения. Это, наверное, Людвиг Шварцхельм, его Защитник, чье имя известно не меньше имени его господина.

– Государь, вы больны, – прогудел Шварцхельм. – Сейчас не время.

Ульрика зарубила еще одного рыцаря и в бурлящей схватке повернулась к беседующей паре.

– Если хотите взять меня живой, император, идите и возьмите! – крикнула она, направив в их сторону меч. – Карл-Франц, князь Рейкланда, император провинций, я... – Она осеклась. Ей нельзя называть себя, но какое имя использовать? Фон Мессингхоф говорил, что хочет, чтобы Империя думала, что Карла-Франца убили ламийки. Ха! Да! – Я, графиня Габриелла Ламийская, герольд королевы Серебряного пика, вызываю вас на поединок!

– А я, Карл-Франц, принимаю... – страстно начал император, но Шварцхельм снова отстранил его.

– Нет, государь, – твердо заявил он. – Я – ваш Защитник. И моя обязанность оберегать вас – даже от вас самого.

– Людвиг, – проговорил Карл-Франц, – я все еще рыцарь.

– Вы император, государь. – Массивный конь Шварцхельма, раздвигая давку, двинулся к Ульрике. – И вы в плохой форме. Вам ничего не нужно доказывать этим извергам. Езжайте. Они не последуют за вами.

Ульрика фыркнула. Если этот медведь в жестяной одежке так хочет умереть за своего императора, она, так и быть, сделает ему одолжение. Карл-Франц меж тем задержался, не очень, видно, стремясь уходить – и наблюдая, как его Защитник приближается к девушке.

Ульрика двинулась навстречу рыцарю, вслушиваясь в радостную кровожадную песнь, все еще звеневшую в ее голове. Только когда Шварцхельм поднял длинный меч, в ликующую мелодию диссонансом врезалась нотка сомнения. Никогда прежде Ульрика не видела такого клинка. Нет, он не горел магическим пламенем. Не излучал красную энергию, как ее меч. Не был черным. Не имел ни шипов, ни зазубренных краев, ни украшений в виде черепов. Однако от этого самого простого, казалось бы, оружия исходило ощущение такой чистоты и силы, что Ульрика отпрянула, словно посмотрела на солнце. Этот клинок являл противоположность всему, чем она стала после смерти. Он защищал от тьмы. Он нес погибель врагам рода человеческого.

Еще одна кислая нота добавилась к нараставшей какофонии. Таким мечом никак не мог владеть «медведь в жестяной одежке». Это оружие героя, и даровать его могли лишь рыцарю столь же чистому, могущественному и совершенному, как сам клинок. Вообще-то Ульрика всегда полагала, что титул Защитника императора – просто почетное звание, пост, предоставленный вышедшему в отставку почтенному генералу. Только Людвиг Шварцхельм не выглядел отставным.

Она зарычала и ринулась вперед, гоня сомнения яростным воем. Какая разница? Разве она не убила Кодреску? Разве она не быстрее и сильнее любого живущего? Разве у нее нет своего могучего меча?

Ульрика уклонилась от свистнувшего клинка и пырнула Защитника в бок. Волчий Клык глухо звякнул о невзрачную рыцарскую кирасу, словно наткнулся на камень. Зубы Урсуна! Доспех у него под стать мечу! Это же громриловая броня!

Сверкающий длинный меч взлетел снова, и Ульрике пришлось припасть к шее Ясим, уходя от удара. Пришпорив лошадь, она ударила противника по затылку. Не промахнулась, но меч отскочил от шлема так же, как в первый раз. Да, она быстрее противника, но имело ли это значение? Лиса вот быстрее черепахи, но не убьет ее никогда.

Защитник рубанул с размаху, метя в голову Ульрики. Она парировала Волчьим Клыком, и сверкающий чистотой меч в ослепительной красной вспышке рассек ее клинок пополам, расколол наплечник и нашел плоть. Ульрика взвизгнула и отпрянула, рывком поводьев заставив Ясим отступить. Гибель смертоносного меча Кодреску потрясла ее куда больше, чем рана в плече. Защитник только что уничтожил разумное древнее оружие, могущество которого превосходил разве что рунный топор из звездного металла Готрека Гурниссона. Волчий Клык сломался, точно сухая ветка. Ульрике приходилось сталкиваться с сильными врагами, с умелыми врагами, но сейчас...

– Живой! Людвиг! – выкрикнул император. – Она мне нужна живой!

– Не бойтесь, государь, – прорычал Защитник, вновь наступая. – Вампиров убивать долго.

Ульрика выхватила из седельных ножен рапиру, уводя приплясывавшую Ясим подальше от великана и борясь с желанием просто развернуться и умчаться прочь. Если клинок Кодреску сломался сухой веткой, то клинок фехтовальный – что? Сгоревший прутик. Что ей делать? Ведь должен быть способ! Карл-Франц – вот он, здесь! Не может она сдаться сейчас!

Она огляделась. Возможно, гусары смогут вывести из строя Шварцхельма? Но дела у копейщиков шли плохо – бешеная Ульрика уже не отвлекала на себя рейксгвардию, и свежие силы рыцарей, а также их лучшее вооружение сыграли свою роль – людей Шталекера, окровавленных, помятых, деморализованных, теснили со всех сторон. Помощи от них ждать не приходилось.

Защитник сам приблизился к Ульрике и нанес удар в корпус. Она уклонилась и полоснула его по запястью, надеясь, что рыцарь выронит оружие. Он крякнул, но хватку не ослабил, и сверкающий меч вновь со свистом понесся к ней. Слишком близко. Двигайся она медленнее – лишилась бы левой руки. А так вражеский клинок только сорвал с нее наруч и рассек руку до кости.

Ульрика отпрянула, шипя от боли и гнева, и снова ринулась вперед, рубя и нанося уколы в безумной ярости. Она била снова и снова, но безрезультатно – а Защитник снова заносил меч.

– Император! – раздался хриплый крик. – Еще один отряд! В лесу на востоке. Они идут сюда!

Защитник остановил замах и оглянулся. Ульрика заставила Ясим отпрянуть, проследила за взглядом рыцаря – и сердце ее подпрыгнуло. В горячке погони и битвы она совершенно забыла о фон Мессингхофе. А ведь именно там он собирался устроить засаду на Карла-Франца, и, если он приближается, значит, одолел ламий. Еще можно победить!

Она всмотрелась – и надежды ее угасли. Кавалерию вел через лес не фон Мессингхоф. Это была Лашмия из Махрака, правительница Змеиного берега, эмиссар королевы Серебряного пика, с ног до головы в золоте и лазури, со вскинутым кулаком, обвитым вихрящейся красной магией, – и с четырьмя крупными служанками-воительницами по бокам.

ПРЕДАТЕЛЬ

Людвиг Шварцхельм развернул коня и зычно крикнул:

– Засада! Рейксгвардия, отходите, защищайте императора! – Рыцари начали отступать, отбиваясь от копейщиков, а он поскакал к Карлу-Францу: – Государь, вы уходите – немедленно!

– Нет! – воскликнула Ульрика и, пришпорив Ясим, пронеслась мимо него, на ходу полоснув Защитника по глазам. Ламии не украдут ее победу! Если ей суждено здесь погибнуть, она заберет с собой и Карла-Франца.

Шварцхельм пригнулся, и удар пришелся не по глазам, а по шлему, сбив его с головы рыцаря. Защитник занес рунный меч и бросился на Ульрику, пытавшуюся прорваться к императору сквозь ряды рейксгвардии. Рыцари сомкнули строй и теснили ее, а Шварцхельм ударил сзади по диагонали, сверху вниз. Ни блокировать, ни уклониться было невозможно, так что Ульрика выпрыгнула из седла и, падая, услышала крик Ясим.

Приземлившись, она глянула вверх. Аравийка заваливалась, колени ее подогнулись. Ульрика откатилась в сторону, и кобыла тяжело шлепнулась на землю, туда, где только что лежала вампир, – с рассеченным пополам седлом, а заодно и позвоночником.

Долгую секунду Ульрика недоумевающе смотрела на мертвую лошадь, потом вскинула горящий взгляд на Защитника, вместе с гвардейцами спешившего к императору. Утробно зарычав, она кинулась за ними, до белизны костяшек стиснув в кулаке рапиру. Императора она убьет быстро, но его мясник-Защитник умрет очень и очень медленно.

– Капитан! – раздался голос Шталекера. – Капитан! Ламии!

Ульрика обернулась. Войско ламий было уже меньше чем в ста шагах, оно клубилось между деревьями слева от дороги, словно за ними гнались орды Пустошей. Ульрика выругалась. Она хочет драться с Защитником, а не с ними! Желает голову императора и шкуру Шварцхельма!

Но когда она взглянула на своих людей, брошенных прорвавшейся и ускакавшей за Карлом-Францем рейксгвардией и повернувшихся сейчас к новой угрозе, в груди у нее все сжалось. Гусары походили на ходячих мертвецов: потрепанные в бою за замком, изнуренные скачкой через поле боя, скатившиеся с крутого холма, схлестнувшиеся с превосходящими силами рейксгвардии на дороге. Среди них не нашлось бы ни одного не раненого. Ни одного неповрежденного шлема, ни одной не покрытой рубцами кирасы. Их лица и руки покраснели от крови. Глаза остекленели от усталости. Они оказались прекрасными солдатами, а вот она – плохим командиром. Ульрика устыдилась – она преследовала недостижимую цель, а они меж тем умирали вокруг нее. И сейчас она снова собиралась рвануться за императором и его Защитником, бросив людей на произвол судьбы. Не это она обещала им. Не такую сделку заключила со Шталекером.

Ульрика подбежала к ближайшей лишившейся всадника лошади и взмыла в седло.

– Плевать на рыцарей! Налево – кругом!

Едва она поставила лошадь в шеренгу рядом со Шталекером, из-за деревьев вырвались ламии, и Лашмия бросила заклинание. Черное облако сорвалось с ее вытянутой руки и, кружась, полетело к копейщикам.

Сперва Ульрике показалось, что это дым, но, когда туча приблизилась, она увидела, что это мухи. Тысячи мух. Они неслись перед ламиями на пахнущем склепом ветру, обволакивая копейщиков жужжащей, копошащейся массой. Люди Остермарка начали кричать и задыхаться – мухи залетали им в глаза и рты, залезали под доспехи, щекоча и кусая.

Ульрика дернулась и выругалась: ее лицо, тело, руки уже зудели от острых, болезненных уколов. Почему она не умеет творить магию? Почему не может отразить чужое колдовство?

– Ты умрешь за это, ведьма! – крикнула она и устремилась к ламии, вскинув над головой рапиру. – За Сильванию! За фон Мессингхофа!

Гусары попытались откликнуться на призыв и последовать за ней, но атака сразу захлебнулась: мухи ослепили людей, и, когда две силы сошлись, они могли разве что защищаться, да и то с трудом.

Ульрика набросилась на облаченных в толстую броню дев-воительниц эмиссара. Мухи гудели вокруг нее, но она знала, что ей надо пробиться к Лашмии и разорвать ее чары. У ламии и так слишком много преимуществ. Кавалеров-обожателей у нее больше, чем гусар у Ульрики, и еще дюжина вампиров, а Ульрика – одна. Но когда одна из великанш-северянок пала от ее клинка, Ульрика увидела, что ламийское войско потрепано почти так же, как и ее собственное. Сама Лашмия отчаянно пыталась удержать заклинание, а ее служанки и воины были изрублены, изрезаны в клочья – доспехи иссечены и помяты, тела измазаны запекающейся кровью. Некоторые едва держались в седлах. Другие определенно балансировали на грани паники.

Гусары Ульрики, несмотря на усталость, на раны и досаждавших им мух, были солдатами до мозга костей. Им и раньше случалось проигрывать, они знали, что такое поражение, и оно не пугало их. Они сражались с мрачной целеустремленностью гномов, прокапывающих себе путь из заваленной шахты. Когда Ульрика, заколов еще одну воительницу, оказалась лицом к лицу с Лашмией, копейщики, держа строй, рубили кавалеров-обожателей – как будто работали в забое, медленно и упорно уничтожая противника.

– Вам следовало привести армию, – ухмыльнулась Ульрика, метя в надменные глаза ламии, – а не стадо фехтовальщиков.

– Пусть мы умрем, неважно, – ответила Лашмия, парируя удар изукрашенным драгоценными каменьями ятаганом. – Мы помешали вашей безумной цели. Карл-Франц бежал. Ваша война окончилась, не начавшись.

Ульрика зарычала, не зная лучшего ответа. Да, и она, и ее люди могли еще выжить, но Лашмии действительно удалось предотвратить убийство императора. А если он не мертв, осмелятся ли сильванские хозяева графа разбудить Маннфреда фон Карштайна и начать вторжение?

Она направила рапиру в шею противницы, но ударить не успела – шипящее копье черной энергии вонзилось Лашмии в спину, заставив судорожно задергаться в седле; ее темная кожа ссыхалась, покрываясь морщинами.

Мушиный рой мигом рассыпался, завалив землю ковром мелких черных трупиков. Ульрика огляделась, ища, откуда вылетело это иссушающее копье, – и нашла. Из леса выходили фон Мессингхоф и потрепанные остатки Кровавых Рыцарей – меньше половины приведенного им к Амбосштейну отряда, – а идущий рядом с графом легат Эмманус, разминавший в ладонях шар потрескивающей энергии, готовился метнуть новую черную молнию.

– Сильвания! – выкрикнул фон Мессингхоф. – Сильвания превозмогает!

Под этот клич он и Кровавые Рыцари обрушились на задние ряды деморализованного ламийского войска, и резня началась всерьез. Окруженные, покалеченные, упавшие духом кавалеры-обожатели сами бросались на мечи сильванцев. Ульрика повернулась к Лашмии, чтобы прикончить ее, но той уже не было. Эмиссар исчезла быстро рассеивающимся облаком пепла, пахнувшим пылью и корицей. Ульрика и Шталекер незамедлительно расправились с оставшимися служанками-воительницами, довершив бойню. Однако удовлетворения Ульрика не почувствовала. Это не победа. Сильвания проиграла. Неважно, что поле боя покинут только они. Их дело мертво. Убито Лашмией и ламиями.

– Обер-капитан, – окликнул ее подъехавший фон Мессингхоф. Правый наруч он потерял, на предплечье зияла открытая рана. – Карл-Франц бежал?

Ульрика склонила голову.

– Простите, милорд. Мы пытались пробиться к нему, но безуспешно. Ламии нам помешали.

– Откуда они узнали, как нас найти? – проскрежетал Эмманус. – Кто предатель?

Проигнорировав его, фон Мессингхоф утер рукавом окровавленный лоб.

– Вы тоже попали в засаду там, наверху?

– Да, господин, – кивнула Ульрика. – Ламии напали на нас сзади. Мы собирались вести бой только в лесу, чтобы в замке нас не услышали, но... – Она замешкалась, не решаясь голословно обвинить Отилию. За нее это сделал Шталекер.

– Но ваша милашка кинулась в бега, – сказал он, горбясь на лошади так, будто мог упасть в любую секунду. – Она и Ругер – трусы. Выскочили на поле, ламии следом. Миг – и в замке затрубили рога.

– Она... погибла? – спросил фон Мессингхоф.

Ульрика покачала головой.

– Я сражалась и не видела.

– А остальные? Лассариан?

Ульрика бросила взгляд на замок и увидела змеившуюся на дороге цепочку факелов.

– Не знаю, господин, – сказала она, – но выяснять нет времени. Рейксгвардии приближается. Нам надо уходить.

– Да, – фыркнул из-под капюшона Эмманус. – Ваша игра окончена, сеньор. Вы подвели хозяина. Ждите расплаты.

Граф посмотрел на него.

– Нет. Это еще не провал. Есть еще Аршель. – Он развернул лошадь. – К баржам. Мы снова попытаемся сегодня ночью.

Два часа спустя, перед самым рассветом, после свирепой скачки, едва не погубившей их раненых скакунов, потрепанная армия фон Мессингхофа прибыла к баржам. Пока гусары и другие отряды людей торопливо заводили в трюмы лошадей, грузили снаряжение и раненых, Ульрика вслед за Эмманусом и фон Мессингхофом проследовала в личную, лишенную окон каюту графа под задней палубой первого судна.

Отилия и Лассариан уже ждали там. Отилия скорчилась на кушетке – в разорванной одежде, покрытая запекшейся кровью, она, всхлипывая, пила кровь раба. Лассариан, ссутулившись в кресле, смотрел на нее из-под полуопущенных век. Старый Блютегель, стоя на коленях, счищал с навощенного деревянного пола кровь и грязные отпечатки ног, но поднялся и поклонился вошедшему фон Мессингхофу.

– Добро пожаловать, господин. Вы... принесли хорошие новости?

Эмманус фыркнул.

– Я не мертв. – Фон Мессингхоф бросил плащ и перчатки на кровать. – Увы, как и Карл-Франц.

– Жаль слышать, господин, – вздохнул Блютегель. – Но могу ли я спросить? Рукке с вами? Он жив?

Фон Мессингхоф пожал плечами и оглянулся на остальных.

– Он ушел с упырями, – сказала Ульрика. – Больше я его не видела.

Глаз старика дернулся, но он вновь поклонился.

– Спасибо. Господам потребуются полнокровные рабы?

Ульрика отказалась, а фон Мессингхоф кивнул:

– Приведи Шиллера. Мне нужна сила.

Блютегель удалился, оставив пятерых вампиров одних. Фон Мессингхоф со стоном опустился в кресло напротив Лассариана и жестом предложил Ульрике присесть на скамью напротив Отилии. Эмманус остался стоять.

– Если вы намерены предпринять еще одну попытку, господин, – сказал он, – то предателя, выдавшего нас, необходимо разоблачить. – Она обвела всех взглядом; из-под капюшона виднелись лишь красные глаза легата. – Когда граф рассказывал о своих планах, присутствовали только мы пятеро. Следовательно, один из нас предатель – и должен умереть.

– Это Ульрика! – прорычала Отилия, отрываясь от бессознательного раба, обмякшего в ее объятиях. – Кто еще? Она никогда не предавала ламий!

Ульрика фыркнула.

– Не выставляйте себя еще большей идиоткой. Если я – предатель, почему они атаковали и меня?

– А чем еще ламии оплачивают услуги? – усмехнулась Отилия.

Ульрика хотела возразить, но не нашла аргумента. Нападение на собственных союзников – воистину освященная веками ламийская традиция. То, что они пытались убить ее, не исключало возможности того, что она шпионила на них.

– Тогда, может, это вы, – сказал Лассариан, холодно глядя на Отилию. – Вы определенно принесли вреда больше любого другого. Может, вы вовсе не струсили. Вдруг вы специально выскочили на поле, чтобы навлечь на нас гибель с обеих сторон.

– Я не струсила! – выкрикнула Отилия. – Это все Ругер! И я не выдавала нас ламиям! Я их презираю!

– Это, по крайней мере, правда, – сказала Ульрика. – Отилия ненавидит ламий больше, чем кто-либо из нас. – Она повернулась к Лассариану: – А как насчет вас, генерал? Вы сказали, что планируете улететь на своем адском жеребце прежде, чем наступит конец. Это вы и собирались сделать с самого начала? Бросить нас погибать? И просто устроили представление, сражаясь с ламиями?

Лассариан закатил глаза.

– Ну и кто тут идиот? Был бы я здесь, если бы предал вас?

– Конечно, – сказал фон Мессингхоф. – Чтобы добить выживших. Чтобы убедиться, что работа сделана.

Теперь Лассариан выпучил глаза и резко сел.

– Господин, уверяю вас, я...

За дверью послышались торопливые шаги, ручка повернулась. Ульрика и остальные инстинктивно потянулись к оружию, но когда дверь открылась, за ней оказался всхлипывавший Блютегель – и четверо мужчин, что-то несших.

– Господин! – Старик, пошатываясь, вошел в каюту. – Мой сын... ваш сын – он вернулся! Вы должны спасти его!

Четверо мужчин втащили в каюту одеяло и опустили его на пол. На импровизированных носилках лежал Рукке – и Ульрика вовсе не была уверена, что он жив. Весь израненный, с рукой, раздавленной в месиво, он лежал абсолютно неподвижно, как труп, все его светлые волосы сгорели, кожа на правой стороне лица обуглилась и отслаивалась. Правое ухо отсутствовало. Мощный удар – вероятно, боевого топора – лишил его зубов и раздробил челюсть.

Отилия поморщилась и отвела взгляд. Лассариан скривился. Ульрика содрогнулась. Фон Мессингхоф встал и посмотрел на Рукке сверху вниз. Глаза его оставались непроницаемы.

Блютегель умоляюще протянул к нему руки.

– Пожалуйста, господин. Вы можете исцелить его. Вы можете его спасти.

– Ради чего? – спросил фон Мессингхоф. – На восстановление уйдут годы – годы мучений. Руку он наверняка потеряет. А рот... – Он покачал головой.

– Господин, – промямлил Блютегель. – Вы обещали, когда обратили его. Говорили, что будете заботиться о нем – вечно. Что станете обращаться с ним как с собственным сыном.

– Так я и делаю! – рявкнул граф. – Думаете, я позволил бы любому своему сыну страдать от боли? Кровь Нагаша! Зачем этот дурак вообще ринулся в атаку? – Он обернулся к Лассариану: – Вы ему приказали?

– Нет, господин, – ответил генерал. – Он пошел по собственной воле, вслед за Отилией...

Один из принесших Рукке людей поклонился.

– Прошу прощения, господа. Мы были с ним. Мы увидели бросок леди и подумали, что подан сигнал.

Фон Мессингхоф застонал и запустил пальцы в затвердевшую от крови шевелюру.

– Это моя вина, – пробормотал он. – Все из-за того, что любовницы и сыновья занимают места, на которые надо ставить профессионалов. Я дурак!

Отилия вскинула голову; глаза ее сверкали.

– Вы говорите обо мне, господин? Я разочаровала вас?

Граф повернулся к ней.

– А вы думаете, нет? Если бы не вы, положение можно было бы спасти! Если бы вы не сорвались, мы бы могли разгромить ламий без помощи имперцев. Мы могли бы еще разыграть свою комбинацию. Но...

– Я не срывалась, господин! Это Ругер!

– Значит, вы не смогли воодушевить его! Вы плохой командир! – Он ткнул пальцем в сторону Ульрики. – Посмотрите, что сделала ваша сестра этой ночью! Атакованная с тылу врагами, она удержала свое войско – а вы сломались! Атакованная снова с тыла новыми врагами, которых подняли вы, она сохранила присутствие духа, вытащила своих людей из беды и привела их ко мне на помощь. Она провела бойцов сквозь огонь, провела по обрыву, бросила на самых смертоносных рыцарей Империи – и они следовали за ней как тень! Вот что значит лидерство! Вот так побеждают в битвах! Боги! Несмотря на то что вы разоблачили нас своей трусостью, она за малым не добыла голову императора!

Трясущаяся от ярости Отилия метнула на Ульрику горящий взгляд.

– А что, если все это – уловка? – завопила она. – Что, если именно она сообщила ламиям, где мы и что задумали?

Фон Мессингхоф рассмеялся.

– Вы теперь можете сказать что угодно, да? Зачем Ульрике рисковать своей жизнью, нападая на Карла-Франца, если все это – уловка?

– Может, для того, чтобы он оказался в Нульне, вне вашей досягаемости? – фыркнула Отилия. – Напугать императора близкой смертью – отличный способ защитить его от вас.

Фон Мессингхоф открыл было рот, чтобы снова высмеять ее, потом закрыл и посмотрел на Ульрику – на сей раз с сомнением. Ульрика напряглась.

– Господин, – сказала она, – как вы могли такое подумать? Это Отилия все испортила. Это она сорвалась.

– Ругер сорвался! – в который раз возразила Отилия. – Тот самый Ругер, из которого она пила! Может, он выполнял ее приказ, предупреждая имперцев и навлекая на нас погибель!

Ульрика застыла.

– Я пила из Ругера несколько недель назад! Он...

– Лассариан видел, как она говорила со своей прежней госпожой, графиней Габриеллой, – продолжила Отилия. – В разгар боя.

Фон Мессингхоф повернулся к Лассариану.

– Это правда?

Тот кивнул.

– Воистину, господин. Я видел это своими глазами.

Теперь граф сверлил ее взглядом. Ульрика сглотнула, у нее закружилась голова. Как такое могло случиться? Секунду назад он восхвалял ее – а теперь считает предателем? Она метнула взгляд на Отилию. Пускай бывшая экономка переметнулась – она все равно оставалась настоящей ламией, такой, какой Ульрика и не была никогда. Она знала, как извратить слова, чтобы факты плясали.

– Боярыня? – выжидающе спросил граф. – Вы говорили с графиней Габриеллой?

– Она... она просила меня вернуться к ней. Я велела ей катиться в ад и поскакала спасать вас. Вот и все.

– Кто-нибудь может это подтвердить? Кто-нибудь вас слышал?

Ульрика задумалась. Они беседовали далеко от копейщиков, среди конных умертвий Лассариана, а те глухи и немы.

– Никто, – сказала она.

Рука фон Мессингхофа безотчетно легла на эфес меча. Он прикусил губу.

– Боярыня, мне не хочется в это верить, но...

– Господин, прошу, подумайте! – Ульрика вскочила, развела руками. – Даже если бы я и хотела, когда бы я могла предупредить ламий? Я даже не знала, куда мы отправимся – до самой ночи атаки! А когда вы нам сообщили, я занималась снаряжением своих людей, меня все видели. Как бы я отправила врагам послание? Мне пришлось бы сделать это, когда мы выехали...

Она осеклась, вспомнив. А ведь кое-кто отправлял послание – как раз когда они выехали. Кое-кто отправлял два послания.

– То же самое можно сказать о любом, кто находился в моей палатке, – отмахнулся фон Мессингхоф. – Все мы были на виду друг у друга, и все-таки кто-то сообщил врагам. Иначе ламии не знали бы, где устроить засаду.

– Да! – Кожа Ульрики покрылась мурашками от возбуждения, когда она резко повернулась к Блютегелю. – Старик, почему ты выпустил двух летучих мышей, когда мы тронулись в путь?

Старый слуга заморгал.

– Ну, я... я отправил сообщение баржам, передал им, где нас встречать после боя.

– В чем дело? – раздраженно поинтересовался фон Мессингхоф. – Почему вы допрашиваете Блютегеля?

Ульрика продолжала смотреть на дворецкого.

– Почему вы взяли двух летучих мышей? Почему? Зачем нужны две мыши, если надо отправить одно сообщение?

Старик открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Я... я могу объяснить. Я...

Но он больше ничего не сказал. Только затрясся.

Фон Мессингхоф шагнул к нему.

– Блютегель?

Дворецкий спрятал лицо в ладонях и упал на колени.

– Мне жаль, господин. Мне жаль.

Разъяренный фон Мессингхоф схватил старика за грудки, одной рукой оторвал его от земли и заглянул в его глаза.

– Почему?

ГЕРОЛЬД КОРОЛЕВЫ

– Вы – вы нарушили обещание! – завопил Блютегель. – Вы сказали, что будете обращаться с ним как с собственной кровью! – Старик бессильно толкнул фон Мессингхофа. – А сделали его своим псарем!

Граф продолжал сверлить дворецкого пылающим взглядом.

– И поэтому вы предали меня? Загубили рождение Сильванской Империи потому, что я поставил вашего сына на место, которого он заслуживал? Дурак! Никто не становился аристократом ночи за один виток человеческой жизни! У меня была целая вечность, чтобы взрастить его! А вы ожидали при жизни увидеть, как он становится моим фаворитом?

– Мне сказали, вы вообще не возвысите его, – всхлипнул Блютегель. – Мне сказали, что он для вас – помеха, которую вы уничтожите, как только я умру!

Судя по гримасе, на миг исказившей лицо фон Мессингхофа, именно это он и намеревался сделать. Граф встряхнул Блютегеля.

– Вам сказали? Кто?

– Леди, – пролепетал дворецкий. – Графиня. Она сказала, ламии исполнят обещание, не сдержанное вами. Сказала, что, как только вы потерпите поражение, Рукке станет правителем всей Сильвании. Не просто ее сыном, а князем! Князем крови!

Фон Мессингхоф прикрыл глаза, по-прежнему не отпуская дворецкого.

– Вы дурак, Блютегель. При дворах Ламии правят лишь женщины. Она солгала вам.

– Только не графиня. Она обещала.

– Она пила вашу кровь, – фыркнул граф. – Я чую. – Он крепче стиснул ворот старика, так что Блютегель закашлялся, задыхаясь. – Скажите мне одно, прежде чем я убью вас. Как они добрались до Амбосштейна вовремя? Я обнародовал конечный пункт назначения лишь вчера на закате. Они не могли добраться сюда из Нульна за четыре часа. Такое путешествие занимает дни.

Блютегель засмеялся – захихикал тоненько, придушенно.

– Белый король!

Граф еще раз тряхнул его.

– Что? Говорите внятно!

Блютегель закашлялся. Захрипел:

– Вы поступили очень разумно, граф, не сказав нам, куда мы идем. Но, произведя свои расчеты, вы оставили на карте шахматные фигуры. Белый король стоял у Амбосштейна. Я знал, куда мы отправимся, еще до того, как мы покинули Штирвудский лес два дня назад.

– Двух дней все равно недостаточно, чтобы добраться из Нульна вовремя.

– Да, но ламии уже ждали у Аршеля, думая, что вы нападете там. Всего ночь – и они уже у Амбосштейна. В последний раз я сообщил им только окончательную расстановку.

Фон Мессингхоф зарычал и отшвырнул Блютегеля, так что тот с глухим стуком ударился спиной и затылком о переборку – и со стоном сполз на палубу.

– Вот мне расплата за доверие к людям. – Граф перешагнул через старика, выпуская когти. – В итоге они всегда идут против тебя.

Он замахнулся, собираясь располосовать горло Блютегеля, но тут за спиной его еле слышно просипели:

– Нет, господин. Пожалуйста.

Ульрика, фон Мессингхоф и другие обернулись. Рукке присел, морщась, опираясь на изувеченную руку, – и смотрел на своего человеческого отца единственным оставшимся глазом.

– Позвольте мне убить его, – прошептал он хрипло, словно у него было перерезано горло. – Он больше, чем кто-либо, виноват в том, что случилось со мной.

Блютегель вскинул голову.

– Нет, Рукке, – выдавил он дрожащим голосом. – Я же говорил тебе не лезть, держаться подальше...

Фон Мессингхоф глянул сверху вниз на молодого вампира.

– Вы убьете своего отца?

– Вы – мой отец, – выдохнул Рукке. – И я докажу, что достоин быть вашим сыном.

Граф секунду задумчиво смотрел на него, потом пожал плечами и пинком подтолкнул Блютегеля ближе к Рукке. Юноша, как наполовину раздавленный паук, заполз на отца и открыл изувеченный рот.

– Пожалуйста, Рукке, – всхлипнул старик. – Я сделал это ради тебя. Я пытался тебя спасти.

В раздробленных челюстях Рукке едва ли остался хоть один целый зуб, но он все равно прокусил шею Блютегеля, терзая плоть зазубренными пеньками. Старик кричал и лягался, но Рукке прижимал его к доскам и пил, чавкая, как старая карга, хлебающая суп, и на палубе под ними расплывалась кровавая лужа.

Отилия и Лассариан с отвращением отвернулись, но Ульрика не могла отвести взгляд. Она видела, как слабеет сопротивление Блютегеля, как начинают затягиваться раны Рукке – все, кроме самых серьезных; рука, лицо, опаленный скальп оставались омерзительно-влажными.

Фон Мессингхоф смотрел на этих двоих угрюмо и печально.

– Вы с самого начала были ошибкой, – тихо произнес он. – Обращенный из жалости, а не по любви. А теперь вы совершили преступление, не подлежащее искуплению. Ваш отец был хорошим человеком – вы бы таким никогда не стали, но ваше трудное положение вынудило его повернуть против меня. Из-за вас я потерял его.

Рукке, поглощенный кормежкой, похоже, ничего не слышал.

Граф вздохнул и обнажил меч.

– Я признаю свою вину, и вы столь же невинны в своих преступлениях, как щенок, прогрызший дыру в ботинке, но ошибку надо исправить, а смерть вашего отца – отмстить.

Эти слова вроде бы проникли в затуманенный кровью мозг Рукке. Он оттолкнулся от трупа отца, встал на колени и уставился на фон Мессингхофа уцелевшим глазом.

– А? – сказал он.

Одним взмахом меча граф снес с плеч кошмарную голову. Она откатилась, а туловище Рукке шлепнулось на тело отца – как будто мертвецы обнялись.

Фон Мессингхоф вытер клинок о шарф и убрал оружие в ножны.

– Сына выбросьте за борт, – велел он принесшим Рукке людям. – Отца, когда причалим, похороните с соблюдением всех обрядов его веры.

Мужчины торопливо перевалили тело Рукке на одеяло, а фон Мессингхоф повернулся к Ульрике – и склонил голову.

– Спасибо, что разоблачили предателя, – сказал он, – хотя мне очень хотелось бы, чтобы это оказался кто-то другой.

Ульрика поклонилась.

– Мне жаль, господин.

Он отмахнулся.

– Оставьте меня, все. Поспите. К ночи мы доберемся до Аршеля. Готовьтесь. Я должен продумать план. Другого шанса нам не представится.

Ульрика встала, шагнула к двери вместе с другими – и придержала ее для них. Отилия, проходя, наградила ее ядовитым взглядом.

– Леди, – спросила Ульрика, выходя следом за ней, – чем именно я так рассердила вас?

Отилия обернулась и окинула ее с ног до головы ледяным взглядом.

– Вы здесь, – уронила она и удалилась.

Лассариан рассмеялся.

– Вам следовало назвать предательницей эту красотку. Ее бы граф куда охотнее скормил Рукке.

Ульрика проснулась от грохота и крика. Ее каюта, каморка не больше чулана с подвешенным к потолку гамаком, соседствовала через переборку с каютой фон Мессингхофа, и грохот раздавался оттуда – а теперь послышались еще и звуки борьбы.

– Господин! – выкрикнула она, неуклюже вывалилась из гамака, схватила рапиру и в одних бриджах и рубахе выскочила в узкий проход. Стоял день. Из щелей в досках палубы сочился солнечный свет. За полуоткрытой дверью фон Мессингхофа виднелись дергающиеся конечности. С клинком наготове Ульрика саданула створку плечом, влетела внутрь – и резко остановилась.

Граф склонился над распростертым на полу человеком в дорожном плаще. Его пятки судорожно барабанили по полу. Фон Мессингхоф погрузил клыки в шею жертвы. Когти графа были выпущены и окровавлены. Только сейчас Ульрика сообразила, что никогда раньше не видела, как он ест.

– Господин, – спросила она, – все в порядке?

Фон Мессингхоф поднял глаза, и гримаса досады исказила его лицо. Он опустил человека – и сломал его шею.

– Это – так, ничего, – сказал он, вытирая губы. – Просто убил гонца, доставившего плохие известия.

– Плохие известия?

Следом за Ульрикой вошли Отилия и Лассариан, оба в халатах. Граф подошел к креслу и опустился в него.

– Господин, что случилось? – спросила Отилия.

Он жестом предложил всем сесть, но потом долго молчал, разглядывая труп только что убитого им мужчины, из которого все еще медленно сочилась кровь.

– Карл-Франц добрался до Нульна, – произнес он наконец. – Он не остановился в Аршеле. Не стал отдыхать. Не ел и не пил. Он и его свита скакали напрямик, без привалов, и прибыли к воротам Нульна за час до заката. – Он вздохнул. – Это конец. Мы проиграли.

Ульрика, Отилия и Лассариан с тревогой переглянулись. Отилия нервно облизала губы.

– Неужели ничего нельзя сделать, лорд? Мы ведь уже входили в Нульн раньше.

Фон Мессингхоф гневно глянул на нее.

– Он не просто в Нульне! Он во дворце графини Эммануэль, среди всех ее солдат, магистров и жрецов! Нет у меня армии, способной пробить такие стены и одолеть всех императорских защитников. И никакими уловками его уже не выманить. Он знает, что мы за ним охотимся! Он начеку! – Граф дико захохотал, тыкая пальцем в сторону Ульрики. – Вы! Вас хотят заполучить живой или мертвой, подумать только, ну прямо как королеву ламий! Ваше описание разослано по всем деревням, постоялым дворам и каждому дорожному смотрителю, вдоль всей дороги от Нульна до Альтдорфа! Нет. Это немыслимо. Карл-Франц все равно что на Маннслиб. Нам до него не дотянуться.

Отилия пристыженно опустила голову, а Ульрика и Лассариан сидели молча, боясь прервать молчание. Граф снова надолго уставился на труп, потом заговорил, не поднимая глаз:

– Теперь я умру. За провал фон Карштайн карает смертью. Вернусь в Сильванию, представлю отчет и стану ждать казни. Но вам ни к чему разделять мою учесть. Вам, Лассариан, я бы посоветовал найти нового господина, возможно, в Бретоннии или еще южнее – где-нибудь, куда Сильвания еще не поглядывает. Отилия, Ульрика, вы можете поступить так же, если хотите, или попробуйте попытать удачи с ламиями. Они – наилучшая защита от его гнева, по крайней мере на какое-то время. Мне жаль, что я втянул вас в это. Думал возвысить – а получилось, уронил. Вы стали бы героями нового порядка. А теперь... теперь придет черед кого-то другого объявить основание Сильванской Империи.

Он встал и подошел к дорожному сундуку, где лежали его вещи.

– Я высажусь на берег, не доезжая до Нульна. Ваша служба у меня окончена. Идите куда хотите. Делайте что пожелаете.

В каюте воцарилась тишина, потом Лассариан фыркнул, встал и вышел. Ульрика собиралась последовать за ним, но тут Отилия, прикусив губу, заговорила снова:

– Господин, пожалуйста. Я не хочу покидать вас. Вы мой господин. Вы мой...

– Я ваша погибель! – прорычал фон Мессингхоф, и когти его вонзились в крышку сундука. – Тот, кто останется со мной, долго не проживет. Убирайтесь, пока я не ударил вас. Убирайтесь обе!

Отилия поднялась и, пошатываясь, двинулась к двери. Ульрика двинулась следом за ней, с содроганием представляя, как стучится в дверь борделя Габриеллы и умоляет позволить ей вновь стать ламией. Однако, уже подойдя к выходу, она вдруг остановилась. Одна шальная мысль, чиркнув о другую, зажгла в ее голове крохотную искру идеи.

– Господин, – повернулась она.

– Я просил вас уйти, – прорычал фон Мессингхоф.

– Господин, а что если я знаю способ выманить его?

– Нет такого способа.

– Может, и есть. Вы сами недавно сказали – и это может сработать.

Граф, раздраженно насупившись, поднял на нее взгляд.

– Перестаньте нести чушь. Что я такого сказал?

Ульрика прижала ладонь к груди.

– Что я – как королева ламий, которую хотят получить живой или мертвой.

ПРИМАНКА

Фон Мессингхоф посмотрел на Ульрику – и шагнул к ней. Руки его дрожали.

– Говорите, – потребовал он. – Говорите!

Ульрика невольно попятилась.

– Вчера ночью, когда мы сражались с рейксгвардией, я услышала, как император велел своему Защитнику взять меня живой. Вы сказали, что мы должны создать впечатление, что императора убили ламии, – вот я и назвалась герольдом королевы Серебряного пика. Он... он хотел допросить меня. Узнать планы ламий. Если мы известим его, где я...

Глаза фон Мессингхофа на миг вспыхнули светом надежды – и тут же погасли.

– Нет, – вздохнул он. – Идея хорошая, но не сработает.

– Почему?

– Потому что придет за вами не император. Если он действительно хочет допросить вас лично, то пошлет на захват рейксгвардию – и вас притащат во дворец, бросят в самую глубокую темницу, закуют в серебряные кандалы и подвергнут таким пыткам, что вы пожалеете о своем бессмертии. Вам его не выманить. Только сами попадетесь.

Ульрика выругалась. Ну конечно, он прав. Не может же она попросить Карла-Франца о свидании – и ожидать, что он явится в ее ловушку без охраны. Но должен быть способ использовать ее как приманку!

– Господин, могу я внести предложение?

Ульрика и фон Мессингхоф обернулись. В дверях, нерешительно переминаясь, стояла Отилия.

Граф нахмурился.

– Что такое?

Отилия вошла в каюту.

– Знаете сказку о кролике, который просил не бросать его в терновый куст? А что, если Ульрика поступит наоборот?

– Что вы имеете в виду?

– Что, если она попросит, чтобы ее заточили во дворце? Если она будет ну просто жаждать отправиться туда?

– Чтобы они решили, что я собираюсь устроить там какую-то пакость? – уточнила Ульрика. – Чтобы они испугались меня впустить?

– Именно. Они будут вынуждены запереть вас где-то еще, и если Карл-Франц захочет с вамп побеседовать, ему придется самому навестить вас.

– Ничем не лучше, – фыркнул фон Мессингхоф. – Они могут запереть ее где угодно. Мы не сможем спланировать атаку заранее.

Отилия улыбнулась, холодно и жестоко.

– Можем, если она позволит схватить себя охотникам на ведьм – и только им. Тогда ее не заберут никуда, кроме Железной Башни.

Глаза Ульрики расширились, она оскалилась и повернулась к фон Мессингхофу.

– Господин, это не план погубить Карла-Франца. Это план уничтожить меня! Раньше она уже пыталась сдать меня охотникам на ведьм!

– Чем же это лучше? – спросил фон Мессингхоф, глядя на Отилию. – Башня на острове посреди Рейка, хорошо укрепленная, соединенная с большой землей только двумя мостами.

Отилия пожала плечами.

– Вы хотели знать заранее, куда отправят Ульрику. По-моему, это единственный способ. Что до остального – не знаю. Вы говорили, что я не тактик.

– Ясно, – сказал фон Мессингхоф.

Но теперь в голове Ульрики завертелись шестеренки. Что, если оборону острова можно использовать в своих интересах?

– Хотя... может сработать, – сказала она. – Вот.

Она подошла к столу фон Мессингхофа, взяла перо, окунула его в чернила. Фон Мессингхоф и Отилия наблюдали, как она чертит на клочке пергамента два берега Рейка, рисует между ними круг, обозначающий Железную Башню, и два моста, один соединенный с северным берегом, другой – с южным.

– До башни можно добраться и по реке, милорд, – сказала она, рисуя указывающую на остров стрелку посередине Рейка. Потом снова макнула перо в чернила и перечеркнула мосты. – И если как-то убрать мосты, кому-либо будет очень трудно прийти на помощь императору, ступившему на остров.

Глаза фон Мессингхофа вновь загорелись. Разглядывая простенькую карту Ульрики, он рассеянно прикусил ноготь.

– У нас есть баржи. Пристать к острову мы можем без проблем. Его окружат и отрежут.

– Если мы сможем убрать мосты, – подчеркнула Ульрика.

– Да. – Фон Мессингхоф принялся мерить шагами каюту, потом жестом отослал женщин. – Идите, скажите Лассариану, что я с ним все-таки еще не закончил. И разбудите легата Эммануса. Кажется, я нашел наконец применение его немалым силам.

Ульрика поклонилась, Отилия сделала реверанс, и они покинули помещение.

В коридоре Отилия коснулась руки Ульрики.

– Это очень смело, что вы вызвались добровольцем, – сказала она, улыбаясь. – Очень смело.

И ушла. Ульрика сглотнула. Действительно, она сама это предложила – но сейчас чувствовала, будто угодила в ловушку, подстроенную Отилией.

Две ночи спустя Ульрику, сидевшую на высоте двухэтажного дома, на статуе Магнуса Праведного в центре великолепного Храмового района Нульна и глядевшую сверху вниз на настоящую армию охотников на ведьм и рейксгвардейцев вокруг, вновь охватило то же чувство.

Зачем она предложила это безумие и как вообще предполагает теперь выжить?

Самым трудным аспектом плана оказались отнюдь не мосты – с их разрушением, похоже, вполне мог справиться легат Эмманус, – а скорее, выбор подходящего для разоблачения места и времени. Следовало все устроить так, чтобы охотники на ведьм схватили ее, не оставив шанса рейксгвардии, – но чтобы при этом Карл-Франц непременно услышал о ее пленении. Иначе какой смысл позволять заточить себя в Железную Башню? Это было бы бессмысленно и даже фатально.

Так что в итоге, получив через шпионскую сеть секретную информацию о распорядке Карла-Франца, фон Мессингхоф решил, что Ульрике лучше всего дать о себе знать на третью ночь пребывания императора в Нульне. Именно тогда на большом конклаве в величественном нульнском храме Зигмара он собирался встретиться с архилектором Зигмара, с великим магистром храмовников Зигмара – главой охотников на ведьм, а также с представителями иных культов, чтобы обсудить проблему вампиров и попытаться выработать скоординированную стратегию борьбы с ними. Конклав проходил в храме, а не во дворце, чтобы дать возможность народу увидеть молящегося Карла-Франца во всем своем блеске, а архилектору – публично поприветствовать императора как воплощение всех добродетелей Зигмара и истинного друга Нульна.

В полдень император в сопровождении Людвига Шварцхельма и двух отрядов рейксгвардии покинул дворец графини и под вопли выстроившихся вдоль улиц ликующих толп прошествовал через Альтештадт к Храмовому району, затем преклонил колени и помолился на ступенях великого храма, после чего архилектор увенчал его золотым лавром, одарил серебряной чашей, и император долго стоял с величественным видом, внимая нескончаемой приветственной речи. Наконец, отсалютовав ревущей толпе, собравшейся у подножия храмовой лестницы, император вошел внутрь – где и началась настоящая работа.

Сейчас, через четыре часа после захода солнца, Ульрика начала замечать признаки, что конклав вскоре завершится. Четверть часа назад из служебных дверей храма выскользнул рыцарь и подошел переговорить с капитаном рейксгвардии, который командовал подразделениями, оцепившими собор после того, как в него вошел Карл-Франц. Одна рота осталась на страже, а другая выстроилась колонной перед главным входом, шагах в тридцати от статуи, на которой притаилась Ульрика. Лошадей Карла-Франца и Шварцхельма уже подвели к подножию широких мраморных ступеней, и они ждали возвращения хозяев.

Ждала и толпа, озаренная рыжим светом сотен мерцающих факелов. Насколько Ульрика могла судить, люди простояли здесь весь день, терпя и жару, и вечернюю прохладу, и все только ради короткого взгляда на своего императора, который вот-вот выйдет из храма и ускачет прочь. Целый день в толпе сновали продавцы пива и сладостей, предприимчивые торговцы предлагали значки и жестяные монеты с отчеканенным профилем Карла-Франца, а также флажки, кокарды и даже бумажные веера, раскрашенные в цвета Империи. Настроение в толпе, соответственно, царило праздничное.

Были, однако, и другие, распространявшие не веселье, а страх, они тащили за собой, точно какая-нибудь магнитная комета, хвост молчания и трепета – охотники на ведьм бродили среди зевак группами по шесть-семь человек, низко надвинув широкополые шляпы, подметая пыль полами длинных плащей, разыскивая намеки на ересь или бунт. Люди сторонились их, отводили при их приближении взгляды и нервно смотрели им вслед, когда они проходили мимо.

Ульрика тоже смотрела на них. Именно им она собиралась сдаться, начав свой фарс, а радушием они отнюдь не славятся. Остается только надеяться, что Карл-Франц поторопится и ей не придется слишком долго пользоваться их гостеприимством.

Словно уловив ее мысли, один из охотников на ведьм вскинул голову, разглядывая статую Магнуса Праведного, – и посмотрел, кажется, прямо на Ульрику. Это оказался Майнхарт Шенк! Вампир отпрянула в тень вскинутого молота древнего героя и застыла абсолютно неподвижно, постаравшись окаменеть, уподобившись памятнику.

Шенк близоруко прищурился, потер подбородок – и двинулся дальше следом за своими людьми. Ульрика перевела дух. Если бы он заметил ее раньше времени, план бы рухнул.

С глухим скрипом огромные двери храма распахнулись, и вдоль лестницы выстроились высыпавшие наружу рейксгвардейцы с мечами наголо. В груди Ульрики сжалось, холодок пробежал по спине. Ну вот. Занавес поднимается. Комедия вот-вот начнется. Пришла пора сыграть свою роль.

Когда последняя пара рыцарей заняла места на ступенях, из храма выступил и остановился на широкой площадке у входа Карл-Франц – с Людвигом Шварцхельмом у плеча и почетным караулом по бокам. Никто бы не сказал, что он болен и слаб от лихорадки. Карл-Франц держался прямо и гордо, как и следует императору. Толпа разразилась оглушительными ликующими криками, и рейксгвардии пришлось оттеснить людей, бессознательно подавшихся вперед.

Император с улыбкой отсалютовал всем, потом поднял руки, прося тишины. Ему повиновались почти мгновенно. Рев перешел в шепот: люди обратились в слух, с нетерпением ожидая, когда Карл-Франц заговорит.

Но Ульрика опередила императора.

– Карл-Франц, князь Рейкланда, император провинций! – выкрикнула она, вспрыгнув на макушку гигантской гранитной головы Магнуса Праведного. – Однажды вы сбежали от меня, сеньор! Так что я вернулась вновь бросить вам вызов!

Все взгляды обратились к ней – и тех, кто был в толпе, и тех, кто стоял на ступенях; из-за этого внимания язык Ульрики чуть не застыл во рту. Она судорожно сглотнула и заставила себя продолжить:

– Я, графиня Габриелла Ламийская, герольд королевы Серебряного пика, требую, чтобы вы сошлись со мной лицом к лицу в поединке за корону, сидящую на вашей голове, и Империю, лежащую на ваших...

Выстрел заглушил последнее слово – пуля ударила Ульрику в плечо, отбросив ее назад и вынудив ловить равновесие на макушке Магнуса. От боли закружилась голова, но вампир посмотрела вниз. Капитан Шенк глядел на нее из-под шляпы, в руке его дымился длинноствольный пистолет. Другие охотники тоже целились в нее.

Ульрика отступила, отсалютовала императору клинком, развернулась и нырнула в толпу за статуей.

Громовой рев сотряс воздух, когда она приземлилась в гуще людей. Тысячи глоток вопили, требуя ее крови, но весь этот гомон перекрыли голоса тех, кто привык командовать.

– Убить ее! – хрипло и гневно проорал Шенк. – Убить вампира! Именем Зигмара, уничтожить!

– Живьем! – Голос Карла-Франца был выше и четче. – Взять живьем! Я допрошу ее!

Но громче всех, будто пушечный залп, громыхнул бас Шварцхельма:

– Окружить площадь! Не дать ей уйти! Она пленница императора!

Толпа вокруг Ульрики орала, тыкая в нее пальцами. Те, кто посмелее, протискивались ближе, с палками и кинжалами в руках. Ульрика зарычала на них, показав клыки, взмахнула рапирой, хотя раненая рука отчаянно протестовала, – и храбрецы в ужасе отпрянули, завывая еще громче.

Ульрика побежала, виляя влево и вправо, направляясь к южному концу площади – но не слишком быстро. Шенк и его люди гнались за ней, разгоняя толпу пинками и дубинками, а ей не хотелось сильно отрываться от них. В то же время шестеро конных рейксгвардейцев пробивались сквозь толчею справа, спеша перекрыть боковую улицу. Что же, если время рассчитано правильно – все идет отлично.

Она кинулась к гвардейцам, протягивая руки и крича:

– Возьмите меня во дворец! Я должна поговорить с императором во дворце!

Рыцари повернули к ней, вскинув оружие, но, когда они подобрались достаточно близко, она оглянулась, словно испугавшись охотников на ведьм, и метнулась мимо всадников на боковую улочку.

– Не подпускайте их! Я им не сдамся! Только вам!

– Пропустите нас, идиоты! – рявкнул Шенк сзади. – Она же смоется!

– Мы ею займемся, мясники! – ответил рыцарь. – Она нужна живой!

Ульрика нырнула в заполняющую улицу толпу и обернулась, не собираясь уходить слишком далеко. Охотники на ведьм яростно проталкивались за ней, опережая рыцарей, которые медлили, не желая давить честных граждан в стремлении быстрее добраться до добычи. Ульрика облегченно вздохнула. Она это сделала. Убедившись, что Шенк видит ее, она метнулась в боковой проход, слишком узкий для всадников.

– Она свернула на запад! – воскликнул Шенк. – За ней!

Миновав несколько кварталов, несколько раз едва не промахнувшись, Ульрика заскочила на задний зеленый двор богатого дома, приткнувшегося к Альтештадтской стене, убрала оружие в ножны и принялась карабкаться наверх – но медленно-медленно, как смертельно раненная, – что, впрочем, не так уж и далеко отстояло от истины.

Загрохотали тяжелые сапоги, огибая дом, и пуля расколола камень, к которому Ульрика уже протянула окровавленную руку в поисках опоры. Вампир с криком упала в сад и перекатилась, прижавшись спиной к стене, попавшимся в капкан волком рыча на людей, окруживших ее с мечами и пистолетами наготове.

– Я не сдамся вам, мучители, – прохрипела она. – Доставьте меня во дворец. Отведите к Карлу-Францу. Он человек чести.

– Никуда я тебя не поведу, – отрезал Шенк. – Ты умрешь здесь – за убитых тобой братьев, за всю свою ложь, за испорченного тобой хорошего человека.

Ульрика сглотнула; страх щекотал ее шею. На это она не рассчитывала. Шенк поставил личную месть выше долга перед орденом. Это совсем не по плану. В отчаянии она ухмыльнулась и отвесила ему насмешливый поклон.

– Предлагаешь мне быструю смерть, капитан? Что ж, я ее принимаю. – Она раскинула руки. – Мои слова предназначены лишь Карлу-Францу. И мне приказано умереть прежде, чем кто-либо иной вытянет их из меня.

Шенк насупился.

– Это вызов? – Он махнул рукой своим людям. – Взять ее. Живой.

Новый страх подкатил к горлу. Зубы Урсуна! Она просчиталась, позволив им захватить себя в таком безлюдном месте. Да, она показалась Карлу-Францу, подпустила к себе охотников на ведьм, а не рейксгвардию, как и планировалось, но тут нет свидетелей – никто не увидит ее арест! Карл-Франц не узнает, что охотники поймали ее! Ее отвезут в Железную Башню, подвергнут там пыткам, а фон Мессингхоф станет тщетно ждать прибытия императора. Тот не придет никогда – и Ульрику не спасут!

Захрипев от охватившего ее ужаса, она ринулась в брешь между двумя храмовниками, на сей раз всерьез пытаясь сбежать. Одному Ульрика рассекла руку, другого ударила в лицо рукоятью кинжала, раздробив скулу, но сзади грохнул пистолет, и вампир упала: левая нога вдруг отказалась держать ее.

Ударившись о землю, Ульрика сразу перекатилась и увидела мрачно улыбавшегося Шенка, державшего второй пистолет. Потом ее окружили его люди и принялись избивать дубинками и прикладами. Кто-то саданул между глаз – и лунная ночь сделалась непроглядно-черной.

ЖЕЛЕЗНАЯ БАШНЯ

Мерцающая искра боли забрезжила в темноте, слабая, но разгорающаяся все ярче. Рядом с первой звездой вспыхнула вторая. Потом еще две, пылающие, как угли. Ульрика не знала, где и что болит. Она расплылась бесформенным облаком, не ведающим сторон света, прожигаемым дрейфующими огнями, которые проносились сквозь ее небытие, как подхваченные ветром споры.

– Она не взбрыкнет?

– Нет, капитан.

– Хорошо. Я разбужу ее.

Резкий треск и жгучая агония резанули Ульрику, встряхнув ее, и черная пустота раскололась, явив красноватый камень и силуэты мужчин. Задохнувшись, она попыталась сесть, но не смогла. Что-то удерживало ее: растянутые плечи, бедра, колени, запястья и лодыжки окружала острая горючая боль. Что это, кошмар?

Вампир напряглась, стараясь преодолеть паралич, очистить сознание, разобраться в том, что чувствует и видит, но от мучительной боли в руках и ногах кружилась голова, и это страдание было не единственным. Все тело ломило и пульсировало, и Ульрика, опустив глаза, увидела, что кожа ее расписана под мрамор багровыми синяками и красными порезами. Колени стерлись почти до костей, как будто ее тащили несколько миль, а ноги волочились по земле – хотя, вероятно, так оно и было. При виде ран воспоминания об аресте вернулись – и вся сцена начала обретать смысл. Это действительно оказался кошмар – только он творился наяву.

Ульрика лежала в комнатушке с низким каменным потолком, почти раздетая, с раскинутыми руками и ногами, привязанными к дыбе кожаными ремнями, а обжигающие кандалы на запястьях и лодыжках горели мерзким черным жаром серебра. На краю поля зрения, глядя на нее сверху вниз, стояли трое мужчин. Один – невысокий, сутулый, в монашеской рясе, второй – морщинистый старик в простой одежде строгого покроя, но из очень дорогой ткани, а третий – капитан Майнхарт Шенк с дубинкой в руках.

– Добро пожаловать в Железную Башню, нечисть, – произнес старик голосом холодным и серым, как речная глина. – С самого начала я должен выразить свои глубочайшие сожаления в связи с тем, что сегодняшняя ночь завершится для нас с тобой неудачей. Священный долг нашего ордена – очищать скверну. С помощью благословенных орудий мы изгоняем демонов, терзающих души людей, чтобы люди эти могли зажить лучшей жизнью или умереть в мире. Но поскольку у вампиров нет души, наши старания не спасут тебя, и об этом я искренне скорблю. Ты умрешь как и жила, мразь, и будешь вечно мучиться в пустоте. – Он на миг как будто погрустнел, потом уголки его рта приподнялись в вялой улыбке. – Знай, однако, что Зигмар однажды вернется покончить с Губительными Силами раз и навсегда и очистит пустоту от ее обитателей. В этот день искра твоих мучений погаснет, и ты погрузишься в сладостное забвение. – Он похлопал ее по руке. – Так что радуйся. Твое спасение приближается.

– Быстрее, чем твое, скрюченный старый лицемер, – прорычала Ульрика. – Какой ад ждет тех, кто получает удовольствие от чужой боли?

Улыбка сбежала с губ старика, и он повернулся к тяжелым деревянным дверям каморки.

– Можете начинать, капитан. Всю добытую информацию принесете мне.

Шенк отсалютовал уходящему:

– Слушаюсь, великий магистр.

Потом он кивнул монаху:

– Берите перо, брат. Фиксируйте каждое слово.

– Да, капитан, – ответил монах, поспешил к помосту, взобрался на высокий табурет, обмакнул гусиное перо в чернильницу и склонился над пергаментом, готовый записывать.

– Зафиксируйте-ка это, брат, – велела Ульрика. – Я не стану говорить ни с кем, кроме Карла-Франца. У меня послание от королевы, и это личное дело глав государств. Ваши пытки лишь разозлят меня, и, когда я выйду наконец на свободу, настанет время жестокой расправы. Отпустите меня сейчас же и доставьте во дворец, или пострадаете от последствий.

Капитан Шенк фыркнул и двинулся вокруг дыбы, при каждом шаге похлопывая себя дубинкой по ноге.

– Вижу, вы унаследовали дар болтовни от своей языкастой госпожи, но меня уже не одурачите. – Он вздохнул. – Так много вещей, о которых мне хочется тебя расспросить. Ведь многое так и осталось загадкой с тех пор, как пути наши пересеклись. Но есть и насущные вопросы. Где твоя госпожа? Кто напал на императора у Амбосштейна? Кто за всем стоит? С чего бы начать?

Скованная Ульрика напряглась, глядя, как Шенк, изображая задумчивость, поглаживает выступающую челюсть. Несмотря на дерзкие слова, она очень боялась того, что должно произойти, паника захлестывала ее приливной волной, топя рациональные мысли. Если Карл-Франц не узнает, что ее взяли, она останется в этой ловушке навечно. Кошмарные картины закружились перед глазами. Что могут сотворить палачи с тем, кто не способен умереть? Ей не придется отправляться в пустоту, чтобы мучиться целую вечность. Охотники на ведьм способны держать ее здесь веками, поколение за поколением, сдирая с нее кожу, сжигая, ломая кости – но никогда не даруя смерти. Боги отца, она должна выбраться отсюда! Должна выбраться!

– Что ж, – решил наконец Шенк. – Давайте начнем с простого. Ваше настоящее имя?

Ульрика замешкалась, опасаясь ляпнуть что-то не то, боясь, что ее ударят за ложь, но зная, что ее ударят, и если она откажется говорить. Может, действительно назвать ему свое имя? Почему нет? Какое это имеет значение? Ее семья мертва. Шенк не сможет причинить им вреда. Но инстинкт все же заставлял ее медлить. Если она выдаст палачу одно, станет куда труднее не выдать следующее, и следующее, и так далее. И вообще, зачем ей говорить что-либо? Он ведь не отпустит ее, когда она расскажет то, что он хочет знать. Ее станут мучить вне зависимости от того, что она скажет и заговорит ли она вообще. А раз так, почему бы не раздосадовать его посильнее?

– Графиня Эммануэль Нульнская, – проговорила она, щерясь.

Лицо Шенка покраснело от гнева, он занес дубинку над левой рукой пленницы, собираясь раздробить мелкие кости, но тут за дверью раздались шаги и сердитые голоса. Шенк замер, не опуская дубинки.

– Она наша пленница, майн герр, – прозвучал голос великого магистра, высокий и напряженный. – Нам ее и допрашивать.

– Она пленница императора. Вы удерживаете ее вопреки его прямому приказу, – сказал более низкий голос, и Ульрика вздохнула с облегчением. Говорил Людвиг Шварцхельм.

В помещение вошли двое – первым старик, пятившийся спиной вперед, жестикулируя, вторым Защитник императора – на голову выше великого магистра и вдвое шире его. Одно его появление словно оттеснило Шенка от дыбы.

– Мы удерживаем ее ради безопасности императора, – сказал старик. – Она опасна, она нечисть с черным сердцем, ее нельзя подпускать к императору.

– Настолько опасна, что вы и арест ее держите в тайне от него? – поинтересовался Защитник, глядя на Ульрику сверху вниз, уперев в бока руки-окорока. – Когда именно вы собирались сообщить нам, что она у вас?

Старый храмовник вскинулся.

– Защитник императора, мы имеем дело с подобными извергами много веков. Так что доверьте уж нам определять, когда безопасно, а когда – нет, делиться тем, что мы знаем о них.

Шварцхельм метнул на него холодный взгляд.

– Храмовник, всегда небезопасно скрывать информацию от императора.

Великий магистр отпрянул, и Ульрика уставилась в брешь между людьми, пытаясь разглядеть, не собирается ли войти в пыточную еще кто-то. Но никого не было. И приближения других сердечных огней она не ощущала. Неужели Шварцхельм пришел один?

– Где Карл-Франц? – прохрипела она.

Все глаза повернулись к ней, и Шенк ладонью что было силы хлестнул ее по губам.

– Не разговаривать, пока не велят, мразь!

Шварцхельм жестом отстранил его и шагнул ближе, глядя поверх черного каскада своей бородищи.

– Я не подпущу к тебе императора и на милю, гадина. Какой бы ты ни вынашивала план, он не станет его частью.

– Никакого плана. – Ульрика сплюнула кровь. – Вызов. Меч против меча. За Империю.

– О? И что ты предлагаешь взамен? Что отдашь, если проиграешь?

– Секреты. Я знаю, кто заразил императора. Знаю, кто начал эту игру. Знаю почему. Но скажу только самому Карлу-Францу и только если он победит меня.

– Я Защитник императора, гадина, – сказал Шварцхельм. – Когда ему угрожают, я дерусь за него. Сейчас ему не угрожают, потому что ты уже побеждена, так что я не стану драться с тобой. Но секреты ты мне поведаешь.

Он протянул руку в сторону капитана Шенка.

– Вашу дубинку.

У Ульрики все внутри сжалось. Казалось бы, хуже уже некуда, но Шварцхельм вдвое сильнее Шенка. Приступив к работе, он не просто наставит ей синяков. Он станет ломать кости. Он сотворит с ней такое, чего не исправишь никаким количеством крови.

– Защитник! – выпалила она. – Это неблагородно! Я бросила официальный вызов в установленном порядке, а вы нападаете на меня, когда я связана и беззащитна?

– Нечисть не имеет чести и обходительности не заслуживает, – ответил Шварцхельм, метнул мрачный взгляд на охотников на ведьм и вновь посмотрел на нее. – Но одно я могу обещать. Когда ты расскажешь мне то, что знаешь, я не оставлю тебя в живых. Я отделю твою голову от туловища и избавлю тебя от гостеприимства твоих тюремщиков.

– Герр Шварцхельм! – воскликнул великий магистр. – Вы не можете обещать этого. Эта пленница слишком ценна, чтобы убить ее так быстро!

Ульрика заглянула в глаза Шварцхельма. Не было в нем двуличия. Он имел в виду именно то, что сказал. Предложил ей выход. Этого, конечно, очень мало с учетом того, что она обречена после смерти на вечные муки, но страдать веками от пыток перед все равно неизбежной участью? Быстрая смерть все-таки предпочтительнее. Однако, несмотря на искушение, нельзя просто взять и бросить игру. Нужно еще раз попытаться заставить план сработать.

– Щедрое предложение, Защитник, – сказала она, когда он занес дубинку над ее левой голенью. – Но говорить я буду только с Карлом-Францем и ни с кем больше.

– Тогда говори, – раздалось из коридора.

Все – и Ульрика – удивленно повернулись. Переволновавшись, она не почувствовала сердечного жара, не услышала шагов, но Карл-Франц, князь Рейкланда, император провинций, входил в комнату с четырьмя гвардейцами за спиной. Глаза его сверкали от гнева, кожа лоснилась от лихорадки.

Все люди в комнате отреагировали мгновенно. Шенк и великий магистр опустились на одно колено, склонив головы. Монах рухнул с табурета. Шварцхельм шагнул между Карлом-Францем и Ульрикой, раскинув руки.

– Государь, вы не должны оставаться здесь. Это слишком опасно. Пожалуйста, уходите, и я вернусь к вам с тем, что она знает.

Император фыркнул и обогнул его.

– Я не ребенок, Людвиг. Мне не нужно, чтобы волка связывали и одурманивали, чтобы я мог убить его из своего маленького лука. – Он бросил на Ульрику быстрый пытливый взгляд. Лицо этого высокого стройного человека оказалось куда более добрым и открытым, чем обычно ожидали от того, кто носит столь тяжелую мантию. Однако доброту его никто бы не принял за слабость. Стальная решимость и острый разум солнцем сияли в его глазах, и только блеск кожи и впалость щек выдавали его скрытую болезнь. – Я люблю получать информацию свежей и из первых рук, – продолжил он. – А не процеженной через посредников, каким бы благими намерениями они ни руководствовались. Как я могу править Империей, если мне не говорят, что в ней происходит?

Ульрика украдкой облегченно вздохнула. Он пришел. Она спасена. План вернулся в русло. Она напрягла чувства, пытаясь определись, началась ли уже последняя стадия. Нет, пока нет, но скоро. Ее освободят. Они убьют императора.

Карл-Франц небрежно прислонился к дыбе и приветливо улыбнулся пленнице.

– Значит, так, – сказал он. – Все, что вы говорили до сих пор, ложь, и мне это известно. Вы не герольд и не ламия. Когда мои люди выводили меня из битвы у Амбосштейна, ламии напали на вас. Мне также известно, что большинство вампиров, участвовавших в «восстании», были так же смущены разоблачением, как и их соседи, обнаружившие вампиров в своей среде. Что-то происходит, но это еще не война, и сражаемся мы не с тем врагом, с которым вроде бы должны думать, что сражаемся. Так что... – Он протянул руку и убрал с ее лба измазанную кровью белую прядь. – Кто мои настоящие враги и чего они хотят?

По камням башни прокатилась дрожь, слабая, далекая, люди в комнате даже не почувствовали ее – в отличие от Ульрики, которая малейшее движение ощущала всем избитым, изрезанным телом. И она поняла, что это. Начало конца. Она улыбнулась императору.

– Мы ваши настоящие враги, император. И мы хотим вашу голову.

Она рассмеялась, когда его тщательно отрепетированная показная небрежность сменилась гневным презрением.

– Я думал, у вас действительно есть секреты, вражина. А не только пустые угрозы.

Тяжелый рокот встряхнул пыточную, и на этот раз люди не остались безучастны. Они принялись озираться, хватаясь за мечи.

– У меня есть секрет, государь, – ухмыльнулась Ульрика. – Но сейчас он открылся. Вам следовало прислушаться к своему Защитнику. Вы пришли в ловушку, и, пока мы беседовали, она захлопнулась.

ПОВОРОТ НОЖА

Людвиг Шварцхельм крякнул, словно его ударили, шагнул к Карлу-Францу и крепко стиснул его запястье.

– Пойдемте, государь. Мы должны уйти отсюда – немедленно!

Император, позволяя Защитнику увести себя, кинул на Ульрику взгляд, полный ярости и восхищения.

– Да, – уронил он рассеянно. – Похоже, должны.

От нового толчка, такого сильного, что мужчины покачнулись, с потолка посыпалась пыль.

Император, встряхнувшись, двинулся к двери первым вместе со Шварцхельмом в сопровождении четырех рейксгвардейцев.

Старый храмовник кинулся за ними, на ходу бросив Шенку и монаху:

– По местам! Поднимайте казармы! Нас атакуют!

Монах поспешил повиноваться: подобрал полы рясы и шмыгнул мимо великого магистра в коридор, но Шенк вытащил меч и шагнул к Ульрике с безумным огоньком в глазах.

– Ты меня довела, – прохрипел он. – Ты меня одурачила, заманила в ловушку императора. Но свою победу ты не увидишь, ты...

У дверей застыл великий магистр.

– Капитан Шенк! Что вы делаете?

– Убиваю ее, что следовало сделать давным-давно. – Шенк поднял меч.

Старик прыгнул к нему удивительно быстро для своего возраста и схватил за руку.

– Капитан! Нет! Я приказываю! Она же ничего не сказала! Если все обернется к худшему, она станет нашим единственным связующим звеном с преступниками. Она должна жить!

Долгую секунду Шенк не менял позы, но наконец выдохнул и опустил меч.

– Хорошо. Она не умрет, хотя и пожалеет об этом.

С этими словами он вытащил кинжал, крепкую дагу, и, прежде чем старый храмовник сообразил, что задумал капитан, аккуратно вонзил клинок между ребер левого бока Ульрики и протолкнул поглубже. Ульрика взвыла и задергалась, но он еще не закончил. Свирепым рывком он повернул кинжал так, чтобы тот встал поперек между ребрами, раздвинув их, – и оставил оружие в ране.

Ульрика закричала, вздрогнула – и снова закричала. Даже малейшее движение причиняло ей невыносимую боль.

Шенк, которого нетерпеливо тянул за собой взволнованный старый храмовник, ухмыльнулся, глядя на пленницу сверху вниз.

– Молись о моем благополучном возвращении, изверг, или этот нож останется там навеки.

– Довольно, Шенк, довольно, – шипел великий магистр. – Нам надо идти.

Капитан кивнул, и они покинули пыточную, бросив Ульрику наедине со слепящей агонией.

Девушка изо всех сил старалась не потерять сознание. В ее намерения не входило лежать здесь, надеясь на спасение, когда наверху разыгрывается решающая битва. Хотя, если подумать, она вообще не думала об этой части плана. Помнится, она воображала, как ломает кандалы одним поворотом запястья, как разрывает глотки перепуганным охотникам на ведьм, но в ее видениях кандалы были железными, а у нее не было ни ножа между ребер, ни пулевых ран в плече и икре. И ее не избивали перед этим до полусмерти. Она вообще сомневалась, что сможет ходить, даже если как-то ухитрится сползти с дыбы. И все-таки надо попробовать.

Она вытянула шею, чтобы взглянуть на руки. Боль, причиненная этим простым движением, захлестнула сознание, и пришлось стиснуть зубы и переждать, когда отступит пульсирующая чернота. Когда в глазах немного прояснилось, Ульрика увидела, что наручники, охватывавшие ее запястья, представляют собой толстые кольца, ужасно тесные, с цепями, пропущенными сквозь отверстия в деревянной раме. Прикусив щеку и сражаясь с болью, она для пробы дернула одну цепь – и другую руку прижало к дыбе. Итак, они соединены. Если разорвать одну, обе руки освободятся, но разорвать цепи казалось практически невозможным. Будь оковы из чистого серебра, можно было бы просто упорно тянуть, и мягкое серебро поддалось бы, но их сделали из посеребренной стали. И цепь недостаточно длинна, чтобы крутить ее, пока не порвется. Значит, остается только один способ, но если он и сработает, то боли и вреда причинит больше, чем падение в Рейк целую вечность назад.

Оглушительный гром встряхнул башню в десять раз сильней прежнего и, прежде чем рокот утих, грянул снова. Ульрика закричала: дыба покачнулась, с потолка посыпались камешки. Но тут наверху раздались крики, и она усмехнулась сквозь боль. Эмманус сделал свою работу. Два моста, соединявшие Железную Башню с берегами, рухнули, низвергнутые мощными заклятьями энтропии, за несколько минут нагрузившими их столетиями воздействия непогоды, разрыхлившими цемент, расшатавшими камни, сгноившими бревна так, что они развалились сами собой. Капкан захлопнулся. Карл-Франц с небольшим отрядом застряли на острове, а с барж фон Мессингхофа высаживается армия мертвецов, окружая добычу. Никакая подмога теперь не подоспеет вовремя. Граф получит голову императора. Его план увенчается успехом – но не без Ульрики же! Она должна попасть туда! Должна присутствовать при развязке!

Ульрика яростно дернула правым кулаком, пытаясь порвать цепь наручников. Агония тут же полоснула по проткнутому дагой боку, а касание серебра обожгло запястье.

Когда она снова смогла думать, то взглянула на кисть. Никаких изменений. Когда руки так задраны, сложно собраться с силами. Стиснув зубы и дрожа, как побитая собака, она все-таки попыталась снова, покрепче прижав левое запястье к дыбе, чтобы немного освободить правое, – и резко рванула руку вперед. На этот раз она действительно отключилась, а когда очнулась и приподняла голову, то увидела, что ближнее к наручникам звено цепи разошлось на волос. Ульрика застонала. Лучше бы вообще ничего не получилось, тогда она могла бы сдаться. А теперь придется предпринять еще попытку.

Она предприняла еще две и оба раза теряла сознание, но результата достигла. Успела услышать звон упавшего на пол лопнувшего звена – и провалилась в беспамятство. Очнувшись, она смогла опустить руки – медленно, дюйм за дюймом, шипя и бранясь, терпя боль не меньшую, чем при самой изощренной пытке. Передохнув немного, Ульрика потянулась к даге.

Одно прикосновение к клинку заставило ее вскрикнуть, а когда пальцы сомкнулись на рукояти, в глазах снова почернело. Она зажмурилась, собираясь с духом. Если это делать, то делать быстро. С коссарским проклятьем она рванула нож вверх...

...и очнулась непонятно сколько времени спустя с пустой свесившейся за край рамы рукой. Ульрика выругалась. Упав в обморок, она выронила кинжал. К счастью, у нее имелись когти, хотя кромсать ими толстые кожаные ремни – та еще задача. То, что могло бы занять секунды, отняло долгие минуты. Но, по крайней мере, боль в ребрах из острой как бритва агонии превратилась в пульсирующий зуд, и когда Ульрика села, то не потеряла сознание, а лишь ухватилась за края дыбы, борясь с тошнотой и головокружением.

Теперь только лодыжки. Скрежеща зубами, она дотянулась до пола и подцепила дагу за кольцо на рукояти, потом наклонилась к ногам – и поморщилась при виде месива, в которое вторая пуля Шенка превратила ее левую голень: точно грязные зубы вырвали солидный кусок мяса. Интересно, сможет ли она вообще ходить?

Вампир воткнула острие кинжала в звено кандальной цепи и провернула. Хороший клинок, отличная сталь – звено погнулось и лопнуло, и цепь со звоном стекла в дыру в раме дыбы. Ульрика освободилась, хотя серебряные браслеты по-прежнему сжимали ее запястья и лодыжки, а кожа под ними почернела и осыпалась хлопьями, как сожженная бумага.

Серебро причиняло мучительную, головокружительную боль, но с этим она ничего поделать не могла. Срывать кандалы не осталось ни сил, ни времени. Нужно спешить на бой. Ульрика опустила ноги на пол, встала – и ухватилась за дыбу, потому что пыточная завертелась вокруг нее.

Когда вращение прекратилось, она огляделась. Комната пустовала – ну, кроме дыбы и еще нескольких пыточных инструментов. Одежды Ульрики поблизости не наблюдалось. Оружия тоже. Ладно, неважно. У нее есть кинжал Шенка, а другое оружие можно добыть и по ходу дела. Она с трудом, стараясь не наступать на подгибающуюся левую ногу, гремя волочившимися следом цепями, дотащилась до открытой двери и выглянула в коридор. С обеих сторон он изгибался, ныряя за темные углы, но Карл-Франц, Шварцхельм и охотники на ведьм, выходя, сворачивали направо – так что и Ульрика поступила так же.

Сквозь каменную толщу доносились приглушенные звуки борьбы и смерти. Люди выкрикивали приказы и визжали от ужаса. Ревели звери. Гремели пушки, звенела сталь, содрогалась башня. А потом хромающая Ульрика услышала – гораздо ближе – тихие шаги и шепот, а потом уловила пульсацию десятка сердец.

Она замерла. Люди находились совсем рядом, за углом. Она видела свет их фонаря и тени, падавшие на стену напротив. Можно прыгнуть на них, разбить лампу, кусать и пить, пока они барахтаются в темноте. Кровь придаст ей сил, чтобы драться с остальными.

Шаги тоже остановились, и Ульрика услышала, как задребезжало сотрясаемое железо.

– Заперто, – раздался мужской голос. – Проклятье. Пойди посмотри, нет ли у кого из тех трупов ключей.

Ульрика охнула от облегчения и завернула за угол.

– Сержант! Это я!

За дверью – решеткой из железных прутьев – стояли Шталекер и его люди, окровавленные и помятые. Они побывали в сражении.

– Капитан! – гаркнул Шталекер. – Вы живы!

– Нет. – Ульрика вцепилась в решетку, чтобы не упасть. – Но я хожу. Я...

Впрочем, едва она это сказала, ноги отказали, и она рухнула на разбитые колени. Боль от многочисленных ран оказалась слишком сильна. Ульрика скорчилась раздавленным пауком и завыла.

– Рога Таала! – выругался Шталекер, бухаясь на колени с другой стороны решетки. – Что эти сжигатели ведьм с вами сотворили? – Он оглянулся на своих. – Найдите же этот треклятый ключ!

– Мы обыскали тела, как только пришли, сержант, – откликнулся один из бойцов. – Ключей не было.

Шталекер опять выругался и тряхнул дверь – с прутьями дюймовой толщины и замком, скрытым за тяжелыми стальными пластинами.

– Можете открыть, капитан? – спросил он Ульрику.

– Могу попытаться.

Но едва она подтянулась, цепляясь за прутья, как поняла, что это невозможно. Слишком много ран. Слишком велика боль. Слишком слабой ее сделали серебряные оковы. Но она все равно дернула изо всей мочи. Дыра между ребер разошлась, зашипела, коснувшись серебряных наручников, выступившая из ссадин кровь. А решетка не сдвинулась ни на дюйм.

Ульрика согнулась пополам, борясь с головокружением.

– Я... не думаю...

Шталекер засучил рукав кожаной куртки и просунул руку сквозь прутья. Ульрика подняла на него глаза. Сержант смотрел мрачно и решительно.

– Пейте.

Она ответила долгим взглядом, потом покачала головой.

– Нет, сержант. Не из вас.

– А чего еще делать-то?

– Нет. Это условие Мэгс. Я поклялась.

Он не убрал руки.

– Я не брошу вас тут, капитан.

– Ну, придумайте что-нибудь. Пойдите найдите какого-нибудь охотника на ведьм. Я выпью его.

– Нет времени. – Где-то рявкнула пушка, Шталекер задрал голову, потом вновь посмотрел на Ульрику. – Там, наверху, все идет не совсем так, как рассчитывал фон Мессингхоф. Шварцхельм привел с собой пятьдесят человек, да император сорок, плюс еще магистры. Охотников на ведьм почти столько же, и они послали световой сигнал в сторону военно-морских доков. Скоро сюда прибудут боевые корабли – и еще много людей.

Ульрика все же не коснулась его руки. Она не могла сделать Шталекера покорным слугой. Не хотела, чтобы он лебезил перед ней. Он любит Мэгс. И она не собиралась убивать это чувство.

– Вы наш лидер, капитан, – сказал Шталекер. – Не граф. Мы пришли сюда не для того, чтобы помочь ему убить Карла-Франца. Мы пришли за вами. Ну, пейте!

Ульрика закрыла глаза, пряча боль. Будь он проклят! Думает, она сумеет устоять, когда так отчаянно нуждается в свежей крови? Когда та пульсирует в дюйме от рта? Издав нечто среднее между всхлипом и рыком, она схватила его запястье, прижалась к нему губами, прокусила кожу и начала жадно сосать.

Бойцы закричали, но Шталекер отмахнулся.

– Ничего, ерунда. – Он поморщился. – Пускай.

Когда его кровь побежала по ее венам, облегчение затопило Ульрику. Она ощущала, как наливаются силой усохшие мускулы, как стягиваются края ран. Чувствовала, как бежит по нервам жаркий красный огонь, пробуждая, наполняя бодростью, готовя к бою.

Шталекер застонал и вцепился другой рукой в решетку. Ульрика этого не заметила. Ее жажда была слишком велика. Ей нужно пить, пить, пока черные рубцы на запястьях и лодыжках не поблекнут, обернувшись серыми шрамами, пока не срастутся рассеченные мышцы между ребер, пока не исцелятся проколотые внутренние органы...

Нет. Она не должна. Не должна поддаваться голоду. Только не со Шталекером. С разочарованным криком она оторвала рот от его запястья и оттолкнула руку, пропихнув ее за решетку, прохрипев:

– Довольно! Отойдите! Я... я...

Шталекер обмяк на руках товарищей, глаза его затуманились, на губах блуждала рассеянная улыбка. Ульрика смотрела на него. Чужая кровь стучала в висках.

– Прекратите, сержант! – рявкнула она. – Я не позволю! – Она встала, сорвала, точно бумагу, серебряные оковы с рук и ног и ухватилась за решетку. – Отойдите. И его заберите.

Гусары отступили, оттащив Шталекера, и Ульрика снова рванула дверь над самой пластиной замка. Рама не дрогнула, но прутья застонали и выгнулись. Частично затянувшаяся ножевая рана вновь открылась, почерневшие запястья начали кровоточить, но теперь у нее хватало и сил, и духа, чтобы бороться с болью.

Между замком и дверной рамой образовалась щель, и Ульрика увидела, как искривился засов. Тогда она уперлась ногой в косяк и потянула сильнее, до скрипа стиснув зубы.

С мучительным скрежетом железный стержень вырвался из паза, дверь распахнулась, и Ульрика шлепнулась на задницу. Тут же вскочив, она подхватила кинжал Шенка, кинулась к Шталекеру – и отвесила ему пощечину.

– Вот уж от кого не ожидала! – прорычала она. – Вам не идет!

Шталекер кивнул, потирая стремительно краснеющую щеку.

– Да, капитан, – выдавил он и ошеломленно покачал головой. – Хотя какое ощущение. Какое ощущение!

– Плюньте и разотрите! Соберитесь! Вы же мужчина Остермарка, а не какой-то там мягкотелый южанин-подкаблучник. – Все еще прихрамывая, она двинулась по коридору к лестницам. – Идем, нам еще надо убить императора.

Люди Шталекера поставили сержанта на ноги, и он пошел следом за всеми, слегка пошатываясь, но на своих ногах. Ульрика сглотнула, терзаясь виной. Не слишком ли она обессилила его? Сможет ли он позаботиться о себе там, наверху? Придется присмотреть за ним, пока он не оправится. Он ее спас. И она ответит тем же.

У подножия лестницы кучей валялись охотники на ведьм, пронзенные пулями и саблями, но Шенка среди них не было. Отлично. Она хотела сама расправиться с ним.

Ульрика уже начала подниматься, когда холодный пахнущий порохом ветерок сверху напомнил ей, что она почти голая. Она остановилась. После смерти холод совсем не тревожил ее, но какая-никакая защита от клинков не помешает. Нагнувшись, она прикинула размер и сорвала кожаное пальто с высокого трупа. Времени раздевать его полностью не было, но пока сойдет и так. Она влезла в рукава, взяла меч покойника – длинный тяжелый палаш с корзинчатой рукоятью – и поморщилась. Все вещи провоняли охотником на ведьм, но с этим ничего не поделаешь. Ульрика зашагала дальше, полы нового пальто развевались позади нее. Следом, точно стая волков, вприпрыжку бежали копейщики.

Наверху оказался темный вестибюль, «украшенный» цепями, факелами и статуями с черепами вместо лиц. На грязных каменных плитах тоже валялись мертвые охотники на ведьм – и несколько мертвых гусар. Двери наружу стояли нараспашку, за ними трепетало рыжее зарево пожара и грохотал бой. Звенела сталь, гремели выстрелы, вопили и ревели дерущиеся.

Вдруг среди этого гвалта Ульрика услышала голос фон Мессингхофа, кричавшего:

– Баржа! На баржу! Скорее!

Она ускорила шаг. Что это значит? Граф отступает? Битва окончена? Она все пропустила?

Они не прошли и половины холла, когда снаружи послышались бегущие шаги и в здание влетела горстка запыхавшихся охотников на ведьм, сразу принявшихся затворять тяжелые двери.

– Быстро, быстро! – торопил людей тот, кто был ниже всех ростом, держась за грудь. – Они не должны войти!

Ульрика узнала великого магистра, а потом увидела, что слева от него стоит Шенк. Остальные были людьми Шенка. Ухмыльнувшись, она шагнула вперед.

– Они уже здесь, – сказала она.

Охотники на ведьм обернулись, хватаясь за оружие. Ульрика и копейщики вышли навстречу им из теней темного вестибюля. Числом они вдвое превосходили противника.

– Ты! – выдохнул Шенк, отступая.

– Да. Я. И я принесла ваш кинжал.

Великий магистр выдернул из недр плаща кремневый пистолет и прицелился в Ульрику, но гусар Шталекера оказался быстрее. Грянул выстрел, и старый храмовник упал с красной дырой в груди.

Шенк не повернулся посмотреть на смерть начальника. Он подался вперед, глядя только на Ульрику.

– Может, ответить теперь на ваши вопросы, а, капитан? – спросила она. – Меня зовут Ульрика Магдова-Страхова, я дочь боярина и дочь по тьме графини Габриеллы Нахтхафенской.

Она ударила по его мечу и рассекла руку попытавшегося парировать врага.

– Вы знали ее как кузину леди Гермионы фон Ауэрбах, и вы не ошибались. Они вампиры. Ламии.

Слева и справа ее гусары теснили охотников на ведьм. Ульрика сделала выпад – и порезала щеку противника.

– Но вы ошибались, считая, что за текущими проблемами стоят ламии. За ними стоит мой новый господин, граф Григор фон Мессингхоф из Сильвании. – Она ранила Шенка в другую руку, потом полоснула по ноге. – Это он организовал восстание вампиров, он напал на Карла-Франца – как предвестник готовящегося вторжения армии Сильвании – вторжения, которое поставит Империю на колени и сделает Маннфреда фон Карштайна новым императором.

Превосходящие силы гусар сокрушили охотников на ведьм. На ногах остался только Шенк. Ульрика, улыбнувшись, выбила из его рук меч.

– Теперь вы знаете все, – сказала она, приставив острие клинка к его шее. – Если бы вы могли предупредить императора, то стали бы героем дня, но увы...

Ее левая рука, сжимавшая кинжал Шенка, стремительно метнулась вперед и вонзила дагу между ребер охотника, с правой стороны. Он задохнулся и дернулся от боли, а потом завизжал как поросенок, потому что она провернула клинок так, чтобы бритвенно-острые края вклинились между ребрами, раздвинув их.

Человек упал перед ней на колени; из раны хлестала темно-красная кровь.

Глядя на него сверху вниз, Ульрика вздохнула.

– Как бы мне хотелось позволить вам сполна насладиться болью – вы ведь предоставили мне такую возможность, но вы научили меня, что неразумно, уходя, оставлять врагов живыми – да еще и с кинжалом.

Она подняла позаимствованный меч и рубанула изо всех сил. Клинок рассек кирасу Шенка у плеча, сломал ключицу, добрался до сердца – и Ульрику пробрала дрожь нездорового удовольствия, когда она ощутила, что клинок коснулся конца даги, все еще погруженной в легкие.

Вампир наклонилась и шепнула умирающему на ухо:

– Но если сейчас вы идете к заслуженной награде, то мучения ваши только начинаются. Надеюсь, вы будете гореть, как горела Фамке, – вечно.

Она выдернула из тела оба клинка, позволив трупу упасть, пинком распахнула дверь и вместе со Шталекером и копейщиками вышла на широкие каменные ступени башни.

Открывшаяся перед ней сцена представляла собой мешанину огня, развалин и беспорядочных схваток. Два моста, соединявшие остров Железной Башни с северным и южным берегами Рейка, исчезли, с их рассыпающихся концов еще иногда падали в бурную воду куски кладки. Толстая стена, которая окружала башню, отделяя ее от мощеной набережной, была пробита возле главных ворот. Внутренний двор усыпали гранитные обломки. Что проделало такую дыру? Колдовство? Громадный зверь? Теперь там кипел серьезный бой. По обе стороны пролома лежало немало тел рыцарей рейксгвардии, зомби, вампиров и копейщиков.

Но сражение продолжалось. Сквозь бреши Ульрика видела, как рейксгвардия сражается с Кровавыми Рыцарями и облаченными в доспехи умертвиями на неровных, захлестываемых волнами скалах за набережной, а над ними кружат гигантские летучие мыши и прочие крылатые монстры. Гвардейцы, кажется, пытались не подпустить сильванские войска к баржам фон Мессингхофа, загнанным на скалистый берег. Отступление казалось безнадежным. Одна баржа уже прогорела до ватерлинии, дым и пламя тянулись от нее к небесам, касаясь низких туч, на второй также занимался пожар.

Третья, к удивлению Ульрики, находилась ярдах в ста ниже по реке – ее несло течением, и она тоже горела. По палубе бегали люди, но дым и расстояние не позволяли разглядеть, кто это.

– Идемте! – окликнула Ульрика Шталекера, слетела вниз по ступеням и бросилась к пролому в стене, перепрыгивая через обломки, не отрывая глаз от дрейфующей баржи. Неужели фон Мессингхоф бросил их? Или это Лассариан?

Из дыма, клубившегося над палубой баржи, вынырнула массивная фигура и навалилась плечом на румпель, пытаясь направить судно к берегу. Ульрика крякнула, узнав человека. Шварцхельм! Карл-Франц сбежал!

Теперь стал понятен бой в скалах. Фон Мессингхоф стремился вернуться на баржи и кинуться в погоню, рейксгвардия старалась остановить его. Ульрика обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как черная ветвистая молния ударила в гущу гвардейцев, ошеломив их, и умертвия вместе с Кровавыми Рыцарями прорвались к кораблям. Фон Мессингхоф запрыгнул на палубу тлеющей баржи, легат Эмманус воспарил следом, за ними валили бойцы.

– Скорее! – крикнула Ульрика, поворачиваясь к Шталекеру и его людям. – Они уходят! Мы...

Что-то огромное спикировало с неба, разметав копейщиков и швырнув Ульрику на землю. Тяжелые крылья били над головой, обдавая вонючим ветром, острые когти тащили девушку по булыжникам.

Ульрика застонала под громадной лапищей остановившейся наконец твари. Это был ее старый скакун, немертвый грифон – но в седле на его шее сидел новый всадник, и всадник этот скалился, глядя на Ульрику сверху вниз.

– Это моя ночь, шлюха! – выкрикнула Отилия, занося охотничье копье. – Моя!

УБИЙСТВО

Отилия ударила копьем. Ульрика отбила его рукой, и острие проткнуло пальто, а не плоть. Девушка ухватилась за древко. Отилия дернула оружие на себя, но прежде, чем она успела ударить снова, раздался громкий хлопок, и сидящую в седле мотнуло в сторону: из плеча брызнуло красным.

Шталекер и гусары собрались, сгрудились в кучу и, завывая и выкрикивая имя Ульрики, размахивали саблями. Отилия, выругавшись, развернула грифона, заработавшего хвостом и когтями, а сама ткнула в толпу копьем – и попала в того, кто стоял к ней ближе всего – в Шталекера, нависшего над Ульрикой, защищая ее.

Удар был неуклюжим, нанесенным в панике, Шталекер запросто мог бы отразить его, но он пошатывался от слабости и не успел вскинуть клинок вовремя. Острие копья вонзилось в его шею, и сержант упал, обливаясь кровью, хлынувшей из пробитой артерии.

– Шталекер! – вскрикнула Ульрика, борясь с грифоньей хваткой.

Его люди, наседавшие на Отилию, эхом подхватили крик и удвоили напор, подхлестнутые гневом. Они изрубили руки и спину Отилии, с грифоньей шкуры так и сыпалась чешуя. Вампир, визжа от страха, вонзила шпоры в бока монстра, и тот, подпрыгнув, унесся прочь, громко хлопая крыльями.

Солдаты Шталекера столпились вокруг сержанта. Ульрика на коленях подползла к нему. Страх бил по затылку как молот. Лицо Шталекера стало белым, как у вампира. Девушка зажала ладонью кровоточащую рану на шее, но дыра была слишком велика. Долго он не протянет.

– Дурак, – простонала она. – Зачем вы полезли? Вы еще слабы. Я ослабила вас.

Он поднял на нее стекленеющие глаза.

– Мне такое... и в голову... не пришло.

Ульрика стиснула кулаки.

– Так и бывает. Зря вы дали мне пить.

Шталекер фыркнул, потом задохнулся, и Ульрике пришлось приподнять его голову, чтобы он мог сплюнуть кровь. Он снова посмотрел на нее и стиснул ее руку твердыми пальцами.

– Верность... мужчины Остермарка... не завоевать... грязной кровавой магией, – пробормотал он. – Я сделал это не как слуга. Я сделал это как ваш... сержант.

Ульрика всхлипнула – и заревела бы, умей вампиры проливать слезы.

– Да, сержант. Да.

Дрожащей рукой он нащупал в волосах рыжую косу, вырвал ее – вместе с пучком собственных волос – и протянул Ульрике.

– Вы... вернете это... Мэгс? Скажите... чтобы в следующий раз... она нашла мужчину получше.

Когда Ульрика потянулась за косой, рука сержанта упала на землю, а когда она взяла заплетенные пряди, Шталекер был уже мертв. Девушка сжала в кулаке светлые и темные волосы и склонила голову.

– Не думаю, что она сможет.

Как и сама Ульрика, конокрад, перебежчик, наемник, готовый в любой момент перейти на другую сторону, если это сулит больше денег, способный выступить против Империи в рядах ее злейших врагов, в отношениях с ней этот человек оставался верен как сталь. Его преданность ни разу не поколебали ни угрозы, ни неодолимые трудности, ни смерть.

Тяжелые крылья снова захлопали над головой. Отилия делала новый заход, вскинув копье и целясь прямо в Ульрику.

– Берегись!

Ульрика оттолкнула гусар с дороги пикирующего, растопырившего когти крылатого кошмара. Отилия на его спине, ликующе завывая, метнула копье. Ульрика вильнула в сторону, и острие лишь чиркнуло о булыжники мостовой, а грифон пронесся над ее головой и приземлился в гуще людей.

Перекатившись, Ульрика подхватила оброненный меч и ринулась на грифона. Отилия уклонилась от удара, клинок Ульрики соскользнул с чешуи. Тварь махнула крылом, сбив девушку с ног и бросив прямо на Отилию. Та лягнула оглушенную противницу по зубам и замахнулась изящным кинжалом. Ульрика отбила выпад мечом и ударила сама, целясь в шею гадины. Вампир уже была не одна. Гусары, придя в себя, снова наседали на грифона и его всадницу.

– Убирайтесь, придурки! – визжала Отилия, уворачиваясь и пришпоривая грифона. – Вам платит не она! Вы подчиняетесь фон Мессингхофу!

Немертвая бестия вновь расправила крылья, разбросав людей, и подпрыгнула, чтобы подняться в воздух. Ульрика пошатнулась, ухватилась за ногу Отилии и снова замахнулась мечом, но вдруг земля резко ушла из-под ног, и Ульрика обнаружила, что висит, вцепившись одной рукой в стремя Отилии, остров и Железная Башня уносятся вниз, а баржа фон Мессингхофа гонится за той, что везет императора, двигаясь с неестественной, невозможной скоростью! Еще минута, и граф настигнет Карла-Франца!

Отилия, рассмеявшись, наступила на пальцы Ульрики.

– Лети в реку!

Ульрика неловко вскинула палаш, но Отилия увернулась и снова ударила каблуком. Хватка Ульрики слабела, пальцы соскальзывали, она чувствовала, что вот-вот упадет. Отчаянно крякнув, она бросила меч и обеими руками ухватилась за стремя. Клинок бесследно канул в бурлящих внизу волнах.

Отилия наклонилась, занеся кинжал над скрюченными пальцами Ульрики.

– Вы принесли великую жертву, сестра, умерев ради того, чтобы граф мог убить императора. Мы все станем скорбеть о вашей смерти.

Она ударила, полоснув по пальцам левой руки Ульрики, но та в тот же миг вскинула правую, стиснула запястье Отилии и рванула на себя изо всех сил.

Отилия, взвизгнув, чуть не вывалилась из седла, но ухватилась за луку, вцепившись в нее со всей силой отчаяния. Ульрика вскарабкалась по ней, как кошка, впиваясь когтями в шею и волосы, и рухнула на спину грифона между ритмично качающихся крыльев, мимоходом ударив коленом по затылку наездницы.

– Прекрати, – просипела она, когда Отилия обернулась. – Лети за императором. Мы должны помочь графу.

Отилия откинулась назад, изогнулась, вновь занося кинжал.

– Благородная Ульрика, всегда думающая о великом плане! Но я-то знаю, какую игру вы ведете. Вы хотите оттеснить меня от него, но сегодня моя ночь! Сегодня я стану героем!

Она хотела прыгнуть, но Ульрика выхватила кинжал Шенка, и Отилия замешкалась. А Ульрика встала на колени, оседлав грифоний хребет и держась за один из свисающих с седла ремней.

– Ничто не оттеснит вас от него, кроме вашей собственной некомпетентности, – сказала она, обматывая ногу кожаной лентой. – Он мой командир. Ничего другого мне от него не надо. Я служу ему, потому что он позволяет мне сражаться и относится ко мне с уважением.

Отилия рассмеялась – дико, пронзительно.

– Неужто? Бедная дурочка. Да он обошелся с вами хуже всех!

– Как так? Почему? – Ульрика коснулась черных шрамов на щеке. – Потому что порезал меня серебром? Я простила ему это.

– Потому что заманил вас к себе, как сыр заманивает мышку в мышеловку, – только еще более жестоко!

– Я перешла на его сторону только из-за людской мерзости! – прорычала Ульрика. – Граф не имеет к этому никакого отношения!

– Самое прямое! Кто, по-вашему, послал меня рассказать тем шлюхам о вашей подружке-вампире? Кто навел охотников на ведьм на ваше убежище? – Отилия снова засмеялась. – Он знал, что вас надо подстегнуть. Знал, что вы должны возненавидеть человечество всем сердцем, прежде чем прийти к нему!

Ульрика уставилась на нее – растерянная, потрясенная, недоумевающая. Фон Мессингхоф подстроил сожжение Фамке? Это была всего лишь уловка, чтобы Ульрика присоединилась к нему? Нет, неправда. Не может быть правдой. Отилия лжет, чтобы причинить ей боль, чтобы заставить отвернуться от графа.

Отилия рассмеялась и прыгнула, полосуя когтями и кинжалом. Ульрика парировала дагой и инстинктивно поймала левой рукой запястье Отилии, но она была слишком ошарашена, чтобы сражаться по-настоящему. Неужели все-таки правда? Раньше благородство фон Мессингхофа не вызывало у нее сомнений. Да, он хитер, но верен подчиненным, если они оставались верны ему. Теперь, однако, она начала вспоминать кое-что – то, о чем не задумывалась прежде. Фон Мессингхоф притворился охотником на ведьм, чтобы спровоцировать людей на страшные беспорядки. Подарил Рукке темный поцелуй, лишь бы удержать возле себя Блютегеля, и не намеревался оставлять мальчишке жизнь после смерти его отца. Обманул сумасшедшего стригоя Мурнау, заставив его думать, что ламии стали причиной его бед, – и тем подтолкнув к нападению на них.

Ульрика содрогнулась. Отцовские боги! Это правда! Она – тот же Мурнау! Фон Мессингхоф играл с ней в точности как с несчастным искалеченным болваном, и она попалась на удочку, совсем как он!

Она вспомнила и о том, как впервые села на спину немертвого грифона. Тогда фон Мессингхоф провел «скакуна» над самыми стенами Нульна, чтобы показать, что они невидимы для защитников города. «Если я не хочу, чтобы кто-то что-то видел, никто ничего не видит», – сказал он тогда. Какой же дурой она была, поверив, что она – единственная, с кем он честен!

Гнев оказался сильнее потрясения, и, когда Отилия вырвала руку с кинжалом, Ульрика ухватила ее за шею.

– Вы сожгли Фамке, – прошипела она, опасно соскальзывая вместе с соперницей к грифоньему крупу. – Вы умрете.

Отилия, бросив кинжал, отчаянно пыталась остановить скольжение, цепляясь когтями за чешую.

– Вы спятили! Мы обе погибнем!

Ремень, которым Ульрика обмотала ногу, натянулся до предела, резко остановив ее, и Ульрика свирепо улыбнулась Отилии, показав клыки.

– Нет, только вы.

Отилия попыталась доползти до седла, но Ульрика поймала ее и ударила в бок датой охотника на ведьм. Отилия, выпучив глаза, дернулась, попыталась отстраниться, но Ульрика вонзила нож снова.

– Помилосердствуйте, – проскулила вампир, забрызгав Ульрику кровью. – Прошу, сестра.

– Вы избавлены от сожжения, и это уже милосердие, сука, – прорычала Ульрика, подтащила Отилию ближе и клыками разорвала ей глотку. Отилия попыталась закричать, но остававшийся в легких воздух вышел через дыру, и она только зашипела. Ульрика уткнулась лицом в рваную рану и принялась пить, жадно глотая.

О, эта густая кровь вампира, превращающаяся в венах в эликсир силы! Кровь Шталекера спасла Ульрике жизнь и частично исцелила раны, но кровь Отилии несла силу Отилии, которая добавлялась к собственной силе Ульрики. Она чувствовала, как затягивается колотая рана в боку, как заживают раны от пуль на руке и ноге. Мышцы вибрировали, наполняясь жизненной силой. Голова очистилась, чувства обострились. Боги Нехекхары, если она выпьет все, у нее хватит мощи сразиться с великаном!

Нет. Нет. Она так раздуется, что не сможет драться – а этого ей хотелось меньше всего. Отилия – лишь мелкая месть. Настоящая месть близка, и она должна быть готова.

Ульрика оторвалась от шеи Отилии и оттолкнула вампира. Та взглянула на нее остекленевшими от похоти, полубессознательными глазами и протянула дрожащую руку, чтобы погладить по щеке, прошелестев:

– Госпожа, как страстно вы пьете.

Ульрика с отвращением поморщилась и вонзила в шею Отилии кинжал Шенка. Тяжелый клинок, предназначенный для вскрытия гробов и пробивания доспехов, да с приложенной к нему новообретенной силой Ульрики, мгновенно рассек позвоночник Отилии.

Глаза женщины выпучились, взгляд стал обвиняющим. Ульрика ударила снова, довершив дело. Голова Отилии скатилась с плеч, отскочила от спины грифона и полетела в реку. Тело Ульрика отправила следом, заняла место в седле и тщательно привязалась. Через несколько секунд внизу послышался всплеск.

– Вот вам милосердие, – выплюнула Ульрика и посмотрела вниз.

Подгоняемая магией баржа фон Мессингхофа настигла ту, на которой находился Карл-Франц, и течение стремительно уносило пару вращавшихся, сцепившихся в смертельном объятии, пожираемых пламенем судов за стены Нульна. По всем палубам сновали фигуры, но самое свирепое сражение бушевало на императорской барже. Немертвые войска фон Мессингхофа окружили рейксгвардию, не давая бойцам прийти на помощь Карлу-Францу и Людвигу Шварцхельму, которые спиной к спине бились на корме, прижатые к перилам Лассарианом, фон Мессингхофом и горсткой Кровавых Рыцарей. Эммануса нигде не было видно.

За баржами гналась дюжина весельных лодок и шлюпов, отчаливших от военных доков, но они не успеют вовремя. Карл-Франц погибнет задолго до того, как подоспеет подмога.

Ульрика, стиснув зубы, пришпорила немертвого грифона, направив его к плавучему полю боя. Все это натворила она. Когда фон Мессингхоф готовился признать поражение, она предложила безумный план, подставивший шею императора под вампирский клинок. Она положила начало гибели Империи – и, возможно, смерти всего человечества. И сделала это с радостью, потому что верила, что это люди с их страхом, невежеством, ненавистью сожгли Фамке, не оставив бедняжке надежды на исцеление, и хотела мстить за их преступления.

Конечно, люди действительно сожгли Фамке, но Ульрика уже не могла винить за это только их. Ими управлял фон Мессингхоф, в точности так, как он манипулировал ею, используя людской страх, неведение, ненависть, чтобы натравить их на «иных». Неважно, кто собрал хворост – именно граф запалил пламя, и именно он за это заплатит – своей жизнью и своими мечтами.

По большому счету ее мало заботило, умрет Карл-Франц или нет. Императоры и цари приходят и уходят, а мир продолжает существовать. Но именно потому, что его смерть была величайшим желанием фон Мессингхофа, Ульрика не даст этому случиться. Она спасет императора и убьет графа – так, чтобы он знал за что.

Вдалеке загремели выстрелы, а секунду спустя тело и крылья мертвого грифона содрогнулись от тяжелых толчков. Чудовище накренилось, теряя высоту. Ульрика, выругавшись, натянула поводья. Сосредоточившись на погоне за баржами, она совершенно забыла о военных кораблях.

Шеренга стрелков на палубе головного судна следила за ней, пока вторая шеренга, опустившись на колено, перезаряжала оружие. Потом вертлюжная пушка корабля изрыгнула огонь и дым, и двухфунтовый снаряд с тошнотворным треском пробил правое крыло грифона.

– Дураки! – заорала Ульрика. – Я лечу спасти вашего императора!

Кошмар накренился еще опаснее и еще сильнее потерял высоту. Вода плескалась слишком близко, а они все еще находились в нескольких сотнях ярдов от барж.

Ульрика свирепо пришпорила скакуна, дергая поводья.

– А ну не разваливаться, тварь!

Бестия чуть-чуть выпрямилась и поднялась на высоту корабельной мачты, но ветер свистел в разорванных крыльях, и с каждым взмахом дыры в них становились все шире. Внизу вновь затрещали выстрелы, но Ульрика уже вылетела за пределы досягаемости. Теперь ее единственным врагом оставалось земное притяжение.

Она бросила взгляд на горящую баржу, повернутую сейчас носом в ее сторону. До судна оставалось двести футов. Карл-Франц и Шварцхельм все так же отбивали на корме атаки лучших сильванских бойцов. Ульрика стремительно опускалась.

– Вверх, ублюдочный мешок с костями! – рявкнула она. – Вверх!

Люди на носу кричали, показывали на нее пальцами, целились из ружей, но те, кто дрался за их спинами, ничего не замечали. Их бой – безумный танец живых и мертвых, рубящих друг друга на куски посреди огненного вихря, – продолжался.

Шпоры Ульрики срывали чешую с боков грифона; крылатый кошмар опустился ниже перил, и все ее преимущество исчезло.

– Вверх, проклятье, вверх!

В последний раз мощно взмахнув драными крыльями, немертвый грифон поднялся на несколько дюймов выше передних поручней.

Стрелки отпрянули, принялись палить в нависшее над ними бледное брюхо, и грифон со стоном, слишком напоминавшим вздох облегчения, рухнул наконец на палубу, врезался в сражавшихся, сбивая судорожно дергавшимися крыльями и рейксгвардию, и Кровавых Рыцарей, и умертвий, нещадно давя их своей сшитой из кусков тушей – пока не застыл наконец на перемазанной черной сукровицей палубе.

Ульрика соскочила с его спины, точно эстальский «бычий танцор», перелетев через головы перемешавшихся гвардейцев и немертвых.

– Держите их, братья! – крикнула она Кровавым Рыцарям и бросилась к корме, подхватив меч обезглавленного рейксгвардейца и виляя между горящими обломками. На бегу она миновала тело легата Эммануса: сожженный почти дотла, он не выпустил из обугленных черных рук горло мертвого огненного чародея.

Меж тем схватка на корме несколько изменилась, с тех пор как Ульрика видела ее мельком в последний раз. Бой разделился: Лассариану и горстке Кровавых Рыцарей удалось оттеснить Людвига Шварцхельма от императора, заключив его Защитника в кольцо сверкающей стали. А у правого борта фон Мессингхоф дрался с императором один на один, среди трескучего пламени. Как же все просто! Слишком просто... Несмотря на многовековой опыт, нечеловеческую силу и скорость, сильванец с трудом справлялся с больным смертным человеком. Несколько раз ему удавалось найти брешь в защите императора, но и тогда клинок его лишь слегка царапал доспех Карла-Франца. Хуже того, то ли близость огня, то ли оберег или реликвия императора сильно замедляли графа: на его руке и поперек груди, доказывая это, зияли глубокие раны. Вампир продолжал неумолимо теснить Карла-Франца, но это требовало от него предельной сосредоточенности и отнимало все силы. Он, кажется, даже не почувствовал появления за спиной Ульрики. Она могла бы убить его – и спасти императора – одним ударом, но разве это принесло бы ей удовлетворение? Ей хотелось, чтобы граф видел приближение смерти и понял, за что она убивает его.

– Господин, – сказала она громко. – Я бежала.

Фон Мессингхоф метнул на нее быстрый взгляд и вновь сконцентрировался на поединке.

– Отлично, – прохрипел он. – Помогите Лассариану прикончить проклятого громилу. Император мой!

– Господин, – продолжила Ульрика, – Отилия рассказала мне, кто выдал Фамке охотникам на ведьм.

Фон Мессингхоф запнулся, но лишь на мгновение, сразу возобновив атаку на Карла-Франца, который сражался молча и предельно сосредоточенно.

– Я просто преподал вам урок, который требовалось усвоить, – сказал, не оглядываясь, фон Мессингхоф. – Людям нельзя доверять. Мы обретем безопасность, только когда станем править ими.

Воспользовавшись моментом, Карл-Франц обошел защиту графа и полоснул его по запястью. Фон Мессингхоф зарычал и заработал мечом с удвоенной яростью.

Ульрика шагнула ближе.

– Господин, вампиры, с которыми я встречалась, служа вам, все без исключения оказались вероломными заговорщиками, которых не интересовало ничего, кроме собственного продвижения. А люди... – Она задохнулась, вспомнив Шталекера, отдающего ей косу. – Люди оставались храбрыми и верными своему слову, и я... я клянусь всеми потерянными мною богами, что больше всего на свете мне хотелось бы по-прежнему быть одной из них.

Фон Мессингхоф рассмеялся, тесня Карла-Франца.

– Но вы не одна из них! Вы вампир, и ваши отважные люди убьют вас за это! Ваша единственная надежда на будущее – мой господин, который даст вам мир, где за вами не станут охотиться, не проткнут вас колом, не!..

Сокрушительный удар отбросил его в сторону, а Ульрика чуть не упала в огонь. Двигавшаяся задом наперед баржа налетела на прибрежные скалы. Карл-Франц врезался в ограждение, подломившаяся мачта ударила его по голове, сбила шлем, оглушила. Император рухнул на палубу.

Фон Мессингхоф первым восстановил равновесие, захохотал и, ринувшись вперед, выбил меч из руки контуженого императора, оставив его беспомощным. Корма скрежетала о камни. На палубах раздавались стуки, треск, крики боли и удивления.

– Можете ненавидеть меня, если хотите, – сказал фон Мессингхоф очухавшейся Ульрике, – но я – ваше спасение. Это – ваше спасение. Убейте меня, и ваши «благородные» люди убьют вас. Вы умрете по-настоящему – чтобы погрузиться в мучительную вечность.

Карл-Франц попытался встать, и фон Мессингхоф приставил клинок к горлу императора. Ульрика колебалась. Мысли ее вернулись к дыбе с серебряными кандалами в подвале Железной Башни, к пламени, пожиравшему Фамке, к сотне других кошмарных вещей, которые люди творили с ней и такими, как она. Человечество жестоко, это несомненно, но граф жесток еще больше. То, что они могут сделать с ней, если поймают, ничто по сравнению с тем, что он уже сделал.

– Я готова, – сказала она наконец и вонзила меч в спину фон Мессингхофа.

Нет, не вонзила. Граф развернулся прежде, чем клинок коснулся его тела, отбил удар и прорычал:

– Дура! Нашей империи будет лучше без вас.

Его стремительный выпад чуть не попал в цель, но Ульрика оказалась быстрее. Наполненная праведным гневом и кровью Отилии, она никогда не чувствовала себя более сильной – и более живой. Она парировала выпад в дюйме от груди и нанесла ответный удар, пробив кирасу фон Мессингхофа и разрубив правую подключичную мышцу.

Граф с ревом отпрянул и вскинул меч двумя руками. Но Ульрике казалось, что движется он словно сквозь толщу меда, медленно и неуклюже. Она блокировала удар и лягнула его босой ногой в грудь, толкнув прямо в огонь.

Граф упал на груду пылающих ящиков и тут же загорелся: древняя кожа вспыхнула, как бумага. И все-таки он попытался встать, попытался выползти из пламени.

Ульрика, зарычав, шагнула вперед, пинком отправила его обратно, потом потянулась в огонь и резким ударом пригвоздила вампира мечом к палубе, хотя жадные языки лизали кожаное пальто охотника на ведьм и жгли ее голые руки и ноги.

– За Фамке, – сказала она и отпрыгнула, топая и туша подпалины на пальто, глядя, как фон Мессингхоф извивается и корчится в огне.

Холодная сталь коснулась ее горла. Пришедший в себя император приставил меч к ее шее. Ульрика сглотнула, выпрямилась и встретилась с ним взглядом.

– Вы моя пленница, вампир, – сказал он. И голос, и рука его хранили твердость, хотя Ульрика видела, что недуг, боль и контузия нанесли человеку немалый урон. – Вы покоритесь мне, и мы продолжим разговор, прервавшийся, когда ваша ловушка захлопнулась.

Ульрика, не двигая головой, окинула взглядом баржу. В центе палубы рейксгвардия добивала последних бойцов фон Мессингхофа, а Шварцхельм, прикончивший всех Кровавых Рыцарей, теснил Лассариана, отчаянно стараясь добраться до государя. Поблизости не оказалось никого, кто мог бы помешать ей, захоти она убить императора – с силой и скоростью, обретенной вместе с кровью Отилии, Ульрика сделала бы это с легкостью.

Но она больше этого не хотела.

Когда она узнала, что за сожжением Фамке стояли фон Мессингхоф и Отилия, гнев на все человечество, кипевший в Ульрике так долго, схлынул и остыл. Нет, она не простила их полностью, но уже не так винила их. Их порода и ее порода – неизменные противоположности, хищники и жертвы, хотя они постоянно меняются ролями. В любом случае она больше не стремилась отомстить всей расе за жестокость нескольких ее представителей. Ей хотелось только одного – уйти.

При этой мысли ее вдруг охватила тоска. Нет. Не просто уйти. Хотелось броситься к Фамке. Сообщить, что в том, что она горела, виноваты фон Мессингхоф и Отилия и что Ульрика наказала их смертью. Сказать, что Фамке отомщена.

Она вновь посмотрела в глаза императора.

– Я не позволю опять заковать себя в цепи.

Острие меча Карла-Франца плотнее прижалось к ее коже.

– Я слышал ваш разговор с покушавшимся на меня. Вы знаете, кто стоял за всем этим. Знаете всех игроков. Я не могу позволить вам...

– Вы не сможете меня остановить.

Ульрика легким толчком отбросила его меч в сторону и отскочила, застыв в боевой стойке. Карл-Франц тоже встал в боевую позицию, и тут Ульрика услышала за спиной топот и крик Шварцхельма.

Ульрика отсалютовала императору, как фехтовальщик – фехтовальщику, и повернулась к перилам, намереваясь спрыгнуть с севшей на мель баржи на берег, но путь ей заступил Шварцхельм – он осторожно приближался, держа ужасающий меч наготове. Глаза Защитника императора сверкали, отражая пламя. В стороне горел лишившийся головы Лассариан.

– Давно пора тебе умереть, гадина, – прорычал Шварцхельм.

– Подождите, Людвиг, – сказал император.

Шварцхельм остановился, но не опустил оружие.

– Значит, обойдемся без цепей. – Карл-Франц шагнул ближе, чтобы заглянуть в глаза Ульрики. – Говорите свободно и будьте свободны. Я слышал ваши слова. Слышал, кому вы верны. Расскажите мне все. О какой империи говорил вампир? Кто его господин?

Ульрика смотрела на него, размышляя. Она ничего не должна ему и его народу. В то же время она поклялась уничтожить фон Мессингхофа и его труды, и хотя она убила его и не дала свершиться покушению, вторжение, над которым он работал, все еще может произойти, если Маннфреду фон Карштайну позволят и дальше планировать свое возвращение. Если она хочет уничтожить все, чем дорожил фон Мессингхоф, планы Маннфреда тоже нужно сорвать.

– Забудьте о восстании ламий, император, – сказала она наконец. – Взгляните лучше на Сильванию. Старое зло дремлет там, готовое пробудиться и вновь придавить мир своей пятой. Не ждите, когда оно проявится. – Она вскинула подбородок. – Могу я теперь идти с миром?

Император мешкал, а Шварцхельм шагнул ближе. Ульрика сглотнула. Хотя сила чужой крови и переполняла ее, ей не хотелось сталкиваться с Защитником императора. Он в одиночку убил могущественного вампира и его приверженцев, но, похоже, готов был драться еще много часов.

– Не позволяйте этого, государь, – пробасил он. – Она – вражина. Она заманила вас в башню.

– Но она спасла меня от убийцы и не напала на меня, когда могла.

Шварцхельм не шевельнулся.

– Государь, она – зло по природе своей. Вы император. Вы должны воплощать нравственность...

– Она сказала, что люди храбры и верны своему слову. По-моему, это и есть нравственность Империи. – Карл-Франц кивнул, приняв решение. – Я дал слово. И сдержу его. Пусть идет.

Защитник императора сквозь завесу огня и дыма бросил на Ульрику взгляд, но все же опустил меч и отступил.

Ульрика кивнула Карлу-Францу:

– Благодарю, милорд.

Резко развернувшись, вампир наградила Шварцхельма холодным взглядом, прыгнула на перила, перескочила на берег и побежала. Теперь наконец пришло время найти Фамке и рассказать ей о смерти фон Мессингхофа!

ВСТРЕЧА

Все обитатели Нульна, носившие форму, бросились на помощь императору: армия Нульна, городская стража, охотники на ведьм, личная охрана графини Эммануэль, рыцари и сеньоры из его свиты – все высыпали из города на северный берег реки, туда, где горели баржи.

Поднявшийся над кипящей рекой – как пар над сточной канавой – густой туман скрыл Ульрику от спешивших спасать императора. Их взгляды притягивало зарево пожара, освещавшее плывущий туман, оно походило на солнце, если смотреть на него сквозь покрытое инеем стекло. Вампир лишь ненадолго задержалась, выбирая из толпы охотника на ведьм, чтобы позаимствовать его снаряжение. Украденное пальто оказалось отличной идеей, и не только потому, что многое прикрывало. Раздеть именно охотника на ведьм Ульрика решила не ради того, чтобы отомстить за проведенное в башне время, а потому что – как она уже убедилась в прошлый раз – длинное пальто и широкополая шляпа служили пропуском, открывающим любые двери.

Она оказалась права. Это выяснилось у ворот Нульна, из которых продолжали вытекать толпы вооруженных людей. Но стражники преграждали путь всякому, пытавшемуся попасть в город.

– Никто не войдет, пока не отменят чрезвычайное положение, – услышала Ульрика слова стражника, адресованные подъехавшему кучеру. – Придется подождать.

– Что за чрезвычайное положение? – спросил тот. – Когда его отменят?

– Не твое дело. Чрезвычайное и точка. Это все, что тебе надо знать.

Ульрика прошествовала мимо них, как будто спешила на задание: низко надвинув шляпу, глядя прямо перед собой, шагая напряженно от яростного нетерпения. Стражник вскинул руку, вроде как собираясь остановить ее, но вместо этого отдал честь. Она не ответила тем же. Настоящий охотник на ведьм точно не стал бы этого делать.

В ламийских туннелях под городом тоже царила суета. Гонцы сновали туда-сюда, толкались у подземного входа в «Чашу Каронны», разнося слухи о судьбе Карла-Франца и новости о панике в городе. Однако, наблюдая за происходящим из теней бокового туннеля, Ульрика заметила, что, несмотря на всю эту сутолоку, между борделем и особняком Гермионы никакого сообщения нет. Значит, Гермиона в заведении, в гуще событий. Но с ней ли Фамке? Ульрика в этом сомневалась. Она, скорее всего, дома, еще оправляется от ожогов.

Ульрика поспешила на север. Пока повсюду царит хаос, а Гермиона занята, у нее есть возможность поговорить с Фамке, и лучшей уже не представится, а если ее нет дома, Ульрика найдет способ увидеться с ней, если даже для этого придется убить Гермиону и всех ее кавалеров-обожателей.

Нижний вход в особняк охранялся вооруженными ламиями. Ульрика прикинула, стоит ли напасть на них, и решила, что не стоит. Попасть внутрь не составит труда. Она ведь в розыске. Они сами втащат ее в дом, если она не пойдет добром. Лучше сохранить силы для того, чтобы потом пробиться наружу, – и, возможно, Фамке придется помочь ей. Ульрика, не скрываясь, двинулась к двери.

Женщины насторожились, когда она не подошла еще и на пятьдесят ярдов, уловив стук ее шагов. Но слух Ульрики был не менее острым, и она услышала, как они перешептываются.

– Охотник на ведьм? Здесь? – спросила та, что пониже, темнокожая тилийка.

– Охотник на ведьм, у которого не бьется сердце, – возразила вторая, платиновая блондинка ростом почти с Ульрику, и повысила голос: – Остановись и не приближайся, вампир! Назови себя и свое дело.

Ульрика сорвала широкополую шляпу и поклонилась, продолжая идти к ним.

– Ульрика Магдова-Страхова, к леди Гермионе по личному делу.

Женщины окаменели, услышав ее имя, и крепче стиснули оружие.

– Предательница, – прошипела блондинка.

– Сильванка, – выплюнула смуглянка.

– Нам приказано убить вас на месте, изменница.

– Тогда я умру, и никто не услышит тайны генерального плана Сильвании, поскольку открою ее я только леди Гермионе.

Ламийки замерли, размышляя.

Ульрика раскинула руки.

– Убейте меня, если должны, но Гермиона не поблагодарит вас. Уверена, ей бы хотелось сделать это самой.

Блондинка повела клинком, указав на пол.

– Бросьте меч и кинжал, отпихните их ногой в сторону и скрестите руки за спиной.

Ульрика послушалась, и тилийка, выступив вперед с тяжелыми железными наручниками, защелкнула их на запястьях Ульрики, пока блондинка держала меч у горла пленницы. Потом они втолкнули ее в пыльный, выложенный кирпичами туннель, за которым обнаружилась крохотная комната охраны, где на узких койках спали два раба.

– Просыпайтесь, – рявкнула блондинка. – Сторожите дверь, пока мы не вернемся.

Пока люди, моргая, очухивались, ламии потащили Ульрику дальше. Туннель закончился винтовой лестницей, ведущей наверх, к двери в погреб особняка Гермионы – темного помещения с арочным потолком, забитого сундуками, бочонками, мебелью и галантереей. Как только они там оказались, Ульрика закричала во весь голос:

– Фамке! Это Ульрика! Я здесь! Идите ко мне!

Тилийка двинула ее по уху, так сильно, что Ульрика упала на кучу мешков с мукой, после чего блондинка рывком подняла ее на ноги и встряхнула.

– Сестру Фамке нельзя беспокоить, предательница. Шагайте тихо, или я заткну вам рот.

– Фамке! Это Ульрика! Я здесь! Иди...

Блондинка ударила ее в живот – и, когда Ульрика задохнулась, сунула ей в рот скомканный носовой платок. Поверх тилийка намотала лоскут, чтобы кляп держался, и они выпихнули пленницу из кладовой в коридор, оканчивавшийся узкой лестницей, с крепкими дверями по обе стороны. Ульрика предположила, что это сейфовые помещения, где раньше хранились изысканная посуда и самые дорогие вина, но теперь кладовые превратились в тюремные камеры, запертые для надежности на толстые железные засовы.

Тилийка отперла одну камеру, отодвинула засов, а блондинка, втолкнув Ульрику в каморку, захлопнула дверь. Когда тяжелая перекладина со стуком встала на место, а ключ повернулся в замке, в крошечном зарешеченном окошке показалось ее лицо.

– Мы доложим леди Гермионе, что вы явились, когда она вернется, – с издевательской вежливостью проговорила она. – Так что отдыхайте до поры.

Когда шаги ламий затихли вдали, Ульрика огляделась. Клетушка представляла собой крохотный голый чулан без окон, прилечь в котором можно разве что на пол: ни койки, ни стула здесь не имелось. Не было и ничего, что можно использовать для побега или в качестве оружия. Если Фамке не услышала Ульрику, она может никогда отсюда не выбраться. Придет Гермиона, допросит ее – и убьет. И на этом все кончится.

Что же, она, по крайней мере, может подготовиться к моменту, когда за ней придут. Сперва, выпустив клыки, Ульрика разжевала кляп и выплюнула лохмотья носового платка. Потом легла на спину, поджала ноги, просунула скованные запястья под зад и медленно, дюйм за дюймом, переместила руки вперед. Цепь наручников была толстой и прочной, созданной специально, чтобы удерживать существ чудовищной силы, и в обычном состоянии она вряд ли смогла бы порвать ее, но кровь Отилии еще бежала по венам, и Ульрика решила, что справится.

Она принялась вращать левым запястьем, чтобы короткая цепь скрутилась и звенья плотно прижались друг к другу. Когда это случилось, Ульрика не остановилась.

Цепь заскрипела, края наручников больно впились в плоть, но с той болью, которую причиняли ей жгучие серебряные кандалы, эта сравниться не могла, и Ульрика просто пренебрегла ею. Несколько долгих минут она терпела давление, трясясь от напряжения и скрежеща зубами, но потом одно из звеньев с резким хлопком лопнуло – цепь порвалась.

Ульрика охнула от облегчения и несколько секунд массировала запястья, потом запустила когти под обруч браслета, но прежде, чем она успела сорвать его, в коридоре послышались шаги. Приближались два сердечных огня. Кто это? Почему к ней идут живые? Кто они? Ну, да кто бы ни были, эти живые станут мертвыми. Она прикончит их, едва они откроют дверь, и побежит искать Фамке. Ульрика наступила на разорванное звено, пряча его, потом завела руки за спину, как будто они все еще скованы.

В замке повернулся ключ, засов отодвинули, и дверь распахнулась. Ульрика приготовилась прыгнуть, но люди остались снаружи, а в камеру ступила фигура в черном саване, без огня в сердце – и без лица.

Ульрика встревоженно попятилась.

– Кто вы? Что вам надо? Я буду говорить только с леди Гермионой.

Фигура остановилась посреди каморки, пристально глядя на пленницу. Теперь Ульрика видела, что каждый дюйм тела под саваном забинтован черной льняной тканью. Перевязаны были даже когтистые пальцы, а лицо скрывалось под длинной черной вуалью.

– Не узнаете меня, сестра? Не помните свою милую спутницу?

Голос – как шелест сгоревшей бумаги, сухой, надломленный, едва слышный. И все равно Ульрика узнала его – по мягкости, по отработанному произношению, маскирующему трущобный акцент.

– Фамке! Спасибо богам! Вы меня услышали! – Ульрика шагнула вперед, протянув руки, чтобы обнять подругу, но Фамке отпрянула.

– Нет! – проскрипела она. – Не смейте касаться меня!

Ульрика застыла в ужасе от того, что собиралась сделать.

– Ваши раны... они... не исцелились?

Кажется, Фамке содрогнулась под саваном.

– Зачем вы вернулись? Что хотите сказать леди Гермионе?

– Ничего. Это только уловка. Я пришла повидаться с вами, сказать, что исполнила клятву. Я убила всех, кто сжигал вас: всех шлюх, всех охотников на ведьм, капитана Шенка, его начальника и, куда важнее, тех, кто стоял за всем этим, кукловодов, дергавших остальных за ниточки, – госпожу Отилию и ее нового хозяина, графа Григора фон Мессингхофа. Знаю, это слабое утешение, но все они мертвы. Вы отмщены.

Фамке долго молча смотрела на нее. Черная вуаль не выдавала эмоций.

– Не все мертвы, – прошептала она наконец. – И я не отмщена.

Ульрика нахмурилась, смутившись.

– Что вы имеете в виду? Кого я упустила?

Фамке подняла забинтованную руку и указала на Ульрику:

– Себя.

Ульрика отступила, охваченная ужасом.

– То есть? Я вас не сжигала. Вы же знаете. Я пыталась спасти вас.

– Вы привели меня к огню, – сказала Фамке своим кошмарным шипящим голосом. – Если бы вы не забрали меня от сестер в мир людей, я бы не сгорела. Вы соблазнили меня. Вы убили меня ложью.

Внутренности Ульрики завязались ледяным узлом. Навалилась паника.

– Но... но вы ушли по своей воле. Вы не хотели возвращаться.

– Только потому, что вы наполнили меня фальшивыми мечтами, – прорычала Фамке. – Дали понять, что это грандиозное приключение. Поведали, что свобода стоит любой цены! – Она подцепила когтями край вуали. – Но этого она не стоит!

Резким рывком Фамке сорвала вуаль, и Ульрика отшатнулась. Раны подруги не исцелились. На самом деле они вроде даже стали хуже. Волос вампир лишилась – за исключением нескольких серых прядей, голова превратилась в почерневший череп, между лоскутами обугленной плоти виднелись потрескавшиеся кости. Лишенные век глаза остались мутно-белесыми, губы сгорели дотла, обнажив вечную ухмылку пожелтевших от жара клыков. Кожа на шее свисала рваными черными лентами, под которыми блестело сырое красное мясо.

– Хотите полюбоваться на остальное?

Ульрика вздрогнула.

– Нет! Нет, сестра. Я... – Она открыла рот, чтобы выразить сочувствие, но слова не пришли. Да и что тут можно сказать? Любых слов было бы недостаточно. – Я не понимаю, – выдавила она наконец. – Неужели леди Гермиона не давала вам крови? Почему вы не исцелились?

Фамке пожала плечами, и хлопья кожи посыпались с шеи на пол.

– Все госпожи испробовали свою магию и свою кровь. Мне говорили, одни сестры меньше подвержены влиянию солнца, другие – больше. Я из последних. – Она подняла вуаль и принялась заново драпировать кошмарную голову. – И боль все такая же, как в утро, когда я горела. Я не могу ни сесть, ни лечь, ни прислониться к чему-нибудь. Агония слишком сильна. Так что я стою. Госпожа говорит, так будет вечно.

Ульрика зажала рот ладонью, чтобы приглушить всхлип.

– Ох, Фамке. Как же вы выносите все это?

Фамке повернула к ней прикрытое вуалью лицо.

– Просто я уверена, что жизнь после смерти будет еще хуже.

Ульрика снова всхлипнула. Фамке долго молча смотрела на нее, потом двинулась к двери.

– Я собиралась убить вас за то, что вы сделали, – сказала она. – Но месть не исцелит мою кожу. Я оставлю вас госпоже Гермионе. Пускай позабавится. Удачи, сестра.

Ульрика шагнула за ней, протягивая руки.

– Фамке! Фамке, подождите! Я это так не оставлю. Я...

У двери Фамке оглянулась.

– Не зовите меня этим именем, – прошелестела она. – Фамке мертва. Я – Сушь.

Ульрика, не двигаясь, смотрела вслед Фамке, шагнувшей за дверь и исчезнувшей из вида в каменном коридоре. Не пошевелилась она, и когда слуги с грохотом захлопнули дверь, но когда заскрипел засов, вампир стряхнула оцепенение, ринулась вперед и пинком вышибла створку.

Дверь распахнулась, кавалеры-обожатели от неожиданного толчка попадали на пол, засов отлетел в сторону. Ульрика выскочила из камеры, вырвала у ближайшего человека меч и шагнула к Фамке, обернувшейся на шум.

– Пойдемте со мной, – сказала Ульрика, протянув руку. – Пойдемте со мной, и я найду способ вылечить вас. Я заглажу свою вину. Я...

Шаги в кладовой помешали ей закончить. В коридоре показалась Гермиона с двумя ламиями и толпой кавалеров-обожателей.

– Значит, это правда, – сказала она, встретив взгляд Ульрики. – Предательница вернулась. Убейте ее!

МОСТ И ДОРОГА

Блондинка и тилийка ринулись на Ульрику первыми, за ними толпились кавалеры. Ульрика отбила атаку ламий, прорвалась к людям, увернулась от бестолково полосующих воздух мечей, схватила за запястье одного щеголя и швырнула его на клинки его же товарищей.

Позади них Гермиона шевелила пальцами, творя заклинание. Ульрика выругалась. Это гораздо опаснее бойцов. Ее чары могут запереть Ульрику в доме. Значит, ее надо остановить.

Ламии наступали снова, на этот раз осторожнее, но Ульрика не стала их ждать. Она метнулась к Гермионе, парировав выпад смуглой тилийки, но блокировать удар блондинки не успела. Меч ламии рассек предплечье Ульрики до самой кости, но она, не обращая внимания на боль, прыгнула на Гермиону. Та увернулась, так быстро, что Ульрика даже не уловила движения, и меч ее лишь врезался в стену.

Когти Гермионы полоснули Ульрику по груди, левая рука железной хваткой стиснула руку с мечом. Ульрика зарычала и неуклюже, но сильно ударила противницу свободной рукой. Железный браслет наручников угодил в висок Гермионы – и она упала на пол, точно сброшенное платье.

– Госпожа! – воскликнула, поспешив к ней, Фамке.

Кавалеры-обожатели кинулись на помощь Гермионе, а Ульрика, парировав очередной выпад тилийки, проткнула темнокожую ламию насквозь. Блондинка ударила, когда Ульрика еще не вытащила клинок из тела противницы. Ульрика толкнула тилийку на блондинку, а потом ударила вампира ногой в лицо. Две охранницы упали, и теперь между Ульрикой и выходом осталась только Фамке.

Ульрика шагнула вперед. Блондинка уже поднималась. Вскоре придет в себя и тилийка.

– Отойдите. Я просто хочу уйти.

Фамке еще секунду стояла на месте, потом, дрожа, посторонилась.

– Никогда не возвращайтесь, – прошептала она. – Никогда.

Ульрика шагнула в открытую дверь – и оглянулась на пороге.

– Простите, – сказала она. – Не могу этого обещать.

Блондинка и тилийка двинулись к двери. Ульрика бросила последний взгляд на черную вуаль, скрывавшую лицо Фамке, развернулась и побежала к лестнице в подземный туннель.

Даже ускользнув от ламий и добравшись до улиц Нульна, Ульрика продолжала бежать. Ее преследовало слишком много того, от чего нельзя скрыться. Ужас перед нескончаемой агонией Фамке, шок от ее ненависти, боль от потери дружбы, всепоглощающая уверенность, что Фамке права и ад, в котором она живет, – ее, Ульрики, вина, – все это гнало ее по окутанным туманом улицам, точно стая адских псов.

Она сколько угодно могла винить во всем фон Мессингхофа, но сделал бы он то, что сделал, если бы она осталась с ламиями и приняла наказание? Нет. Все время, пока шла невидимая война, она просидела бы под охраной, пока искусная дипломатия графини Габриеллы не освободила бы ее, а потом остаток вечности провела бы с Фамке, своей подругой. Граф не получил бы возможности сманить Ульрику, и причин сжигать Фамке не возникло бы.

Опять же, ее своеволие и неспособность признать право вышестоящих руководить ею и стали причиной всего обрушившегося на нее горя и краха надежд. Бунт не принес ничего, кроме страданий, – но теперь уже слишком поздно возвращаться и говорить, что она усвоила урок и готова повиноваться.

Конечно, Ульрика победила фон Мессингхофа и спасла Карла-Франца, и это могло бы вернуть ей расположение сестринства, и, хотя сейчас ей вдруг невыносимо захотелось броситься в объятия Габриеллы и молить о прощении, она не могла этого сделать. Разве может она вернуться к ламиям, когда там Фамке? Разве сможет выносить холодный испытующий взгляд из-под черной вуали каждый раз, когда пути их пересекутся? Какая жестокая шутка. Трагедия, которая заставила ее в конце концов вернуться домой, сделала это возвращение невозможным.

Но если она не вернется к Ламии, куда ей идти? Что делать? Сильвания для нее теперь закрыта, туда она ни ногой, даже если попросят. Может, вернуться в Праагу, вновь взяться за роль защитницы города? На миг идея показалась ей заманчивой. Прежде чем Штефан и боярыня Евгения все испортили, эта роль доставляла ей больше удовольствия, чем что-либо иное после перерождения. Но возбуждение быстро сменилось горечью. После всего, что она натворила под командованием фон Мессингхофа, называть себя защитником человечества – слишком уж черная ирония. Она вырезала целый город: мужчин, женщин, детей. Она похищала, убивала, пила из десятков невинных. Она стала чудовищем, которым ее и считали люди, – монстром, которым поклялась не быть никогда!

Зубы и когти Урсуна! Фон Мессингхоф не только обманом принудил ее изменить ламиям и примкнуть к сильванцам. Он заставил ее предать все идеалы, которых она когда-либо придерживалась. Сожжением Фамке он превратил ее в злодея пострашнее Адольфа Кригера.

Какой невыносимый стыд – и не только из-за бесчисленных смертей, тяготеющих теперь над ней, но и из-за того, что ее так легко одурачили, что она так быстро отказалась от своих принципов. Фон Мессингхоф предложил ей оправдание, предлог поддаться внутреннему зверю – и она с готовностью ухватилась за него. Да она попросту упивалась возможностями!

Нахлынули воспоминания – и Ульрику захлестнула тошнота. Вот что сделало из нее бессмертие: бешеного, импульсивного зверя, управлять которым легче, чем быком. Перед смертью она была взрослой женщиной. А теперь стала ребенком, младенцем-чудовищем, сеющим смерть и разрушение, где бы ни прошел.

Она свернула в какой-то проулок – и вдруг оказалась у реки, где уже суетились грузчики и торговцы, хотя до рассвета оставалось еще два часа. Слева высился Большой мост, ведущий к Фаулештадту. Она побежала к нему – и по нему, но на самой середине, когда густой речной туман сомкнулся, скрыв из виду набережные с обеих сторон, шаги Ульрики замедлились – и она привалилась к каменным перилам, всхлипывая.

Внизу, гипнотизируя, текла, колыхалась жидким базальтом маслянистая черная вода. Сухие рыдания стихли. Может, это и есть ответ? Она уже много раз отворачивалась от возможности покончить с собой, но это было до того, как она открыла, какой мерзкой может стать. Теперь Ульрика знала, что она чудовище. Знала, что мир без нее будет лучше. Ей следовало умереть под топором Готрека – той ночью, когда Адольф Кригер обратил ее.

Что же, вот он – шанс сделать то, что не удалось Истребителю. Один прыжок – и текущая вода вырвет из тела ее суть. Один прыжок – и начнется вечная мука, которую она заслужила.

– Не делайте этого, дитя.

Ульрика обернулась, держа руку на эфесе трофейного меча. Из тумана, шагах в десяти от нее, выступила графиня Габриелла – в скромном платье с высоким воротом. Лицо ее было спокойно, она не приближалась, только смотрела холодно, скрестив на груди руки.

– А что мне еще остается? – горько спросила Ульрика.

– Вернуться со мной, как я уже предлагала.

– Я не могу!

Взгляд Габриеллы смягчился.

– Дочь, ваши преступления против нас многочисленны, но они бледнеют в сравнении с гнусными деяниями других, кого мы принимали обратно в общину. Вам, конечно, придется подвергнуться наказанию и тюремному заключению, но, думаю, я могла бы...

– Дело не в том, – перебила Ульрика. – Да если бы только это, я вернулась бы с радостью. Но... Фамке... Я... я не могу...

– О. Вот оно что. Честно говоря, я лично думаю, что она берет на себя слишком мало вины. А зная вас, полагаю, что вы берете на себя слишком много.

– Мне не следовало убегать от вас! – выкрикнула Ульрика.

– Ей не следовало идти за вами, – ответила Габриелла.

– Я не должна была оставлять ее одну.

– Она должна была проявить большую осторожность.

Ульрика зарычала.

– Не опровергайте все, что я говорю! Знаю, вы всё можете выставить не моей виной. Ваш язык способен оправдать любое действие. Но это моя вина. Я не могу вернуться, не могу посмотреть ей в лицо.

– Дочь...

– И дело не только в этом! Я совершала и худшие поступки, поступки, которых не могу себе простить! Я уничтожила целый город! Я стала тем, во что клялась не превращаться никогда! – Ульрика зажмурилась и привалилась к перилам. Остается только откинуться назад – и все будет кончено. – Я не могу жить с собой. Как же я смогу жить с вами?

Твердая рука сомкнулась на ее запястье и оттащила от ограждения. Ульрика открыла глаза. Только что ее и графиню разделяли десять шагов. Теперь Габриелла стояла рядом – и крепко держала ее.

– Неважно как. Вы должны. У вас нет выбора. – Габриелла заглянула в глаза Ульрики. – Наша королева – абсолютный правитель. Она решает, как нам жить и когда умереть. Лишить себя жизни – предательство по отношению к ней. Если желаете покаяться в преступлениях – приносите пользу. Когда срок вашего заключения окончится, вы получите пособие. – Она пожала плечами. – Можете отдать его бедным, если это облегчит вашу боль.

Ульрика застонала.

– Почему вы не можете просто оставить меня в покое? Я предала вас, я сбежала от вас, я вас ранила! Выгоните меня! Вышвырните из сестринства! Умоляю!

– Вы также убили злейшего врага ламий и сорвали его планы, сделав из себя достояние, которое королеве не хотелось бы потерять.

Ульрика ошеломленно взглянула на нее.

– Вы знаете, что я убила графа? Я никому не говорила.

Габриелла улыбнулась.

– И не нужно, дорогая. У вас узнаваемый почерк. Ламия – ваша должница.

– Тогда Ламия может вернуть долг, отпустив меня, – сказала Ульрика. – Пожалуйста, госпожа. Два шага, и я никогда больше не потревожу вас.

Улыбка Габриеллы угасла.

– Кажется, я неясно выразилась. Никому из нас не дозволено покидать сестринство. Ни одному вампиру нельзя жить – или умереть – вне его иерархии. По мнению нашей королевы, все бессмертные, вне зависимости от кровной линии, являются ее подданными и обязаны служить ей, и она ведет вечную войну со всяким, отрицающим ее полновластие. До сих пор по моему настоянию она готова была прощать ваш юношеский бунт, но ее терпение на исходе. Если вы не пойдете сейчас со мной по собственной воле, то станете нашим врагом, и я верну вас силой, чтобы судить за измену.

Ульрика закатила глаза.

– Почему просто не позволить мне прыгнуть, избавив себя от проблем с судом?

– В Серебряном пике предатели не умирают, – холодно сообщила Габриелла. – Я знаю того, кто был насажен на раскаленный вертел еще до рождения Зигмара.

– И вы хотите, чтобы я вернулась для этого?

– Если вы пойдете добровольно, я выступлю в вашу защиту, и убийство фон Мессингхофа поставят вам в заслугу. Наказание назначат минимальное, и вы...

– Нет. – Ульрика снова закрыла глаза. – Секунду назад я больше всего на свете хотела вернуться, но – вы же не предлагаете мне вариантов? Я не могу выбрать даже свою смерть?

– Какой правитель требует меньшего? Разве может крестьянин отказаться, если сеньор призывает его на войну? Разве сеньор способен отклонить требование сюзерена послужить ему? Ваше упорство ставит меня в тупик. Вы лидер по рождению и солдат по склонности. Послушание должно быть у вас в крови.

– Послушание у меня в крови! – Ульрика вырвала руку из тисков пальцев графини и отступила. – В моей крови! В крови моего отца! В крови моей страны! Им я верна! Им я повинуюсь! Я многим обязана вам, графиня, но вы – не моей крови. Ламия – не моя страна. Неферата – не моя королева. Я – ее подданная по несчастной случайности. Почему же я должна ей повиноваться?

– Неферата стала вашей королевой, а вы – ее слугой в тот момент, когда вы восстали из мертвых.

– Как будто я этого хотела! Кригер обратил меня против воли. Вы взяли меня к себе без моего согласия. Тогда у меня не было выбора, но сейчас – есть. Если вы и ваша королева хотите, чтобы я вам служила, – то попросите и примите мое решение, каким бы оно ни было!

– Это не наш путь. – Габриелла шагнула за ней. – Неважно, как вы пришли в нежизнь, неважно, кому хранили верность до смерти, вы – ее и делаете то, что она пожелает.

Ульрика попятилась. Несмотря на сдержанный тон, графиня показала клыки.

– Ну что, – продолжила Габриелла, – вы идете сами или мне вас тащить?

Ульрика, зарычав, выхватила меч. Она могла бы проскользнуть мимо Габриеллы и прыгнуть в реку, но сейчас слишком злилась, чтобы думать о самоубийстве. То, чего требовала от нее графиня, не было преданностью лорда своему королю. Она хотела покорности, покорности волчицы вожаку стаи. Хотела, чтобы Ульрика опрокинулась и подставила шею.

– Ну, возьмите меня, если сможете, – прошипела она, принимая боевую стойку.

Графиня молниеносно разминулась с клинком Ульрики и изо всех сил ударила ее в солнечное сплетение. Девушка сложилась пополам, задыхаясь от боли и потрясения. Меч выпал из онемевших пальцев. Она никогда раньше не ведала истинной силы Габриеллы. Ужасающей силы.

– Дурочка. А что, по-вашему, могло произойти?

Графиня перебросила Ульрику через плечо и двинулась к нойштадскому концу моста – спокойно и легко, точно несла ребенка. В то же время ее левая рука гипнотически двигалась, и она бормотала под нос странные слова.

Сквозь едкий туман боли Ульрика почувствовала, как ее охватывает апатия. Руки обмякли, веки отяжелели. Габриелла не тратила времени на бессмысленную жестокость. Она погружала пленницу в транс – и несла ее к месту заключения.

Ульрика пыталась бороться с мягкой паутиной сна. Голова и торс ее, свисавшие со спины Габриеллы, с каждой секундой становились все тяжелее. Руки болтались у ног графини. Сперва она слабо цеплялась за них, но потом увидела способ получше: подобрала пышные юбки Габриеллы и туго их натянула.

Габриелла упала лицом вперед, стреноженная собственной одеждой, выпустила Ульрику, а шепот оборвался проклятьем. Ульрика сильно ударилась о брусчатку, зато сонливость разом слетела с нее. Она перекатилась, вскарабкалась на Габриеллу, выпустила когти и потянулась к горлу графини.

Габриелла стиснула ее запястья, глубоко запустив когти в плоть. Ульрика вскрикнула, отдернула руки. Габриелла располосовала их до самых костей.

Ульрика отползла, дрожа и истекая кровью, а Габриелла одним рывком избавилась от юбок и кринолинов, после чего – одна нога босая, другая в изящной туфельке – присела на корточки в позе борца.

– Я как-то говорила вам, что за свои тысячи лет много кем побывала, – сказала она. – Так вот, в том числе и борцом на арене.

Она замолчала и бросилась на Ульрику, как раз когда та поднялась на колени, повалила – и завертелся безумный клубок. Не было ни атак, ни контратак, ни системы, ни тактики. Только дикая, звериная свирепость. Ульрика не успевала следить за руками Габриеллы. Они расплывались, как порхающие колибри, и били, точно кинжалы, оставляя глубокие борозды на руках, ногах и спине. Зубы графини вырывали куски мяса из плеч и шеи Ульрики. Лицо Габриеллы при этом оставалось таким же спокойным, как во время беседы.

Ульрике с трудом удалось просунуть ногу между сплетенными телами и оттолкнуть графиню коленом и руками. Однако маленькое преимущество у нее все-таки было. Она не быстрее, не сильнее – зато длиннее. Она могла отстраниться, могла не подпускать когти противницы к своей шее. К сожалению, это не мешало графине рвать ее руки в кровавые лоскуты.

С хриплым криком Ульрика отшвырнула Габриеллу, так что та ударилась лицом о каменную балюстраду моста. Еще одно преимущество – масса. Собственный вес можно использовать в своих интересах.

Габриелла поднялась, не утирая струящейся изо рта и носа крови, по-прежнему собранная и спокойная. Ульрика тоже встала, пошатываясь, хлюпая носом и сплевывая кровь. Левую сторону шеи раздражающе щекотала тепловатая струйка. Она прихлопнула ее, точно муху, – и обнаружила, что левое ухо лишилось куска размером с золотую крону.

Яростно взревев, Ульрика ринулась на Габриеллу и вцепилась в нее обеими руками. У нее был кинжал, но она забыла о нем, ибо превратилась в зверя, не способного использовать какое бы то ни было оружие, кроме данного ему природой. Поле зрения сузилось до алого туннеля, в конце которого маячило лицо Габриеллы, и Ульрика пыталась пробиться туда, чтобы сорвать с него это треклятое спокойствие.

Прямой правый привел ее в чувство: она очнулась у балюстрады со звенящей головой. На нее, растопырив окровавленные когти, летела Габриелла.

Ульрика поймала противницу на середине прыжка и швырнула на ограждение, да так, что мост под ногами дрогнул.

Ринувшись к обмякшей графине, Ульрика принялась топтать ее тяжелыми сапогами, отобранными у охотника на ведьм. Габриелла поймала ее ногу и резко рванула. Ульрика упала поперек балюстрады, и Габриелла тут же оказалась сверху – сжимая одной рукой горло воспитанницы, толкая ее к поблескивавшей сорока футами ниже черной воде.

Ульрика вцепилась в беспощадные пальцы Габриеллы. Еще дюйм – и она рухнет в пучину смерти, с которой несколько секунд назад смирилась, к которой стремилась. Только вот сейчас вода отчего-то уже не казалась особо привлекательной.

Габриелла заглянула в ее глаза.

– Дочь. Еще не поздно. Никто ничего не видел. Подчинитесь, и я скажу, что вы пошли со мной без боя.

– Лучше смерть, – с кровью выхаркнула Ульрика.

Габриелла встряхнула ее, потеряв наконец самообладание.

– Дура! Вы что, не видите, что я пытаюсь вас спасти! Я люблю вас! Я не вынесу, если вас заберут в гору!

Ульрика с трудом выдавила слова из пережатого горла:

– А вы... позволите мне... уйти... если я скажу... нет?

Габриелла оскалилась.

– Вы же знаете, я не могу!

– Тогда... я говорю... нет, – выдохнула Ульрика.

Зарычав от ярости, Габриелла ударила Ульрику спиной об ограждение, глубже вонзив когти в ее шею и подталкивая к падению. Чтобы избавиться от этих когтей, Ульрике потребовалось все ее мужество, но она все же рискнула. Перестав отрывать от себя пальцы Габриеллы, она ухватилась за перила, вбила колено между ног графини, оторвала ее от земли – и перебросила через себя, к воде.

Габриелла взвизгнула и отпустила шею Ульрики, чтобы вцепиться в балюстраду; ноги ее болтались над водой.

Отчаянно извернувшись, Ульрика одной рукой схватила Габриеллу за шею и оттолкнула графиню от перил, другой рукой принялась отдирать от парапета ее цепкие когти, оставлявшие на камне белые борозды. Все-таки Ульрике удалось задуманное. Миг – и ее рука, сжимавшая горло Габриеллы, осталась единственным, что удерживало графиню над рекой. Вес ламии едва не лишил Ульрику равновесия, пришлось для надежности ухватиться за балюстраду.

Когти Габриеллы впивались в ее руку раскаленными иглами, но Ульрика знала, что ей достаточно разжать пальцы и стукнуть противницу о край моста, чтобы та полетела в воду. Более насущный вопрос, однако, – сможет ли она вообще удержать ламию. Слишком много она потеряла крови, мышцы ее разорваны и слабы, рука дрожит...

– Дочь, – прошептала Габриелла. – Не бросайте меня. Умоляю.

Ульрика рассмеялась, разбрызгивая кровь.

– Умоляете? Тогда я спрошу еще раз. Вы отпустите меня? Позволите уйти? Если я пощажу вас, дадите мне самой выбрать свою судьбу?

– Я... я... – Габриелла забилась в руке Ульрики, глаза ее выпучились, лицо скривилось, но она покачала головой: – Не могу. Хотя расклад изменился... не могу. Я исполняю повеления... своей королевы.

Ульрика уставилась на нее – взбешенная, но преисполненная невольным завистливым восхищением. Невообразимая смерть проносилась под ней, но графиня оставалась верна правительнице и своим принципам. Она поступала в точном соответствии со своими законами и в то же время пыталась спасти Ульрику. Как жаль, что Ульрика не желает больше спасения.

– Госпожа, – выдохнула она. – Мать...

Сухой всхлип сотряс тело, и онемевшие пальцы разжались, но Ульрика выкинула другую руку, затащила Габриеллу через балюстраду, и они вместе упали на брусчатку, рядом с оброненным мечом Ульрики.

Так они лежали несколько секунд, тяжело дыша, но потом пальцы Габриеллы вновь железной хваткой стиснули запястье Ульрики.

– Дочь, мне жаль. Я бы хотела...

Ульрика схватила меч и приставила его к горлу графини, а когда та оцепенела, высвободила руку.

– Мне тоже жаль, госпожа. И я бы тоже хотела. Но я не могу пойти с вами. Не сейчас. Пока – нет.

Казалось, Габриелла вот-вот заплачет.

– Ульрика, есть только сейчас. Другого шанса не представится.

– Значит, никогда. – Ульрика поднесла руку Габриеллы к своим окровавленным губам, поцеловала ее, потом встала, занесла ногу – и свирепым пинком раздробила правое колено графини.

Габриелла охнула от боли и удивления, а Ульрика, пошатываясь, пошла прочь, бросив на ходу:

– Чтобы у вас было оправдание тому, что вы не остановили меня.

Какую-то секунду Ульрика прикидывала, не прыгнуть ли ей все-таки в реку, но момент был упущен. Она все еще терзалась виной за все совершенные зверства, все еще считала себя чудовищем, но что-то – возможно, храбрость и преданность Габриеллы – заставляло чувствовать, что убить себя сейчас слишком эгоистично.

Ульрика давала обещания, которые должна сдержать. Она обещала Фамке, что найдет способ ее вылечить, обещала Шталекеру, что вернет Мэгс прядь ее волос, да и души невинных, которых она погубила – убила за грехи, совершенные другими, – лежали на ее плечах тяжким грузом. Сотни, тысячи душ. Так может ли она покончить с собой сейчас, не загладив вины?

Решительно крякнув, она неуклюже повернула в сторону Фаулештадта, опираясь на меч как на трость.

– С обеих сторон дежурит охрана, – сказала за ее спиной Габриелла. – Ламии. Вам не выжить.

Ульрика споткнулась и застыла, озираясь. Повсюду стоял туман, и нельзя было понять, лжет графиня или нет. Выругавшись, она повернулась на север, потом на юг, думая о сотне вещей, которые могла бы сделать, не будь так изранена. Она могла бы спуститься по опорам моста и шмыгнуть на набережную под самым носом охраны.

Могла бы разбежаться и перепрыгнуть через их головы прежде, чем они поймут, что к чему. Могла бы...

Плеск воды и скрип трущихся друг о друга канатов прервал ее размышления, заставив шагнуть к балюстраде. Из тумана выплывал темный силуэт рыбачьей лодки. Ульрика слышала разговоры людей на борту, чувствовала их сердечный жар. Это муниципальное суденышко, спасательный шлюп с лебедками и кранами на носу и корме, несомненно, шло к месту крушения барж фон Мессингхофа, чтобы заняться расчисткой. Что же, лодка, по крайней мере, идет за городские стены. Ульрика шагнула на перила, подпуская шлюп ближе.

– Дочь, пожалуйста...

Ульрика оглянулась на Габриеллу, все еще лежавшую на камнях, нянча раздробленное колено.

– Маннфред фон Карштайн жив, графиня. Война должна была проложить путь к его пробуждению и вторжению. Теперь, возможно, воцарится мир, но Карштайн не остановится. Он придет, рано или поздно. Скажите своей королеве, что надо быть наготове.

Ульрика прыгнула на мачту корабля, скользнувшую всего несколькими ярдами ниже моста, – и повисла на ней, вслушиваясь, не поднимется ли тревога. Тревога не поднялась.

Когда лодка, пройдя под мостом, вышла с другой стороны, Ульрика оглянулась на балюстраду, но лицо Габриеллы над перилами не появилось. Однако девушка все равно мысленно попрощалась – и перевела взгляд на реку.

Хотя вина, горе, раскаяние в содеянном, жалость к тем, кому причинила боль, сдавливали ее грудь так, что хотелось плакать, она все равно ощущала странное возбуждение. Весь мир лежал перед ней, и, хотя Ульрика не знала, что станет делать и куда пойдет, она была счастлива остаться одна. Она провела в гнезде достаточно времени и слишком долго искала другое гнездо, покинув первое. С этого момента у нее не будет больше ни госпож, ни господ, ни любимых, ни врагов. Она не последует за чужими мечтами и не станет бунтовать против них. Она пойдет своей дорогой, одна, пока не разберется, кто она есть на самом деле – человек или чудовище, герой или злодей.

Первые лучи солнца коснулись верхушки мачты в дюйме от ее головы. Она укрылась за парусом и снова посмотрела вперед. За изгибом реки как раз показались дымящиеся обломки барж фон Мессингхофа. Всего несколько сотен ярдов – и она сможет спрыгнуть на палубу, перебраться на берег, нырнуть в тень деревьев.

Она потеряла много крови, а значит, скоро ей понадобится еда. Но ничего, она знает, куда идти. Фон Мессингхоф приказал своим приспешникам собраться чуть ниже по течению. Там сильванцы – а у них сильная кровь.