Штандарт роты пятнают капли крови. Для Танеода Дарраго кровавый узор выглядит как расписное звездное поле. Часть крови старая. Очень старая. Некоторые капли свежие и принадлежат его братьям, как погибшим, так и выжившим. Это кровь Сангвиния. Кровь ангелов. Такая же, как и у Дарраго. Тщательно разглаживая штандарт, он улавливает ее запах: насыщенный и такой знакомый, разбавляющий прохладный, переработанный воздух его каюты на борту «Багровой Слезы», ударного крейсера Кровавых Ангелов. Как и остальные отсеки корабля, каюты Дарраго отделана железом и золотом, но в отличие от парадных залов и богато украшенного мостика, она практически пуста. Рабочий стол Дарраго занимает большую часть каюты. На его гладкой мраморной поверхности лежит штандарт роты, на который падает теплый, желтый, заменяющий солнце свет люменов. Вмонтированные в стены стилизованные черепа наблюдают пустыми глазницами, как он раскладывает свои инструменты: иглы из добротной стали; золотая нить, скрупулезно сплетенная рабами Ордена в Аркс Ангеликум, — это прекрасные, добротные изделия.

— Мы созданы кровью, — произносит Дарраго, приступая к работе.

Его покрытая шрамами рука владеет тонкой стальной иглой так же легко, как оружием. Он – хранитель штандарта роты. Он несет его в бой, чинит и заботиться. Его золотая вышивка повествует о славе. Оно носит шрамы, как он и его братья. Сотни рук чинили его уже тысячу раз, и Дарраго отлично понимает, что следы, оставшиеся от прошлых битв, такой же неотъемлемый атрибут, который невозможно по-настоящему устранить. Вы можете перешить его, укрепить слабые места и восстановить поблекшие краски. Вы даже можете полностью скрыть ущерб, если захотите.

Но вы не сможете отменить события, предшествовавшие образованию этих ран.

— Оно такое же древнее, как и ветераны.

Дарраго оборачивается на голос. Говорит именно тот, кого он и ожидал увидеть. В его присутствии как будто становится холоднее, и он ждет вопросы, которые, как знает Дарраго, тот непременно задаст.

— Рад встрече, — произносит Дарраго. Ему трудно подбирать слова, потому что есть только одна причина, из-за которой его брат здесь.

Кровь.

Боевой брат подходит ближе. Он одет не в мантию, а в полный боевой доспех, который рычит в тишине, как дикий зверь в клетке. Хотя тут есть стулья, чтобы присесть, он остается стоять. Просто он из тех, кто практически не ведает покоя.

— Ты знаешь, зачем я здесь? — спрашивает его брат.

Дарраго кивает. — Мы почти достигли Лумината, — произносит он, — и святилища «Сангвис Глория».

— И ты сможешь добавить на свое знамя еще один почетный знак в виде чаши, — говорит его брат, глядя на штандарт.

— Это не ради славы, — отвечает Дарраго и возвращается к работе.

— Что тогда?

Дарраго, не отрывая взгляда, начинает вышивать золотой нитью чашу.

— Это память, — говорит он.

Повисает тишина, и Дарраго слышит глухой рокот скользящей в варпе «Багровой Слезы», и нахлынувшие воспоминания ускоряют биение его сердец.

— Говорят, что хранящаяся в «Сангвис Глории» чаша является благословенным сосудом, — произносит его брат. — Говорят, что наш отец лично передал ее народу Луминаты в знак признательности.

— Я слышал эти истории, — отвечает Дарраго, — как и все мы.

— Тогда ты знаешь, что этот артефакт привлек внимание Хаоса, — продолжает его брат. — Еретики искали ее, чтобы использовать против нас, чтобы извратить безупречное и обратить на служение насилию.

Дарраго прекращает вышивать. — Я видел, что произошло на Луминате, — говорит он. — Я видел захваченную предателями чашу. Я видел святыню в огне. Я видел бурю, которую они хотели вызвать, и знаю, что потребовалось, чтобы остановить это.

Его брат некоторое время молчит. Его темные глаза, не моргая, смотрят на него. Дарраго знает, что воцарившаяся тишина кратковременна. Что его брат предпочитает скорость и жестокость.

Он может быть безжалостным.

— И что потребовалось, чтобы это остановить? — спрашивает его брат.

Взгляд Дарраго падает на недошитую чашу. Перед мысленным взором всплывает поникший Донато и кричащий Санктус.

— Великая жертва, — произносит Дарраго. — И кровь ангелов.

«Багровая Слеза», прошлое…

Вырезанное в белом камне самой высокой горы Лумината святилище «Сангвис Глория» возвышается над городом паломников. Его венчает Ангел, который носит облака вместо короны, а его крылья отбрасывают длинные тени, укрывающие тысячи паломников, что стоят и поют гимны. Солнце заставляет тени смещаться, и они движутся месте с ними, но никогда не перестают петь. Легкий ветерок подхватывает слова и уносит вверх. Бесконечный гимн. Стоять в тени «Сангвис Глория» в окружении поющих пилигримов — это воспоминания, за которые держится Танеод Дарраго. Это напоминает ему, что смертные могут быть благочестивыми. И что особенно важно, когда они терпят нужду.

Он смотрит глазами своих братьев, расположившихся на земле и в святилище, через дюжину пикт-потоков, передаваемых прямо на дисплей его шлема от сражающихся на Луминате Кровавых Ангелов. Он видит, как горит небо над святилищем «Сангвис Глория». В небо устремляются огни, они разрывают напоминающие когти облака, и в ответ ударяет молния. Он видит, как с устроенной на вершине храма платформы падают тела, и присоединяются к другим, уже лежащим у его подножия, где когда-то пели паломники. Лужа крови расползается вокруг, словно еще одна длинная тень. Дарраго видит носящих окровавленные лохмотья сектантов, разорванных болтерным огнем, умирающих за тех, кто исказил их веру и настроил против Императора. Наконец, Дарраго видит воинов, носящих малиновое с серебром. Они объяты ведьмовским пламенем и источают злобу. Еретики Астартес.

Несущие Слово.

При виде их сердца Дарраго колотятся быстрее. Он видит знаки, которыми они покрыли себя, и тьму, что следует за ними. Дарраго помнит ту ненависть, что пылала в нем при виде ксеноса или мутанта. Но она меркнет перед той яростью, что вспыхивает в нем при виде еретиков — тех, кто отвернулся от своих братьев и принял Хаос.

Передача мерцает и искажается. Сквозь рев и боевые кличи братьев Дарраго каким-то образом улавливает едва слышный шепот. Он вытесняет прочие звуки. Безумное послание сопровождает глухое эхо, похожее на судорожные вздохи. Он стискивает зубы и усилием воли вытесняет шепот, затем сжимает знамя и занимает свое место в кругу телепортации рядом с братьями из Первой роты — Архангелам пришло время вступить в бой. Каждому из них отведено особое место среди выложенных золотом оберегающих символов. Это древние обереги, намного старше «Слезы». Дарраго может различить микротрещины в позолоте, оставшиеся от множества телепортаций. Их было так много, что невозможно сосчитать. Одиннадцать одетых в багряное с золотом братьев стоят вокруг него. Командование осуществляет Ларракус Донато. Капитан — ветеран среди ветеранов, обладающий непревзойдённым боевым мастерством. Если Донато — тактический разум Архангелов, то Дарраго — их душа. И он не только оберегает штандарт роты, но также присматривает за своими братьями.

Дарраго смотрит на Радста Фаэлло и четырех членов его отряда. В каждом из них течет кровь Сангвиния, но сержант Фаэлло больше всего близок к изображению их отца в виде «безмятежного Ангела». Самообладание не покидает его и в бою — Фаэлло всегда действует предусмотрительно и размеренно. Оставшихся четырех ветеранхов ведет гигант по имени Диордис Викторно. Как и у Фаэлло, у него бледно-белая кожа. Но, если Фаэлло безмятежен, Викторно свиреп, как радиационные бури Ваала. Он предпочитает громовой молот и самое сердце битвы, как и те, кто сражается под его командованием. Они — гнев Архангелов. Дарраго знает, что это особенно верно в отношении одного из его братьев. Его он знает дольше всего и наблюдает за ним с наибольшим вниманием.

Адиччио Саниктус.

Он стоит рядом с Викторно, сгибая и разгибая руки с выпущенными молниевыми когтями. Он стоит без шлема, и его единственный оставшийся темный глаз горит яростью.

— Адиччио, — окликает его Дарраго, потому что видит, что он готов сорваться, как это было на Калатаре.

Санктус смотрит на него. Из всех братьев Дарраго он один из самых израненных. Его отправляли в лазарет почти после каждой кампании, но это далеко не результат позерства.

— Танеод, — отзывается он. — Нам пора выступать. И прямо сейчас.

Терпение никогда не было добродетелью Санктуса, и с каждой битвой это только усугубляется. Он становится более яростным и отчаянным.

Однажды он может пасть жертвой «Черной Ярости».

— Ты помнишь прошлый урок? — произносит Дарраго.

Он на мгновение замирает, а затем моргает. От правого глаза Санктуса осталась зарубцевавшаяся рана.

— Помню, — отвечает он.

Санктус перестает сжимать руки. Он берет шлем и фиксирует его на положенном месте. Теперь его шрамы и яростное лицо скрыты искусно выполненной маской из красного керамита.

— Тур Залак и его ковен забрали корону. — Произносит капитан Донато, не повышая голоса. Поток переработанного воздуха слегка колышет прикрепленные к его терминаторской броне пергаменты, а в ушах Дарраго раздается искаженная вокс-запись боя. Перед глазами возникает застывшее, мерцающее изображение святилища «Сангвис Глории», снятое с воздуха. Глаза ангела — две темные впадины, из которых клубится черный дым. Темные подтеки на мраморном лице напоминают слезы. — Разразившаяся буря — это дело их рук. Они используют ее, чтобы ослепить наших библиариев и затруднить нам атаку с воздуха. — Голос Донато полон холода. — Несущие Слово намерены разграбить святилище «Сангвис Глории», а вместе с ним и Луминат.

Он замолкает. Его лицо бесстрастно, но Дарраго замечает ярость в глазах капитана.

— Еретики проникли в храм, — продолжает Донато. — И они также завладели чашей.

— Придать ублюдков огню, — произносит Викторно и ударяет рукоятью громового молота по полу, — каждого из них!

Донато кивает. — Мы очистим святилище «Сангвис Глории» и вернем чашу. Никто не устоит против нас!

— Никто не переживет нашего гнева! — Ревет Дарраго вместе со своими братьями.

— Кровью Сангвиния! — произносит Донато.

Клич воскрешает в памяти Дарраго песнопения паломников. Слова наполняют его гордостью. Вскоре они окажутся в тени крыльев самого гигантского ангела в мире, на который, как говорят, ступал его отец. Затем огни телепортария вспыхивают ярким белым светом, и его окружает буря.

«Багровая Слеза», наши дни…

— Ранее ты упомянул чашу. И я так понимаю, что ты знаешь кое-что об этой истории.

Дарраго кивает. Он откладывает штандарт роты в сторону. Ему кажется дурным тоном продолжать вышивку и одновременно отвечать на вопросы брата.

— Ты веришь, что она правдива? — спрашивает брат.

Дарраго медленно выдыхает. Он не спеша наматывает золотую нить обратно на катушку. Она блестит в свете люмена. Катушка вырезана из кости, отполированной до такой степени, что сложно представить, что она имеет биологическое происхождение.

— Когда-то давным-давно я служил на Луминате. Еще до вступления в роту Архангелов, когда я был простым боевым братом. Я провел месяц в составе храмовой стражи, — произносит он. — Я был одним из десяти, которые всегда присматривают за чашей и построенным в честь нашего отца собором.

— Остался. — Лицо брата не выражает никаких эмоций, но его голос отдает холодом.

— Да, остался, — кивает Дарраго. — И за это время видел чашу лишь однажды.

— И что ты чувствовал? — спрашивает брат.

Дарраго раздумывает. Она была небольшой и изящной, отлитой из тонкого золота, которое за прошедшие года не потускнело и на котором не было ни пятнышка. Она выглядела хрупкой, но воплощала в себе совершенство.

— Я чувствовал гордость, — отвечает он, — и трепет.

— Значит, ты веришь, что она, действительно, была создана рукой примарха?

Дарраго пожимает плечами. Он убирает катушку обратно в массивную деревянную шкатулку, из которой извлек ее ранее, и прячет среди скрученных в рулоны кусков малинового шелка.

— Этого я не знаю. Ты спросил, что я чувствовал.

— Среди нас есть те, кто склоняется к мысли, что было бы лучше забрать чашу с Луминаты, — говорит брат. — Что в Аркс Ангеликум среди прочих реликвий, она была бы в большей сохранности. Многие считают смертных слишком слабыми, чтобы доверить им такой артефакт.

— Это правда, что порою смертные демонстрируют слабость, — произносит Дарраго. Он помнит тех, кто потерял веру и перешел в услужение Тур Залаку, поддавшись его лжи. Тех, кто отвернулся от друзей и выступил против тех, кого послали спасти их. Но затем Дарраго вспоминает тех, кто стоял у подножия Сангвис Глории, когда много лет назад он впервые ступил на этот мир. Как ветер разносил слова их песнопений, как они отражались от мрамора.

— Но в сердцах смертных есть скрытая сила. Возможно, именно это и увидел наш отец.

— Возможно, — произносит брат, и по его лицу впервые проскальзывают эмоции.

Он видит проблески понимания.

— А что насчет того раза, когда ты снова увидел чашу? — спрашивает брат. — Что ты чувствовал тогда?

Дарраго помнит, как в ходе битвы достиг храма. Это был день или, возможно, ночь. К тому времени стало так темно, что было трудно заметить разницу. Он помнит чашу, такую маленькую и хрупкую, окруженную губительным варп-огнем и шепчущими заклинания еретиками. Она была средоточием света посреди тьмы. Он смотрел на нее, а ее сияние мерцало, грозя угаснуть. Он помнит, как вокруг него падали его братья. Он видел, как они уступают буре.

— Я чувствовал отчаяние, — честно отвечает он. Он не будет лгать брату. — Я видел, как почернела позолота, как она теряет...

— Совершенство.

Слово холодное и тяжелое, произнесено умышленно, как и все, что изрек его брат.

Дарраго кивает. — Да, — произносит он.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

Телепортация занимает мгновение, которое растягивается до бесконечности. Громкий хлопок и их окружает небытие. Но на этот раз что-то сопровождает их прыжок, что-то могущественное и темное, и он слышит шепот, словно произносящий слова наоборот. Он видит своих братьев, они живы, но дезориентированы. Он видит сердце бури. Алтарь. Темного апостола, Тур Залака. Его глаза — бездонные темные озера, а улыбка обнажает острые клыки. Наконец, Дарраго видит чашу, которую, как говорят, Сангвиний подарил людям Луминаты. Она наполняется кровью, пока та не переливается через край. Запах сильный, насыщенный и знакомый.

Кровь ангелов.

Затем бесконечное мгновение заканчивается, и Дарраго осматривается.

Он припал на одно колено. Грубые каменные плиты пола треснули и покрыты инеем. Дарраго по-прежнему крепко сжимает штандарт роты, удерживая его поднятым, несмотря на то, что сам чуть не упал. Покрывающий его доспехи тонкий слой льда трескается и осыпается, когда он встает, попутно осознавая, где находится. Он поднимает штурмболтер и обводит им окружающий полумрак.

— Это не алтарь, — говорит он.

Комната представляет собой огромный склеп, украшенный побелевшими от времени костьми павших. Согласно дисплею, Дарраго находится более чем в километре от алтаря. Теплый сухой воздух обволакивает его, неся с собой запах старых пергаментов и истлевших костей. Окружающие его стены святилища содрогаются. Пыль и песок падают с высокого арочного потолка, звонко ударяя о доспехи Дарраго. Как и во время прыжка, он слышит шепот. Бессмысленный набор слов, произносимых наоборот. Среди падающих поток пыли скользят десятки теней. Быстрые, беспорядочно мелькающие силуэты носят окровавленные сорочки, льняные повязки и маски из мешковины. Они вооружены сверкающими изогнутыми клинками.

Культисты.

— Кровь, — шипят они, и их голоса звучат точно так же, как тот шепот в буре, через которую только что прошел Дарраго. — Кровь для Благословенных.

Они приближаются, прыгая и перебегая из угла в угол, их конечности подергиваются при каждом движении. Еще сильнее раскалывая камень под ногами, Дарраго опускает штандарт.

— Нет, — рычит он и стреляет в них из штурмового болтера. — Не сегодня.

Дульные вспышки освещают склеп. Снаряды сбивают двух ближайших сектантов с ног, разрывая их тела на части. Дарраго улавливает в воздухе запах их крови: старая, прокисшая, оскверненная. Его клыки зудят.

Третий культист наносит ему удар. Блестящий нож оставляет глубокую царапину на его доспехах, хотя ничего подобного не должно было произойти. Только не с терминаторской броней. Лезвие оставляет дымный след. Маска культиста не скрывает ее рта. Дарраго видит, как она ухмыляется, сверкая обточенными зубами, когда пытается вонзить окутанное дымом лезвие ему в шею.

— Кровь, — шипит она. — Кровь для Благословенных.

Дарраго бьет ее тыльной стороной руки. Удар сбивает ее с ног и с влажным хрустом проламывает грудь. Она приземляется среди трупов и замирает. Дарраго поворачивается к уцелевшим культистам и обнаруживает, что к битве присоединился отряд Викторно.

Однако он не видит ни Донато, ни Фаэлло, ни кого-либо еще из своего отряда.

— Где остальные? — Спрашивает Дарраго по воксу.

— Я не могу их вызвать, — отвечает Викторно, отбрасывая культиста штормовым щитом. — Что-то повлияло на телепортацию и блокирует вокс. Ауспик тоже не работает. Это что-то находится в сердце шторма.

«Что-то было посреди бури». — Дарраго вспоминает клыкастую ухмылку Залака и рычит.

— Темный Апостол, — говорит он. — Это его рук дело.

— Тогда мы заставим его ответить за все.

Громовой молот Викторно врезается в одного из культистов, и перед глазами Дарраго проскакивает вспышка света. От грохота закладывает уши. Удар силового оружия полностью испепеляет культиста. Викторно ревет, уже двигаясь к следующей цели. Его движения не такие быстрые и дерганные, как у культистов, но неудержимые. Маклус стреляет по еретикам из огнемета, обрабатывая склеп очищающим пламенем. Прометий ревет, заглушая крики культистов, но это не останавливает их. Дарраго расстреливает их из болтера. Эбеллиус ловит одного из прыгающих на него культистов в полете. Его силовой кулак сжимается под треск костей и запах озона.

— Это прямо как в пещерах Королиса, — подмечает Эбеллиус. Его громкий голос подхватывает гулкое эхо. — Ополчение еретиков и их проклятые машины. Их было около шестидесяти. В болтере не осталось ни одного патрона, но у меня был гранатомет. — Он сжимает кулак и бьет по нагруднику. Установленная на его плече циклонная установка щелкает. — Я использовал все ракеты, — говорит он. — Устроил им обвал и оказался единственным, кто вышел…

— Из облака пыли, — перебивает его Маклус. — Мы это уже не раз слышали. Если ты планируешь разрушить и это место, пожалуйста, оставь меня здесь. Лучше быть погребенным, чем выслушивать твое хвастовство.

Он говорит негромко и не часто. Маклус редко вступает в разговоры, но если кто и может сподвигнуть его на подобное, так это Эбеллиус. Кому-то со стороны может показаться, что они недолюбливают друг друга, но только не Дарраго, который достаточно давно и хорошо знает обоих.

Они идеально дополняют друг друга, что позволяет им сохранять своего рода баланс.

— Посмотри, как они бегут, — произносит Эбеллиус, словно не замечая реплики Маклуса. — Я лишь сказал, что это прямо как на Королисе!

Но Дарраго лучше видит, что они делают. Они не бегут. Они перенаправляют линии атаки. Двигаясь подобно приливной волне, они окружают Санктуса.

Пока он рубит их молниевыми когтями, культисты царапают пластины его брони и пытаются повалить его. Они целятся в уязвимые места в районе суставных сгибов, надеясь дестабилизировать его. И все это сопровождают непрерывные выкрики одного и того же лозунга.

— Кровь для Благословенных!

Дарраго пробивается к Санктусу, достигая его в тот момент, когда под когтями брата падает последний из атаковавших его культистов.

— Адиччио, — окликает Дарраго.

Санктус делает глубокий вдох. Дарраго понимает это по легкому движению его бронированных плеч.

— Артемио, — произносит Саниктус, и гнев в его голосе сменяет горе, — погиб.

Теперь Дарраго замечает его. Артемио, пятый член отряда Викторно, неподвижно лежит, окруженный мертвыми телами культистов. На его броне до сих пор блестит лед после телепортации.

— Я видел, как он пал. Это случилось до того, как нас окружили еретики, — продолжает Санктус. — Он не проронил ни слова. Я смотрел на него, а он на меня, а потом просто упал. Должно быть, что-то случилось в момент телепортации.

— Что-то прячется в буре, — рассеянно отвечает Дарраго.

Служа Трону, он потерял немало братьев. Это всегда больно, но еще тяжелее, когда смерть настигает не на поле боя. Когда ее приносит затаившийся убийца, с которым нельзя сразиться и отомстить.

Дарраго склоняет голову.

— Да присмотрит за ним Ангел, — произносит он.

— Мы должны уходить.

Слова принадлежат Викторно. Броню сержанта покрывают сколы и царапины, а тяжелое навершие его громового молота покрыто запекшейся кровью. Эбеллиус и Маклус стоят рядом с ним. Дарраго знает, что они тоже ощущают боль утраты, и понимает, как они будут справляться с ним. Эбеллиус будет стараться прикрыть ее шутками. Маклус не проронит ни слова, пока они не вернутся на «Слезу».

— Миссия продолжается, — произносит Викторно. — Мы направляемся к Собору, чтобы попасть туда до того, как они завершат обряд, прежде чем разразится буря.

Дарраго кивает. Санктус все еще смотрит на Артемио. Дарраго опускает руку на его наплечник.

— Да, — произносит Саниктус. — Прежде чем все рухнет.

Недалеко от ближайшего из оссуариев¹ Дарраго и его братья находят останки смертных защитников храма, которые не дезертировали. За те тридцать дней, что он провел в храме, Дарраго встречал местных ополченцев. На каждой планете Империума присутствует регулярная армия, особенно если мир имеет особый религиозный статус, и Сангвис Глория не исключение. Многие солдаты — вчерашние паломники, которые, вместо того, чтобы вернуться на свои далекие родные планеты, решили остаться и взять в руки оружие, чтобы защищать святыню.

Тела ополченцев заполняют мемориальный зал, по которому, хрустя битым стеклом, шагают Дарраго и его братья. Состояние тел отличается от тех, что они видела ранее. Их смерть не была простой и чистой. Их мундиры больше не щеголяют белым и золотым они почернели и покрыты бурыми подтеками. Повсюду валяются гильзы и выброшенные пустые аккумуляторы.

— Они бились храбро, — произносит Викторно, — я бы сказал, отчаянно.

Дарраго оглядывается и кивает. Здесь не только мертвые ополченцы. Они заставили культистов и новообращенных заплатить кровавую цену. Их тела лежат среди ополченцев, как и их зазубренные ножи и древние ружья. Судя по беспорядку, враг атаковал как снаружи, так и изнутри. Он крепче сжимает древко знамени.

— Предатели были среди них, — произносит он.

Мемориальный зал является одним из главных проходов в основное святилище. Стены с обеих сторон покрыты лепниной и фресками, изображающими Поднесение Чаши. На фресках изображен Сангвиний, который протягивает чашу одетым в белое смертным, тянущим руки к примарху. Сангвиний выполнен из сусального золота и рубинов. Они преломляют свет, что не дает сосредоточиться на его очертаниях. На него тяжело смотреть.

— Они надеялись удержать их здесь. — Маклус, как всегда, идет во главе группы. Тяжелый огнемет, при необходимости, помогает ему расчищать дорогу. Он стоит перед аркой, которая осталась от дверного проема. Когда-то проход был забаррикадирован, но теперь от преграды остались только расщепленные доски. На каменной кладке и штукатурке видны следы взрывов, а в воздухе все еще витает пыль. Именно тут лежит большая часть погибших ополченцев. Дарраго замечает, что даже после смерти они все также крепко сжимают свои лазганы.

— Согласен, храбрые и преданные до самого конца, — произносит Санктус, глядя на открывшуюся картину.

Дарраго слышит эхо выстрелов где-то впереди. Стены храма усиливают и искажают звук.

— Вперед, — командует Викторно. — Добьемся успеха там, где они не смогли.

Викторно делает шаг к тому, что осталось от баррикады, которую пытались удержать ополченцы, и улавливает новый шум и движение среди мертвых тел. Затем следуют яркая вспышка и треск. Лазерный луч безвредно бьет в поднятый щит Викторно.

— Не шагу дальше!

Голос принадлежит одному из ополченцев Глории. Она прислонилась к стене и трясущимися руками держит наведенный на них лазган. Ее бело-золотая форма почернела и забрызгана кровью, но Дарраго находит знаки различия. Сержант. Он также видит следы, которые остались от битвы с врагом.

Глубокая рана от подбородка до выбритого черепа практически разделяет лицо сержанта пополам, рассекая татуировки в виде аквилы. Произнесенные слова потревожили рану, и она снова открывается, капельки крови собираются в складках ее кожи. Ее сердцебиение учащенное и нитевидное, а дыхание поверхностное.

Викторно опускает щит.

— Отставить, — говорит он. — Мы не враги.

Сержант моргает. Ее зрачки темны и расширены.

— У нас нет на это времени, — передает Маклус по воксу, чтобы смертная их не услышала. Он не бессердечен и не жесток. Маклус как всегда логичен. Ответ Викторно состоит из единственного слова. — Подождите.

— Ты говоришь, что не враг, — произносит солдат и добавляет на едином выдохе, — они тоже сначала так говорили. Но в итоге оказались врагами.

Санктус делает еще один шаг вперед. Сержант переводит винтовку на него, но не стреляет.

— Ни шагу дальше, — снова говорит она.

Санктус медленно и осторожно отсоединяет шлем и поднимает его, открывая лицо.

— Если она выстрелит, у него может появиться второй аугметический глаз, — подмечает Эбеллиус по воксу.

В отличие от Викторно, Санктус никак не реагирует на слова Эбеллиуса. Глазные линзы Викторно останавливаются на Эбеллиусе, и тот молча кивает.

— Простое замечание, брат-сержант, — передает он шутливым тоном.

— Мы не причиним вам вреда, сержант. — Саниктус модулирует голос так, чтобы он звучал мягче. — Нас послали сюда, чтобы защитить это место. Мы — Кровавые Ангелы.

Она снова моргает, затем смотрит на каждого из них по очереди. Ее взгляд останавливается на Дарраго и знамени роты. Когда она понимает, на что смотрит и что это значит, ее лицо мрачнеет.

— Кровавые ангелы, — со стоном произносит она. — Я стреляла в ангелов.

Сержант опускает винтовку.

— Простите меня, лорды, — говорит она и опускается на одно колено. — Мне не удалось защитить святыню и исполнить свой священный долг.

— Нет, — перебивает ее Викторно. — Тебе не за что просить прощения. Ты еще далека от провала. И пока еще дышишь, можешь исполнить долг.

— Что я могу сделать? — спрашивает она.

— У тебя есть выбор, — говорит Викторно. — Либо позволить своим ранам парализовать себя, либо продолжить сражаться.

Сержант смотрит на свой лазган. Оружие чистое и ухоженное. На ложе аккуратно нарисована аквила — прекрасная ручная работа. Когда она снова смотрит на них, ее глаза все еще темные, а зрачки расширенные, но теперь ее взгляд стал яснее.

— Это даже не обсуждается, — говорит она. — Я поклялась защищать это место. И Чашу. Я буду драться.

— Ее огонь еще не угас, — произносит Эбеллиус.

Викторно переворачивает громовой молот вниз головой и опускает на пол. Звук удара о камень подобен звону колокола. Он протягивает свою руку сержанту.

— Тогда вставай, — говорит он.

Она принимает его руку, и он поднимает ее на ноги. Когда он отпускает ее, она едва держит равновесие, но ее лицо светится решимостью, и она выпрямляется.

— Как тебя зовут, сержант? — спрашивает Дарраго.

— Орако, — отвечает она. — Талина Орако.

Кровавые Ангелы по очереди называют себя. Дарраго видит, с каким почтением Орако произносит их имена, что много раз замечал при встрече с обычными смертными. Это благоговение всегда заставляло его ощущать неловкость.

— Хочу, чтобы ты понимала, Талина Орако, — произносит Викторно. — У нас мало времени, чтобы медлить и охранять вас. Следуй за нами, насколько хватит сил, чтобы воссоединиться с тем, что осталось от вашего ополчения, но мы не можем сопровождать вас. Наш путь ведет нас к Храму, и он будет кровавым.

Орако касается рукой прикрепленного к ее униформе значка в виде золотой чаши.

— Да, мой лорд, — говорит она. — Спасибо.

— Не стоит благодарности, — отвечает Викторно, и на этот раз Дарраго улавливает веселье в его голосе. — И нет необходимости называть кого-либо из нас «лордом». Имена или звания вполне подойдут.

Викторно всегда был таким. Он не зацикливается на почестях, постоянно сосредоточенный на деле.

Орако моргает и медленно кивает.

— Да, брат-сержант, — произносит она.

Они следуют за Орако вглубь храма через лабиринт извивающихся и разветвляющихся, ведущих к другим оссуариям, соборам и молитвенным залам коридоров с арочными потолками. К. Они проходят безукоризненные кубрики ополчения и помещения, используемые паломниками. Последние, как правило, не убранные и обшарпанные. Множество молитвенных свитков, подхваченные завихрениями потревоженного воздуха или статическим электричеством силовых полей, взлетают с пола, когда терминаторы проходят мимо них.

— Это самый короткий путь, — сообщает Орако, поводя лазганом из стороны в сторону. — Он приведет нас к центральному проходу и подъемным платформам, ведущим к Собору.

Дарраго понимает, что сержанту нелегко поддерживать их темп ходьбы. Он слышит это по биению ее сердца. Он знает, что ею движет нечто больше, чем простое желание превозмочь утомление и травмы. Она тоже слышит шепот. Прохладный ветерок разносит вездесущие, произнесенные задом наперёд слова. Несмотря на всю подготовку Дарраго, этот шепот раздражает его и не дает расслабиться. Он видит, как пальцы Орако нервно постукивают по прикладу лазгана, прислушивается к быстрому и неровному биению ее сердца и задается вопросом, сколько она еще продержится. Как скоро она выбьется из сил.

— Ополчение, — произносит Дарраго. — Где они?

Орако хмурится. Ее шаг замедляется, как будто ей трудно думать и двигаться одновременно.

— «Восхождение», — произносит она. — Они должны были эвакуировать паломников и невинных людей по Центральному проходу.

Дарраго уже видел «Восхождение» раньше. Узкая и извилистая тропа поднимается от подножия храма к самой верхушке. Слишком узкая для воинов в силовой броне, не говоря уже о доспехах Терминаторов. На мгновение он не может не думать о пилигримах и прочих людях, бредущих по этой хребтовой лестнице. Они будут напуганы. Их сердца будут громко биться.

Как у добычи, бегущей от хищников.

Дарраго сильно трясет головой, чтобы избавиться от этой мысли.

— И ты знаешь об этом из сообщений по воксу? — спрашивает Викторно. — У вас есть связь?

Орако качает головой.

— Генерал прислал гонца из святилища, — отвечает она и замирает. — Он послал Луриета из-за его быстрых ног. — Ее лицо дергается, и она всхлипывает. — Он был быстр, но недостаточно. Они разрезали его на ленточки. Предатели. Культисты.

Орако моргает. Ее пульс учащается. Для Дарраго это напоминает бой барабанов.

— То, что они сделали, — шепчет она. — То, что я видела...

Викторно внимательно наблюдает за ней, ее голова слегка наклонена. Дарраго улавливает ее взгляд и может предположить, о чем думает сержант. Он знает, какая судьба ждет Орако, если она увидит Тура Залака или одно из вызванных им существ. Смертным нельзя знать о таких вещах.

— Что ты видела? — спрашивает Викторно намеренно спокойным голосом.

Орако прекращает постукивать по прикладу и смотрит на него.

— Жестокость, — отвечает она, — и беспримерное насилие.

Потом она тоже встряхивает головой, отгоняя дурные видения.

— Простите, что отвлекаюсь, — произносит она, и на ее лице мелькает едва заметная улыбка. — Этот день был полон событий.

Эбеллиус смеется. Не так громко, как обычно, как будто старается, не испугать ее.

— Не думаю, что когда-либо слышал подобное, — говорит он.

Они продвигаются по залам, мимо скомканных простыней и скрученных одеял, ступая по камню, истертому тысячами босых ног. Стены вокруг покрывают пикты и рисунки. Сотни лиц смотрят на Дарраго застывшими глазами. Некоторые совсем свежие, другие пожелтели от времени и обтрепались. Они образуют плотный ковер, который колышет прохладный, продувающий святилище ветерок.

— Пикты, — спрашивает Дарраго, — зачем они здесь?

— Это умершие верующие, — отвечает Орако. — Те, кто погиб на пути к святилищу или на самом «Восхождении». Живые прикрепляют изображения на память, чтобы потом кто-нибудь сделал тоже самое для них.

— Что их сгубило? — спрашивает Санктус. Он снова одел шлем, так что вопрос сопровождает рычание внешнего вокса. — Почему так много мертвых?

Орако бросает на него беглый взгляд.

— Причин много: голод, жажда, истощение. Для тех, кто совершает «Восхождение», не предусмотрено никаких особых условий. К вершине и к Чаше их ведет вера.

— Ты когда-нибудь совершала «Восхождение»? — спрашивает Санктус.

Орако кивает. Она снова нервно постукивает по прикладу своего лазгана.

— Да, — произносит она. — Однажды я была среди паломников. Путешествие на корабле заняло тридцать шесть дней. Мы выгрузились в порту. Еще неделя ушла на то, чтобы добраться до города. Еще три дня ушло на подъем.

— А почему ты решила остаться?

— После того, как я увидела Чашу, я не могла заставить себя улететь. Она была прекрасной.

Дарраго был с нею согласен. Это была не простая Чаша, и она привлекала толпы паломников. Они громко пели гимны. Он видел не только красоту, но и силу веры. Он также вспомнил высокопоставленных членов духовенства, которые перемещались на механических шагоходах или на переносимых верующими паланкинах.

— Когда я служил здесь, я заметил разрыв между паломниками и священниками, — произнес Дарраго, — между бедными и привилегированными.

Он помнит этих заплывающих жиром, купающихся в роскоши священников. Мантии из добротной ткани и толстые золотые цепи на шеях. Им были доступны лучшее вино и еда, которые они могли бы раздать бедным паломникам.

— Разрыв с каждым годом становился все больше, — говорит Орако. — В последнее время стало труднее поддерживать порядок. Проблемы возникли еще до того, как разразился шторм. Акты насилия.

— Среди паломников? — спрашивает Дарраго.

Орако качает головой.

— Нет, — тихо отвчает она. — Я должна была это предвидеть, понять, что может произойти. А затем пришла буря, и все резко изменилось.

— Если поторопиться, мы еще сможем спасти эту планету, — произносит Дарраго.

— Но все эти разрушения, — произносит Орако. — Может ли это когда-нибудь быть забыто и прощено?

Дарраго некоторое время молчит, прежде чем ответить. Он не станет лгать сержанту, поэтому тщательно подбирает слова. Он также думает о том, что, если свести разорванные края раны вместе, то можно нивелировать шрамы при помощи синтеплоти.

— Мы можем восстановить его, — произносит он.

Орако качает головой и делает прерывистый вдох.

— Я не понимаю, как те, кто обратился, могли так поступить — осквернить это место, после того, как отдали практически все, лишь бы увидеть его.

— Слабость. — Роняет Маклус единственное слово.

Орако смотрит на него, как будто ждет подробностей.

— Простите моего брата, сержант, — говорит Эбеллиус. — Он немногословен и редко произносит что-то утешительное.

— Это лучше, чем быть болтливым дураком, — категорически отрезает Маклус.

Орако переводит взгляд с одного на другого. Дарраго может угадать по выражению ее лица, что она не понимает, шутят они или пререкаются.

— Он, конечно, не в серьез, — произносит Эбеллиус и смеется.

— Еще бы, — отвечает Маклус так же резко, как и раньше.

— Тише, вы оба, — шикает Викторно, замерев на месте.

Дарраго понимает почему, когда в его ушах с шипением оживает вокс.

— Архангелы! — Голос принадлежит капитану Донато. — Вы живы?

— Большинство из нас, — отвечает Викторно. — Мы потеряли Артемио. Неполадки при телепортации.

К треску помех прибавляется рычание Донато.

— Мы потеряли Алфео и Витали, — сообщает Донато. — Оба пропали без вести в этой буре.

Дарраго припоминает момент перехода: улыбающийся Тур Залак и темная фигура, а также неустанный шепот, который он все еще может слышать.

— В шторме что-то есть, — передает он по каналу отделения.

— Да, брат, — соглашается Донато. Его прерывает стрельба. — В центре храма находится молельный зал. Сердце Ангела. Двигайтесь туда, и там мы перегруппируемся. Объединив силы, мы очистим Собор.

— Да, брат-капитан, — подтверждает Викторно.

Вокс-канал наполняется шипением. Дарраго понимает, что Орако непонимающе смотрит на них.

— Что происходит? — спрашивает она.

— Изменение плана, — отвечает Викторно. — Сначала мы идем в Сердце, а потом поднимемся в Корону. Мы должны воссоединиться с остальными братьями.

Глаза Орако расширяются. — Значит, вы тоже понесли потери?

Ей это кажется немыслимым. Дарраго понимает, что видят смертные, когда встречают Адептус Астартес. Он помнит свое первое заступление на службу, как паломники кланялись ему и прижимали руки к камням, по которым он ступал, как будто он был для них такой же святыней, как Сангвис Глория.

— Мы потеряли троих братьев, — отвечает он.

Орако тяжело выдыхает, ее плечи заметно опускаются. Она снова касается приколотой к ее мантии эмблемы.

— Мне очень жаль, — произносит она.

Дарраго обдумывает ее слова. Всех их ожидает смерть. Они были созданы, чтобы нести смерть врагам, пока сами не падут. Это не значит, что он не скорбит и не горюет, или не понимает чувств, стоящих за словами сержанта, как бы просто они ни звучали.

— Спасибо, Талина Орако, — отвечает он.

Шепот, кажется, становится громче, и их снова атакуют культисты. Дарраго слышит шепот даже сквозь звуки лазерных выстрелов и взрывы болтерных снарядов. Он пробивается через рычание доспехов и треск крошащихся камней. Плывет над ревущими культистами.

— Кровь! Кровь для Благословенных!

Пикты тысяч мертвых паломников беззвучно взирают со стен, как Дарраго расстреливает толпу сектантов из штурмового болтера, заставляя тех пошатнуться. В стробирующем свете дульных вспышек он замечает человека, который начисто срезал себе губы, и теперь он будто непрерывно скалится. Как и у тот культистки, его зубы подточены, что похоже на неумелую имитацию клыков Дарраго. Культист широко раскрывает рот в бессвязном крике, который прерывается, когда один из болтов Дарраго попадает в самый центр пасти.

Сквозь толпу прорубается Санктус и встает рядом с Дарраго. Орако неотрывно следует за ним, как и с тех пор, как они нашли ее у той двери. Ее лазган стреляет очередями, срезая тех, кого не зацепили когти Санктуса. Находящийся впереди Маклус встречает предателей очищающим пламенем, а Эбеллиус освобождает пространство вокруг себя, умело орудуя трещащими энергией силовыми кулаками. Викторно, выставив перед собой щит, вклинивается в толпу, ломая кости и давя упавших ногами.

— Вперед! — кричит Викторно, перекрывая шум. — Не позволяйте им замедлить нас!

— Может использовать пусковые установки, брат-сержант? — спрашивает Эбеллиус. — Просто скомандуй, и я мог бы в одно мгновение убить многих из них.

— Разве ты ничему не научился на Королисе? — спрашивает Маклус.

— Конечно, научился, — смеясь, отвечает Эбеллиус. — Они были очень эффективны.

— Не использовать пусковой установки, — рычит Викторно, — пока я не разрешу.

Из внешнего вокса Эбеллиуса доносится хрип, в котором Дарраго узнает вздох.

— Да, брат-сержант, — говорит он.

Под неусыпным присмотром мертвых они продолжают продвигаться вперед. Дарраго держит знамя высоко поднятым, даже когда толпа культистов накатывает словно прилив, а пол под ногами становится скользким от крови.

— Кровь! — шипят сектанты, как один. — Кровь для Благословенных!

В толпе выделяются два сектанта. Это крупные мужчины с серворуками из прочной стали, видимо когда-то они были чернорабочими. Оба размахивают острыми промышленными виброножами, предназначенными для резки камня. Рваные раны искажают их лица там, где они вырезали татуировки верности новым хозяевам. Один из них бросается на Дарраго. Вибронож скользит, извергая искры и оставляя царапины на его наруче. Он поднимает штурмболтер и стреляет, оставляя в груди культиста две дымящиеся воронки. Культист ревет, как животное, и роняет оружие на пол. Эбеллиус добивает раненого культиста ударом силового кулака. Второй культист наступает на Орако. Сержант стреляет из лазгана до тех пор, пока культист не оказывается слишком близко. Она ныряет под лезвие, но оно все-таки цепляет ее и заставляет вскрикнуть.

— Кровь! — ревет сектант.

Дарраго поворачивается, чтобы помочь Орако, и видит, что Санктус делает то же самое, но сержант справляется сама. Она подскакивает к культисту и ударяет того прикладом лазгана в лицо. Один раз. Затем еще дважды. Кровь брызжет на нее, и культист падает на спину, его пальцы все еще сжимают вибронож. Орако садится ему на грудь и продолжает бить, пока, судя по звукам, приклад не начинает ударять о каменный пол. Когда остальные культисты гибнут от болтеров и клинков, Дарраго подходит к ней.

— Сержант, — зовет он.

Она не поднимает взгляд. Ее удары стали слабыми и неуклюжими. Ее голова дергается, а плечи вздымаются от тяжелого дыхания.

— Талина. — Окликает ее по имени Санктус. Кажется, это приводит Орако в чувства. Наконец она замирает и поднимает взгляд. Ее лицо залито темной кровью.

— Ангелы, — произносит она и хмурится, когда смотрит на то, что осталось от убитого ею сектанта. — О, — выдавливает Орако. — О, нет.

Она, пошатываясь, встает на ноги, позволяя лазгану свободно болтаться на ремешке. Приклад и корпус покрывают вмятины после того, как она использовала его вместо дубины. Она вытирает лицо, но лишь размазывает кровь. В этот момент на Дарраго накатывает стародавнее воспоминание о далеком мире, которое он отгоняет, прежде чем оно успевает вонзить в него свои зубы.

— Я хотела, чтобы они умолкли, — говорит Орако. — Только и всего.

— Что ж, — говорит Санктус. — У тебя получилось.

— Я не о культистах, — говорит она.

— А о чем? — спрашивает Дарраго.

Она смотрит на него. Она снова подрагивает, хотя на этот раз не от адреналина, а от инстинктивного ощущения опасности.

— Шепот, — говорит она. — Это хуже, чем пытка.

— Она вот-вот сломается. — Передает по воксу Максус, и снова он лишь бесстрастно констатирует факт. Он стоит и наблюдает за ней.

Санктус резко качает головой.

— Нет, — передает он по воксу. — Это не так. Она выдержит.

В словах Санктуса слышится отчаяние, что режет слух Дарраго. Он припомнил другой, но такой похожий разговор между ним и капитаном Донато. Тогда он испытывал такое же отчаяние, хотя изо всех сил старался это скрыть.

«Он не сломается», — сказал он тогда Донато. — «Клянусь».

— Талина, — окликает Санктус. — Шепот может причинить тебе боль только в том случае, если ты это ему позволишь. Найди силу в своем имени и клятвах. Помоги сама себе.

Дарраго узнает слова, потому что они практически не отличаются от тех, которые он использовал, ободряя Санктуса на Калатаре. Он задается вопросом, был ли это преднамеренный выбор.

На глазах у всех Орако выпрямляется.

— Я, Талина Орако, — неуверенно произносит она. — Я поклялась защищать святилище Сангвис Глории. Когда-то дочь другого мира, потом сирота, затем торговец и паломник. В конце концов, солдат. — Она снова смотрит на лежащее перед нею тело. — Но всегда верный слуга Бога-Императора.

— Хорошо, — говорит Санктус. — Держись за это.

Орако кивает. Ее сжатый кулак касается символа чаши на ее униформе.

— Видите? — передает Санктус по вокс-связи. — Она не сломается!

Маклус лишь пожимает плечами и отворачивается. Викторно плавно опускает молот.

— Надеюсь, ты прав, — передает Викторно. — Надеюсь, вы знаете, что придется сделать, если ты ошибешься.

Дарраго видит, как Санктус сжимает кулаки и выпускает когти, наблюдая, как Орако направляется в следующий проход.

— Знаю, — произносит он.

«Багровая Слеза», наши дни…

— Та жестокость, которую ты заметил в смертном. Ты посчитал, что причиной был обряд?

Дарраго на мгновение задумался. Он посмотрел на свои руки — руки убийцы, ставшие массивными и тяжелыми после его вознесения и испещренные шрамами множества битв, что он прошел с тех пор.

— Я считаю, что жестокость живет в каждой душе, — отвечает Дарраго. — Обряд просто подпитал это и вытянул наружу.

— Это касается только смертных?

Дарраго знает, что вопрос на самом деле чисто риторический. Что его брат знает ответ, но хочет, чтобы он сказал это вслух.

— В наших душах жестокости с избытком, — отвечает Дарраго. — Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

— Я это знаю, брат.

Дарраго молчит. Он просто ждет. Затянувшееся, нарочитое молчание само по себе является искусством. В некотором смысле это ничем не отличается от вышивки, выбранной Дарраго, или оружейного дела капитана Донато. Всё требует терпения и мастерства. Дарраго прислушивается к гудению двигателей корабля и нескончаемому шелесту вентиляционных систем и понимает, что не может сохранять молчание, что он должен высказаться, и сделать это честно.

— Обряд также усиливал Жажду, — произносит Дарраго. — Я это чувствовал. Каждое мгновение было испытанием на прочность.

— А как же Ярость?

Это слово разогревает кровь Дарраго. «Ярость». Не так просто говорить о «Жажде». Она постоянно давит. Она словно тень, которая всегда маячит за спиной, как еще одна пара крыльев только черных. «Ярость», однако, это нечто совсем иное.

— Если бы я ее ощутил, мы бы сейчас не разговаривали, — произносит Дарраго.

— А что насчет твоих братьев?

Вопрос подобен физическому удару.

— А что с ними? — Отвечает Дарраго, пытаясь сдержать рычание.

— Еще до того, как ступить на Луминат, ты внимательно следил за Адиччио Санктусом. Ведь так?

Еще один вопрос, который на самом деле таковым не является.

— Я присматриваю за всеми братьями, — отвечает Дарраго. — Это часть моих обязанностей.

Его брат сохраняет спокойствие и отрешенность. Дарраго знает, что это тоже тщательно отрепетировано и делается преднамеренно.

— Но Санктус волновал тебя больше, чем кто-либо другой, — говорит он.

Дарраго думает о том, какого это стоять в телепортариуме. Он думает о прошедших днях, неделях и годах…

— Да. Потому что он давным-давно сам попросил меня об этом, а я никогда не откажу другу. Особенно тому, кому я так многим обязан.

— Чем же?

— Он множество раз спасал меня от смерти, — отвечает Дарраго. — Дюжину или еще больше. Первый раз во время кампании на Ториксе, до того, как мне доверили нести знамя роты. До того, как я был удостоен чести носить терминаторскую броню. Когда цитадель охватил огненный шторм, Адиччио прошел сквозь пламя, чтобы найти меня. Вместе мы прикончили последнюю ведьму Торикса.

— Я знаю эту историю, — говорит его брат. — Я видел мемориальные свитки.

— Торикс был первым, — отвечает Дарраго. — Он всегда ставил жизнь братьев выше своей собственной. Он всегда яростно защищал тех, кто не может постоять за себя. Особенно за смертных. Он был образцом самоотверженности.

— Самопожертвования, — поправляет его брат.

«Жертва».

Это слово будоражит кровь Дарраго.

— Самопожертвование — наследие нашего отца, — говорит он. — Это не грех.

— Да, не грех, — ровным голосом произносит брат. — Но тьма часто кроется именно в тех братьях, которые так отчаянно ищут смерти.

Дарраго качает головой. Его кровь бурлит от гнева.

— Ты искажаешь мои слова, — говорит он.

— Нет, — спокойно отвечает брат. — Твой долг — ухаживать за этим знаменем и давать советы братьям. Я же ищу правду. Таков мой долг. И тут нет отличий или злого умысла. Даже, если речь идет о друге. Я знаю, что ты чувствуешь себя в долгу перед Санктусом. Возможно, ты стремишься защитить его, но это не поможет. Мы можем скрывать аспекты того, кем являемся, от тех, кто не входит в Орден, но мы никогда не должны прятать это друг от друга. Этот путь ведет во тьму.

Дарраго медленно выдыхает. Его гнев испаряется перед лицом такой уверенности брата.

— Я знаю.

Дарраго начинает складывать серебряные иглы и катушку ниток обратно в коробку. Он по одной втыкает их в подушечку для игл, точно туда, откуда извлек ранее.

— Ты более внимательно присматривал за Санктусом, чем за другими архангелами?

— Да.

— Почему?

Дарраго думает о прошлых годах. О Ториксе, Утехе, Пердиции и прочих битвах. О том, как стоял в телепортационном кругу на «Багровой Слезе» и видел выражение лица Санктуса.

— Потому что я не мог позволить ему бороться со своим проклятием в одиночку, — отвечает он.

Святилище Сангвис Глория, прошлое…

Дарраго знает, что ближе к вершине храма коридоры и молельные залы становятся воистину огромными. Когда он видел их в последний раз, уровень мастерства напомнил ему его новый дом, Аркс Ангеликум. Высокие сводчатые потолки и стены инкрустированы тонкой позолотой. Мраморные плиты пола испещрены малиновыми прожилками. Однако этот коридор находится далеко от вершины храма, от Короны. Он не такой величественный и без позолоты. Он предназначен для паломников, для тех, кто приходит в Луминат, не имея ничего за душой. Проход широкий, как проезжая часть, и рассчитан на то, чтобы бок о бок могли пройти десятки людей. Простой и функциональный, отделанный холодным древним камнем. В стенных нишах горят, наполняя воздух пьянящим ароматом, свечи. Красный воск медленно течет с них, оставляя длинные дорожки. Дарраго окружают высеченные из гипса и камня изображения его отца. Здесь представлены все аспекты личности Сангвиния: Ангел Безмятежный, Ангел Торжествующий. Ангел Разгневанный…

Дарраго выбрасывает руку и впечатывает одного из сектантов в стену коридора. И человек, и камень хрустят от силы удара. Мантия мужчины когда-то была бело-золотой, как у Орако, с вышитым символом Сангвис Глории — чашей с крыльями. Теперь она заляпана грязью и чужой кровью.

— Вы не сможете победить нас, — с влажным хрипом шипит сектант. — Мы истинно верующие. Мы заберем вашу кровь. Кровь…

— Довольно, — говорит Дарраго и прерывает его богохульство, сломав сектанту шею.

Даже умирая, мужчина широко улыбается. Дарраго с отвращением разжимает кулак, и тело бесформенной кучей соскальзывает вниз к его ногам. Черная, порченная кровь стекает по стене.

Еще одна длинная дорожка.

Сильный запах крови проникает даже через фильтры его шлема. Это пробуждает первобытную сущность Дарраго. Она никогда по-настоящему не спит, она жаждет крови и наслаждается ее запахом и видом. Та самая часть, которая предвкушала паническое сердцебиение пилигримов, считая людей добычей. Запертый в его основе злобный хищник. Он несет это проклятие, как и все его братья. Рискуя пасть жертвой одного из двух: Жажды или Ярости. Каждый день с момента своего вознесения в Орден Дарраго боролся с этим проклятием. Сдерживать их — вопрос воли и силы, поэтому он делает еще один вдох и на мгновение закрывает глаза, вспоминая старые литании, которые всегда хорошо ему помогали.

«В первую очередь мы ангелы».

Дарраго открывает глаза.

Его братья продвигаются по пути, которым раньше следовали паломники, оставляя за собой след из мертвых тел. Одни разорваны когтями. Другие сокрушены ударами молота. Сломанные, изуродованные и растоптанные. Он слышит хриплые крики, резкие хлопки болтеров и треск силовых полей, несущих священную кару. Этого требует их долг. Они поклялись очистить святыню и вернуть чашу. Они могут идти только вперед, без права повернуть назад. Отступление неприемлемо, как и передышка. Он должен идти вперед, терпеть и превозмогать.

И Дарраго идет вперед. Продираясь через культистов и их клинки. Враги раздулись от даров своих новых хозяев, стали быстрее, сильнее и смертоноснее. Они ухмыляются, шепчутся и вздыхают, пока Дарраго рвет, давит и ломает их. Зазубренные ножи царапают его боевой доспех и проникают через мягкие суставы. Окровавленные руки обхватывают его лицевой щиток. Он вдыхает, и запах снова будоражит его. Это действует сильнее, чем любой из физических ударов. Дарраго урывками видит остальных своих братьев.

Затем он замечает еще одну фигуру и замирает.

Примарх Сангвиний, протягивая руки, смотрит на них сверху вниз. Его лицо опечалено. На его щеках блестят слезы. Дарраго обнаруживает, что не может дышать.

— Отец, — умудряется выдавить он, и это слово грозит застрять во рту.

Слезы Примарха отражают свет, как будто они действительно текут. Они выполнены из ограненных драгоценных камней. Кожа Сангвиния мраморная. Его глаза обведены сусальным золотом. Это еще одна статуя, но она кажется Дарраго живой. Он снова оглядывается, и теперь видит окружающее полностью, а не кусочками. Коридор превратился в бойню. Он напоминает канал, по которому течет кровь. Его братья выделяются красным на красном, и они все еще рвут, ломают и давят. Насилие — то ради чего они созданы. Смерть — это их долг. Но он понимает разницу между долгом и тьмой. Он знает, как распознать зов проклятья, но никогда еще не видел, чтобы оно поразило так много и так всецело.

— Насилие, — произносит Талина Орако. — Такое всепоглощающее насилие.

Она уже говорила это раньше, но Орако не смотрит на сектантов. Она стоит посреди бури и тьмы и с тем же ужасом в глазах смотрит на Дарраго и его братьев.

На глазах Дарраго, она разжимает кулак и роняет клинок. Он с лязгом падает на пол, и этот звук громче удара колокола. Услышав его, Санктус поворачивается к ней лицом. Он рычит. Его когти светятся энергией, на них шипит кровь. Дарраго видит, как округляются глаза Орако, и даже отсюда ощущает ее страх.

— Адиччио! — настойчиво произносит он.

Санктус сжимает кулаки, но его когти деактивируются и убираются внутрь. Дарраго слышит, как он прерывисто дышит.

— Не бойся, — говорит Саниктус, но на этот раз его голос не достаточно хорошо отмодулирован. — Мы не причиним тебе вреда. Мы — ангелы.

Дарраго замечает, как Орако бросает взгляд на останки у их ног. Он понимает, что видят смертные, встречая Адептус Астартес. Они называют их Ангелами. Но это не полный эпитет, который он слышал на столь многих мирах с момента своего вознесения.

— Ангелы Смерти, — шепчет Орако.

Стены прохода снова охраняют мертвые. Десятки пустых и немигающих глаз пристально следят за ними, пока они приближаются к центральному подъему, но на этот раз это не пикты. Это тела. Сотни тел.

Следуя за своими братьями, Дарраго осматривает стены. Тела приколоты, как добыча, ожидающая ножа мясника, как если бы их насадили на шипы, чтобы облегчить кормление хищника. Руки мертвых обмотаны полосками льняной ткани, образующих подобие перьев. Потоки спертого воздуха слегка шевелят их. Дарраго видит паломников и священников — рабов и вассалов.

— Нет!

Это восклицает Орако. Чем дальше они идут и чем больше видят, тем реже он слышал ее бормотание. Однако теперь она стенает, и Дарраго понимает, почему. Среди мертвецов пришпилены те, кто облачен в мраморно-белые туники, с приколотым значком в виде золотой чаши.

Ополчение Глории.

Протягивая руку, Орако подходит к ближайшему из них. Она останавливается, едва коснувшись когда-то белой мантии.

— Мои братья и сестры, — говорит она, — они мертвы.

Дарраго видит, как ее рука сжимается в кулак и так сильно, что белеют костяшки пальцев.

— Они обескровлены. — Произносит Санктус, останавливаясь возле одного из тел. Его голос — глухое эхо. Дарраго тоже останавливается и смотрит на ближайшую жертву. Судя по одеяниям, священник. Дарраго протягивает руку, поворачивает голову мужчины и видит следы на его горле.

Он видит след, оставленный зубами.

Дарраго убирает руку.

— Они пили их кровь, — говорит он, и его голос тоже звучит глухо.

Непрошенное воспоминание всплывает из глубины сознания. То, что он очень долго пытался забыть. День, когда он на мгновение поддался Красной Жажде. Это давит на Дарраго каждую минуту бодрствования, но сейчас, в этом месте, особенно. После всей пролитой здесь крови, в сопровождении этого ненавистного, непрекращающегося шепота. При мысли об этом клыки Дарраго начинают зудеть, а сердце учащает ритм.

— Это богохульство, — говорит Орако.

— Богохульство.

За словом следует судорожный вздох. Затем выдох. Его источник слева от Дарраго. Тело жертвы висит недалеко от Викторно. Этот еще жив. Он не священник, он один из ополченцев. Теперь, когда он очнулся, он дышит часто и поверхностно. Дарраго слышит едва слышное биение сердца смертного.

— Сахбал, — говорит Орако. — О, Трон! Сахбал!

Она спешит к нему. Ополченец открывает глаза. При виде Дарраго и его братьев на его лице появляется широкая восторженная улыбка.

— Ангелы, — бормочет он. — Ты привела ангелов.

Орако пытается освободить Сахбала, но в одиночку это ей не по силам. Удерживающие его железные шипы слишком глубоко вонзились в камень и плоть.

— Мы должны его спустить, — говорит она и смотрит на Викторно. — Пожалуйста, брат-сержант.

Викторно кивает. Он убирает молот, а Эбеллиус штурмовой болтер. Каждый из них берется за один из металлических шипов, пришпиливших Сахбала к стене.

— Глубоко вдохни, — говорит ему Орако.

Глаза ополченца расширяются, а когда Кровавые Ангелы выдергивают шипы, он не может сдержать крика. Викторно подхватывает его и опускает на землю. Сахбал тоже обескровлен, как и остальные. Просто он потерял недостаточно крови, чтобы умереть. Когда Викторно отпускает Сахбала, тот падает на четвереньки, а Орако приседает перед ним.

— Что здесь произошло?

Сахбал смотрит на нее. Его глаза широко открыты, а темные зрачки неподвижны.

— Пришла буря, — говорит он. — Она принесла с собой правду.

Орако хмурится. — О чем ты?

— Все это время мы стояли в тени Ангела, — продолжает Сахбал. — Я смотрел вверх, но не понимал.

— Это бред, — говорит Маклус. — Он умирает.

— Нет, — говорит Орако. — Он не умрет. Он поправится. — Она обхватывает голову Сахбала руками. — Мы вытащим тебя отсюда. Вставай.

— Я не могу уйти, — отвечает Сахбал. — Никто из нас не может уйти. Мы поклялись Ангелу.

— Либо заставь его идти, либо оставь его, — говорит Викторно. — Что бы ты ни выбрала, сделай это быстрее.

— Ты не можешь остаться, — говорит Орако Сахбалу. — Здесь только смерть, Сахбал. Смерть и тьма, и если ты останешься, то она заберет и тебя.

Сахбал медленно моргает. Он позволяет Орако поставить себя на ноги. Его движения скованные и неуклюжие.

— Смерть, — повторяет Сахбал, — и тьма. Да. Но они были здесь еще до бури. Просто сейчас это вылезло наружу. Буря открыла правду. Буря и истинные ангелы.

Стоящий рядом с Дарраго Санктус активирует когти.

— Он не тот, кем кажется, — произносит Санктус.

Орако качает головой и встает так, чтобы закрыть Сахбала своим телом.

— Вы готовы убить его, посчитав, что он встал на сторону врага? Но это не так. Все здесь заставляет нас видеть врагов там, где их нет. Шепот хочет, чтобы мы обратились в монстров. — Она умолкает и, глядя на свои руки, тяжело вздыхает. — Я чувствую это. И с каждым мгновением становится все хуже, и я думаю, что вы тоже это чувствуете.

Повисает тяжелая тишина. Она выглядит смущенной своей дерзостью, но в сторону не отходит. Дарраго тоже колеблется, потому что осознает, что в ее словах есть правда. Они должны быть выше таких манипуляций, но это не так. Он кладет руку на наплечник Санктуса, удерживая его на месте.

— Я собираюсь убить это существо, потому что оно наш враг, — произносит Санктус, отдергивая плечо. — Разве ты не видишь? Неужели никто из вас не видит очевидного? Он один из них. Предатель.

— Предатель, — рассеянно повторяет Сахбал и смотрит на Санктуса широко раскрытыми темными глазами. — Наоборот, я истинно верующий.

А затем Сахбал падает, упираясь спиной в стену. Его конечности дрожат. Орако поворачивается, пытаясь удержать его. Глаза Сахбала закатываются.

— Сахбал! — кричит она.

— Я верен, — выдавливает Сахбал сквозь стиснутые зубы. — И я докажу.

И затем, прежде чем Дарраго или кто-либо из его братьев успевает что-то предпринять, Сахбал со сверхъестественной скоростью выдергивает прикрепленный к поясу Орако клинок и вонзает его себе в грудь. Она вскрикивает и отшатывается назад, ее окровавленные руки смыкаются на рукояти клинка. Она теряет равновесие и Викторно ловит ее. Тем временем кости ополченца начинают трещать и ломаться. Они удлиняются и причудливо изгибаются. Его рот открывается, и бывший ополченец смеется множеством неестественных голосов. Санктус, рыча, бросается к нему и вонзает потрескивающие когти в грудь существа. Сахбал снова кричит, но на этот раз ужасным многоголосием, и от него расходится ударная волна, словно при взрыве осколочной гранаты. Высвободившаяся энергия сбивает Дарраго с ног и чуть не вырывает из его рук штандарт роты. Санктус, крича от боли, отлетает назад. Бывший ополченец растет и раздувается, превращаясь в нечто рогатое и темное. Существо смеется, не раскрывая рта. Из его спины вырастают крылья. Что-то щелкает, и они широко распахиваются. С их кончиков струится дым. Дарраго и его братья, как один, открывают огонь по бывшему ополченцу. Его охватывает пламя, пока болтерные снаряды оставляют рваные раны на его дымящейся плоти. Но он не прекращает смеяться и остается стоять.

Затем он приходит в движение.

Дарраго видит, как оно разбрасывает его братьев, лишая их оружия. Слышит их рев и прерывистое дыхание в воксе. Их жизненные показатели мигают на внутреннем дисплее его шлема. Он продолжает стрелять, но бывший ополченец подходит к нему и вырывает штурмовой болтер из его рук. Он швыряет его о стену, и Дарраго чувствует, как его древняя могучая броня скрипит и ломается. Внутри него тоже что-то ломается, и он кряхтит от боли, стук собственного пульса наполняет его уши, и он припадает на одно колено. Существо отворачивается от него и, щелкнув крыльями, бросается на Санктуса. Когтистая рука, прижимает его к полу. Дарраго тем временем пытается подняться на ноги.

— А ты, — посмеиваясь, говорит бывший ополченец Санктусу, едва шевеля раздутой, вывернутой челюстью, — ты станешь последней и величайшей жертвой. — Существо снова смеется. — Кровь для Благословенных!

Дарраго слышит вызывающий рев брата и видит, как вспыхивают энергией его когти, которые он снова вонзает в грудь существа. Оно воет, но это звучит так, будто происходящее доставляет ему удовольствие. Дарраго находит глазами оброненный болтер, поднимает его и тут же стреляет. Снаряды оставляют дыры в существе, которое когда-то было Сахбалом. Дарраго продолжает палить, выкрикивая древние заклинания, на языке, который он не может распознать. Слова словно сами всплыли из глубин его памяти. Существо, все еще воя, ослабляет хватку и отбрасывается Санктуса в сторону. Он пытается прикрыться от болтов своими черными крыльями, но это мало чем ему помогает, поскольку братья Дарраго уже снова вскочили на ноги. Они быстро окружают его и атакуют, одновременно стреляя, кромсая когтями и нанося удары энергетическими молотами, ломая кости и крылья. Они ломают ему челюсть и разрывают грудь. Только тогда его адский смех, наконец, стихает. Коридор укутывает непривычная тишина, за исключением потрескивания все еще активного оружия и непрекращающегося шепота.

Вскоре к окружающим звукам прибавляется хрип раненной Талины Орако.

Сержант прислонилась к стене. Дарраго смотрит на нее и видит, как она опускает свой лазган, и тот с грохотом падает на пол. Ствол все еще светится после интенсивной стрельбы в то, чем стал Сахбал. Орако дрожит всем телом. Кровь сочится из ее носа, а глаза полны ужаса. К ней подходит Санктус и опускается на одно колено, а затем снова снимает шлем.

— Из него сделали чудовище, — сквозь зубы бормочет Орако. — Эти ужасные крылья и зубы, и эти глаза. Эти бездушные глаза.

— Это его выбор, — произносит Санктус. — Всегда есть выбор. Ты это понимаешь?

— Он позволил шепоту овладеть собой, — бормочет Орако.

Санктус кивает.

— Я сделала так, как ты сказал, — говорит Орако. — Я нашла силу в своем имени и моих клятвах. Санктус. — Она умолкает и выдыхает. — Я умираю?

— Да, — отвечает Санктус.

Орако слегка кивает.

— Но я не сдамся, хотя это, казалось бы, самое легкое решение. Это нелегко, но, думаю, я могу этим гордиться.

Санктус кивает.

— Да, можешь, — мягко говорит он.

Орако пытается пошевелиться, и из раны на ее груди течет кровь.

— Я Талина Орако, — говорит она. — Когда-то дочь иного мира. Затем сирота, торговец, а теперь солдат. — Она протягивает руку. На ее ладони блестит символ золотой чаши. Санктус протягивает свою массивную когтистую перчатку и позволяет значку упасть в нее.

— Но всегда верный слуга Бога-Императора, — заканчивает за нее Санктус.

Орако улыбается, затем вздрагивает, и ее глаза становятся пустыми и неподвижными. Санктус сжимает пальцы в кулак и встает.

— Поспешим, — говорит он, все еще глядя на свой кулак.

Викторно кивает. — Выдвигаемся.

— После того, что сказал демон? — удивляется Маклус. — Не глупи.

Дарраго видит, где когтистая лапа существа вдавила нагрудник Санктуса, оставив заметный след. Он думает о том, что увидел в момент телепортации: чашу, полную ангельской крови.

— Последняя и величайшая жертва, — медленно произносит он. — Им нужна твоя кровь.

— Пусть попробуют забрать, — с рычанием произносит Санктус.

— Рассуди здраво, Санктус, — говорит Маклус. — Мы не можем взять тебя с собой.

— Но мы не можем и оставить его здесь, — говорит Эбеллиус. И на этот раз он серьезен. — Нас и так мало. Нам понадобятся его клинки.

Маклус качает головой. — Если они его схватят…

Эбеллиус весело фыркает. — Пусть попробуют, как сказал Санктус. Они быстро поймут, что ошиблись, когда попытаются сделать это.

— Сейчас не та ситуация, чтобы действовать легкомысленно, брат, — говорит Маклус.

Эбеллиус вздрагивает, словно его ударили. — Я понимаю это. Мы все это знаем.

— Идем вперед. — Тихо, четко и спокойно произносит Дарраго, и спор утихает. — Это наш долг, и никто из нас не станет прятаться от судьбы. Наверху уже все решено, и не нам оспаривать это.

Он переводит взгляд на Викторно. Сержант все еще смотрит на неподвижную фигуру Талины Орако. Его рука сжимает рукоять громового молота. Викторно согласно кивает.

— Нет другого выбора, кроме победы. Мы не отступим и не дадим им то, что они жаждут. Санктус не падет. Никто из нас не падет.

Викторно отрывает взгляд от тела сержанта и поднимает громовой молот.

— Единственное, что мы подарим культистам, Туру Залаку и его шабашу, — это смерть.

«Багровая Слеза», наши дни…

— Культисты выпивали сохранивших верность. — Брат меняется в лице. Его черные глаза, кажется, становятся еще темнее. — Это извращение наших собственных обрядов, — говорит он.

Дарраго размышляет об этом, о ритальном питье из Красного Грааля много лет назад, когда у него было простое смертное сердце. Он не может ясно вспомнить происходившее, но он никогда не забудет видения, которые посещали его во время сна Ангела. Ему снились белые крылья и голоса, словно пение божественного хора. Он помнит ощущение тепла, но не обжигающий зной пустыни или палящего солнца. Тепло исходило от золотого, чистого света. Проходя обряд вознесения, каждый из его братьев пил из Грааля. Это священный обряд, чистый, как теплый луч света из сна. То, что он увидел там, в святилище, вызывает в воображении совсем иные образы, которые он пожелал бы скорее забыть.

— Они перегрызли им глотки, — рассеянно произносит Дарраго, — словно животные.

Когда он произносит слово «животные», перед мысленным взором всплывает еще одна картина. Он видит одинокую сторожевую станцию Утешения. Как давно это было. Он улавливает собственное отражение в объятой огнем стали и видит там дикого зверя с окровавленными клыками.

Дарраго моргает и выдыхает.

— Это было не столько извращением наших обрядов, сколько отражением наших недугов. Что-то хотело изобличить нас не только перед самими собой, но и перед теми, кто возвел Сангвис Глорию в честь нашего отца, теми, кто считал нас ангелами.

Он думает о словах Орако в том коридоре.

«Шепот хочет, чтобы мы обратились в монстров. Уверена, что вы тоже это чувствуете».

— Ты скорбишь о гибели той смертной? — В словах брата нет осуждения, просто холодное любопытство.

— Все смерти так или иначе прискорбны, — отвечает Дарраго. — Обрывается еще одна жизнь, на одну верную душу становиться меньше. А она могла сражаться, жить и бросать вызов всему, что противостоит нам. Нас мало, а галактика огромна.

— Жизнь смертных коротка, Танеод. Они слабы и гибнут в большом количестве. Вот почему были созданы мы. Чтобы воевать там, где им не под силу. Стоять там, где они падут. Превозмогать то, что легко сломает их.

Дарраго кивает. — Но Орако не сломалась, — произносит он. — Она сопротивлялась шепоту. Она вынесла вид того, как ее бывший собрат превратился во что-то темное и мерзостное, что она была не в состоянии осмыслить. Несмотря на все это, она сдержала клятву и умерла, не запятнав своего имени.

— Вот что тебя действительно беспокоит, — подмечает брат. — Часть тебя ищет благородной смерти. Ты боишься увидеть, как вчерашний друг становится чем-то темным и ненавистным. И речь не только о смертных. Я говорю о нашем недуге и его проявлениях. Дело в том, что она увидела проблеск этого проклятья во всех вас, и это вызывает в тебе чувство стыда.

Проницательность — еще одно достоинство моего брата. Он использует его так же ловко и уверенно, как клинок.

Дарраго качает головой. — Им итак хватает ужасов, — говорит он. — Ксеносы. Предатели. Падшие и проклятые. Не хватало еще им бояться и нас.

— В этой галактике мало что может похвастать постоянством. Разве что смерть. Война — несет хаос. Для смертных страх — неизбежная константа. И, как сказал раньше, поэтому созданы мы.

— Мы преодолеваем то, что вызывает у них ужас, до того дня, пока сами не превратимся в эти кошмары, — не сдержавшись, произносит Дарраго. — Скажи мне, брат, кто мы тогда?

Отвечая, брат, как всегда, не отводит взгляда.

— Ангелы, — говорит он.

Святилище Сангвис Глория, прошлое…

— Как ты это понял? — спрашивает Дарраго. — Ты знал, что стало с Сахбалом, еще до того, как он обратился.

Санктус моргает. В полумраке прохода для паломников его шрамы отбрасывают глубокие тени. Они продолжают приближаться к Сердцу Ангела.

— Наверное, опыт, полученный на Пердиции, — отвечает Санктус.

Дарраго помнит каждую битву. Это один из даров его вознесения, хотя, вспоминая битвы на Пердиции, он склонен думать, что это, скорее, проклятие.

— Культ масок, — тихо произносит Дарраго.

Он помнит, что творили культисты. И что сделали его братья, чтобы все исправить. Он помнит, как стоял рядом с Санктусом, обороняя собор, полный гражданских, укрывшихся от поддавшихся Хаосу вчерашних друзей и соседей. Позже, семьи выживших пришли поблагодарить их. Они почтительно прикасались руками к доспехам Дарраго, а он не знал, что делать и что говорить. Он помнит, как Санктус опускался на одно колено, находя время, чтобы помолиться вместе с горожанами и сказать ободряющие слова в честь их павших товарищей.

— Кровавый день, — говорит Санктус. В момент затишья голос его старого друга звучит так же, как тогда, когда он разговаривал с жителями Пердиции. — Каждый девятый горожанин покрыл себя расплавленным серебром во имя фальшивого бога.

— Я помню, — произносит Дарраго, будто снова чувствуя запах серебра и паленой кожи. — Но я не понимаю, какое это имеет отношение к случаю с Сахбалом?

— Жители Пердиции сдались добровольно, — отвечает Санктус. — Я мог понять по их глазам, какой выбор они сделали. Все они имели одинаковую черту: одно и то же безумие.

Дарраго думает о бывшем ополченце и том огне, что светился в его больших темных глазах. Затем он припоминает культиста, которого убил ранее, и сказанные им слова.

— Преданность тьме, — делает вывод Дарраго. — Вот что ты в них увидел.

Санктус кивает. — Они выбрали самый легкий путь, — говорит он. — Они предпочли сдаться, вместо того, чтобы бороться с этим. Я видел такое же безумие в глазах Сахбала.

— Пилигримы и жрецы предпочли последовать за еретиками, — размышляет Дарраго. Сама идея кажется ему немыслимой. Его разум отказывается принимать такое. — Они выбрали Залака и его шайку.

— Из-за слабости или страха, — произносит Санктус. — Возможно, они не до конца понимали последствия сделанного выбора и то, кем они стали, но, тем не менее, они сделали свой выбор. И им пришлось за это ответить.

Он смотрит на Дарраго. Мгновение, не смотря на всю эту кровь, пепел и раны, он выглядит таким безмятежным. Затем он снова одевает свой шлем. И Дарраго видит собственное отражение в нефритовых линзах.

— Как и все мы, в конце концов, ответим за свой, — заканчивает Санктус.

*

Проход к Сердцу залит мерцающим светом тысяч свечей. Они имеют высоту в два-три роста Дарраго и все еще горят. Новые крепили поверх старых, и со временем они сплавились, создавая огромные искривленные сталагмиты из воска, увенчанные крошечными язычками пламени. Несмотря на резкие порывы сухого, спертого воздуха, их пламя не угасает. У подножия каждого монолита из красного воска лежат мертвые свечники. Их пламя даже не колеблется, пока архангелы шлепают мимо по лужам расплавленного воска, оставляя за собой глубокие, застывающие следы. Воск хранит и другие следы, перекрещивающиеся между собой, словно кто-то бежал в панике. Большинство из них оставлены сапогами или легкой гражданской обувью. Некоторые из прошедших здесь ранее были босыми, их следы выглядят бесформенными и искаженными.

— Они должны были давно угаснуть, — говорит Маклус.

Он смотрит на одну из свечей. Восковой столб настолько велик, что хранители огня выдолбили на его поверхности упоры для рук и ног, чтобы добираться до вершины и обслуживать свечу.

— Есть некая аллегория в этом свете, который может существовать в столь темном месте, — произносит Викторно.

Маклус хмурится. — Они должны были угаснуть, — снова повторяет он.

Санктус замирает. — Тихо, — говорит он, занимая боевую стойку. Выброс адреналина, делает его голос резким. — Вы это слышали?

Дарраго прислушивается. Он слышит, как потрескивает огонь, как капает воск, порыкивание его собственной терминаторской брони.

Шепот, кажется, стал громче.

— Всем приготовиться! — рявкает Викторно.

В тот же миг каждая свеча вспыхивает еще ярче. Пламя крепнет, достигает потолка, а затем свечи одновременно гаснут. Источником света остается лишь запальник огнемёта Маклуса. Глазные линзы Дарраго мгновенно настраиваются, чтобы компенсировать темноту, и он видит шипастые, рогатые силуэты, скользящие вдоль стен и вооруженные зазубренными клинками. Глаза демонов светятся огненно-красным огнем, и мир вокруг Дарраго наполняют стробирующие вспышки выстрелов. Демонические тела, оставляя за собой дымный след, мерцают, как свечи, то исчезая, то вновь появляясь. Они ревут громче, чем работающие двигатели. У них нет необходимости переводить дыхание, поэтому рев не прерывается ни на мгновение. Получив попадание болтерного снаряда или удар силового оружия, демоны разлагаются или взрываются, оставляя после себя лишь кучки пепла. Но их очень много. Один из зазубренных клинков касается доспеха Дарраго в районе талии и проходит сквозь него. Он ревет от боли, выкашливая кровь на внутреннюю поверхность лицевого щитка. Дарраго стреляет из штурмового болтера, пока огненные глаза демона не гаснут. Рядом с ним Эбеллиус силовым кулаком разбивает мраморную колонну и демоническое вещество. Молот Викторно вспыхивает при каждом ударе, освещая коридор. Когти Санктуса вонзаются и рвут демонов, которые одновременно атакуют его. Они жаждут его крови, как и культисты.

— Адиччио! — кричит Дарраго, потеряв брата из виду.

— Сожги их! — рычит Санктус.

— С удовольствием, — произносит Маклус и направляет тяжелый огнемет на толпу демонов.

Коридор перед Дарраго освещает яркое бело-красное пламя. Оно охватывает и демонов и Санктуса. На мгновение он пропадает из виду. Поглощенный огненной бурей. Но терминаторская броня создана для того, чтобы выдерживать самые суровые испытания.

Как и те, кто ее носят.

Пламя гаснет, демоны превращаются в прах, но Санктус остается. Огонь цепляется за его броню, сжигая клятвенные свитки и плавя воск. Теперь он весь черный от копоти, если не считать красных подтеков воска. Глазные линзы треснули от неимоверного жара. Он срывает шлем и пристегивает его к поясу. Он дышит глубоко и прерывисто.

Маклус молча подходит к Санктусу и касается кулаком его плеча. Санктус кивает в ответ.

— Снова чуть не потерял голову, брат? — говорит Эбеллиус. — Есть такая вещь, как слишком сильное желание заработать всю славу.

Эбеллиус смеется, в прочем, как и всегда, особенно когда дела обстоят ужасно. Санктус не присоединяется к веселью. Его единственный здоровый глаз потемнел и пылает яростью. В нем отражается свет огня.

— Слава, — произносит Санктус. — Нет. Не ради нее.

Затем он отворачивается и идет дальше по коридору, и на мгновение Дарраго кажется, что следы от воска на доспехах его брата выглядят точно, как сальтиры².

Красные на черном.

Чем ближе они подходят к Сердцу Ангела, тем темнее становится. Свечей больше нет. Как нет больше вымпелов и знамен, фресок или позолоченных аквил. Все они сорваны и заменены восьмиконечными звездами и символами в виде перевернутой чаши и теми же самыми словами, которые произносят культисты.

«Кровь для Благословенных».

Они нанесены крупными размашистыми мазками, которые обветрились, смазались и пахнут железом. Этот запах вызывает головокружение.

Он поглощает.

Дарраго давит ногами, как останки верующих, так и культистов, пытающихся удержать проход. Еретики. Бывшие жрецы, нанесшие красные метки на лица и полы мантий. Ударами кулаков он ломает им кости. Его дыхание громкое и прерывистое. Рядом с ним дерутся, крушат и убивают его братья. Их невозможно остановить.

«Кровь».

Слово отзывается эхом и накрывает Дарраго. Культисты ревут еще громче.

— Кровь!

Поэтому он ломает и убивает их, пока все культисты не оказываются мертвы, но рев все равно не прекращается.

Потому что рев исходит из его собственной глотки.

Дарраго останавливается. Его пошатывает. Чтобы не упасть, он опирается на штандарт роты. Его конечности дрожат, а клыки болезненно зудят. Он моргает. Он видит, как его братья продолжают убивать. Культисты больше не кричат, но некоторые из них умирая, смеются. Взгляд Дарраго привлекают золотые символы, вышитые на штандарте роты. Они говорят о славе и извлеченных уроках.

— По этому, — кричит он сквозь боль, темноту и желание поддаться проклятию, — мы ангелы!

Динамики шлема усиливают его слова, и они эхом отражаются от стен прохода. Тогда его братья замирают и перестают рычать. Их тоже все еще трясет.

Замирают все кроме одного.

— Санктус! — кричит Викторно.

Санктус оставил после себя след из мертвецов и густых луж черной крови. Дарраго требуется немало сил, чтобы не дать себе упасть и подавить желание присоединиться к брату.

— Адиччио! — между вздохами выкрикивает Дарраго.

При звуке своего имени Санктус оборачивается. Его единственный здоровый глаз пылает диким огнем. Его подбородок и нагрудник терминаторской брони обильно залит кровью. Он отбрасывает пойманного культиста, его молниевые когти искрят энергией. Затем он бросается на Дарраго, но Викторно блокирует его своим штормовым щитом. Силовые поля с громким треском сталкиваются друг с другом, создавая ощутимую ударную волну.

— Урок! — кричит Дарраго. — Адиччио!

Санктус колеблется и, наконец, останавливается.

— Урок, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Я помню.

Викторно слегка отталкивает Санктуса и медленно опускает щит. Санктус осматривает мраморный пол, тела и лужи крови.

— Это место, — говорит он, и его речь становится более внятной, а голос похожим на его собственный. — Мы хотим спасти его, очистить, не смотря на все обилие разрушений.

— Мы спасем его. Мы единственные, кто может, это сделать. — Викторно намеренно выдерживает паузу. Дает ему все обдумать. — Мы единственные, кто имеет достаточно сил.

После долгого молчания Санктус медленно кивает. — Сердце, затем Корона, — говорит он. — И дело будет сделано.

В этот момент Дарраго не уверен, говорит ли Санктус о стоящей задаче или о себе. Он хотел бы уточнить этот момент, но боевой брат отворачивается, и все пятеро продолжают продвижение по пути для паломников — во тьму и к Сердцу. На этот раз впереди идет Маклус, а Эбеллиус сопровождает Санктуса. Викторно встает рядом с Дарраго.

— На этот раз он почти сорвался, — передает Викторно по закрытому вокс-каналу. — С каждым боем становится все хуже.

Дарраго качает головой. — Это так влияет это место, — отвечает он. — Только и всего.

— Это проклятое место, — говорит Викторно. — Я согласен с тобой. Что-то давит на мое сознание. Что-то пытается воздействовать на изъян, который мы все несем. Но он собирался напасть на тебя, Танеод. Он хотел убить тебя. Это больше, чем момент слабости. Он близок к падению.

Дарраго медленно выдыхает. — Наши слова вернули его, — отвечает он. — Это еще не конец.

— Урок, — произносит Викторно. — Что за урок он помнит? Почему это так воздействует на него?

Дарраго крепче сжимает штандарт роты.

— Он получил урок на Калатаре, — отвечает он. — Во время войны с орками.

Викторно хмыкает. — Теми, что забрали его глаз, — произносит он. — Черт, я помню, они чуть не снесли мне голову. Но в чем урок?

Дарраго смотрит на Санктуса, краем глаза следя за жизненными показателями брата. Его сердцебиение успокоилось, но все же было слегка ускоренно, чем у остальных.

— На Калатаре мы выпустили всю свою ярость, — произнес Дарраго. — И Адиччио, прежде всего. Когда битва повернулась не в нашу пользу, он не отступил. В отместку за смерть и разрушения, которые они причинили этому миру, он вознамерился убить их военачальника и оказался отрезан от остальных наших сил. Я потерял его из виду и снова нашел, идя по следу из мертвых зеленокожих. На его броне не осталось и намека на позолоту из-за крови и повреждений. Он стоял настолько неподвижно, что я подумал, что он тоже мертв.

Дарраго качает головой. Это движение сопровождает скрип сервоприводов его брони.

— Я окликнул его по имени, и он обернулся. Он посмотрел на меня уцелевшим глазом и коснулся рукой того, который потерял, и сказал мне, что это плата за его глупость. Он сожалел, что ярость действительно ослепила его. Потом он попросил меня запомнить этот момент и никогда не позволять ему забыть полученный урок.

— А если ты не успеешь ему напомнить? — спрашивает Викторно. — Что будет, когда слова больше не подействуют?

Дарраго снова ощутил тяжесть в сердце, точно так же, как в тот момент, когда он увидел Артемио, лежащего среди изувеченных мертвецов.

— Ты итак знаешь ответ на этот вопрос, Диордис, — ответил Дарраго. — Мы все знаем, какова расплата за такого рода провал.

Багровая Слеза, наши дни…

— Значит, ты учитывал тот факт, что он может потерпеть неудачу? Что недуг может овладеть им?

Оставив вышивку наполовину готовой, Дарраго начал сворачивать знамя. Он вернется к ней позже, когда его голова не будет затуманена видениями прошлого, и он будет более спокоен. Когда возникающие вопросы получат соответствующие ответы.

— Было бы крайне глупо не делать этого, — ответил Дарраго. — Это неизбежно ждет каждого из нас. Это недуг, который нельзя отрицать. Путь ведет только вниз. Единственное, что в наших силах, так это сделать падение контролируемым и отчасти замедлить спуск.

Брат Дарраго кивает. — Медитация. Полученные знания. Ремесло или творчество. Мантры, в том числе и свои собственные. — Он делает паузу. — Поэтому мы ангелы.

Последняя мантра в исполнении брата имеет отличную интонацию. Она звучит более мрачно.

— Эти слова напоминают мне, кем я являюсь, — говорит Дарраго. — И каким должен быть.

— А откуда они?

Дарраго заканчивает складывать знамя и разглаживает складки.

— От Адиччио, — отвечает Дарраго. — Давным-давно на Утехе он сказал это мне.

Как это часто случается, нахлынули воспоминания о том дне, и он чувствует, что дрожит от стыда. Дарраго с усилием выталкивает их и старается не думать о той блаженной слепоте и эйфории, которые пришли со вкусом крови. Вот почему эти слова стали его личной мантрой: они облегчают боль от воспоминаний и удерживают его от повторения подобного.

— Это еще одна услуга, за которую я ему благодарен, — говорит Дарраго. — По правде говоря, она значит больше, чем спасение от смерти.

Момент спокойствия, действительно, прочно связал их. Исключительный пример умиротворенности, подобной которой Дарраго никогда не ощущал до того дня и не испытывал с тех пор, благодаря паре слов, сказанных ему братом.

— Было бы крайней беспечностью не учитывать изъян и то, как он воздействовал на моего брата, — произносит Дарраго. — Но это не значит, что я сомневался в Адиччио или верил, что он сломается. Как я уже сказал, он всегда проявлял самоотверженность, но также и силу. Он был способен отступить от края пропасти, независимо от той силы, что влекла его вниз. Он всегда возвращается.

— А после Лумината? Был ли это все тот же Адиччио Санктус, который тогда поборол недуг?

Дарраго на мгновение задумался. О золотом огне и криках посланных варпом ужасов и том, что он увидел в оставшемся глазу Санктуса, как у тех псевдо верующих.

— Да, — произносит он. — Думаю, да.

Святилище Сангвис Глория, прошлое…

Сердце Ангела когда-то было большим сводчатым залом собора. На гладком мраморном полу остались борозды от ног сотен тысяч паломников. Вот здесь они опускались на колени, чтобы произнести слова молитв, вырезанные под еще одной статуей генетического отца Дарраго. Он в три раза больше Дарраго и отлит из золота. Его наделили доброй улыбкой и протянутой рукой, как будто он хочет что-то вам преподнести.

Сейчас здесь лежит оскверненная пародия на подношения для него.

Тела паломников и священников притащили и сложили в кучу у подножия статуи, изобразив из их тел восьмиконечный знак. Тела охватывает ослепляющее голубое пламя, линзы шлема Дарраго едва справляются с его яркостью. В центре круга, окруженные мертвецами и огнем, виднеются пять коленопреклоненных фигур, облаченных в малиновые отделанные серебром доспехи. Они что-то беззвучно поют. Те самые слова, что он улавливал в шепоте.

— Еретики!

Пятеро Несущих Слово прекращают пение и встают. Оставляя дымный след, они одновременно оборачиваются, их доспехи вздуваются, а пластины смещаются, не выдерживая напор пробивающихся сквозь керамит костей. Они превращаются в рога, когти и острые шипы, а их глазные линзы светятся огненно-красным огнем.

— Отродияы варпа! — рычит Викторно.

Дарраго и его братья без колебаний открывают огонь по одержимым Несущим Слово, но снаряды, достигая ритуального круга, вспыхивают и сгорают в языках голубого пламени.

Ближайший из предателей смеется двумя, асинхронными голосами.

— Приветствую вас, ангелы, — говорит он. — Вы пришли, чтобы сделать подношение?

Со скрипом керамита о металл, он поворачивает голову и смотрит на Санктуса. Пять встроенных в его шлем линз мерцают огнем.

— Какое прекрасное подношение, — продолжает он. — Этот надломленный ангел, кровь которого кипит от жажды насилия.

Санктус рычит в ответ. Его когти охватывает энергия, и он делает шаг вперед.

— Подожди, — останавливает его Дарраго, потому что догадывается, что произойдет, если Санктус попытается пересечь горящий круг. — Адиччио!

— Я покажу вам насилие, — рявкает Санктус. — Я пущу вам кровь.

Несущий Слово снова смеется, и его братья вторят ему.

— Отлично, — говорит он. — Как и предсказал Благословенный.

Снова скрипит керамит, и, выпуская клубящиеся облака дыма, из спин предателей, отбрасывая длинные тени в свете колдовского огня, вырастают кожистые крылья.

— Какой позор, — произносит Несущий Слово, и его горящие глаза мерцают. — Называть себя ангелами, и не ведать, каково это — летать на собственных крыльях.

Его следующие слова представляют собой разносимую эхом цепочку слогов, от которых Дарраго на мгновение слепнет, а уши наполняет звон. Несущие Слово расправляют крылья и поднимаются в воздух, а круг колдовского огня резко расширяется. Дарраго и его братья бросаются к Санктусу, чтобы, принимая на себя основной удар колдовского огня, закрыть его своими бронированными телами. Огонь окутывает знамя, и вышитые золотыми нитями отметки былых славных дел начинают тлеть. Дарраго чувствует жар, как будто на нем вообще нет доспехов. Огонь обжигает его кожу, глаза и горло, когда он пытается сделать вдох.

Превозмогая слепоту и боль, ему удается слегка приподнять штурмовой болтер и выстрелить в Несущего Слово, который приближается, чтобы убить его. У этого вообще нет глазных линз. Его лицевой щиток принял форму, напоминающую не что иное, как зубастую пасть. Части брони предателя смещаются, чтобы отразить удары взрывных болтов. А через мгновение он тяжело приземляется, пытаясь повергнуть Дарраго на колени. Его зазубренные когти пробивают плечо и грудь Дарраго. Боль обжигающим пламенем распространяется по нервам Дарраго, ослепляя его. Он не может кричать, потому что пробивший грудь коготь не позволяет дышать, но Дарраго не падает, потому что обязан выстоять. Он создан, чтобы превозмогать и держать удар. Несмотря на кровотечение, боль и лишенные воздуха легкие, он сопротивляется, в упор расстреливая Несущего Слово из штурмового болтера.

Предатель шатается, его когти выскальзывают из Дарраго. Это в два раза больнее. Системы брони Дарраго ревут предупреждениями. Несущий Слово взмахивает крыльями, чтобы восстановить равновесие, но Дарраго не позволяет ему снова взлететь. Он пробивает одно из крыльев предателя древком штандарта и прижимает его к земле. Несущий Слово брыкается и пытается высвободиться, крыло рвется и начинает менять форму, но на этот раз он недостаточно быстр. Дарраго посылает оставшийся боезапас магазина штурмболтера в голову и грудь предателя. Керамит не выдерживает и трескается, а кости разбиваются в труху, и еретик, скрежеща броней, с грохотом падает, заливая пол черной кровью.

Дарраго высвобождает знамя и оборачивается, чтобы увидеть, как его братья яростно сражаются, чтобы не дать Несущим Слово схватить Санктуса. Силовой кулак Эбеллиуса разбивает застывший в ухмылке шлем одного из предателей. Маклус поджег другого Несущего Слово, но тот устоял на ногах, продолжая сражаться, даже будучи объятым пламенем. Викторно используя свой штормовой щит, смог оттолкнуть предателя с пятью светящимися глазами.

— Каждая пролитая здесь капля крови — это просто еще одно подношение, — изрек Несущий Слово. — Обряд уже в процессе!

Он рукой отклоняет удар молота Викторно, делая невозможное. Это выводит Викторно из равновесия, ослабляя его защиту. Затем Несущий Слово наносит удар другой когтистой рукой, разбивая лицевой щиток Викторно и заливая мраморный пол его кровью. Сержант шатается и бормочет старое ваалское проклятие. Болтер Дарраго пуст, поэтому он бросается в атаку, но полученные от когтей и колдовского огня раны замедляют его.

Из-за этого Санктус добирается до предателя первым.

Используя весь свой вес, Санктус сбивает Несущего Слово, вонзая молниевые когти в грудь предателя.

— Отлично, — говорит Несущий Слово. — Какая идеальная жестокость.

Он отступает назад и вырывается из когтей Санктуса, оставив завихрения из черной крови и дыма. Затем предатель атакует в ответ. Один удар попадает в лицо Санктуса, местами обнажая кость. Другой рассекает его нагрудник, сбивая на колени.

— Нет! — кричит Дарраго.

Шлем Несущего Слово наклоняется к Санктусу, и оскверненный керамит раскалывается, создавая подобие улыбки.

— Кровь, — произносит он, — для Благословенных.

В этот момент раздается рев, и скалящийся шлем Несущего Слово пробивает вылетевшее из-за спины Дарраго копье яркого света. Несущий Слово отшатывается и отпускает Санктуса, его лицевая пластина после колоссального повреждения пытается восстановить форму. Дарраго оглядывается и видит капитана Донато, который, не мешкая, бросается в бой. За ним следуют оставшиеся члены его отряда: Фаэлло и два брата-щитника, Иваро и Лурани.

— Нет, — рычит Донато. — Единственная пролитая здесь кровь будет твоей.

2

ОРУЖИЕ

Багровая Слеза, наши дни…

Ларракус Донато никогда не давал себе передышки даже в минуты покоя, поэтому, когда его не призывали на очередную войну, он тренировался. Он предпочитал делать это без терминаторской брони, силового кулака и штурмболтера. Вместо этого он облачался в грубую тренировочную робу, которую обычно носили претенденты. Это позволяло ему отдохнуть от веса доспехов, но в его выборе была и другая причина.

Донато считал, что очень важно не забывать, кем вы были до вознесения.

Поэтому Донато любил потренироваться в одиночестве на нижних палубах «Багровой Слезы», под ярким светом люменов, который напоминал ему о жарком солнце покинутого дома и прогревал деревянные доски под ногами. Для тренировок он выбирал простой меч с коротким лезвием, который отлил собственными руками. Боевые сервиторы превосходят его численностью три к одному. Они вооружены зазубренными клинками и настроены проливать кровь, ведь от легкого боя нет проку. Донато уворачивается от бешенной атаки первого и использует собственную инерцию на то, чтобы отрубить руку второго сервитора до самого плеча. Его последующий удар заставляет сервитора покачнуться, потоки масла забрызгивают пол тренировочного зала.

Сердце Донато спокойно билось в груди. Его разум был ясен, а ярость дремала глубоко внутри. Эта тренировка была для него тем же самым, что живопись или поэзия для его братьев. Здесь тоже было место для творчества, стремления к достижению мастерства в технике и безупречности исполнения выпадов и ударов. Третий сервитор бросается на него, размахивая своими тяжелыми аугментированными конечностями. Донато уклоняется от удара и пронзает мечом нервный центр сервитора. Он какое-то время дергается в спазмах и валится на пол. Когда тренировочный бой близок к завершению, открываются тяжелые двери, и в зал входит бронированная фигура: один из братьев, с которым Донато не особо желает разговаривать. Его вид не вызывает прилив радости. Брат молча ждет за пределами тренировочного круга. У битвы нет другого финала, кроме как победы, поэтому Донато быстро приканчивает оставшихся сервиторов. Последнему, прежде чем упасть, удается порезать его руку своим зазубренным мечом.

— Черт, — произносит Донато, зажимая рану рукой.

Рана не смертельная. Донато едва находит порез, ое которого уж точно не останется даже шрама, но его сердечный ритм повышается. Он ощущает, как просыпается ярость. В какой-то степени это из-за пореза — даже несколько капель его собственной крови может стать причиной падения в проклятие, которое несет каждый из них. Но Донато научился игнорировать его зов. Истинная причина его раздражения в осознании того, что он мог завершить тренировку без травм, но появление его молчаливого, бдительного брата лишило его концентрации.

— Я хотел бы поговорить с тобой, брат-капитан, — произносит вновь прибывший брат.

— Тогда говори, — отзывается Донато, пересекая зал и беря тряпку, чтобы стереть масло с тренировочного меча. Обычно приходят сервы, которые очищают арену, но в этот раз их не видно. Вопросы, которые хочет задать его брат, дозволено слышать только членам Ордена. — Предупреждаю, если ты хочешь спросить о Луминате, боюсь, мне больше нечего добавить, — добавляет Донато. — Я уже передал отчет и говорил с лордом-командующим Данте.

Брат подходит ближе. Если упоминание имени Данте и производит на него впечатление, он этого никак не показывает. Его лицо обычно никогда не отображает эмоции.

— Я прочитал твой отчет, — произносит он. — Там описано многое, но не всё.

Донато видит свое отражение на лезвии тренировочного меча. Шрамы, которые он заработал на Луминате, уже практически исчезли, как и нанесенная сервитором царапина.

— Тогда что ты хочешь услышать? — спрашивает он.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне об Адиччио Санктусе, — отвечает брат.

Донато чувствует, как снова нарастает ярость. Прежде чем снова заговорить, он ждет, пока кровь успокоится, потому что должен сохранять хладнокровие в беседе с братом.

— Ты хочешь послушать о Санктусе, — повторяет он. — Я скажу тебе так: он многое сделал во имя нашего отца, Трона и Императора. Когда мы бились у подножия священной статуи, я видел, как он спас жизнь Викторно. Именно он сразил орочьего тирана на Калатаре. Он в одиночку выступил против орды тиранидов, что позволило Астра Милитарум перегруппироваться и одержать победу. Спасая смертных, он придавал им сил.

— Я знаю об этом, — произносит брат. — Я здесь не ради историй о его славных подвигах.

Донато качает головой. — Не сомневаюсь, — холодно произносит он.

Его брат словно не замечает этого тона, хотя он явно не ускользнул от него.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что на самом деле произошло в «Сангвис Глории», — отвечает брат. — Я хочу знать, что стало с Адиччио Санктусом.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

Донато видит, как Маклус окатывает огнем тела убиенных и они горят. На этот раз в золотистых языках пламени преоблажает красный, а не неестественно синий. Его шлем фильтрует дым, но не устраняет, присущий погребальным кострам, запах. Донато прослушивает последние инструкции, которые получил после телепортации.

— Подкрепления не будет. Те силы, что остались на поверхности, будут заняты очисткой города паломников от предателей и культистов. Основная задача ложится на твоих Архангелов, брат. Если святыню нельзя спасти, то она должна быть уничтожена, а вместе с ней и наши враги.

— Они хотели захватить Санктуса.

Донато поворачивается на звук голоса. Доспехи Дарраго расколоты, побиты и забрызганы черной кровью. Дыхание ветерана сопровождает хрип, видимо, пробито легкое. Он снял шлем и закрепил его на поясе, обнажив покрытое старыми и свежими шрамами лицо с выжженным клеймом в виде аквилы. Его взгляд, как всегда, задумчив. Дарраго — воин, как и все они, но со временем он стал душой и совестью Архангелов, включая Донато.

— Почему именно Санктус? — спрашивает Донато.

Дарраго указывает кивком головы. — Тот, что с золотыми глазами, назвал его совершенным, — произносит он. — Совершенным воплощением жестокости.

Эти слова наводят Донато на размышления. Он припоминает Калатар и все битвы до него, и не может не согласиться с этим изречением.

— Мы не позволим им забрать его, — произносит Донато. — Я не собираюсь терять еще одного брата.

Дарраго качает головой. Теперь в его глазах угадывается печаль.

— Согласен, — говорит он.

— Присматривай за ним, Танеод, — просит Донато. — Как мы и договаривались.

— Так и сделаю, — кивает Дарраго. — Предатель говорил что-то еще. Он назвал Санктуса последней жертвой для Благословенных.

— Благословенных, — рычит Донато, понимая насмешку, скрытую в этом слове.

— Так себя называет Тур Залак, — продолжает он. — Он считает себя просветителем, носителем истины. Но он не более чем очередной еретик. Бешеный пёс, служащий ложным богам. Смерть давно заждалась его.

— Мы устроим ему встречу с нею, — произносит Дарраго. — За наших павших товарищей.

Донато кладет руку на плечо брата.

— За всех заблудших, — говорит он, потому что хочет, чтобы Залак ответил и за тех, кого сбил с истинного пути, а не только Артемио, Алфео и Витали. Он хочет убить Тура Залака за то, что он сделал на Пердиции. Покарать за культ масок и за узловатый шрам на груди, который оставил ему Залак и который до сих пор болит, хотя и не должен. Он хочет убить Залака за все его грехи, от Великой Ереси до сегодняшнего дня, но больше всего, чтобы смыть пятно позора. На Пердиции Донато потерпел неудачу, но больше он этого не допустит. Только не здесь, не под взором отца.

— Выдвигаемся! — командует он. — Покончим с этим.

Багровая Слеза, наши дни…

Донато предпочитает продолжить беседу не в тренировочном зале, а в своих покоях. Как и подобает его рангу, комната довольно просторная. Вдоль стен виднеются стойки с оружием. Там закреплены мечи и копья, топоры и ножи. Донато подходит к свободной ячейке и вкладывает туда тренировочный меч.

— Все это оружие сделано твоими руками? — спрашивает брат.

— Да, — отвечает Донато.

Это еще одно занятие, которое успокаивает его жажду. Еще одно ремесло, требующее мастерства и безупречного исполнения. Он никогда не использовал их в бою, только на тренировках, которые позволяют обрести покой.

— А эти сломанные, — говорит брат. — Ты хранишь и их.

Донато поворачивается и смотрит на другую стену. Каждое висящее там оружие повреждено. Клинки сломались, затупились или треснули.

— Это пробные образцы, — отвечает Донато. Он подходит к стойке и касается одного из обломанных мечей. — Этот я закалил в недостаточно жарком пламени. Он перемещает руку к следующему. Топор, чье изогнутое лезвие треснуло. — Этот слишком рано был опущен в воду, что сделало его слабым.

Донато кладет руку на последний меч. Клинок длинный и красивый, но он частично обломан. Это случилось на тренировке. Он помнит, как разлетевшиеся осколки порезали его.

— У этого оказался какой-то дефект в самой стали, — говорит он. — Ему ничего не оставалось, кроме как сломаться. — Он убирает руку. — Выбросить их — значит забыть полученные уроки, — произносит Донато. — А я не имею привычки повторять одни и те же неудачи.

— Это касается и твоих врагов.

Донато смотрит на брата. — Ты говоришь о Тур Залаке? — уточняет он.

— Ты уже сталкивался с ним раньше, — отвечает брат.

Донато кивает. Он ощущает легкую вибрацию пола. Она передается оружейным стойкам, и клинки начинают постукивать по стене. Они словно исполняют едва слышную песню.

— На Пердиции, — произносит он. — Пятьдесят лет назад.

— Тебя послали убить его и спасти мир от проклятия.

— Да.

— Пердицию ты спас, но тебе не удалось убить Залака.

Рука Донато касается груди. Это происходит неосознанно. Как вредная привычка. Старый шрам зудит, как будто все еще заживает. Так происходит каждый раз, когда он думает о Пердиции.

— Я сошелся с ним один на один, — произносит Донато. — В месте, которое было свято для народа Пердиции, но Залак и его приспешники осквернили его во имя своих ложных богов.

— Храм Императора, — говорит брат.

Донато снова кивает, погружаясь в воспоминания. Храм представлял собой дымящиеся руины, покрытые блестящим расплавленным серебром. Каждая поверхность стала напоминать искореженное зеркало.

— Он уже практически был у меня в руках, — говорит Донато. — Я сломал ему ногу и руку. Выбил его посох. Он только и делал, что отползал от меня.

— А потом?

Донато хмурится. — Я мог бы выстрелить в него и прикончить на месте, — говорит он. — Но вместо этого я желал чтобы он подольше страдал. Я хотел сломать его, как он поступил с Пердицией и ее народом. — Он качает головой. — Я пал жертвой собственного высокомерия и гордости. Я думал, что он уже побежден, и ослабил бдительность, и он атаковал меня.

Старый шрам снова зудит. Рана оказалась глубокой. Залак ударил Донато в самое сердце и сбежал, оставив его истекать кровью на зеркальном полу оскверненного храма. Даже в момент, когда он был близок к смерти, запах крови чуть не пробудил проклятие.

— А в храме Лумината? — спрашивает брат. — Гордыня снова ослепила тебя?

— Почему ты так думаешь? — холодно спрашивает Донато.

Брат слегка наклоняет голову. Впервые за долгое время Донато чувствует, каково это быть добычей.

— Из-за неудачи другого рода, — отвечает брат.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

В углу дисплея есть индикатор, отслеживающий активность варпа. Он активировался с тех пор, как они вошли в храм. Чем ближе они подходят к вершине, тем выше показания. Становится темнее. Буря, которую призвал Залак, усиливается. Пока он поднимается по мраморным ступеням, ведя за собой братьев, Донато чувствует, как что-то давит на его разум. Засевшие наверху культисты обрушивают на них огонь. Пули звенят по его броне, словно дождь из стали.

По боковым стенам стекает кровь. Она образует лужи на ступенях, пока не покрывает их полностью. Особый медный запах окружает, будоражит его. Это воздействует на проклятие в его собственной крови сильнее, чем когда-либо, но он продолжает подниматься по крутым ступеням. Чтобы игнорировать песнь проклятия от Донато требуется вся сила воли. Он думает о тренировках, о выверенных, контролируемых движениях и это успокаивает ритм его сердец.

Он вспоминает сообщение.

«Основная задача ложится на Архангелов, брат».

— Архангелы! — рычит он. — Не поддавайтесь!

Они отвечают ему. Некоторые по воксу, некоторые вслух. Их голоса дрожат от напряжения, вызванного борьбой с собственным проклятием. Донато едва узнает один из голосов. Тот, который звучит почти как рык дикого зверя.

Санктус.

Его доспехи почернели от воздействия пламени. Некоторые попадания оставили трещины в его броне, и оттуда вьются струйки дыма. Он рычит, обнажая клыки.

Архангелы достигают вершины мраморной лестницы и атакуют сектантов. Установленные ими орудия отброшены в сторону. Болтерный огонь разгоняет полумрак. Но здесь не одни лишь сектанты. С ними вышедшие из бури существа: огромные, освежеванные гончие с пастями, полными острых клыков. Они воют на терминаторов, добавляя к общему шуму еще одну ужасную, атональную песню. Одна из гончих прыгает к нему, и он стреляет в нее из комби-мельты. Обжигающе-белый луч на миг разгоняет тьму. Он пробивает тело демона и распыляет его до того, как тот успевает приблизиться. Оставшийся пепел осыпает его доспехи, а потом тоже исчезнет.

— Вперед! — кричит Донато.

И Архангелы подчиняются. Донато видит яркие вспышки выстрелов и слышит рев тяжелого огнемета Маклуса.

Фаэлло тщательно выбирает цели, не теряя впустую ни единого патрона.

Иваро и Лурани пробиваются, сомкнув штормовые щиты.

Викторно разносит череп ободранной гончей.

Эбеллиус ревет одновременно от гнева и радости и отгоняет подкрадывающегося к Маклусу зверя.

Дарраго крепко держит штандарт роты — единственное золото во тьме.

Движения Санктуса быстры, что, кажется, нереально для терминаторской брони. Такая скорость исходит от ангельской крови, от песни, которую они вынуждены игнорировать не одно десятилетие. Благодаря вспышкам болтерного огня, Донато видит, как Санктус разрывает культистов одними лишь когтями. Видит, как он втаптывает их в мрамор и по полу растекаются свежие лужи крови. Когда бой утихает, Санктус с грохотом падает на колени. Он выпустил когти, чтобы не упасть. Они оставляют в каменной стене глубокие борозды.

Когда последний культист умирает, а оставшиеся гончие с воем отправляются обратно в варп, Донато идет в его сторону.

— Брат, — окликает он. — Ты в состоянии стоять?

Санктус поднимает голову. Слюна капает на пол, когда он, пытаясь ответить, открывает рот.

— Ты слышишь это, брат-капитан? — бормочет он.

Донато слышит много различных звуков: гул брони и силового оружия, гром собственного сердца и этот проклятый вездесущий шёпот, а также зов проклятия. Прежде чем он успевает что-либо сказать, Санктус поворачивает голову и искоса смотрит на него.

— Он наблюдает за нами, — говорит он дрожащим голосом. — Наш отец смотрит и зовет нас.

Донато служил немало лет, он видел, слышал и пережил неописуемо ужасные вещи, но в этот момент чувствует, как глубоко вонзаются когти беспокойства. Он помнит, что давным-давно слышал подобные слова. Тогда был другой мир и от другого брата.

Он помнит, что ему тогда пришлось сделать.

— Наш отец? — переспрашивает он. — Ты слышишь зов нашего отца?

Санктус моргает. Он отводит взгляд и смотрит вниз, на мраморный пол и месиво, оставшееся от их врагов.

— Я упал, — хмыкает он, и его голос становится более узнаваем. — Как это произошло?

Донато убирает палец со спускового крючка болтера. Он прикрепляет его к фиксатору на доспехах и протягивает руку.

— Еще нет, — говорит он и поднимает Санктуса на ноги, а недосказанный конец фразы эхом отдается в его голове.

Еще нет.

Багровая Слеза, наши дни…

— Смог бы ты убить его в тот момент? — Вопрос прерывает рассказ Донато. Повисает давящая тишина. — Смог бы ты принять такой выбор?

Донато смотрит на брата и задается вопросом, связан ли вопрос с тем, что произошло в храме, или спросить об этом требует собственный долг брата.

— Мне не пришлось проверять это на практике, — произносит Донато.

— Это не ответ.

Донато вспоминает свои тренировки, чтобы успокоить сердцебиение и сдержать гнев.

— Если воин не сможет совладать с проклятием и поблизости не окажется ни одного капеллана, устранение падшего ложится на старшего офицера. Я выполнил бы свой долг.

Брат снова слегка наклоняет голову. — Это все еще не ответ, брат-капитан.

Донато размышляет над тем событием в храме и словами Санктуса.

«Наш отец смотрит».

Он вспоминает крики, переходящие в рев, когда Ангел становится диким зверем.

— Да, — уверенно отвечает Донато. — Я смог бы сделать такой выбор. Если иного выбора не осталось, я смог бы убить его. Когда воин теряет свою душу, смерть — это милость.

— Милосердие, — произносит брат. — Для них или для нас?

Дикий рев снова эхом отдается в голове Донато.

— Оба варианта верны, — произносит он.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

Подъем приводит Архангелов в следующую келью. Она создана для привилегированных и могущественных людей. Тела причисленных к лику святых встроены в стены, потолки и в возвышающиеся спиральные колонны. Их кости покрыты золотым напылением и усыпаны драгоценными камнями. На их поверхности лазером выгравированы молитвы и лозунги. Над ними, выполняя заложенные команды, все еще лениво кружат херувимы, посыпая пришедших сделанными в виде перьев шелковыми лоскутками. Но здесь не только останки некогда богатых и влиятельных мертвецов. Это место очередной бойни, еще одного обряда, но на этот раз в жертву были принесены не паломники и даже не священники.

Он видит тела ангелов.

— Хранители чаши, — выдыхает Дарраго.

Ветеран опускается на колени, чтобы осмотреть одного из убитых. Тело изувечено и изломано. Керамит покрывает множество трещин, а пласталь искривлена и деформирована, словно побывала в адском пламени. От лица воина почти ничего не осталось, чтобы опознать его, но есть и другие отличительные особенности. Наруч Кровавого Ангела повязан платком из белого шелка, с вышитым изображением золотой чаши. Дарраго когда-то очень давно сам носил такой же.

Но это не единственная отличительная черта хранителей чаши.

На горле того, кто когда-то был одним из их братьев, видны следы от зубов.

— Что-то или кто-то пило их кровь, — рычит Донато.

Дарраго выпрямляется.

— Мы уже видели это раньше, — говорит он.

Маленькие перышки оседают на доспехи Донато, когда они касаются его брони, он отчетливо слышит звук, похожий на шепот.

— Мы уже видели это раньше, — вторит шепот.

Эти слова словно обволакивают их. Они отражаются от каждого падающего лоскутка шелка и словно исходят из каждого застывшего и покрытого золотом рта. Слова гармонично перекликаются, образуя подобие хора. Донато подчиняется инстинкту: он поднимает комби-болтер и направляет его, хотя и не видит цели. На дисплее шлема не отражается никаких угроз.

— Покажи себя! — выкрикивает он.

— Себя?

Он чувствует, как начинает кружиться голова, и как из носа идет кровь.

— Я лучше покажу тебе себя самого, — произносит шепот.

Стены вокруг Донато начинают течь, как смоченная водой краска, и исчезать. На их месте вырастают шпили, арки и панели из витражного стекла. Они вздымаются и окружают его. Рука Донато тянется к груди, к вновь ноющему старому шраму. Воющий ветер приносит с собой запах костра.

Пердиция.

Это всегда Пердиция.

Окружающие его братья сражаются с последователями Залака. Он наблюдает столкновение ярко-красного и темно-красного. Донато видит сражающихся бок о бок Эбеллиуса и Маклуса. Один крушит, другой – испепеляет врагов. Он замечает гордо стоящего Дарраго, втыкающего древко знамени и видит, как полощется знамя на ветру. Его взгляд находит Викторно, ведущего бойцов в атаку. Он видит Фаэлло, точным выстрелом сбивающего одного из Несущих Слово, укрывшихся за щитами Лурани и Иваро. Он видит Санктуса и блеск его когтей, когда тот убивает очередного предателя.

Последним Донато замечает Тур Залака, стоящего в начале зала с разведенными в стороны руками. Тьма, как дым, клубится вокруг него. Он усмехается, показывая острые зубы.

Донато рычит и бросается вперед. Его сабатоны оставляют трещины в полу, и он начинает прогибаться. Мир переворачивается, и Донато теряет Залака из виду. Пол проваливается, окружающие его братья кричат, и все они падают в кромешную тьму, пока Донато не теряет их из виду.

Он приземляется, врезаясь в землю, как комета. Кругом осколки мрамора. Упав с такой высоты, он должен был еще сильнее разбить его, но это не так. Падающая сверху пыль присыпает терминаторский доспех и приносит с собой шепот. Пердиции больше нет, как и Храма Императора. Он снова в святилище «Сангвис Глории», старая рана на груди болит так сильно, что едва не ослепляет его. Донато касается ее рукой и замечает, что она кровоточит. Его броня расколота, как тогда на Пердиции после удара клинка предателя.

— Ты глупец, Ангел.

Донато узнает голос, потому что уже слышал его раньше. Он знает кому тот принадлежит. Каждое произнесенное слово отделено и тщательно выговорено.

Голос принадлежит предателю.

Среди оседающей пыли стоит Тур Залак. Она, как лёд, блестит на его искажённой, потрепанной в боях броне. Смотря в лицо Темного Апостола, Донато ощущает растущий гнев. Если не считать заостренных зубов, Залак выглядит почти так же, как и до того, как предал братьев. Его глаза обведены угольно-черным, под ними вытатуированы золотые сигилы.

Он не похож на монстра, которым является.

— Сегодня я убью тебя, — уверенно произносит Донато. — Здесь, как и на Пердиции, ты потерпишь неудачу.

Залак улыбается. — Можешь считать, что на Пердиции меня постигла неудача, — говорит он. — Но это не так. Если бы тогда я завершил обряд, то награда, в отличие от того, что мне даруют в обмен на все это, была бы незначительной. За «Сангвис Глорию» и чашу, за кровь истинных ангелов…

Донато пытается встать. Он намерен убить Залака, разорвать его, как должен был сделать на Пердиции. Движение заставляет его раны кровоточить. Кровью пятнает мрамор и его броню. Она подпитывает носимое проклятие.

— Довольно, — произносит Залак.

Еще одна фигура выходит из темноты и встает рядом с Темным Апостолом. Он видит женщину, носящую рваную одежду с нанесенными остроконечными знаками. Она такая худая, что, кажется, будто перед ним ходячий обтянутый кожей скелет. Она стоит так близко к Залаку, что напоминает его вторую тень. Ее глаза смотрят на Донато из-под спутанных прядей светлых волос.

— А теперь слушай, — шепчет она. Слова, словно вырезанные из шелка перья, касаются его брони. Едва слышный голос сковывает конечности Донато и он неподвижно замирает. Псайкер хихикает, и Донато видит специально заостренные окровавленные зубы.

— Ты! — рычит он. — Ты пила кровь моих братьев!

Донато борется с оцепенением, которое наложил псайкер. Его конечности горят, а доспехи скрипят от напряжения.

Залак только улыбается. — Висия не делала этого, — говорит он. — Они сделали это друг с другом после того, как полакомились ополченцами и жрецами.

— Ложь! — выплевывает Донато, напрягая все силы до такой степени, что у него затуманивается зрение. Даже его бионический глаз начинает сбоить.

— Жаль, ты не видел это, Ларракус, — говорит Залак, как будто они старые друзья и у него есть право называть Донато по имени. — Вы, Кровавые Ангелы, считаете себя совершенными, но я могу смело утверждать, что вы никогда не станете таковыми, пока не перестанете бороться с тем, что делает вас всесильными.

— Ложь! — снова произносит Донато, пытаясь восстановить нормальное зрение.

Залак вздыхает. — Покажи ему, — говорит он псайкеру, которую назвал Висией.

В тот же миг налетают резко сменяющие друг друга видения. Донато ощущает запах крови и ее вкус, как будто лично впился зубами в жертву. Его челюсть сжимается, зубы стучат друг о друга.

— Видишь, — говорит Залак, и видения исчезают, а вместе с ними и вкус крови. — Совершенство, как я и сказал.

Донато трясет головой. Видения казались реальными и правдивыми. Но он видел достаточно, чтобы понимать, что это не невозможно.

Но все же он отказывается сдаваться.

— Освободи меня, — говорит он псайкеру. — Сделай это сейчас, и я окажу тебе милость — твоя смерть будет быстрой.

Псайкер отступает за спину Залака, ее костлявые тонкие руки обхватывают его наручи. Она шипит на Донато, и давление усиливается.

— Милосердие, — равнодушно произносит Залак. — Что-то такое ты говорил мне на Пердиции, когда считал, что уже победил меня. — Он склоняет голову. — Ты сказал, что смерть — это милость, которую я не заслужил.

Залак достает из-за пояса кинжал. Его зазубренное лезвие искривлено, как будто его создали не в кузнице. Блестящее лезвие черно, как космическая пустота. Он начинает постукивать им по своей ладони. Донато узнает его — это тот самый кинжал, который Залак вонзил в его сердце. Донато пытается закричать, но осознает, что сейчас не может даже этого. Псайкер лишила его голоса.

Она снова хихикает, словно читает его мысли.

— Но смерть — это не милость, — говорит Залак. — Смерть — это средство достижения цели. Это плата. — Залак перестает постукивать по ладони. — Ты считаешь меня порочным, — говорит он. — Монстром. — Он улыбается. — Возможно, ты прав. Я, несомненно, творил чудовищные вещи. Но, зная, что получу взамен, я делал это с радостью. Я посвятил свои чудовищные поступки богам, и они любят меня за это. Но ты, Ларракус Донато. Ты и твои братья. Вы скрываете свою истинную сущность. Вы боретесь с нею. Вы называете себя Кровавыми Ангелами и облачаетесь в золотое и красное. Но это лишь до тех пор, пока вы не перестаете притворяться теми, кем вы не являетесь. Вот почему вы думаете, что смерть — это милость. Потому что ты скорее умрешь, чем примешь правду…

Улыбка Залака становится шире. — Что вы настоящие монстры.

Он отступает назад, и тонкие руки псайкера что-то рисуют в воздухе. На этот раз зрение Донато приобретает былую четкость, и он видит своих Архангелов. Он видит, как Эбеллиус поворачивается к Маклусу и разбивает его шлем и лицо под ним. Двоих объяло пламя, но они продолжают рвать друг друга. Он видит, как Фаэлло стреляет в Дарраго, но Викторно сбивает его с ног, прежде чем болт достигает цели, и, в свою очередь, убивает его. Лурани и Иваро разрывают друг друга на части, как дикие звери. Он узнает Санктуса по блеску его когтей, когда тот перерезает горло Фаэлло, прежде чем упасть на колени. Затем Санктус смотрит прямо на Донато и говорит. — Он зовет нас.

Залак подходит к Санктусу. Тот даже не реагирует. А Донато не может крикнуть, чтобы предупредить его.

— Я желал твоей крови, Ларракус. Хотел всадить тебе нож под взором Ангела. Я считал, что ты будешь идеальной жертвой. Идеальная месть: кровь за кровь, за то, что ты ранил меня на Пердиции. Но я нашел лучший вариант.

Он отводит голову Санктуса назад, обнажая горло.

— Я выбрал Санктуса, — произносит он и перерезает ему горло кинжалом.

Донато ревет, несмотря на усилия псайкера. Он двигается, хотя едва дышит из-за давления. Донато вскакивает на ноги, с его губ стекает слюна, а из носа капает кровь. Вид потерянных братьев вызывает одинокую слезу, которая соскальзывает по его лицу. Затем он бросается на Залака. Донато желает убить его, полностью уничтожить. Удар не достигает цели, потому что Залак распадается и развеивается, как дым.

А вот псайкер — нет.

Висия снова шипит. Она вскидывает руки и набрасывается на Донато, проявляя неожиданную силу, но его уже не остановить. Он заставит ее замолчать. Псайкер протягивает к нему свои конечности и телекинетический удар проминает боевой доспех, но Донато удается поднять комби-мельту и выстрелить.

Луч ударяет прямо в грудь псайкера и распыляет ее. За микросекунды до того, как она осознает, что мертва, псайкер шепчет последние слова.

— Выбор пал на Санктуса, — произносит она, и тьма отступает, а Донато снова оказывается в зале с прославленными мертвецами. Он находится среди Архангелов, которые так же неподвижны.

— Братья, — произносит он, и его голос вызывает эхо.

Мгновение ни один из них даже не шелохнется, и сердце Донато щемит от боли, как в момент столкновения с псайкером, но вот они начинают шевелиться, сбрасывая оцепенение, и Донато понимает, что видение был ложью. Лицевой щиток Маклуса цел. Эбеллиус не объят пламенем. Дарраго не пал, а Фаэлло не стрелял в Викторно. Лурани и Иваро не разорвали друг друга на части, а Санктус не обратил свои когти против братьев и его горло не перерезано. Они не поддались проклятию.

Еще нет.

Багровая Слеза, наши дни…

— Как ты думаешь, почему Залак считал, что Санктус будет идеальной жертвой?

— Не стоит и пытаться понять такого безумца, как Залак, — отвечает Донато. — Нет никакой логики в поступках еретиков.

— Я не прошу понять его. Я предлагаю порассуждать, брат-капитан. Сделать выводы из собственных наблюдений. — Произносит брат, слегка наклоняя голову. — Я знаю, что ты знаменит тем, что можешь предвидеть разные варианты развития событий, их возможный исход и путь, ведущий к тому или иному концу. Так скажи мне, что ты видел. Озвучь свои предположения.

Донато чувствует, что это очередная проверка, и понимает, что слова брата только что обезоружили его. Он практически слышит стук падающего меча и медленно выдыхает.

— Я полагаю, что Залак верил, что Санктус был ближе всех к тому, чтобы сломаться, — произносит он. — Обряд и вид святилища сильнее всего повлиляли на него. Он был ближе всех к тому, чтобы поддаться генетическому недостатку.

— И он был прав?

Теперь Донато чувствовал себя так, словно к его горлу поднесли острие меча.

— Я уже говорил раньше, если бы так и было, я бы с этим разобрался.

— Тогда почему, по-твоему, Залак показал тебе те образы? Почему он рассказал тебе о своих намерениях?

Вопрос на мгновение ставит Донато в тупик. Его брат умеет задавать вопросы.

— Он попытался сломить меня, — отвечает Донато. — Он надеялся лишить меня силы и воли, чтобы ему было легче убить меня.

— Он надеялся, что ты дрогнешь.

Донато спокойно смотрит на брата. — Мы не ведаем страха, и ты это знаешь. Не скажу, что не способен испытывать беспокойство, но я не чувствую страха.

Брат пожимает плечами. Едва уловимое движение. Он всегда демонстрирует расслабленность, до того момента, пока обстоятельства не потребуют явить свой праведный гнев.

— Хотелось бы уточнить, брат-капитан, — говорит он. — Тебя тревожит мысль о том, что существует вероятность поддаться проклятию?

— Это тревожит всех нас, — отвечает Донато. — В этом я абсолютно уверен.

Брат удивленно моргает. Донато не удивится, что, возможно, он делает это впервые с начала допроса.

— Но ты не считаешь, что сам мог поддаться этому, — произносит он. — Даже, когда увидел, как Архангелы один за другим поддавались нашему проклятию. Когда увидел, как они убивали друг друга, а выжившие были прирезаны врагами.

Сердце Донато трепещет при воспоминании об этом. — Да.

— Тогда тебя больше всего беспокоит мысль о том, что они могут пасть, и что ты будешь этому свидетелем?

Донато обдумывает то видение, вспоминает события, случившиеся на совсем другом мире, и с другим братом.

— Да, — снова соглашается он.

Брат кивает. — Крайне неприятная вещь, — говорит он. — И неважно, как часто ты с этим сталкиваешься.

Донато мгновение сомневается, стоит ли ответить со всей прямотой.

— Однако, как бы безобразно это ни выглядело, мы не смеем пройти мимо подобного. Такой поступок будет еще большим провалом, чем падение в наше проклятие. — Он ответил, как думает и снова обрел отрешенный вид.

— Вернемся к предположениям.

— Я не стану отворачиваться, — произносит Донато. — Ни от этого, ни от чего-либо еще.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

— Образы, которые тебе показали. Это было на Пердиции?

Фаэлло практически шепчет, хотя и использует для разговора с Донато закрытый вокс-канал. Они шагают бок о бок. Коридор разбавляют арочные окна, через которые Донато может видеть ярящуюся снаружи бурю и частые вспышки молний. Дождевая вода бежит по витражам, словно слезы, но, вопреки законам гравитации, они текут вверх.

Донато кивает. — Это всегда Пердиция.

Они уже говорили об этом раньше. С тех событий Донато редко позволял себе сон. А в тех редких случаях, когда он ненадолго засыпал, его всегда преследовали образы с Пердиции.

— Я тоже кое-что видел, — говорит Фаэлло. — Хотя мои видения были несколько иными. Залак показал мне, как ты умер прежде, чем я смог добраться до тебя.

Фаэлло был тем, кто нашел полумертвого Донато в Храме Императора и организовал телепортацию, чем спас ему жизнь. Вот почему Донато рассказал ему, а не Дарраго о своих снах.

— Я убью его, — говорит Донато. — Что должен был сделать еще тогда. Он заплатит за все, за Пердицию и все, что сделал.

— Могу я говорить откровенно, брат-капитан? — спрашивает Фаэлло.

Донато смотрит на него, зная, что следующие слова Фаэлло воспламенят его гнев, независимо от того, предполагал ли он такую реакцию. Фаэлло тоже это знает, поэтому он должен выслушать его.

— Я только за, — отвечает он.

Фаэлло кивает. — Я видел, как ты совершал великие подвиги, — говорит он. — Как брал на себя командование целой армией и с легкостью управлял ротой при очередном штурме. Я видел, как ты возглавлял абордажи и орбитальные высадки, переломив ход десятков боев. Ты всегда мог охватить битву целиком, даже будучи в гуще сражения. Ты всегда видишь события шире: битву целиком, а не только ее отдельные составные части.

— Ты хотел говорить прямо, Радст, так не тяни, переходи к сути.

Лицо Фаэлло скрыто за безликим шлемом, но Донато отчетливо слышит беспокойство в его голосе.

— Я думаю, что в данном случае вы потеряли эту способность. Я думаю, что стремление убить Залака затуманило твой взор, что ты позволяешь жажде мести заглушить все прочие голоса.

Донато всегда приветствовал откровенность при общении с братьями, но это не значит, что слова Фаэлло не разжигают в нем гнев. Тем более что в глубине души он знает, что тот прав.

— Залак хочет заполучить Санктуса и использовать его для завершения своего обряда, — говорит Фаэлло. — Если он это сделает, мы проиграем. Святилище будет осквернено, а чаша потеряна. Сейчас мы потакаем замыслу врага и двигаемся, как фигуры на игровой доске.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает Донато. — Отступить? Оставить Санктуса в тылу? Ни то, ни другое не подходит, брат. И мы не можем ждать, когда Залак сам придет к нам. Его армии бесконечны, а мы — все, что осталось от лоялистов. Наш единственный вариант — идти вперед.

— Я знаю и не предлагаю отступить. Я просто говорю, что вижу.

— И ты думаешь, что я потерял прозорливость? — спрашивает Донато.

Фаэлло выдерживает паузу, как будто ему не хочется произносить следующие слова.

— А это не так, брат-капитан? — наконец, произносит Фаэлло.

Донато слышит дождь, гром и шепот. Старая рана в груди снова зудит. Красная линия на дисплее его шлема поднимается вверх. Он моргает и видит ухмыляющееся лицо Залака, как там, в Сердце. Он помнит, как оказался с ним лицом к лицу на Пердиции. Он так тщательно спланировал ту битву. Учел все варианты и особенности. Действовал рационально. Он приказал братьям эвакуировать гражданских и удерживать ключевые позиции. А сам отправился сражаться в другое место, потому что считал, что в состоянии самостоятельно победить Залака. Он думал, что это рациональное и правильное применение сил.

И он ошибся.

Донато делает долгий, медленный вдох.

— Пятьдесят лет прошло после Пердиции и моей неудачи. В тот день я оказался близоруким, высокомерным. Я уже не тот, кем был тогда, как и любой из нас.

— Это правда, — говорит Фаэлло. — Но не только ты потерпел тогда неудачу. Все, что мы делаем, мы делаем вместе. Такова суть братства.

Донато кивает. Он знает, что Фаэлло прав. В этом сила Адептус Астартес, но это не меняет того, что он чувствует, когда думает о Пердиции. Это не избавит его от жжения от оставшегося шрама.

— Я ценю твой совет, брат, — говорит Донато. — Но сегодняшний день закончится не так, как минувший. Я не допущу этого.

За окном виднеются облака. Они клубятся и видоизменяются, становясь похожими на ухмыляющиеся лица. Секунду спустя гремит гром, а стены храма содрогаются. Донато крепче сжимает оружие.

— На этот раз все будет по-другому, — говорит он. — На этот раз я не подведу.

Буря проникает внутрь святилища. Фиолетовые потрескивающие молнии ударяют о мрамор и тянутся к терминаторской броне Донато, пока они заходят на подъемную платформу, которая доставит их к Короне. Клубящиеся облака заполняют сводчатое пространство потолка. Гремит гром, и начинается дождь: черные, жирные струи оставляют следы на всем, к чему прикасаются. Вместе со штормом приходят существа, не полусформированные, как те, что атаковали их на нижних уровнях, а цельные и сильные, подпитываемые бурей твари. Дисплей шлема Донато заливает багровый свет угроз.

— У нас мало времени, брат-капитан, — говорит Фаэлло. — Нам нужно добраться до Короны.

Его голос, как всегда, спокоен, но Донато знает, что Фаэлло напряжен. Он тоже ощущает беспокойство из-за обряда, который проводит Залак, и из-за того, что близится момент, когда святилище и сам мир уже не возможно будет спасти. А тому, что уцелеет, уже невозможно будет снова придать первозданный, совершенный вид.

Он припоминает наказ.

«Если святыню нельзя спасти, то она должна быть уничтожена».

Приближаются окруженные облаком приторно-душистого дыма демоны. Каждое их движение оставляет хлопья пепла, который блестит, как битое стекло. Один из них улыбается, обнажая острые ровные зубы, и бьет Донато массивной когтистой рукой. Силовой кулак отводит удар в сторону и Донато стреляет из комби-болтера в голову и грудь демона. Тот распадается, осыпая его доспехи сверкающим пеплом, который оставляет царапины на краске. Гремит гром. Донато видит, как впереди, прорываясь сквозь дождь и тени, Санктус со сдавленным воплем разрубает сошедшегося с ним в рукопашной демона. Его крик перекрывает раскат грома, что сопровождает смерть твари. Санктус уже движется к своей следующей цели. Его сердечный ритм — неровная линия на дисплее шлема Донато.

— Ты прав, — говорит Донато. — У нас мало времени.

Иваро и Лурани двигаются в ногу с Санктусом, используя свои щиты, чтобы отбрасывать выскакивающих из дыма демонов: серокожих и черноглазых существ с пастями, полными острых зубов, и не менее острыми когтями. Донато делает вдох и даже сквозь фильтры шлема улавливает запах сухих цветов и могильной земли. Он стреляет по демонам. Получает скользящие удары когтей по плечам. Впереди зал освещает огнемет Маклуса. Вокс забит атональным, довольным жужжанием, а демоны скачут, извиваются и режут. Они двигаются так быстро, что невозможно их толком разглядеть. Достаточно быстро, чтобы преодолеть защиту Иваро.

— Брат! — кричит Лурани.

Донато слышит в воксе, как Иваро хрипит, но сдерживается от крика, когда один из крючковатых когтей отсекает руку со щитом по локоть. Щит с грохотом падает, и Иваро рычит, но этот звук обрывается, когда другой коготь перерезает ему позвоночник. Существо открывает пасть и поет извращенную литанию, пока Иваро падает на колени.

— Нет! — рычит Лурани.

Он поворачивается и со всей силы бьет демона своим штормовым щитом, рассекая его на части, прежде чем прикончить ударом громового молота. Подняв щит, он охраняет Иваро.

— Не останавливаться! — командует Фаэлло.

Лурани хрипло выдыхает в вокс. — Я не брошу его.

Окружающие его демоны смеются надтреснутыми голосами.

— Какая боль, — поют они, устремляясь к нему.

Лурани готовится встретить их, но они не достигают его, потому что Фаэлло не позволяет им этого. Донато никогда не встречал такой прозорливости и здравомыслия, как у Фаэлло. Один из демонов падает навзничь, в его груди образовалась дымящаяся дыра. Другой сбит с ног его следующим выстрелом. Голова демона исчезает во вспышке сверкающего пепла. Третий растворяется в момент прыжка, когда меткий выстрел Фаэлло пробивает его насквозь. Еще двое гибнут от когтей Санктуса. Над ними плывет приторный, удушающий аромат мертвых цветов и вездесущий шепот. От этого кружится голова.

Донато уклоняется от очередного удара, и демон скалит клыки и мычит от досады. Другой демон довольно урчит, когда собирается порезать его, как до этого Иваро, но Донато предугадал это. Он перехватывает коготь и отсекает его, прежде чем выстрелить в тварь из болтера. Демон взрывается и исчезает с громким хлопком. Его сменяет новый звук, сигнализирующий о низком уровне жизненных показателей Иваро.

— Вперед, — бормочет Иваро. — Пока они не вернулись.

Лурани качает головой. — Я не могу оставить его, — говорит он, когда к ним подходят Донато и Фаэлло. — Я не брошу его. — Лурани убирает громовой молот и протягивает брату руку. — Вставай, — говорит он, хотя должен понимать, что Иваро не в состоянии.

— Не могу, — отвечает Иваро. — Мои ноги и руки парализованы.

Ущерб критический. Судя по показаниям на дисплее Донато, задеты жизненно важные органы, и он близок к коме. Только активная броня удерживает Иваро в вертикальном положении. А также его упрямство.

— Идите. Закончите миссию. — Иваро улыбается, показывая окровавленные зубы. — Вперед, Архангелы.

Затем голова Иваро безвольно падает, а в ушах Донато звенит сигнализация. Рука Лурани касается брони брата.

— Отдыхай, Архангел, — шепчет он мертвому брату-щитнику.

Подъемная платформа висит на массивных цепях, прикрепленных к зубчатым колесам, в десять раз превосходящим рост Донато. Наверху сверкают вспышки молний. А воющий ветер заставляет звенья позвякивать. Он несет с собой непрекращающийся шепот и липкие черные капли дождя. Они собираются в лужи, которые переливаются через края платформы. Рычаг для запуска механизма настолько масивен и тяжел, что для его переключения требуются совместные усилия Викторно и Дарраго. Донато помнит, что в годы его службы здесь священники использовали для этого аугментированных сервиторов.

— Почему они не обрубили цепи? — спрашивает Фаэлло, когда подъемник начинает медленно подниматься вверх. Он вскинул штурмовой болтер и вглядывается в ожидающую там темноту. Механизм громыхает так, будто где-то произошел обвал.

Санктус встает рядом с ним, неосознанно выпуская и втягивая молниевые когти. Он тоже всматривается в темноту. Его единственный здоровый глаз прищурен. — Из-за меня, — говорит он. — Все это из-за меня.

— Нет, — говорит Донато. — Все это по прихоти Залака.

Санктус качает головой. — Им нужна моя кровь, — говорит он. — Вот почему они не срезали цепи и не подорвали коридор, чтобы похоронить нас под завалом.

— Тогда, полагаю, мне следует поблагодарить тебя, — произносит Эбеллиус. — Побыв однажды погребенным, я не желал бы повторения истории.

Санктус смотрит на него. — Мы подигрываем им, перемещаясь, как запланировал Залак. Он хочет проредить наши ряды, ослабить нас, возможно, сделать так, чтобы я оказался единственным выжившим. — Он делает тяжелый вдох. — Маклус был прав. Я должен был остаться в тылу.

— Мы никого не бросим, — говорит Дарраго. — Ты знаешь это.

Ветеран, как всегда, внимательно следит за реакциями Санктуса. Дарраго опускает руку на его наплечник, но Санктус отстраняется.

— Я опасен, — прерывисто выдыхает он. — И не говори мне, что это не так. Я вижу, как ты смотришь на меня. Как будто я животное. Как будто я уже поддался недугу.

— Адиччио, — начинает Дарраго.

— Нет, — рычит Санктус. — Не лги мне. Артемио мертв. Алфео, Витали и Иваро — они все мертвы, а я нет. Это неправильно.

Викторно со стуком опускает рукоять громового молота на пол подъемника. Затем он делает шаг к Санктусу. — Достаточно, — предупреждающе говорит Викторно. — Я не потерплю таких слов. Особенно от тебя.

Санктус качает головой. Его движения лишены плавности. Его трясет, как будто он сильно продрог. — Это. Неправильно. Верно.

В промежуток между ударами сердца Донато снова посещает видение. Снова накатывает боль, которую он испытал, увидев, как братья убивают друг друга.

— Хватит, — рычит Донато, перекрывая шепот, ставший более громким. Ни грохот поднимающейся платформы подъемника, ни раскаты грома, ни биение сердец не способны заглушить его. — Мы все знаем, что значит быть Ангелами, что для этого нужно и какие испытания выпадают на нашу долю. А также мы все знаем, что значит потерпеть провал.

Он смотрит на Архангелов, на их подкоптившиеся и потрепанные терминаторские доспехи. У каждого на счету сотни славных дел и достаточно шрамов, чтобы соответствовать героям из мифов.

— Но мы больше, чем просто ангелы, — продолжает Донато. — Мы братья по крови. И вместе справляемся с любыми задачами и испытаниями.

Его слова заставляют братьев замолчать и разрешают спор. Фаэлло смотрит на него и кивает. В этот миг Донато подмечает, что больше не слышит шепот. Не потому, что он прекратился, а потому, что нашлось нечто, что смогло заглушить его. Наверху раздается громогласный рев. Донато поднимает взгляд, как раз в тот момент, когда над ними образуется вихрь варп-огня. Дождь сменяется падающими искрами, которые осыпают платформу по мере того, как спираль огня приближается к ним. В водовороте Донато видит ухмыляющиеся пасти и блестящие глаза.

— Становись! — командует он, и вихрь варп-огня окружает их.

Существа выскакивают прямо из пламени, которое следует за ними. Они изрыгают огонь из своих широко раскрытых ртов. Огненные струйки вырываются из их глаз. От жара щиплет глаза и, не смотря на фильтры шлема, становится тяжело дышать. Показатели температуры подскакивают до предела. Донато вырывает одно из существ из вихря и швыряет на палубу лифта. Варп-огонь цепляется за керамит. Донато слышит, как броня трещит от жара, пока он превращает существо в пыль. Рядом с ним ревет Дарраго. Он стреляет в демонов, пытающихся схватить знамя. Громовые молоты и силовые кулаки вспыхивают энергией. Болты детонируют. Вихрь движется и распадается, пытаясь разделить Архангелов, а также отрезать Санктуса от остальных.

— Сомкнуть ряды! — рявкает Донато.

И они как один встают плечом к плечу, выставив оружие навстречу приближающемуся вихрю. Огонь выжигает воздух, жар стоит непереносимый, но ни один из Архангелов не падает. Ни один не нарушает строй. Они стоят, как единое целое, отправляя демонов обратно в варп. Цепи подъемника скрипят, они все ближе к вершине.

— Эбеллиус! — кричит Донато. — Разберись с источником!

Над ними, словно пасть, зияет разлом, из которого истекает поток варп-огня, и лезут новые существа с острыми когтями.

— С удовольствием, брат-капитан, — отзывается Эбеллиус, и даже сейчас, посреди этого апокалипсиса, Донато слышит смех в его словах.

Викторно обходит Эбеллиуса с одной стороны, а Лурани — с другой. Они используют щиты и собственные тела, чтобы оттолкнуть от него демонов. Не изменяя старой привычке, Эбеллиус бьет сжатым кулаком по нагруднику, подражая ритму боевого барабана. Ракетная установка на его плечах выдвигается, фиксируется и выстреливает. Ударная волна разгоняет огонь и дым ровно настолько, чтобы Донато успел заметить устремляющиеся к цели ракеты. Из разлома раздается вопль, и он начинает разрушаться. Их накрывает дождь из горящих частиц. Для Донато это похоже на падающие на землю звезды. Демоны объяты пламенем, но все равно тянутся к ним, а затем рассеиваются, как дым.

Теперь отчетливо слышно щелканье и скрип остывающей брони, а также грохот подъемника, который останавливается, достигнув вершины святилища. Проход в Корону затянут туманом, за которым мерцает свет. Шепот стал еще громче. Красная линия, показывающая варп-активность, опадает. Но дисплей шлема Донато регистрирует целый ряд новых угроз. Он слышит болтерный огонь. Видит дульные вспышки.

Донато сходит с платформы подъемника, чтобы встретиться с врагами лицом к лицу, Архангелы следуют за ним, оставляя за собой пепел, ссыпающийся с все еще дымящихся доспехов. Они обожжены и побиты. Их броню покрывают свежие сколы и вмятины, а тела — новые шрамы.

Но они продолжают продвигаться к цели.

— Вот оно! — рявкает Донато, пока болты стучат по его доспехам.

— Конец близок, — хрипит Санктус, вставая рядом с ним.

Багровая Слеза, наши дни…

— Ты знал, что Залаку нужна кровь Санктуса. Что он считал его самым близким к падению и последней, необходимой для завершения обряда жертвой?

Донато кивает. Он все еще смотрит на сломанные клинки, на неровные грани.

— Ты знал, что если потерпишь неудачу, то «Сангвис Глория» будет обречена, а вместе с ней и Луминат? Миллионы жизней, миллионы душ?

— Тяжелый выбор, с которым мы сталкиваемся каждый день, — отвечает Донато. — Каждая битва, каждая кампания. Мы всегда балансируем на острие лезвия между уничтожением и спасением. Это бремя, которое сопровождает каждого, кто носит нашу броню и выбирает стать Кровавым Ангелом.

— Это так, но та битва была для тебя чем-то большим, капитан. Ты сказал, что у вас не было выбора, кроме как идти вперед. Завершить восхождение и встретиться с Залаком в Короне.

— Нам было некуда отступать, — отвечает Донато, касаясь длинного сломанного меча. — Иного пути к спасению я не видел и был уверен в принятом решении.

— Даже если бы был иной вариант, ты бы все равно сделал такой выбор?

Донато на мгновение замолкает, проводя кончиками пальцев по сломанному лезвию. Оно все еще острое и оставляет небольшой разрез, и он убирает руку.

— Да, — говорит он. — Не думаю, что стал бы менять выбранный курс.

— Потому что ты верил, что сможешь уберечь Санктуса от смерти, от родового недуга и не допустишь, чтобы он стал жертвой Залака? Ты верил, что, действуя сообща, вы не потерпите неудачу во второй раз?

Донато поворачивает руку и смотрит на тонкую полоску, которая пересекает его пальцы. Когда его взгляд достигает ладони, порез уже начал заживать и исчезать.

— Я был уверен, что извлек урок из былой неудачи, — отвечает он. — Что я смогу спасти брата и святыню. Я верил, что нам под силу исправить все, что было сломано или осквернено. Я не сомневался, что снова буду стоять в Короне Ангела и смотреть на чашу, как делал годами ранее.

Кровь заполняет складки ладони Донато, как расплавленная сталь, приготовленную форму.

— Но я ошибался, — добавляет он.

Святилище «Сангвис Глория», прошлое…

Донато уже однажды ступал в Корону Ангела. Он помнит, как там все выглядело в тот день, много лет назад. Комната, выложенная белым мрамором, поднимается над облаками. Ее освещают лучи солнечного света, струящегося сквозь глаза Ангела. Он помнит, что они были выложены из разноцветного стекла. Разноцветные лучи тянулись к стазисному полю, которое оберегало чашу. Донато помнит, как любовался чашей, пока окружающие ее священники непрерывно возносили молитвы и благословения. Все, о чем он мог думать, так это о том, насколько она совершенна. Он не мог найти ни единого сварного шва, ее позолота не тускнела и не отслаивалась.

Она была прекрасна.

Теперь все кардинально переменилось. Корона тонет во тьме. Из глаз Ангела струится не-свет и валит дым, как будто внутри что-то горит. На мрамор все еще падают разноцветные лучи света, но теперь они фиолетово-малиновые и подсвечивают очертания кричащих лиц. Трупы свалены в кучу в самом центре Короны. Их руки раскинуты, как в полете, а их кровь стекает в зубчатую, неровно вырезанную на полу звезду. Одетые в лохмотья культисты стоят на коленях, образуя круг перед телами убитых людей. Их шестнадцать. Они обмакивают руки в кровь, а затем резкими движениями размазывают ее по груди, лицу и шее. Стазисное поле отключено, а чаша парит в сердце тьмы, в центре круга. На глазах Донато золото становится черным.

— На это больно смотреть. — Бормочет Санктус в вокс. — Чаша осквернена.

Донато изо всех сил пытается оторвать взгляд от этого некогда прекрасного сосуда. Вокруг нее стоят восемь фигур, чьи багряные доспехи украшают рога, острые шипы и лоскуты дубленой кожи. Они продолжают шептать, произносят богохульные литании, и над их головами сгущается тьма.

Несмотря на растущее давление и шепот, что стал подобен реву, Донато за считанные секунды подмечает все детали обстановки. Его разум оценивает угрозы, а душа воспламеняется при виде того, что они сделали.

— Изменники! — рычит Донато. Это слово сопровождает почти звериный рык. Донато чувствует, как его зрение будто сузилось, фиксируясь на единственной фигуре в малиновой броне. В его руках он видит костяной посох, а его кожу украшает золотая клинопись.

Предатель изображает издевательски вежливый полупоклон и улыбается, являя заостренные зубы.

— А, брат-капитан, — растягивая слова, произносит Тур Залак звучным голосом. — Приятно снова видеть тебя.

— Как ты смеешь обращаться ко мне, словно к брату! — рычит Донато. — Ты давно лишился этого права!

Залак спускается с помоста. Его движение словно вытесняет воздух, который разбивается о броню Донато, как приливная волна. Донато ощущает, как от напряжения дрожат его конечности. Больше всего на свете он хочет покарать Залака, уничтожить его, переломать ему все кости и разбить голову.

Он жаждет пролить его кровь.

Кровь!

Донато энергично трясет головой.

— Чаша, — передает он в вокс. — В ней средоточие силы. Мы должны уничтожить ее. — Ему больно не то, что говорить это, а даже подумать о таком. Но лучше так, чем позволить еретикам осквенить священный сосуд. — В единстве наша сила! Мы достигли цели и закончим дело! Убить предателей! Уничтожить чашу! Прервать обряд!

— Мы с тобой! — хором отвечают его братья.

— Я поклялся убить тебя, — произносит Донато. — Я здесь, чтобы исполнить обет.

Залак наклоняет голову. Его темные глаза светятся от удовольствия, пока его братья-предатели тоже спускаются с помоста. Они выпускают крылья. Они мерцают и видоизменяются. Тьма сгущается, а вместе с ней растет и давление. Донато чувствует, как из его носа начинает течь кровь. Он чувствует ее запах. Он будоражит все его существо.

Залак смеется, и ему вторит эхо. — Смерть? — переспрашивает он. — Нет. Твоим мечтам не суждено сбыться.

Залак поднимает вторую руку. Донато видит, что в ней предатель держит зазубренный кинжал, который оставил ему незаживающую рану на Пердиции. Этот шрам снова зудит, обжигая его нервы словно огнем. Залак указывает кинжалом на Санктуса. Донато едва слышит, как Санктус рычит в ответ, выпуская молниевые когти.

— Ты привел мне подарок, — произносит Залак. — Великолепная жертва.

Зрение Донато затуманивается, он видит только ненавистную злорадную ухмылку Залака.

— Совершенный образец жестокости, — продолжает Залак.

А затем он резко опускает посох на мраморный пол, шепот достигает крещендо, и из него вырывается остроконечная звезда губительного света. Она переливается малиновым и фиолетовым цветами, и словно поглощает свет, как черная дыра. Колдовской огонь окружает Архангелов и пытается разделить их, отгородив друг от друга стеной огня. Но Ларракус Донато и архангелы стойко переносят удар. Их создали, чтобы терпеть и превозмогать. Они удерживают позицию и, как он и приказал, держатся вместе. Как один, они прорываются через стену огня и устремляются к чаше. Броня Донато скрипит, а по краске бегут трещины. Его плащ превратился в лохмотья, а глазные линзы шлема лопнули. Донато вынужден полагаться на обычное зрение, но он видит, как Залак и его одержимые демонами Несущие Слово идут им навстречу.

Донато поднимает комби-мельту и стреляет. Обжигающий луч света разрывает одного из Несущих Слово на части. Испуская дым, тот падает на пол Короны. Окружающие Санктуса Викторно и Лурани поднимают свои щиты и не дают другому предателю добраться до него. Силовые поля гудят и вспыхивают, а затем Фаэлло и Эбеллиус стреляют из штормовых болтеров, лишая предателя крыльев. Лицевая пластина Несущего Слово превращается в зубастую пасть, которая широко раскрывается, испуская рев боли. Дарраго, как и было условлено, держится возле Санктуса. Силовой кулак Донато встречает следующего Несущего Слово и пробивает его оскверненное тело. Его острые когти в ответ смыкаются на наручах Донато. Керамит прогибается. Ощущение, словно пресс давит на предплечье Донато. В его ушах звучат сигналы тревоги, но он наносит еще один удар вторым кулаком. На этот раз Несущий Слово получает смертельную рану.

В этот момент их атакует Залак. Колдовской огонь следует перед ним и извивается за его спиной. Донато стреляет в Темного Апостола. Луч комби-мельты кажется ослепительно белым на фоне окружающей тьмы. Это ослепляет Донато, но бионические приспособления компенсируют эффект. Мельта-луч, как всегда, бьет точно. Донато знает, что в этот раз он не подведет. Сегодня он убьет Залака, что должен был сделать много лет назад. Он заставит Темного Апостола заплатить за Пердицию. За каждую смерть. За все его грехи.

Но колдовское пламя обвивается вокруг Залака и поглощает мельта-луч, впитывая его энергию, как песок дождевую воду. У Донато нет времени на второй выстрел, потому что использующий темную магию Залак ни на миг не замедлился. Его подпитывает колдовская энергия, и он слишком быстр, чтобы среагировать. Но этого недостаточно.

Донато вовремя вскидывает руку и отражает удар зазубренного ножа. Используя скорость и вес противника, он вонзает дуло комби-болтера в лицо Темного Апостола, ломая кости и орошая воздух темной, дурно пахнущей кровью. Залак пытается ударить в ответ, но Донато налету ловит костяной посох силовым кулаком. Энергетические поля громко трещат, и на мгновение они замирают, смотря друг на друга: ангел и чудовище.

— Ты мог бы победить меня, — шипит Залак сквозь сломанные зубы. — Если бы отдался своему генетическому изъяну, если бы прислушался к зову крови.

— Ты ничего не знаешь о моей крови и ее наследии, — рычит Донато, сжимая силовой кулак и кроша костяной посох. — И ты уже побежден, просто еще не осознал этого.

— Архангелы! — призывает Донато.

Фаэлло и Эбеллиус идеально синхронно уворачиваются от острых когтей и болтерного огня Несущих Слово, и спешат к ветерану. Пока Донато удерживает Залака на месте, они стреляют в него из штурмовых болтеров. Болты пробивают кратеры в доспехах и плоти Темного Апостола. Брызги гнчестивой крови пятнают мрамор и броню Донато. Пытаясь вырваться из захвата, Залак отпускает посох. Но Донато не дает ему возможности отступить. Силовой кулак врезается в грудь Темного Апостола. Удар. Еще удар. Даже подпитываемый варпом и колдовством Залак не в состоянии выстоять. Он падает на колени, из пробоин в его доспехах идет дым. Он смотрит на рычащего Донато, пока тот заносит кулак для очередного удара. Кровавый Ангел твердо намерен убить Залака, как должен был сделать еще на Пердиции.

За всех павших.

За прошлую неудачу.

Но мгновение между ударами сердца словно растягивается, и Залак, улыбаясь, произносит несколько отвратительных слов на своем еретическом языке.

Донато отбрасывает назад. Он оглушён и на мгновение слепнет. Его рот наполняется кровью и требуется неимоверное усилие и самоконтроль, чтобы удержать живущее внутри него животное. Донато в ярости, но внезапно обнаруживает, что не может пошевелиться. Он ощущает себя диким зверем, попавшим в охотничьи силки. Конечности немеют, и пальцы сами собой разжимаются. Он грузно опускается на колени, а штурмовой болтер падает возле него. Сенсоры его доспехов звенят и воют, сообщая о критическом повреждении. Донато опускает взгляд и видит, что его броня разорвана, а старый ноющий шрам снова раскрылся. Он не может дышать, не в силах подняться. Он ничего не может сделать, кроме как смотреть, как по команде Залака из губительного огня выходят демоны и, как приливная волна, накатывают на Архангелов. Он видит, как один из Несущих Слово, чудовище с рогами и острыми зубами, и единственным, лишенным век глазом, вонзает острый коготь в грудь Лурани. Благодаря воксу, Донато слышит сдавленный хрип Лурани. Затем его щит, а вместе с ним и молот падают на пол. Прежде, чем остановится его сердце, Лурани обхватывает голову предателя и сминает ее. Смерть Лурани образует брешь в их линии обороны. Объятые гибельным пламенем краснокожие демоны ставят Эбеллиуса на колени. Маклус с ревом бросается в огонь, чтобы спасти его. Щит Викторно покрыт трещинами. Фаэлло пошатывается и роняет оружие. Броня Дарраго расколота. Он вынужден опереться на штандарт роты, чтобы удержаться в вертикальном положении. Санктус остервенело режет как демонов, так и Несущих Слово, но петля вокруг него затягивается.

— Нет, — пытается выкрикнуть Донато, но язык ему больше не подчиняется.

Опираясь на костяной посох, Залак, пусть и с трудом, но снова встает на ноги. Черная кровь капает на мраморный пол, пока он хромает вперед. Каждый его вдох сопровождает хрип. Несмотря на это, Залак улыбается.

— Старые раны, брат-капитан, — неторопливо выговаривает он. У него в руке тот самый зазубренный нож. — Они ведь никогда полностью не заживают?

Донато пытается пошевелиться, ответить, зарычать. Но ситуация повторяется точно так же, как с тем псайкером.

— Я знаю, чего ты боишься, — говорит Залак. — Ты страшишься увидеть, как твоих братьев разрывают на части, как они умирают. Видеть, как они поддаются недугу и меняются. — Улыбка Залака становится шире. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — говорит он. — Но я думаю, что смерть — это милость, которой ты не заслуживаешь.

Донато едва сдерживает кипящую внутри ярость. Напряжение всех сил позволяет лишь слегка дергаться и продолжать дышать. Залак отворачивается и идет к Санктусу.

— Что ж, Ларракус Донато, — говорит Темный Апостол. — Сейчас ты увидишь истинную силу крови ангелов.

3

АНГЕЛЫ

«Багровая Слеза», наши дни…

Адиччио Санктус сильно обгорел. Судя по ощущениям, особо досталось лицу, рукам, шее и груди. Оружие куда-то пропало. Его руки скованы и попытка слегка сместить свой вес растревоживает опаленную кожу. Вот где жжение наиболее сильное. Как будто от контакта с адамантиевыми наручниками, которые холодят вздутую обугленную кожу запястий. Кожа облезает, как нагретый свечной воск. Осталось отрастить ее заново, как только облезет старая. Получить такие ожоги, должно быть, мучительно, но Санктус не чувствует боли. Даже когда потревоженные раны снова открываются. Он словно оцепенел. Его мысли где-то далеко.

Его наполняет спокойствие.

Санктус осматривает камеру. Она похожа на клетку. Кругом темно, приглушенный свет проникает через узкую горизонтальную щель под дверью. Серые стены не отделаны мрамором, золотом или красками, местами виднеются какие-то отметины, возможно, следы рук или чего-то подобного. Пахнет железом. Его броня тоже пропала, вместо этого его одели в грубую робу, какую носят претенденты. Но его оковы прочны, они созданы так, чтобы выдержать неимоверную мощь. Особенно тех, кто утратил над собой контроль. Они местами побиты и потерты точно так же, как стены камеры.

Затем к Санктусу возвращается память, он видит лишь одно из событий: как он протягивает руки и позволяет наручникам сомкнуться вокруг запястий. Остальные тоже были там. Архангелы: его братья и его капитан.

Это Донато заковал его.

Санктус моргает. Даже спустя столько времени, имплант пытается повторить движения его здорового глаза. Он не уверен, что это когда-нибудь пройдет. Это происходит неосознанно. Он разминает затекшие руки. В одной что-то есть, он узнает что именно. Маленькая, отлитая из золота фигурка. Чаша с крыльями вместо ручек. Он сжимал ее так крепко, что на коже остался посиневший отпечаток.

На него накатывает еще одно воспоминание: женское лицо, сильно изрезанное и кровоточащее. Голова смертной обрита и отмечена татуировкой в виде аквилы.

— Насилие, — говорит она. — Такое необузданное насилие.

Санктус пытается вспомнить ее имя, но тут память подводит его. Все, что у него есть, это ее фраза и выражение шока и благоговения на ее лице. А также внутреннее осознание того, что кем бы ни была эта женщина, она давно мертва.

Санктус сводит руки, и наручники щелкают друг о друга, а на тыльной стороне ладоней открываются едва зажившие раны.

Он позволил им заковать себя в наручники. Он хотел, чтобы его посадили на цепь, заперли в этой клетке.

Он желал тишины и уединения.

Его окружает тишина. Кажется, прошло уже несколько часов. Память о минувших событиях медленно возвращается к нему. Это как сон, который он пытается вспомнить после пробуждении. Люминат. Храм «Сангвис Глория». Падшие. Его братья: Артемио, Иваро, Алфео, Витали и Лурани.

И смертная, Талина Орако.

Санктус помнит, как она посмотрела на него, а через несколько мгновений жизнь покинула ее. Она еще сказала: «Но я не сдалась, хотя это было бы легко. Так легко. Думаю, я могу гордиться этим».

И он задается вопросом, может ли то же самое сказать о себе.

Звук отпираемого засова вырывает Санктуса из размышлений. Дверь в его камеру открывается. За мгновение до того, как гость переступает порог, внутрь просачивается аромат ладана. Это один из его братьев. Санктус ожидал его прихода с того момента, как увидел наручники и метки на внутренней стороне двери камеры. Его брат облачен в малиновые доспехи, имитирующие обнаженные мышцы. Это сделано намеренно ибо он хранитель истины. Он без шлема. Его бледное лицо обрамляют ниспадающие спутанные темные волосы. Его глаза темнее ночи. Он видит в них свое отражение, как в зеркале. Он останавливается перед Санктусом и вытаскивает подчеркивающее его статус оружие. Древко с глухим стуком касается пола. Изогнутое лезвие топора преломляет тот слабый свет, что проникает в камеру.

— Ты понимаешь, зачем я здесь, Адиччио Саниктус? — спрашивает Асторат Мрачный.

И Санктус понимает, что знает ответ. Это должно было бы его расстроить, но он не чувствует сожаления. Так же, как и само появление Астората не производит ожидаемого эффекта.

— Потому что я просил, чтобы мне дали возможность поговорить с вами, верховный капеллан, — отвечает Санктус. — Потому что после событий в ходе битвы за Сангвис Глорию я хотел покаяться.

Асторат кивает. Едва заметное движение. Он пришел без своих привычных черных крыльев, но от этого не менее похож на средоточие гнева их отца. Его рука спокойно лежит на рукояти топора.

— Теперь говори, Адиччио Санктус, — произносит он. — И я стану твоим судьей.

Святилище «Сангвис Глория», пошлое…

Санктус смутно осознает происходящее вокруг него сражение. Он едва различает своих братьев и нападающих. Кругом льется кровь. Братья пытаются защитить его, но терпят неудачу. Какая-то часть его сознания подмечает момент, когда Лурани падает на землю, а обступившие Донато демоны повергают его на колени. Он узнает настойчиво взывающий к нему голос Дарраго.

— Адиччио, — говорит он. — Держи себя в руках.

Санктус не может отвести взгляд от чаши. Ее золото почернело. Сама чаша выглядит побитой и испорченной.

— Подойди, — говорит ему чаша.

— Не удерживай меня, Танеод, — произносит он. — Мне нужно идти.

— Нет, — отвечает Дарраго. — Не будь глупцом. Вспомни урок.

Санктус качает головой, пытаясь избавиться от стоящего перед глазами тумана. Но единственное, что он видит четко, это чаша. Слова Дарраго больше не имеют смысла. Он не помнит того, к чему призывает брат. Его манит таинственный голос. Он прекрасен и сладок словно мед. Он навевает видения о медленно текущем расплавленном золоте. Он слышит чудесный хор. Но звучащий голос тоже страдает. От этого у Санктуса зудят клыки. Транслируемая боль проникает в его сердце. Одинокая слеза скатывается из его здорового глаза. Он слышал этот призыв с тех пор, как они завершили телепортацтю. С каждым шагом он становился громче. С каждым убийством все настойчивее.

— Приблизься, — призывает чаша.

И Санктус продвигается вперед. Он покидает строй, оставляя Дарраго позади.

— Адиччио! — кричит он. — Нет! Остановись!

Санктус замечает, как Дарраго пытается последовать за ним, чтобы остановить, но его блокируют выскочившие из дыма рогатые демоны. Они радостно визжат, когда оставляют царапины на доспехах Дарраго. Санктус хочет помочь брату, но не может повернуть назад. Он должен добраться до чаши. Он отворачивается и сокрушает вставших на его пути Несущих Слово. Его силы возросли, их подпитывает передаваемая боль, а также собственная ярость и горе. Он пробивается через оставшихся культистов, не обращая внимания на собственные кровоточащие раны. Его подбрасывает в воздух, а затем под звук, похожий на смех, затягивает в расширяющийся, визжащий разлом. Тектонические толчки сотрясают святилище, мраморный пол разлетается на куски, а по стенам разбегаются трещины. То, что осталось, наполняет зал блестящим облаком осколков, которые оставляют порезы на лице Санктуса и стучат о его доспехи.

И зовущий голос чаши переходит на крик.

Санктус поднимается на помост, его конечности дрожат. По обеим сторонам от него с грохотом падают каменные глыбы. Взметнувшаяся пыль покрывает его, как саван. Разлом все растет, а его зрение сужается и все, что он может видеть, это чаша и темные, пульсирующие полосы, извивающиеся по остаткам позолоты. Он видит созданные тьмой изъяны.

— Адиччио, — зовет его чаша.

Санктус протягивает руку. Поле, окружающее чашу и разлом, расщепляет когти и бронированную перчатку. Он чувствует боль, но не останавливается. Превозмогая боль и тьму, он смутно осознает, что Тур Залак стоит на помосте рядом с ним. Темный Апостол смеется. Он что-то говорит, но Санктус понимает лишь отдельные слова.

Что-то о жертвоприношении.

Санктус чувствует, как лезвие касается его горла, но это его не остановит. Даже если через мгновение он умрет. Поэтому он из последних сил протягивает руку и берет чашу.

В этот миг все погружается во тьму.

Когда к Санктусу возвращается зрение, он обнаруживает, что поднимается по крутой песчаной дюне, держа чашу в руке. Золото почернело и оплавилось, а драгоценные камни раскололись, как будто были сделаны из стекла. Его оружие и броня исчезли. Он одет в простую тунику из грубой ткани. Яркий белый диск солнца висит впереди, нагревая окружающий песок. Он обжигает подошвы его босых ног при каждом шаге, а также коварно скользит и смещается, затрудняя подъем. Чтобы не упасть, он вынужден использовать свободную руку. Песок обжигает и ее.

Санктус оглядывается через плечо. Основание дюны теряется во тьме. Там внизу воет ветер, а, может, какое-то животное. Возможно, стоит остановиться, сдаться и позволить песку унести его обратно вниз, в холодную тьму? Это было бы легче всего.

Санктус моргает и сжимает обожженную руку в кулак, затем с трудом поднимается на ноги и продолжает подниматься вверх.

Он должен достичь вершины дюны.

Он продолжает идти по оставленным кем-то следам.

Они крупнее его собственных. Складывается впечатление, что кто-то уверенно шагал по песку, которому не хватило сил стереть оставленные неизвестным путником следы. По обеим сторонам оставшихся следов виднеются неглубокие борозды от чего-то, что волочили по песку.

— Адиччио!

Санктус смотрит на вершину дюны и висящее там солнце. Свет слишком яркий и ослепительный. Он не может долго смотреть на него. Его здоровый глаз слезится, и сорвавшаяся капля влаги тут же поглощается песком.

— Ближе!

Собрав силы и волю в кулак, Санктус бежит вверх по склону дюны. Его ноги скользят по песку, который все еще пытается помешать восхождению, но он ступает по оставленным следам, открывая для себя единственный, безопасный и ведущий к вершине путь. Когда он достигает вершины, его сердца бешенно бьются в груди, а кожа обожжена песком. Затем он падает на колени. Это происходит не из-за боли или перенапряжения. Он видит того, кто его ожидает. Высокий и статный силуэт, обрамлен лучами света.

— Отец, — выдавливает Санктус.

Человек делает шаг ближе, и яркий свет тускнеет ровно настолько, чтобы Санктус мог разглядеть крылья, проникновенный взгляд и теплую, радостную улыбку.

— Сын мой.

Санктус трепещет от этих слов и этой улыбки. Он смотрит на почерневшую и побитую чашу.

— Я подвел тебя, — говорит Санктус, и эти слова причиняют ему больше боли, чем любая рана, которую он когда-либо получал. — Я не смог остановить их. Чаша повреждена. Я прибыл слишком поздно, чтобы спасти ее.

— Адиччио.

Звук собственного имени заставляет Санктуса поднять взгляд.

— Это просто чаша. Бесспорно, прекрасная, но, тем не менее, обычный предмет. Она, как и Сангвис Глория, не столь важны. Нетленные вещи создают не из золота и камня, ни один манускрипт не гарантирует сохранность наследия. Святыни могут пасть, а иконы и статуи оказаться утраченными, но мое наследие останется в тебе, Адиччио. В тебе и каждом из твоих братьев. В моих Кровавых Ангелах.

Санктус обдумывает услышанное и все свои свершения. Он чувствует запах крови и пробует ее на вкус, и его конечности начинают дрожать.

— Ваше наследие, — говорит он, ощущая себя полностью опустошенным. — Я хочу, чтобы это видение было правдой, но думаю, что это все не реально. Я думаю, что поврежден, так же, как эта чаша. Слишком поздно для спасения.

Отец смотрит на него сверху вниз. Из глаз примарха скатываются слезы. Они падают на песок, где и остаются. Они сверкают, как драгоценные камни.

— Нет, — произносит примарх. — Ты неправ. Ты решил бороться с осыпающимся песком и зовом тьмы. Ты выбрал более крутой и трудный путь к свету. Генетический недуг искушает и испытывает вас, но в эти моменты вы обретаете силу и способность противостоять этому. Ты создан для борьбы, сын мой. Ты все вытерпишь. Ты сильный.

И Саниктус чувствует, как слова отца наполняют его верой в себя. Он больше не ощущает боли. Больше нет ни обожженной кожи, ни травм. Его сердце бьется ровно, а голова ясна.

— Я не подведу тебя, отец, — произносит он.

Сангвиний протягивает ему руку.

— Я знаю, — говорит он.

Санктус снова смотрит на покореженную чашу в своей руке. Затем он обхватывает протянутую руку отца, и резко возвращается в реальный мир.

Санктус делает судорожный вдох, словно пловец, наконец, достигший поверхности воды. Он чувствует вкус крови, улавливает запах дыма и колдовства, а также расплавленного золота.

Чаша все еще в его руке. Золото течет, как вода, покрывая и обжигая кожу. Между чашей и его боевой броней проскакивают дуги молний. Энергетические разряды окружают его и ударяют в помост. Над ним разверзлись кричащие врата в немыслимую для человеческого воображения преисподнюю. Клинок все еще прижат к его горлу. Время как будто замедлилось. И Санктус больше не чувствует боли. Он ощущает себя полным сил, как и на вершине той дюны.

— Последняя и величайшая жертва, — шипит Тур Залак.

Санктус моргает. — Нет, — говорит он. — Я тебе не жертва. Я несу наследие своего отца.

И с этими словами он вырывает чашу из объятий бури и сминает ее. Разлом вопит, и повсюду сверкают молнии. Золотой огонь распространяется по рукам Санктуса и охватывает его тело, несмотря на доспех. Пламя обжигает ему лицо и перекидывается на Залака. Черный кинжал в его руке разлетается вдребезги. Залак горит и начинает кричать, и буря вторит ему. Санктус терпит боль, потому что создан для этого, потому что он сильнее.

Он оборачивается. Уцелевшие молниевые когти сверкают энергией и он всаживает их в Темного Апостола. Достаточно глубоко, чтобы повредить оба сердца предателя. Залак, пошатываясь, отступает. Он кашляет, выплевывая черную кровь и дым.

— Идеальная жертва, — едва слышно бормочет Залак. Его глаза застыли и расширились. — Совершенный образец жестокости.

С громким хлопком детонирует разрывной болт, и голова Залака исчезает в фонтане крови. Мертвый предатель падает. За ним, несмотря на страшную рану в груди, стоит Донато. Из дула его штурмболтера клубится дым.

— Я обещал, что сделаю это, — умудряется произнести он, глядя на неподвижное тело Залака. — Я же сказал, что убью тебя.

Со смертью Залака шторм полностью дестабилизируется. Зияющий разлом кричит, затем ревет и начинает втягиваться сам в себя. Он затягивает в себя тело Темного Апостола, где его с радостью разрывают когтистые руки и клыкастые рты. Уцелевших демонов разрывает на части, и их тоже затягивает в сжимающийся разлом. Еще один тектонический толчок сотрясает храм, и пол покрывает еще больше трещин. Окружающие Каменные Санктуса колонны рушатся, пока он, пошатываясь, спускается с возвышения к своим братьям.

— Адиччио!

На мгновение Санктусу кажется, что он снова стоит на вершине дюны под ярким белым солнцем, но в этот раз голос принадлежит Дарраго. Его старый друг все еще жив, хотя его доспехи разбиты, обожжены и сломаны. Фаэлло и Викторно тоже уцелели, как и Эбеллиус с Максусом.

— Дело сделано, — произносит Санктус.

Он делает еще шаг и припадает на одно колено. Чтобы не распластаться на полу, он опирается на обожженную, лишившуюся силовой перчатки руку. Она больше не болит. Ни одна его рана не болит. Братья поднимают его на ноги и поддерживают. Из-за звона в ушах он смутно улавливает, как Донато связывается с «Багровой Слезой».

— Чаша, — выдавливает Санктус, обнаружив, что ему сложно выговаривать слова и формулировать мысли.

— Ее больше нет, Адиччио, — отвечает Дарраго. — И это к лучшему. Ее уже нельзя было восстановить.

Санктус качает головой, потому что его не так поняли.

— Я знаю, — говорит он. — Но это не важно. Его наследие живет в нас. Он сам мне так сказал.

Дарраго кладет руку ему на плечо. — О чем ты, брат? — спрашивает он.

Санктус безошибочно угадывает холод активирующегося телепорта. Его броню покрывает иней.

— Наш отец, — отвечает он. — Он говорил со мной.

Последнее, что он видит, — беспокойство в темных глазах Дарраго, а затем мир снова становится белым.

«Багровая Слеза», наши дни…

Когда Санктус заканчивает свой рассказ, повисает долгая тишина, разбавляемая рычанием доспехов Астората. Темные глаза верховного капеллана, как всегда, непроницаемы. Он все также сжимает руку на рукояти своего топора.

— Прежде чем прийти сюда, я поговорил с твоими братьями, — молвит Асторат.

Это не те слова, которые он ожидал, поэтому Санктус не может не спросить. — Зачем?

— Потому что меня впервые зовет тот, кто нуждается в моем суде, — отвечает Асторат. — До этого случая, я всегда слышал зов крови, песню смерти. — Он прикладывает свободную руку к груди, туда, где находится сердце. — Как бы далеко ни были мои братья, я слышу и отвечаю на призыв, чтобы свершить то, что должно.

Санктус знает, что он подразумевает. Он помнит воинов, которым клинок Астората даровал искупление. У каждого Кровавого Ангела были такие братья. Это то, что делает верховного капеллана одновременно почитаемым и всеми ненавидимым. Санктус на мгновение задается вопросом, какое непростое бремя приходится нести Асторату. Даже среди братьев оставаться одиноким. Он также является частью наследия их отца. Самой темной частью.

— Но не в этот раз, — продолжает Асторат. — На этот раз меня призвал ты. Такого еще ни разу не было, поэтому я и побеседовал с твоими братьями. Они хорошо отзывались о тебе, Адиччио Санктус, — говорит он. — Они считают тебя верным другом, надежным братом и героем. Но они также честно рассказали о том, что видели в храме. Вспышки ярости и насилия. Ты и сам поведал мне о зове чаши, о том, что увидел, когда коснулся ее рукой.

Темные глаза Астората сужаются. На его лице появляется выражение, которое Санктус не может распознать.

— Ты видел нашего отца.

Санктус опускает взгляд. Он снова разжимает руку и смотрит на амулет в виде чаши. Ожог образовал необычный узор на коже руки. Он напоминает след от хватки чьей-то сильной руки.

— Да, — произносит он. — Я это видел.

Он снова смотрит на Астората. Верховный капеллан все так же, прищурив глаза, смотрит на него.

— Когда зов крови приводит меня к нуждающемуся в искуплении брату, они ревут и кричат, поглощенные своим бредом. Они тоже говорят о нашем отце. О его смерти и убившем его Архипредателе. Они видят момент его смерти. Ощущают его боль. Они оказываются в ловушке этого видения. Это несет в себе бесконечную и мучительную агонию. Но ты не рычишь и не кричишь. Ты не рассказываешь о смерти нашего отца. Тебя не лишает разума непереносимая боль.

Санктус качает головой. Он совсем не чувствует боли, хотя должен. Вместо этого он ощущает спокойствие.

— То, что ты видел, было чем-то иным, — говорит Асторат. — Это не Ярость и не Жажда.

— Что тогда меня ждет, верховный капеллан?

Повисает очередная давящая тишина. В этот момент Санктус понимает, что за выражение видел на лице Астората и почему не мог догадаться сразу.

Это замешательство.

— Не знаю, — отвечает верховный капеллан. — Возможно, твое видение было вызвано травмой. Этого я не могу сказать. — Асторат качает головой. — Но я не нахожу в тебе следов родового недуга.

Санктус замирает. Такое ощущение, что его сердца тоже остановились.

— Значит, генетический изъян? — произносит он и умолкает, не в силах подобрать слова.

— Оно все еще живет в тебе, — говорит Асторат. — Это часть тебя, и это нельзя изменить. Сейчас он дремлет. Твой недуг под контролем.

Санктус вспоминает слова отца.

«Недостаток может искушать и испытывать вас, но в эти моменты вы обретете силу».

— Понимаю, — произносит Санктус, лишь частично адресуя ответ Асторату. — Тогда каков ваш вердикт, верховный капеллан?

Асторат, наконец, убирает руку с рукояти топора.

— Мне нечего ответить, — произносит он. — Я держу суд лишь над павшими Ангелами.

Санктус моргает. Асторат деактивирует и снимает наручники, освобождая его.

— Благодарю, брат, — произносит Санктус.

При слове «брат» лицо Астората слегка меняется. Мгновение он молчит. Но эта пауза не преднамеренная. Он колеблется.

— Я хотел бы задать последний вопрос, — говорит верховный капеллан.

— Конечно, — отвечает Санктус.

Снова повисает тишина.

— Каково было слышать его голос? — спрашивает Асторат.

Из всех вопросов Санктус никак не ожидал такого. По крайней мере, не от Астората. Он обдумывает ответ, тщательно подбирая слова, которые могли бы передать то чувство, что он испытал, оказавшись перед отцом, купающимся в ярких лучах полуденного солнца. Он не может найти слова, способные передать эмоции при виде падающих на песок кристаллов слез и звуках голоса.

«Мое наследие живет в тебе, Адиччио. В тебе и каждом твоем брате. В моих Кровавых Ангелах».

— Прекрасно, — тихо произносит Санктус. — Он был идеален.

Notes

[

←1

]

Оссуарий — ящик, урна, колодец, место или здание для хранения скелетированных останков.

[

←2

]

Сальтир — геральдический символ в виде диагонального креста