По подбородку струилась кровь и блестела в свете свечи.

Лукас Эйхманн смотрел, как она течет. Радоваться тут было нечему, потому что это означало, что человека больше нет, а нужные сведения получить не удалось.

Он коротко вздохнул и поднялся, согнул и разогнул ушибленные пальцы. Дубинка осталась лежать на столе.

Он устал. Плечи болели.

«Все впустую».

— Мне забрать его отсюда? — спросил Удо. Эйхманн ответил не сразу. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, — ответил он. — Нет, я сам здесь разберусь. Приведи себя в порядок и жди меня в храме. Горбах потребует отчет еще до темноты.

Удо хмыкнул. Слегка кивнул большой безволосой головой, на лысине блеснул отсвет свечи. Тяжело потопал к узкой двери из подземелья и вверх по каменной лестнице, в погреб. Его камзол весь перепачкался кровавым месивом.

Стало тихо. Покойник скрючился в кресле, недвижимый, с отвисшей челюстью.

Зрелище так себе. Лицо покрыто синяками — багровыми, желтыми, черными, словно грозовые тучи в зимнем небе. На веках запеклась и засохла кровь. На коленях лежали выбитые зубы, словно рассыпалась нитка жемчуга.

Эйхманн не чувствовал ни гордости, ни жестокой радости от устранения очередной угрозы чистоте веры. Перед ним сидело просто тело: куча хрящей и костей, сверху слой жира, а на плечах — голова, еще недавно полная дурацких и наивных идей.

Он даже не винил этого несчастного. Мир — поганое место. Силы скверны древние и коварные, а люди вроде Брего Воркеля, в свою очередь, простоваты и подвержены примитивным порывам.

Эйхманн отвернулся от тела, стал рассеянно оттирать с кожаного пальто подсохшие пятна нечистот. Ноги затекли: пришлось несколько часов стоять над Воркелем, согнувшись и склонив голову, чтобы расслышать среди издаваемого им бульканья сбивчивые и невнятные признания.

Эйхманн сгреб со стола листы пергамента и сложил их кучкой. Скорее всего, никто не станет читать документ, который он составит по этим записям. Он кропотливо занесет туда наиболее членораздельные фразы Воркеля и снабдит их комментариями, чтобы потом составить рекомендации для дальнейшего расследования. Он всегда пишет не торопясь, стараясь четко выражать мысли. Аккуратным почерком, внятным стилем.

Даже сейчас, через двадцать лет после получения медальона охотника на ведьм, Эйхманн писал так же, как во время службы послушником. Сколько с тех пор составлено отчетов, один другого краше! Они потихоньку гниют в архивах храмов по всему Мидденланду.

Сейчас он снова напишет отчет, зная, что смысла в этом нет никакого. Он принесет записи в свою личную комнату и опять станет зря тратить перья, чернила и песок. Сначала сядет и успокоится, помолится, чтобы боги его вразумили и направили, и только потом выведет первые слова на шершавом пергаменте.

Этот ритуал значил очень много. Любой ритуал значит очень много. Если Эйхманн когда-нибудь пренебрежет ритуалом, то наверняка его тут же одолеют воспоминания о том, как это бывает, когда допрос окончен. Он увидит лица тех, кого убил сам, и вдобавок лица тех, кого убили, потому что он их не спас.

Поэтому он напишет все, что надо, старательно и осмотрительно, отлично зная, что никто не прочитает плод его мучительных трудов. Он зафиксирует все, что стоит упомянуть, примет во внимание прошлое покойника и смягчающие обстоятельства, оценит, по заслугам ли Воркель принял такую смерть, а затем вверит его грешную душу милости Зигмара, Морра и прочих богов, которых эта душа может заинтересовать.

Когда он все это сделает, отчитается перед Горбахом и исполнит прочие обязанности, он, наверное, наконец сможет забыть этот долгий, трудный многочасовой допрос. Изгонит из памяти ощущение горячей липкой крови на руках и все еще стоящий в ушах предсмертный стон.

Обычно это удавалось.

Эйхманн углубился в записи в надежде, что найдет там достаточно, чтобы на деле осуществить все эти намерения. Одна свеча потухла, света стало меньше. Он молча читал, шевелил губами.

Собрано довольно много компрометирующих материалов. Там есть имена и явки, предположения относительно пока не раскрытых очагов скверны; это все пригодится.

Эйхманн дочитал до самого последнего слова. Это из-за него возникло столько затруднений и потребовались, в силу тягостной необходимости, неприятные услуги Удо.

Это слово еще предстояло изучить. Его Эйхманн пока не знал. Он посмотрел на него, написанное, и почувствовал, как во рту пересохло. Почему-то оказалось трудно это выговорить.

«Гилейус».

Сделалось не по себе. С какой стати? Это же всего лишь слово, может, пароль или псевдоним для кого-нибудь, кого Воркель и сам едва знал.

Погасла еще одна свеча. Эйхманн встряхнулся, сунул пачку пергаментных листов под мышку и собрал разбросанные инструменты.

«Гилейус».

Что-то он слишком задержался в этом сыром и темном подземелье. От усталости сознание дает сбои.

Он вышел, закрыл за собой дверь и стал тяжело подниматься по лестнице.

За дверью остались гореть несколько свечей, они освещали стол, кресло, каменные стены и лицо мертвого Брего Воркеля.

Одна за другой свечки гасли, тени плясали по обезображенному лицу покойника, коверкая его и создавая жуткое впечатление улыбки. А потом наступила полная темнота.

Мила Айхен торопливо топала по лесной тропинке, бедра покачивались под тяжелыми юбками. На правом плече она несла увесистую кучу хвороста и по этой причине сгибалась на сторону и припадала на ногу, словно хромая.

Похолодало, солнце уже не припекало. Лето нынче быстро кончается, и к вечеру тепло утекает из воздуха, как вода из опрокинутого стакана.

Ей не нравилось собирать хворост. А кому понравится? Настоящие дровосеки ходили бригадами и носили на поясах заржавленные тесаки. Собиратели, такие как Мила, держались кромки леса и никогда не заходили глубоко в чащу.

Даже на самом краю леса, когда подбираешь отломившиеся ветки и щепу, можно почувствовать пугающую злобу, исходящую от деревьев. Наклонишься и услышишь резкий треск или скрип исподтишка. Кажется, что над тобой нависает что-то ужасное, к тебе тянутся ветви, словно чьи-то пальцы... Обернешься — ничего и никого. Только волнуются темные кроны и листья шуршат на ветру.

А сердце прямо выскакивает! И ты кожей чувствуешь, как встревожен дух леса, как он ненавидит людей и все то, что с ним сотворили их руки.

Но без хвороста никуда. Надо же чем-то топить, кипятить воду, готовить еду. Вот и идут через поля женщины вроде Милы Айхен, выходят к лесным опушкам и, вздрагивая при каждом шорохе и озираясь, скоренько собирают что успеют.

Она изо всех сил ускорила шаг, держась освещенных угасающим солнцем участков слева и стараясь не смотреть в сторону сгущающихся теней справа. Вдруг поднялся ветер, ветки, свесившиеся из ее вязанки, задвигались, как живые, и уцепились за одежду.

— Что-то ты припозднилась.

Мила подскочила от неожиданности и чуть не уронила вязанку.

Между корнями старого дуба, почти не видный в тени его кроны, сидел человек в коричневом одеянии и смотрел на нее в упор.

Он был старый, крючконосый, со впалыми щеками. Волосы спутанными лохмами свисали с лысеющей макушки, из рукавов торчали руки, похожие на лапы с когтями.

— Да, поздновато, — миролюбиво ответила Мила, перевела дух и свободной рукой убрала светлые волосы со лба. — Вот я и тороплюсь домой.

Мужчина ухмыльнулся. В его рту еще оставались редкие зубы, кривые и желтые.

— Еще светло, девочка. Поди сюда и порадуй старика.

Мила едва руками не всплеснула от возмущения.

— Не надо бы тебе сидеть там, — сказала она. — Они от этого сердятся.

— Сердятся? — Человек склонил голову набекрень, затем полез в траву и стал что-то искать. — Это суеверие, девочка, — сообщил старик и вытащил на свет древний боевой молот. Хотя он и смотрелся хлюпиком, но молот держал крепко. На навершии оружия отчетливо виднелось изображение кометы, древко украшали руны. — Вот настоящая вещь. Не бери в голову устаревших суеверий. Присядь здесь, рядом со мной. Я тебя многому научу.

Мила тронулась дальше. Будь она помладше и поглупее, напугалась бы всерьез. Она знала, что есть девушки, которые его вправду боятся, и слышала, как они рыдают по ночам до самого рассвета.

— Стыдно должно быть, отец, — пробормотала она, уже миновав старика и снова выходя на тропинку.

Стало слышно, как он хихикает за ее спиной. Мила поспешила дальше, от души желая ему не сойти с этого места вовеки, запутаться в корнях дуба и ноги себе переломать. Все в деревне знали, кто он такой и чем занимается. А что тут поделаешь? Он же священник. Представитель Зигмара на земле, охранитель человечества.

Мила сплюнула, смущение перешло в раздражение и злость.

— Вот же старый козел, чтоб ему подавиться, — пробормотала она под пос и побрела к дому. По пути думала, как же она не любит священников.

— Гилейус, значит, — сказал генеральный охотник на ведьм Фердинанд Горбах.

— Так точно, — отозвался Эйхманн.

— Мне это ни о чем не говорит.

— Жаль. Я надеялся, что скажет.

Сцепив пальцы, Эйхманн с застывшим, как у статуи, угловатым лицом неподвижно сидел на стуле. Отчет лежал на обширном дубовом столе, все еще не развернутый.

За столом напротив него устроился Горбах, его начальник в Мидденхеймском храме. Его жилище выглядело таким же старым, холодным и малопонятным, как и хозяин. Горбах имел нос картошкой в сеточке лопнувших сосудов и дрожащие при каждом движении руки. Только глаза, сверкающие из-под торчащих кустистых бровей, выдавали незаурядный ум, острый, как у молодого.

— Достаточно ли у тебя сведений для дальнейшего расследования? — осведомился Горбах, не прикасаясь к отчету.

— Да, — отвечал Эйхманн. — Этот человек, Воркель, выдал еще ряд имен: Арлих, Меннинген и другие. Некоторые, например Карл Бохфельс, уже под наблюдением. Надо бы действовать сейчас, пока они не заметили его исчезновения.

Горбах пожевал иссохшими губами, потянулся к серебряной тарелке трясущимися подагрическими пальцами, вытащил сморщенную виноградину.

— А что именно ты подозреваешь?

— Поклонение нечестивым силам. Я пока не понимаю, каким именно, но наблюдается торговля предметами, объявленными вне закона. Дома у Воркеля обнаружили пузырьки с кровью — думаю, куриной — и инструкции, как их применить.

— Это мелочи, Лукас.

— Пусть так, — сказал Эйхманн. — Но я бы не стал ждать, когда они превратятся во что-то крупное.

Горбах кинул виноградину в рот и принялся медленно жевать.

— Тот человек все еще среди твоих приближенных?

— Раф Удо? Да.

— Мне он не нравится.

— Он никому не нравится. В том-то и соль.

Горбах проглотил виноградину. Кажется, глотая, он испытывал боль. С некоторым усилием старик выпрямился в кресле и положил руки на стол перед собой.

— Послушай-ка, — начал он и устремил на Эйхманна непреклонный взгляд. — Настали непростые дни. Ар-Ульрик наблюдает за всем, и обязательно найдутся люди, которые под любым предлогом не преминут подложить нам свинью. Тут тебе не Альтдорф — надо ходить с оглядкой.

Эйхманн не шелохнулся.

— Я всегда хожу с оглядкой, — сообщил он.

— Ты — да. Держи своего пса на коротком поводке. Я не могу позволить себе вляпаться в неприятности, тем более если концы приведут к значительным людям.

— Так проблема в этом? — спросил Эйхманн ледяным тоном. — И куда могут привести концы?

Горбах глянул устало.

— Если придется резать глотки, станем резать глотки. Только без шума.

Эйхманн поклонился.

— Я понял, — заключил он. — Значит, ваша санкция на продолжение работы у меня есть?

— Конечно. Она у тебя всегда есть.

Горбах внимательно посмотрел на Эйхманна. Лицо в старческих пигментных пятнах на мгновение смягчилось.

— Ты хоть отдыхал в последнее время?

Эйхманн помедлил.

— Я... Да, вполне, — ответил он.

— Отдохни-ка еще. Ты ужасно выглядишь. Глаза ввалились, волосы седые. Так не должно быть в твоем возрасте.

— Я отлично себя чувствую.

— Зато выглядишь хуже некуда, — повторил Горбах. — Я серьезно, приятель, расслабься немного. Передай часть работы подручным. Может, и не надо тратить так много времени на эти отчеты. Нет, они прекрасны, но мы ведь не летописцы. Если что-то тебе не нравится, что-то идет не так, можешь не разводить писанину, а просто сказать мне.

Эйхманн на секунду потерял самообладание. В голове пронеслись возможные ответы, словно они всегда сидели там, в глубине, и ждали, когда понадобятся. Он не ожидал такого — во всяком случае от Горбаха.

«Я видел всякие ужасы.

Я творил всякие ужасы.

Засыпая, я вижу их лица. Вот и не сплю почти».

Но ничего из этого он не сказал. Железная маска самоконтроля, маска, которую он носил два десятка лет, только слегка дрогнула.

— Спасибо за совет, шеф, — проговорил он. — Если что-то пойдет не так, я непременно приду к вам.

Горбах покивал, соглашаясь.

— Постарайся так и сделать, — сказал он и потянулся за следующей виноградиной. — И желаю тебе удачи. Ходи с оглядкой и не рискуй.

Эйхманн поднялся и вытянулся по стойке смирно.

— Благодарю, шеф. На самом деле удача тут ни при чем — или выйдет на то воля Зигмара, или не выйдет. Так что ваши пожелания, хоть и продиктованы лучшими побуждениями, тут неуместны.

Горбах вздохнул.

— Конечно, — сказал он. — Ты прав, Эйхманн. Ты прав, как и всегда. А теперь ступай прочь и дай мне отдохнуть.

Костер пылал. Вокруг него кружился хоровод, и Мила двигалась вместе со всеми.

Деревня у них совсем небольшая, и костер на площади в самой ее середине разводили обычно скромный, зато веселились возле него по полной. Жители деревни Хельгаг плясали в кругу, держась за руки, все смеялись, от выпивки и жареного мяса внутри разливалось тепло, а языки заплетались. В безоблачном небе ярко сияли звезды.

Вся деревня собралась. Мужчин покачивало от съеденного и выпитого, животы у них раздулись. Женщины в танце крутились на носочках, и подолы юбок подлетали. Дети таращили глаза от перевозбуждения и от того, что никто их не гнал спать, хотя уже поздно. Они утаскивали и жевали куски остывшего мяса, гонялись друг за другом вокруг домов и визжали как резаные.

Миттербст, день осеннего равноденствия — это всегда повод повеселиться, его ждали с нетерпением.

Мила наконец выскочила из круга танцующих, ее грудь вздымалась, а кожа блестела от пота. На нетвердых ногах она доплелась до скамейки, где стояли ряды недопитых кружек.

Мила тяжело уселась, деревянная лавка прогнулась под ее широким задом. Она взяла кружку, и пиво приятно освежило глотку.

Вокруг костра всё танцевали. Зрелище казалось диковатым: мельтешащие ноги, запрокинутые лица. Вместе с людьми плясали на земле их резкие тени. Мила уставилась на них, не в силах перевести дух и покачиваясь от пива и усталости.

— Подруга, вон он.

Рядом с Милой уселась еще одна девушка, и скамейка застонала под двойным грузом мощных ягодиц. Они походили друг на дружку, как сестры: обе пышнотелые, с гладкой кожей, обеим еще нет двадцати. Волосы заплетены в косы, только у Милы они пепельно-русые, а у подруги — темно-каштановые. У обеих живые глаза, несходящий юный румянец на щеках и постоянная готовность рассмеяться.

— Да вижу я его, — сообщила Мила, притворно хмурясь. — Пусть себе пляшет.

Вторая девушка захихикала и отвесила ей нежный подзатыльник.

— Этот тупой вол ничего не сделает сам, — сообщила она, наливая пиво. — Тебе придется взять дело в свои руки.

— Да ладно, Маргрит, какая тебе разница? Лучше бы сама поискала себе парня.

— Просто я люблю тебя, жирная корова, и хочу для тебя счастья. Иди потанцуй с ним!

Мила помотала головой, но глаз с мужчины не сводила.

Ганс, сын старого Герхардта, как раз промчался мимо них в хороводе. Конечно, у него губы немного отвисшие, изо рта попахивает, и он неуклюже топает вокруг костра с грацией идущей с пастбища дойной коровы. Но в общем он мил и не задается, не ведет себя так, словно любая девчонка в деревне — просто кусок имущества на ножках.

Мила надеялась, что он станет работать не хуже других, не заимеет привычку напиваться до полусмерти и колотить ее, не попытается продать детей на черные работы, так что по меркам Хельгага Ганс — совсем неплохая партия. Она уже решила, что научится терпеть эти вялые слюнявые губы — а может, они со временем ей даже понравятся. Она смотрела сквозь отблески костра на хоровод, на Ганса и улыбалась, грезя о том, что пока еще не сбылось.

— А где отец Рейлах? — спросила Маргрит, раскачиваясь в такт топанью ног и ударам побитого молью полкового барабана Питера. При упоминании старого священника Мила насмешливо фыркнула.

— Не знаю, — ответила она. — Да и наплевать мне.

Маргрит удивленно задрала брови.

— Разве он не здесь? Ворота ведь уже закрыли на ночь.

— И что? — Мила повернулась к Маргрит и пухлым пальцем ткнула подружку в нос. — Я видела этого старого шелудивого пса сегодня по пути из леса. Мне нет дела — может, он там заблудился и воет от ужаса, пока лесная нечисть откусывает от него куски. Я бы только обрадовалась. Клянусь Морром, Зигмаром и Таалом, я плакать не стану.

Маргрит рассмеялась и убрала руку Милы от своего лица.

— Что же он тебе такого сделал?

— Да перестань ты говорить о нем! — попросила Мила, нахмурившись. — От твоих разговоров скулы сводит.

Маргрит снова рассмеялась и обняла Милу.

— Ладно, не буду. Лучше ты мне расскажи еще про Ганса и про то, как ты собираешься одурачить его, завлечь на сеновал и нарожать от него шестнадцать горластых младенцев.

Мила захохотала, и ее звонкий невинный смех растворился в гомоне односельчан. Половина деревни сегодня смеялась, другая половина выпивала и вихлялась в танце под глухой барабанный бой.

Так и вышло, что никто не заметил, как на самой окраине Хельгага, где кончались дома и начинался высокий частокол, ворота стали со скрипом открываться.

Так и вышло, что никто не увидел, как длинные пальцы с серой клочковатой кожей вцепились в дерево, как из-за ворот, из темноты медленно и беззвучно надвинулось множество горящих глаз.

Они просто танцевали, смеялись и весело кричали — так, словно в мире не может случиться ничего ужасного, а уютное пламя костра никогда не погаснет.

Над Мидденхеймом, заслоняя багровое небо, висели обе луны. На каждом перекрестке пылали костры — шел Миттербст. Двигались в свете огней силуэты танцующих. Над всем нависал огромный, темнее ночи, храм Ульрика.

Эйхманн с неудовольствием наблюдал за гуляющими. На нем было длинное кожаное пальто, модное в его кругу, и шляпа с широкими полями, низко надвинутая на глаза. За поясом приютились два кремневых пистолета, на каждом начертанные отрывки из Зигмаритского писания и все еще блестящие капли святой воды.

— Зачем они это делают? — произнес он в пространство.

— Что, начальник? — отозвался Удо. Он сонно хлопал мутными глазами.

— Зачем они накачиваются этой гадостью? Станут пить до рассвета, а назавтра страдать похмельем и не делать положенную работу. И так каждый праздник. Не понимаю.

Удо потер лицо руками в кожаных перчатках, курносая физиономия раскраснелась.

— Вообще-то все любят выпить, начальник, — сообщил он, разминая пальцы. Суставы громко щелкали.

— Я не люблю.

— Ну, тогда большинство — любит.

Удо был выше своего начальника и шире в плечах. Лысую голову покрывала тонкая сеточка старых шрамов. За поясом торчали длинный железный молот и кинжал с широким лезвием. Из-за сломанного, да не единожды, носа и не полностью открывающегося глаза казалось, что Удо на всех вокруг смотрит с подозрительным прищуром.

— Они сами себя обрекают на вечные муки, — пробормотал Эйхманн, отвернулся от веселящихся и свернул на темную улицу. — Этот город давно заслужил вечные муки.

Удо поспешил за начальником походкой враскачку, как у уличного хулигана.

— Ну да, — согласился он на ходу. — Как и любой другой.

Они миновали пустующие здания, высокие и темные. В Мидденхейме всё построили впритык одно к другому. На каменных основаниях покоились глинобитные стены, сверху — деревянные неуклюжие этажи, а на них нахлобучили шаткие башенки и медные крыши. Карнизы высовывались над узкими переулками и загораживали лунный свет, отчего булыжники мостовой вместе с грязью и разбросанной соломой оказывались в густой тени. На некоторые улицы свет не проникал даже в разгар дня, а уж ночью они становились колодцами мрака.

Потрескивающие праздничные костры остались далеко, а вместе с ними и шум празднования — он теперь едва слышался. Эйхманн стал двигаться свободнее, словно ему не нравилось даже находиться рядом с веселящимися людьми.

— А что, начальник, — поинтересовался Удо, — нельзя было дождаться, покуда кончится праздник?

— Тебе, что ли, жалко его пропускать?

Удо постарался выкинуть из головы мысли о «Белом быке» и бочках с дешевым пивом, которых там навалом.

Возможно, оно и к лучшему — ну его в преисподнюю, это пиво.

— Нет, что вы, — ответил он не вполне уверенно. — Я ведь живу ради работы.

— Это обнадеживает, — сказал Эйхманн.

Охотник на ведьм остановился и присел на корточки возле тяжелой железной крышки канализационного колодца. Вытащил связку ключей и принялся звенеть ею в поисках нужного. Удо с сомнением уставился на крышку.

— Вы уверены? — спросил он. — Нам туда, вниз?

Эйхманн кивнул:

— Боюсь, что да. Так мы проберемся в подвал под домом Бохфельса.

Помощник безропотно вздохнул.

— Вечно эти подвалы.

— Ну да. Надо думать, они догадываются, что под городом — сплошные подземные ходы.

Эйхманн вставил ключ в замок и со скрипом повернул; тот открылся. Охотник на ведьм ухватился за край крышки обеими руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на йоту.

— Что, туговата, а? Начальник?

Удо наклонился, взялся за край, крякнул. Крышка выскочила. Повеяло такой отвратительной вонью, что Удо брезгливо скривился.

— Благодарю, — обронил Эйхманн и спустил ноги в отверстие. Лаз оказался узким, но человек вполне мог протиснуться. — Давай за мной вниз.

Эйхманн по колено погрузился в медленно ползущий поток поганой жижи. От запаха перехватило дыхание, охотника на ведьм замутило. Но он пошел, стараясь не обращать внимания на то, что пакость затекает в высокие сапоги через верх.

Сзади шумно спрыгнул Удо, из-под его ног полетело месиво из мусора, нечистот и отбросов.

— О кровь Зигмара, — бросил он раздраженно, беря, по своему обыкновению, молот в левую руку, а правой зажимая нос. — Никогда к этому не привыкну.

Эйхманн снял с пояса светильник в железном кожухе. Чиркнул огнивом, загорелось слабое пламя. Еще несколько мгновений он регулировал сложную систему линз, и вот фонарь отбросил лучи на стены водостока.

Перед ними утекала в темноту целая река мутно-коричневой жижи, она пенилась и воняла тухлятиной. Над самой головой изгибалась аркой крыша туннеля, выложенная блестящим кирпичом.

Стены были поделены на неравные части каменными столбами. На них виднелись вырезанные руны, угловатые, полустершиеся — наверное, очень древние.

Удо сплюнул.

— Гномы, — бросил он. У него это слово прозвучало как ругательство.

— Это было давным-давно, — сказал Эйхманн, осторожно ступая в потоке сточных вод и высоко поднимая светильник. — Теперь тут только я, ты и — когда мы спустимся достаточно глубоко — кучка мерзких еретиков.

Удо тяжело топал за начальником, морщась от зловония.

— Скорей бы уж еретики, — заметил он и с готовностью помахал молотом.

Когда раздались первые крики, Мила засмеялась, решив, что это праздничный розыгрыш. Она хохотала, держась за бока, пока не увидела, что через ворота проникли чужие, а свои падают замертво.

Несколько мгновений она тупо стояла, покачиваясь и не в силах сообразить, что происходит. Голова кружилась от мелькания пламени и от крепкого пива, которого она выпила многовато.

В свете костра возникла фигура отца Рейлаха. Он выглядел как-то не так. Лицо его осунулось и стало похоже на череп, кожа натянулась и даже кое-где порвалась. Засохшие черные струйки крови покрывали блеклое тело и напоминали татуировки. Старик очень странно шел, словно колени у него закостенели и не сгибались. Он вертел туда-сюда утратившей человеческий вид головой, точно что-то искал.

— Порадуйте старика, — хрипел он. От его голоса стыла кровь, как от ледяного дыхания Морра. — Порадуйте старика. Ну, порадуйте же старика…

Мила замерла на месте. Священник вперил в нее невидящий взгляд. Рот распахнулся в жутковатой ухмылке, кожа в уголках губ треснула и разошлась.

— Девочка! Ну поди же сюда и порадуй старика.

Он двинулся на нее, растопырив руки. За ним в свете костра обозначились еще фигуры, и ничуть не лучше: они тоже шаркали, припадали на обе ноги и лопотали. Лица тускло-серого цвета покрылись пятнами. В отблесках пламени поблескивали торчащие кости, белые и почему-то сухие, как каменная соль.

Мила заорала. Развернулась и со всех ног бросилась наутек, подальше от кошмарных незваных гостей. Хмель мгновенно выветрился, остался только леденящий пронзительный ужас.

Все односельчане, мужчины и женщины, тоже бросились кто куда. Никто не смог вынести зрелища наползающей шаркающей толпы жутких нелюдей. Только что вокруг царили смех и радость, и вдруг сам воздух стал мерзким на вкус — словно первобытный страх разлился вокруг, заметался в свете пламени, отскочил от стен домов и утоптанной земли.

Мила промчалась мимо лачуги старого Питера, не понимая, куда бежит и зачем. Сердце колотилось в грудной клетке, как зверек, пытающийся выскочить на волю.

Внезапно девушка вспомнила: Маргрит!

Мила остановилась как вкопанная. Вдруг в разных концах деревни заполыхало. Весь Хельгаг накрыла путаница дергающихся красных отсветов и черных теней, отовсюду слышался плач и крики невыразимого ужаса.

— Маргрит! — завопила Мила в темноту. — Маргрит, подруга! Где ты?!

Там, откуда она только что унесла ноги, продолжали кричать. Захлебывались от страха женские голоса. В ужасе визжали мужчины — пронзительно, по-бабьи. Мила сроду не слыхала, чтобы они так кричали, и от этого кровь стыла в жилах еще пуще, чем от зрелища ходячих мертвецов.

Девушка влетела в домишко Питера. Старый беззубый дурень когда-то служил в полку, и все знали, что у него где-то хранится меч, которым он безумно дорожил.

— Помилуй меня, Шаллья, мир сошел с ума, — бормотала Мила и торопливо рылась в кучах неопрятного барахла. Снаружи по-прежнему кричали, и шум слышался все ближе.

В лачуге стояла темень, хоть глаз выколи. Стало страшно.

«Надо убираться отсюда!»

Она отодвинула тяжелый деревянный остов грубой лежанки, и пальцы наткнулись на что-то металлическое.

«Надо убираться! Брось!»

Мила ухватилась за рукоять и поволокла наружу длинный клинок. Он за что-то зацепился, и она снова прокляла все на свете.

«Брось!»

Плечо обхватили холодные твердые пальцы.

Она дернулась, чтобы высвободиться, снова вскрикнула, и меч выпростался. Ничего не видя от страха, девушка замахнулась.

Лезвие прямо в старых ножнах, обмотанных кожей, огрело по плечу схватившего ее урода, и тот ослабил хватку. Мила замахнулась снова и снова, намереваясь и дальше дубасить того, кто пролез за ней в лачугу, кто бы это ни был.

Шаткая дверь домика распахнулась под порывом горячего от пламени ветра, и внутрь проник зловещий свет пожара. Мила на расстоянии вытянутой руки увидела безобразную рожу отца Рейлаха. Свихнувшееся страшилище по-прежнему ухмылялось.

— Порадуй старика, — прошипело оно и потянулось к добыче. Из высохшего рта сыпались оставшиеся зубы. — Иди сюда, девочка, порадуй старика.

— Да чтоб ты сдох! — завопила Мила, чудом ухитрившись наконец обнажить клинок и взять его на изготовку.

Она понятия не имела, как им дерутся. Ухватилась за длинную рукоять обеими руками и взмахнула оружием, как крестьянин машет тяжелой и неудобной косой.

Сталь зацепила тело нелюдя, но он, казалось, не почувствовал боли. Рейлах упорно шел на Милу, прихрамывая и не обращая внимания на удары, любой из которых свалил бы живого человека насмерть. Девушка пятилась, пока позволяла теснота домика, и махала мечом, и рубила. Полетела в сторону отсеченная кисть, а старик все наступал. Лезвие глубоко вонзилось в выставленную вперед ногу, но он шагал и шагал, только хромать стал еще сильнее.

Наконец Мила уперлась спиной в стену — дальше отступать стало некуда. Нечто, бывшее когда-то Рейлахом, приковыляло уже почти вплотную и протянуло руку, все так же сдавленно бормоча.

— Зигмар, смилуйся! — заорала девушка. Ее подстегивал распирающий тело страх, а еще — клокочущая злость на мерзкого старого развратника, который и после смерти продолжал домогаться ее. — Да провались ты, ублюдок, пусть сгинет твоя гнилая душа!

Мила вложила всю силу в последний удар — было ясно, что другого шанса не предоставится. Она отвела клинок назад, чуть наклонившись, как делала, когда во время стирки на реке лупила тяжеленными мокрыми простынями о камни, и с размаху огрела мечом нелюдя.

Лезвие просвистело сквозь шею прямо под подбородком. Голова Рейлаха закувыркалась в воздухе и с глухим стуком упала на пол. Кровь не полилась. Обезглавленный мертвец накренился вперед, словно пытался схватить девушку в объятия.

Мила, потеряв равновесие, никак не могла увернуться. Холодное тело тяжело уперлось в нее, прижало к стене и медленно сползло на пол.

Она в ужасе отпихнула труп. Выставила меч перед собой и заметила, что он ходит в руках ходуном. Дыхание перехватило от мерзкого запаха склепа и мертвечины.

«Прочь отсюда!»

Мила кинулась к дверям и выскочила на улицу прямо в толпу таких же ковыляющих, волочащих ноги нелюдей. Они все повернули к ней изуродованные головы и протянули костлявые руки.

Вдруг вдалеке раздался истошный женский вопль — громче, чем остальные крики. Мила узнала голос, и на миг в глазах потемнело от ужаса.

— Маргрит! — заголосила она в ответ и неуклюже замахала клинком во все стороны.

Она пробивалась сквозь толпу нежити, колотя их мечом, и сама не знала, что собирается делать дальше, — знала только, что ей позарез нужно добраться туда, откуда донесся голос Маргрит.

Под ее ударами, хоть и неумело нацеленными, упали и покатились кувырком еще два нелюдя — она умудрилась отсечь им ноги. Но и без ног они не успокоились — ползли, подтягиваясь на руках.

И таких толпились вокруг еще десятки и десятки. Они возникали из темноты, на блеклых мордах плясали тени, челюсти болтались, из плоти торчали наружу кости.

Тут Мила поняла, что ей конец. Никого из односельчан она не видела. Может, кому-то удалось улизнуть из деревни живым. Оставшиеся внутри стен, очевидно, не имели шансов выстоять против смертоносных полчищ, внезапно возникших неведомо откуда.

— Маргрит! — крикнула она снова, изо всех сил отбиваясь от нелюдей, которые оказывались рядом и могли разодрать ее когтями.

Она найдет подругу. Прорвется к ней хотя бы для того, чтобы вместе погибнуть. Они жили не разлей вода, вот и умрут бок о бок.

Упрямая старая кобыла. Так Маргрит ее всегда называла.

Так и есть, провалиться ей на этом месте.

Она вопила во всю глотку, пока не охрипла, лихорадочно и храбро махала клинком и пробивалась ко все еще горящему праздничному костру. Впервые в жизни в ее глазах пылал огонь настоящего боевого исступления.

— Отойди-ка, — прошептал Эйхманн, держа на ладони некое устройство и напоследок что-то в нем подкручивая. — Это новая штука. Я не уверен, что она сработает как надо.

— А нельзя, я извиняюсь, сначала испытывать эти штуки, а только потом брать на дело? — поинтересовался Удо.

— Нет. Она стоит больше, чем тебе платят за целый год.

— Зато я не взрываюсь прямо в руках.

— Не передать, как я тебе за это благодарен.

Эйхманн закончил настраивать прибор и попятился, осторожно ступая по склизким лужам.

Устройство было небольшое, с кулак, перетянутое медными полосами и усеянное заклепками. Эйхманн заложил его в щель в кирпичной кладке прямо под стеной. Отходя, он разматывал длинный запальный шнур.

— Ну вот, — сказал он, усаживаясь. — Теперь мы просто…

Зашипело, потом хлопнуло, и стена разлетелась от взрыва. Эйхманна отбросило к противоположной стене водостока. Брызнули обломки кирпичей, врезались в каменные столбы, вспороли зловонные лужи. Один осколок вонзился в кладку прямо возле головы Эйхманна, глаза запорошило пылью.

Когда зрение вернулось, из тумана возник, озабоченно качая головой, верный помощник.

— А я что говорил? — пробурчал он и направился к рваной дыре в стене водостока, которую проделал прибор Эйхманна. Молот охотник на ведьм держал наготове.

— Немного запал недоработали, — оправдался Эйхманн, поднимаясь на ноги и вытаскивая из кобуры кремневый пистолет. В глазах у него слегка двоилось, да еще и светильник потерялся, но курок он сумел взвести достаточно плавно. — Впрочем, в главном — весьма неплохо.

Из бреши в стене лился свет. Зияющая дыра вела в маленькую комнату, освещенную дымящимися факелами. Большая часть обломков влетела внутрь. В воздухе неторопливо колыхалась тонкая кирпичная пыль.

— По крайней мере, можно начинать действовать, — признал Удо, пролезая через брешь.

На полу кто-то стонал. Несколько людей, почти невидимые из-за облаков пыли, медленно поднимались на ноги. Один накренился в сторону Удо. Тот быстро и ловко огрел его молотом, и человек рухнул как подкошенный.

— Аккуратнее, — велел Эйхманн, проникая за помощником в комнату и спокойно поводя пистолетом в стороны. — Мне надо, чтобы он мог говорить.

В комнате воняло почти так же нестерпимо, как и в стоке канализации. Почти всю ее по длине занимал стол, накрытый шкурами и уставленный черепами животных. На стенах тоже висели черепа. Между ними горели факелы, стены и потолок почернели от их копоти.

В комнате находились шесть мужчин, все по виду мелкие мидденхеймские торговцы, в потертых колетах и заношенных чулках. Тот, которого Удо сбил с ног, так и замер; рядом лежал еще один — лицом вниз, в растекающейся луже крови. Остальные четверо пытались утвердиться на ногах.

Один, на вид совсем молодой и ошалевший, бросился было к узкой лестнице в задней части комнаты. Эйхманн поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Правое колено беглеца превратилось в лохмотья, он с диким воплем осел на пол.

У другого храбрость удачно сочеталась с глупостью: он схватил со стола что-то похожее на простой кухонный нож и кинулся в бой. Помощник не дрогнул, подпуская смельчака ближе. Уклонившись от неловкого выпада, Удо сильно двинул человека молотом.

Тот кувыркнулся на спину. Лицо вмялось внутрь. Несколько мгновений мужчина хрипел, а потом захлебнулся булькающей кровью.

— Удо, ты что, не слышал меня? — раздраженно осведомился Эйхманн, вынимая второй пистолет.

— Этого не получалось избежать, начальник, — отрапортовал помощник. Но в голосе сквозило удовольствие. — Я защищался.

Он направился к лежащему оглушенному мужчине, лысоватому, с обвисшим брюшком и перепуганными глазами. Тот вяло попытался отползти в сторону, но Удо сгреб его за воротник и с силой ударил о стену. Затем нанес страшный удар по лицу — на месте носа возникло кровавое месиво. Обмякшее тело с остекленевшими глазами сползло по кирпичной кладке.

Эйхманн приблизился к последнему, который стоял в стороне. Худой и бородатый, он кутался в побитую молью накидку из козьей шкуры. Лицо с мелкими чертами и выпирающими зубами застыло в шоке и замешательстве.

— Имя, — приказал Эйхманн и направил ствол в лоб бородача.

Тот неуверенно скосил глаза на пистолет, словно понятия не имел, что это такое. Удо грузно протопал и стал так, чтобы показаться человеку во всей своей чудовищной красе. Бородач, похоже, начал кое-что соображать.

— Бо-Бохфельс, — промямлил он. — Карл Бохфельс. Господа, это просто…

Эйхманн заставил его замолчать — ударил тыльной стороной руки, в которой держал пистолет. От удара голова Бохфельса мотнулась, он сделал пару неверных шагов назад и рухнул на спину.

Удо хрустнул суставами пальцев с удовлетворенным видом.

— Ну, вот и все, — констатировал он, оглядывая произведенный ими погром. — Что дальше?

Эйхманн посмотрел на стол. На нем в беспорядке валялись перья и кости, пузырьки с темной жидкостью и затертые свитки дешевого пергамента.

— Берем Бохфельса, — распорядился он устало. — А еще образцы вот этого... не пойми чего.

Удо взял в руки птичий череп, покрытый красными пятнами.

— Я уверен, что он с удовольствием нам все расскажет, — сказал помощник, вертя находку в пальцах, одетых в перчатку.

Сзади кто-то прерывисто охнул от боли. Эйхманн и Удо повернулись одновременно. Парень с простреленным коленом все еще пытался ползти: преодолел две ступеньки по лестнице к закрытой двери и карабкался дальше.

Эйхманн посмотрел на него с жалостью.

— Зря стараешься.

Удо изобразил волчью ухмылку.

— А остальные? — спросил он. — Что с ними делать?

Эйхманн убрал пистолет в кобуру. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Вонь канализационного стока снова накрыла его. Преданная готовность Удо к мерзкой работе всегда раздражала.

Когда проводишь так много времени с выродком, это не может не сказаться на тебе самом.

— Как обычно, — велел Эйхманн и с плавным свистом потащил из ножен рапиру. — Только, во имя милосердного Зигмара, перестань ухмыляться, как болван, и давай поторопимся.

Мила все кричала — то есть вопило все ее существо, а горло давно пересохло и могло издавать только прерывистые хрипы.

Она оставалась на ногах и продолжала размахивать мечом Питера, не подпуская ходячих мертвецов близко. Ей то и дело удавалось то переломить кому-то кость, то отсечь пальцы, но они лезли и лезли на нее. Она крушила непрочные черепа и вспарывала животы резкими, закрученными взмахами клинка, но твари все равно лезли, бесстрашно, неустанно, и конца им не виделось.

Она добралась до площади посреди деревни, где горел костер, и как раз увидела, как свора нелюдей когтистыми лапами повалила Маргрит на землю. До этого девушка защищалась — вопила и сама бросалась на врагов, даже хорошенько огрела и отбросила прочь нескольких. Как все женщины Хельгага, Маргрит закалил тяжелый труд, крепостью она могла поспорить с дубленой шкурой, так что ее было не очень-то просто убить.

Но над ней в конце концов взяли верх. Как только девушка потеряла равновесие и свалилась, твари тут же добрались до горла. Мила не добежала до Маргрит всего с десяток ярдов, а они уже вгрызлись распахнутыми челюстями в живую плоть.

Ну все, теперь очередь Милы.

Больше никого нет. Прокладывая дорогу сюда, к костру, она поняла, что осталась совсем одна.

И вот она стояла спиной к огню и смотрела, как пространство перед ней заполняют новые нелюди. Глаза у них светятся, и они что-то бормочут.

«Не хочу умирать! Не сейчас, не так!»

Вдруг мертвецы словно оробели и подались назад. Их безжизненное бормотание почти совсем стихло. Мила стояла перед ними, тяжело дыша, и изо всех сил старалась держать меч прямо. Она ждала, кто сунется первым.

— Ну, вот она я, — прорычала она просто для того, чтобы придать себе смелости. — Кто первый?

Они не реагировали. Бормотание стало чуть громче.

— Ну же! — заорала она, размахивая мечом в стороны. — Давай…

Она запнулась. Толпа оживших мертвецов вдруг словно лопнула и завернулась в стороны, словно ее с той стороны атаковала некая мощная сила. Бормотание перешло в яростный визг. В рядах ходячих трупов и скелетов явно приключилось что-то такое, что заставило их позабыть про Милу.

Сначала она ничего не поняла. Костер быстро догорал, угасающее пламя не освещало уже даже ближних домиков. Девушка обмерла и только обалдело оглядывалась, не в силах сообразить, что же делать.

Может, воспользоваться их замешательством и улизнуть? Попытаться выбраться из деревни? Или, наоборот, держаться поближе к пламени костра? Она услышала собственное дыхание, тяжелое и прерывистое, и почувствовала, что ладони вспотели и рукоять меча скользит в руках.

Тогда она наконец увидела его.

Она одна из всех односельчан осталась в живых, разум почти выключился от страха и изнеможения, и появился он!

Через несколько дней, когда догорят все костры и остынет пепел, она вспомнит это мгновение во всех подробностях. Как отсветы пламени отражались от гнутых пластин доспехов, словно перед воином разлетались сверкающие рубины. Как он бился в полном молчании, и от этого становилось даже страшнее, чем от зрелища оживших трупов. Как возникло из темноты скорбное лицо, на котором навеки застыла холодная беспощадность. Как блестели капли пота на непокрытом лбу, перехваченном ремешками, удерживающими некий манускрипт.

Но в тот момент, полумертвая от изнеможения, она заметила только одно.

Ее поразило, как он двигался.

Он орудовал огромным боевым молотом, тяжелым, с золотым шипастым навершием. Им он отмахивал идеальные дуги — крушил грудные клетки, раскраивал черепа, перемалывал десятки дергающихся тощих конечностей. Могучие руки, каждая толщиной с бедро обычного человека, управлялись с оружием со смертоносной грацией. За спиной развевался длинный красный плащ, словно вокруг воина трепетал багряный ореол.

Он двигался сам и приводил в движение все. Он походил на вихрь из стали и золота, закрутившийся в самой гуще серого болота. Какая в этом виделась красота, какая безупречная гармония! Каждый удар бил в точку, от каждого выпада скопища нелюдей с воплями разлетались в стороны, они больше не являлись кошмарной единой массой. Воин описывал молотом дуги вправо и влево, словно буйный хлебороб в разгар жатвы, и жуткие создания расступались перед ним в бессильной ярости.

Мила наблюдала за происходящим, опустив меч и отвесив челюсть, — она и позабыла, что сама все еще в беде.

Вдруг ушло страшное ощущение конца. Появился этот человек с мощным оружием — и стало ясно, что нелюдей можно одолеть. Фигура в броне прокладывала путь сквозь толпу ходячих мертвецов, и каждый из оказавшихся на дороге получал сокрушительный удар молотом.

Лицо воина при этом отражало лишь скорбь. Из оскаленного рта вместо громких боевых кличей вылетало что-то похожее на сдавленные ругательства.

Он на мгновение отвел взгляд от месива полудохлых тварей под ногами, и его темные глаза уставились на Милу. Воин принялся энергичнее продираться к ней сквозь массу чудовищ, расшвыривая их в стороны. Он отмахнулся от упрямых цепких лап, стал с девушкой рядом и развернулся лицом к толпе.

— Дочь моя, ты здесь одна? — промолвил он.

Конечно, в том смысле, в котором он спрашивал, Мила осталась одна-одинешенька: остальные жители Хельгага или погибли, или давно удрали.

И все же ей не хотелось отвечать на вопрос так, как подразумевал здравый смысл. Вот и страх отступил, вместо него в груди заполыхало новое чувство.

Меч сделался легким в ее руках, и она нетерпеливо потрясла им, настроенная биться дальше. Она гордо подняла голову, рот больше не кривился в крике, лицо стало спокойным и целеустремленным.

Вернулась надежда, хотя сейчас она принесла больше вреда, чем пользы.

— Теперь уже не одна, — ответила Мила и приготовилась снова драться.

Личные покои Эйхманн обставил дорого — уж об этом-то он позаботился. Редко где встретишь такого качества мебель, как у него. На обшитых деревом стенах висели благообразные пейзажи и натюрморты кисти Браха и Толленберга. Это вам не пошлые страшноватые фрески на высокопарные сюжеты, которыми сплошь исписаны дворцы графов.

Хотя Мидденхейм — один из самых важных городов Империи, живет в нем большей частью вульгарный сброд. Нет, не таков Лукас Эйхманн, столичная штучка если не по рождению, то по складу ума. Даже спустя много лет после переезда из Альтдорфа на север он придавал значение качеству жизни и гордился этим. Он не сомневался, что таким нельзя пренебрегать.

Вот кресло работы Лоппенштадтлера — ему почти сто лет, еще сам великий мастер приложил руку. Тяжелое темное дерево, украшенное искусной резьбой, смотрится солидно и гармонично. Не самые родовитые дворяне отдали бы палец на отсечение, чтобы получить во владение такое кресло, а богатеи, кто понимает, что к чему, дали бы неплохие деньги просто за право в нем посидеть.

Однако Карл Бохфельс, похоже, не отказался бы немедля отдать все, что у него есть, только бы выбраться из этого кресла. Никто не держал и не привязывал пленника — его приковал к месту страх. Карл судорожно вцепился в подлокотники и вид имел такой, словно его тошнит, хотя Удо и сообщил Эйхманну, что Бохфельс уже изверг все, что мог.

Эйхманн сидел за письменным столом, да не простым, а Гаупф-Кохеля позднего периода, положив руки на дорогущее покрытие тисненой кожи. Он пожевал губами и вперил в испытуемого взгляд.

Бохфельс выглядел странно. Он словно собирался обмараться со страху, да и Удо несколько переусердствовал, готовя его к допросу, и наставил ему хорошо заметных синяков; однако дело заключалось не в этом. Эйхманн не мог понять, в чем именно загвоздка, но что-то с пленником казалось не то.

Охотник на ведьм держал долгую паузу. Позади него мягко тикали часы работы Цеттлера. Лучи полуденного солнца, преломленные оконным стеклом, падали на сотканный, как уверили Эйхманна, в самом Эль-Хайкке ковер с длинным ворсом. В роскошно обставленной комнате больше никого не было. Мужчины располагались лицом к лицу, и, если бы не обстоятельства знакомства, эта мирная картина напоминала бы встречу двух друзей.

Бохфельс сидел там, где посадили, мелко трясся и от ужаса посерел, как дикий голубь.

Наконец Эйхманн откашлялся.

— Известно ли вам, сколько жизней оборвалось по моей воле? — осведомился он.

Бохфельс лихорадочно дернулся, словно подумал, что с ним шутят, и мотнул головой. Эйхманн усмехнулся.

— Что, нет? Признаться, я и сам плохо представляю. Вероятно, не одна сотня. А может, и тысяча, если сосчитать все подписанные мной указы. Это очень много смертей, герр Бохфельс. Редко столько тяготит совесть одного человека.

Казалось, Бохфельс изо всех сил придумывает, что сказать в ответ. Видимо, ему больно разговаривать — опухшее лицо и разбитые в кровь губы свидетельствовали, что Удо прилежно поработал с ним там; внизу, еще ниже подвала, за надежными запорами, откуда ни звука не проникало наверх. Эйхманн покачал головой и сцепил руки на животе.

— Можете себе вообразить, герр Бохфельс? Убить столько народу, что уже никто и сосчитать не может! В иные времена меня назвали бы чудовищем. Однако в Империи Карла-Франца я считаюсь весьма ценным работником. О времена, о нравы!

Бохфельс наконец заперхал в ответ, но ни слова разобрать не получилось. Он попробовал еще раз, страдальчески двигая челюстью.

— Ну-ну, давайте же! — ободряюще сказал Эйхманн.

— Вы... меня... тоже... убьете?

— Да, вероятнее всего. Может, у вас получится что-то предпринять и искупить свою вину, но пока я не берусь представить, что бы вы могли сделать.

Бохфельс тихонько всхлипнул. Его тощая грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий. На строгом лице Эйхманна промелькнуло раздражение.

— Ну так вот. Вам предоставлена некая привилегия. Мне гораздо легче попросить коллегу, с которым вы уже знакомы, завершить беседу с вами. Вам так больше нравится?

Бохфельс несколько собрался, хотя печать страдания с лица не сошла.

— Н-нет, господин.

— Прекрасно.

Эйхманн развернулся и вытащил откуда-то сзади пергаментный лист с чудовищными каракулями Удо.

— И как же вы поддались влиянию скверны, герр Бохфельс? — задал вопрос Эйхманн, пробегая глазами отчет помощника.

— Я верноподданный императора, — прохрипел пленник. — Я верен императору.

— Вы участвовали в запрещенных обрядах. Кто вовлек вас в них? Не человек ли по фамилии Воркель? Брего Воркель?

Бохфельс принял откровенно озадаченный вид.

— Я верноподданный императора, — повторил он. — С благословения Зигмара.

Эйхманн взъерошил стриженую голову. Прав начальник — спать надо побольше. Может, пусть бы Удо выколотил из этого парня все что нужно.

— Вас уличили во владении некими предметами. Они используются для вызова духов. Вредных духов.

— Зигмар, — упорствовал Бохфельс. Он кивал, словно само это имя свидетельствовало о его невиновности. — Путь к Зигмару.

— Мне кажется, вы издеваетесь, — приподнял бровь Эйхманн. — Придется, видно, звать моего товарища…

— Нет! — возопил Бохфельс, и слова из его разбитых губ посыпались быстрее, подгоняемые всепожирающим страхом. — Правда! Во имя милости Зигмара, это правда! Мы применили чары, чтобы расчистить путь. К Зигмару-из-Леса.

— О чем это вы?

— Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Он придет. Надо расчистить ему путь.

— Такого имени нет. То, что вы говорите, — ересь.

Бохфельс упрямо затряс головой.

— Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый.

— Вас обманули.

— Светлый. Добрый.

Эйхманн не ответил. Тут надо подумать. В записях Удо об этом нет ни слова. Удивляться тут нечему — известно, что жесткие методы допроса позволяют выяснить не все, что бы там ни говорили их сторонники.

— Какие еще имена вы можете назвать?

Глаза Бохфельса засверкали, словно он вдруг твердо уверовал, что теперь его оставят в живых.

— Житель леса. Пастырь. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Мы ему поклоняемся. Мы расчищаем путь для него.

— А слышали вы такое имя — Гилейус?

На лице Бохфельса заиграла вымученная улыбка — словно он вдруг увидел родственника, которого давно считал пропавшим.

— Вы знаете! Вы знаете! Гилейус — тот, кто придет раньше Зигмара! Да! Он — его служитель!

— Нет, не знаю. Расскажите мне про него.

— Первым придет Гилейус. Покажет путь Зигмару. Гилейус — привратник.

Эйхманн положил пергамент на стол и почесал в затылке. Разговоры о привратниках и служителях он слышал не впервые — все еретические культы от Мидденхейма до Мариенбурга говорили на одном языке. Вроде Губительные Силы обладают безграничным коварством и хитростью, а палитра идей у них невелика. Может, потому, что они уверены: смертные все равно попадутся на их удочку, снова и снова.

— И где же этот привратник?

Бохфельс замолчал. Вид у него снова стал испуганный, словно он вдруг вспомнил, причем слишком поздно, что все это — страшная тайна. Его побитое лицо исказилось, на нем отразились противоречивые страхи. Он умоляюще посмотрел на Эйхманна, потом в сторону, потом снова на Эйхманна.

— Я никогда не задаю вопрос дважды, герр Бохфельс. — Эйхманн говорил не повышая голоса, но угроза в его словах звенела наточенным кинжалом. — Можете тянуть время сколько хотите.

Допрашиваемый с несчастным видом судорожно сжимал и разжимал кулаки. Бросил отчаянный взгляд на окно — всего в двух шагах от него. В окне сияло синее-синее небо без единого облачка.

— Если я... скажу... вам, — проблеял Бохфельс, спотыкаясь на каждом слове, — меня... пощадят?

— Отвечайте на вопрос.

Пленник снова принялся лить слезы. Они жемчужинами катились по изукрашенным синяками щекам. Он вжался в кресло. Вцепился одной рукой в подлокотник, царапая обшивку ногтями. Эйхманн встал из-за стола, хрустнул пальцами. Вытащил пистолет из кобуры на поясе и взвел курок.

— Это на юге, — прошептал Бохфельс. — В Драквальде.

— Драквальд большой.

— Точнее не знаю.

Охотник на ведьм нацелил пистолет в правую ногу испытуемого.

— Не знаю! Нам не говорили!

Эйхманн зажмурил глаз и не торопясь навел богато изукрашенный ствол прямо на бедро пленника, прикидывая, не повредит ли он выстрелом старинное кресло.

— Четыре башни! Больше ничего не знаю! Четыре башни, вершина холма... Недалеко от Мидденхейма... К югу! В общем, найдете…

Эйхманн опустил оружие. В полном испуга взгляде Бохфельса читалось: он говорит правду. За долгие годы на этой работе Эйхманн научился определять момент, когда допрашиваемый сказал действительно все, что знал. Он снял пистолет с боевого взвода.

— Не очень-то точно, герр Бохфельс, — сообщил он.

— Я все рассказал! Все, что знаю!

— Да верю, верю.

Эйхманн обошел стол и снова уселся. Справа с потолка свисал длинный бархатный шнур, продетый в латунное кольцо. Он потянул за шнур, послышался гулкий звон. Бохфельс все трясся.

— Ч-что теперь, господин? — пролепетал он.

— Все, беседа окончена, — обронил Эйхманн, вытащил чистый лист пергамента и потянулся за новым пером и ножиком, чтобы его заострить. Ужас на лице пленника сменился растерянностью.

— Тогда... тогда я пойду?

— Да.

Бохфельс все еще боялся двинуться с места. Его трясло, челюсть прыгала.

Дверь открылась, и вошел, пригнувшись под притолокой, Удо. При виде него Бохфельс прирос к креслу, словно хотел превратиться в резную деревянную деталь.

— Удо, — распорядился Эйхманн, не отрываясь от писанины, — покажи герру Бохфельсу дорогу к выходу и сопроводи его до дома. Я пришел к выводу, что его ввели в заблуждение и уверили, что его действия связаны с официальным учением Церкви. Ему предписывается совершать покаяние в ближайшем храме в течение двух месяцев. Полагаю, отец Нойманн возьмет на себя труд помочь ему в этом.

Пока Эйхманн это произносил, на лице Бохфельса медленно проступили недоверие и безысходность. Он все еще дрожал, но хотя бы перестал впиваться ногтями в кресло.

Удо коротко кивнул.

— Будет исполнено, начальник, — ответствовал он. — Что- нибудь еще?

Эйхманн как раз закончил писать и протянул испещренный буквами пергамент Удо.

— Вот подтверждающее письмо для отца Нойманна. Обязательно передай ему это.

Удо внимательно прочитал написанное.

— Я непременно передам, начальник.

Эйхманн повернулся к Бохфельсу.

— Ну что ж, вам повезло. Я сегодня в добром расположении духа. У вас есть шанс начать все сначала, герр Бохфельс, не упустите его.

Тот, похоже, все еще не верил своим ушам и не двигался с места. Он никак не мог отпустить подлокотники. Ему явно было страшно смотреть на Удо. Эйхманн вполне его понимал. Подавляющему большинству людей страшно смотреть на Удо.

— Конечно, если вы желаете остаться, то у меня найдутся к вам еще вопросы.

Кажется, эти слова наконец сняли с Бохфельса оторопь. Он с трудом поднялся на полусогнутые ноги, покачиваясь. Распрямиться до конца у него не вышло — видимо, позвоночник все же серьезно поврежден.

— Б-благодарю вас, — промямлил он, кланяясь и заламывая руки в кровоподтеках. — Благополучия вам, господин. Спасибо…

— Церкви не чуждо милосердие.

Бохфельс поковылял к выходу и вздрогнул, поравнявшись с Удо. Помощник последовал за ним, тяжко топая по половицам. Дверь за ними затворилась.

Оставшись один, Эйхманн откинулся в кресле, поставил локти на подлокотники и свел пальцы домиком.

Он надолго застыл в этой позе. Часы тикали с ровным металлическим звуком.

Прошло порядочно времени, прежде чем он снова пошевелился. Да и то двинулись только губы — беззвучно проговорили три слова.

«Что за Гилейус?»

Мила очнулась в пучине удушающей тупой боли. Закоченевшие ноги свело судорогой. Голову словно набили свалявшейся шерстью, губы распухли.

Она чуть-чуть приподняла голову, и боль резанула сильнее. Собравшись с силами, девушка открыла глаза, и окружающий мир резко встал на место.

Мила вспомнила, как сражалась с таким пылом, что невыносимо разболелись руки. Вспомнила про священника и про нескончаемые волны костлявых рук чудовищ. Вспомнила, что он устроил ходячим мертвецам хорошую взбучку, что он оставался безмолвен, как они, и смертоносен, как они, и удары его сокрушали.

Дальше она не помнила ничего. Должно быть, лишилась чувств прежде, чем битва закончилась. Так или иначе — она жива, значит, и священник не погиб.

Девушка лежала на заросшем травой берегу, куда выходил частокол, защищавший Хельгаг. Солнце только-только перевалило зенит, но грело неважно из-за заслонившего его облака.

Она вздрогнула и затянула потуже завязки корсажа. Каждое движение отдавалось в висках приступом боли. Медленно и осторожно девушка перетащила себя в сидячее положение.

Хельгага больше не было. Остатки стен почернели и дымились. Оттуда воняло, словно там, за стенами, не погасили гигантскую сальную свечу и она догорела до основания. Тянулись вверх и крутились спиралями темные полосы дыма, как подвешенные к бледному небу.

Мила видела, что за полуразрушенным частоколом мало что осталось. Там и сям торчали чудом уцелевшие столбы кирпичной кладки. Невысокий шпиль часовни устоял, хотя и почернел, как головешка. Через прорехи в стенах по очертаниям угадывались разбросанные предметы — потерявшие форму неясные силуэты. Многое превратилось в груды выщербленных осколков.

Девушка отвернулась. Во рту все еще чувствовался привкус кислого пива. Мила икнула и почувствовала подступающую тошноту, а голова прямо раскалывалась.

— Вот ты и проснулась, — раздался за спиной звучный голос. Мила оглянулась и прижала руки к корсажу, спохватившись, что из-под него видно слишком много.

Сверху нависал он — тот самый воин-священник. В левой руке он все так же сжимал боевой молот, в правой держал связку сухого хвороста.

Внезапно в памяти ожили события минувшей ночи, и все внутри сжалось от этих воспоминаний.

«Значит, ты мне не привиделся».

При свете дня священник выглядел иначе. Он так и не снял тяжелый доспех. Плащ свисал с широких плеч, и теперь стало видно, что он поношенный и в пятнах. Скрепленная железными заклепками кожаная повязка на его голове по-прежнему прижимала ко лбу плотно сложенный квадратиком обрывок рукописи.

Лицо его обветрилось, перепачкалось и сильно загорело, как у всех людей, много времени проводящих на свежем воздухе. А вот глаза оказались точно такие, какими девушка их запомнила, — пронзительные, темные, глубоко посаженные под низкими бровями. Он смотрел серьезно и печально, как охотничья собака.

— Кто ты? — спросила Мила.

— Тебе надо подкрепиться, — сказал он вместо ответа, бросил хворост на землю и присел рядом с ней на корточки. Вытащил из-за пояса флягу, сделанную из тыквы, откупорил и протянул ей.

Девушка схватила сосуд и стала жадно пить. Вода почему-то имела привкус кожи, но и такая пошла за милую душу. Мила вернула флягу, вытерла рот.

— А поесть ничего нет?

Священник снова закупорил сосуд и поднялся.

— Зигмар даст пропитание, — промолвил он и двинулся в сторону развалин деревни.

— Зигмар даст? — выпалила Мила, вдруг разозлившись. Голова у нее прояснилась, и она окончательно осознала, что произошло вчера. — Что ты городишь?

Священник глядел на нее сверху вниз. Лицо его не дрогнуло. Наверное, это строгое выражение застыло на нем навеки.

— Даже в горе не смей богохульствовать, — предупредил он.

Мила не без труда поднялась. Голова закружилась, в глазах поплыло, но она удержалась на ногах.

— Там все погибли, — зло бросила она. — Все! Они не заслужили, такой смерти. Даже отец Рейлах не заслужил. Появись здесь сейчас Зигмар собственной персоной, со Своим треклятым волшебным молотом и со Своим треклятым святым воинством, уж я бы Ему сказала…

Огромная перчатка хлопнула ее по губам, да так и осталась, больно запечатав рот.

— Берегись, дочь моя, — молвил священник. — Я не терплю ереси. Не произноси слов, которые могут ввергнуть тебя во грех.

Мила застыла от неожиданности, но ошеломление быстро уступило место злости. Она дернула головой, чтобы освободить лицо от железных пальцев, уставилась на священника и залилась гневным румянцем.

— Да как ты... смеешь... Да кто ты такой?!

Снова лицо священника не дрогнуло. На нем не отразилось ни удивления, ни гнева, ни оживления — только бесстрастное, застывшее выражение недовольства. Словно этому человеку не угодил весь белый свет: он для него недостаточно благочестивый, недостаточно надежный, недостаточно мудрый. Даже сквозь потрясение и негодование Мила вдруг разглядела в нем неисчерпаемую, нечеловеческую силу воли. На этом фоне ее вспышка возмущения тут же показалась бестолковой, как брань вздорной базарной торговки.

— В деревне полно мертвых, которых надо благословить в последний путь, — сообщил священник. — Мне многое нужно сделать, прежде чем я смогу пойти дальше. Если хочешь, помоги мне, но предупреждаю: больше не ругайся.

С этими словами, он подобрал связку хвороста и зашагал вдоль берега, широко помахивая молотом. Девушка таращилась ему вслед — даже рот забыла закрыть.

Несколько мгновений она, не двигаясь с места, соображала, что же ей делать дальше. Ее обуяло страстное желание бежать отсюда со всех ног, а этот постный святоша пусть делает что хочет. Она сама найдет выход из беды.

Мила даже почти решилась. Постояла, набираясь храбрости, убеждая себя, что надо повернуться и пойти долиной подальше отсюда.

Но ее душу раздирали противоречивые чувства. События минувшей ночи снова проявились в памяти, и волна горя захлестнула ее, погасила всякую решимость.

«Маргрит. Ганс. Питер».

Она ничего в жизни не видела, кроме своей деревни. И вот Хельгаг уничтожен — всего за одну ночь. Эта единственная ужасная ночь вдруг наступила без предупреждения и поглотила все, что у нее было, накрыла потоком смерти и страха.

Мила смотрела, как священник пробирается внутрь через сломанные ворота. Его фигура, закованная в стальные пластины и обрамленная багряным плащом, двигалась уверенно и решительно. Она видела, как он сражался. Даже вообразить трудно, чего бы он мог испугаться, и еще труднее — кто мог бы представлять для него опасность.

Это чего-то да стоило. По крайней мере, за это можно уцепиться.

Мила затрясла головой, проклиная себя за слабость, но побрела, прихрамывая, вдоль берега вслед за священником, назад к тому, что осталось от ее дома.

— «Больше не ругайся», — зло передразнила она. — О боги всемогущие! Ты, окаянный святоша! Я буду говорить что хочу, делать что хочу, и ты у меня сам заругаешься как миленький еще до того, как мне это надоест.

Раф Удо любил свою работу.

Он понимал, как ему повезло. Редко когда требования профессии так идеально совпадают с наклонностями работника. В прежней жизни так не получалось. Капитан Элер никогда не понимал, чего на самом деле хочет Удо, хотя, казалось бы, много лет служил в полку и знал солдат как облупленных. Непростые сложились между ними отношения, и они породили массу трудностей, прежде чем неминуемо закончились.

Теперь все шло по-другому. Жизнь Удо по-прежнему полнилась насилием, но теперь оно стало более целенаправленным. Как правило, оно представляло собой важную и необходимую — помимо того, что приятную, — часть работы, и одна эта мысль вызывала на рябом от шрамов лице Удо легкую кривую улыбку.

Ему нравилось насилие. Это было нечто настоящее, захватывающее, и у него это хорошо получалось. Раф Удо вообще считал, что найти свое место в жизни — это уже почти счастье.

Чего никак не получалось сказать о Карле Бохфельсе, чья жизнь неумолимо катилась к насильственному завершению.

Тщедушный человечек отнюдь не был дураком. Неожиданная отсрочка исполнения приговора заставила его стать осторожнее, чего и следовало ожидать. Бохфельс зашел в храм, пообещал отцу Нойманну являться к нему как положено и теперь покорно ковылял домой под неусыпным присмотром Удо. На ходу он вздрагивал и пригибался. Казалось, он искренне стремится извлечь из своей отсрочки все что можно.

Однако ему уже ничто не поможет. Это совершенно невозможно. Всю дорогу до своего шикарного квартала он держался в тени. Наверняка ему казалось, что он необычайно осторожен и осмотрителен.

Видимо, Бохфельс догадывался, что он в большой опасности. Он, несомненно, знал, с кем имеет дело, их сущность и их манеру никогда ничего не прощать. Или же он как раз хотел снова выйти с ними на связь, чтобы заверить их, что на допросе не выдал ничего важного и оставался неуклонно верным общему делу.

Это в любом случае неверное решение, хотя вполне предсказуемое и лишний раз подтверждающее, что Эйхманн все-таки большой знаток человеческой природы. Удо всю дорогу умело следовал за Бохфельсом как тень, без труда растворяясь в толпе, несмотря на немалый рост, и не отпуская молот, который, как обычно, прятался под непривычной безликой одеждой.

На нем нынче красовался грязный плащ, на голове — шерстяной капюшон, от которого голова чесалась и плохо пахла. Но вонь и неудобства не слишком портили настроение Удо.

Впереди, в полусотне шагов, Бохфельс остановился перед обширным, богато украшенным особняком в шесть этажей. На деревянные детали декора грубо наляпали позолоту. Оштукатуренные стены казались почище, чем у других домов, хотя по самому низу тянулась коричневая полоса от сырости.

По улице перед особняком пробегали редкие прохожие. Удо проследовал мимо прогулочной походкой, прошел в нескольких шагах от Бохфельса и двинулся дальше по улице.

На другом конце старик продавал с тележки фрукты. Удо приблизился, взял подгнившее яблоко, повертел в длинных пальцах, осторожно поворачиваясь так, чтобы не выпустить из виду особняк и Бохфельса.

— Желаете купить? — спросил владелец тележки. Он был тощ, как скелет, изо рта его воняло, а на подбородке мокли воспаленные чирьи.

— Просто смотрю, — ответил Удо, не сводя взгляда с Бохфельса. Тот тем временем стукнул в дверь латунным молотком в форме львиной головы и ждал ответа — кажется, слишком долго. Огромную дверь из толстого дуба не торопились открывать.

— Если вы нарушите товарный вид, — сообщил торговец, — вам придется его купить.

— Если ты произнесешь еще одно слово, — проговорил Удо, все так же глядя на Бохфельса и вежливо склабясь, — мне придется вколотить твой товар в твою же глотку и так заставить тебя замолчать.

Дверь отворилась. Не было видно, кто открыл ее, но Бохфельс вошел внутрь, предварительно оглядевшись по сторонам. Удо повернулся к старому торговцу, смотрящему на него со смесью негодования и страха, и бросил яблоко обратно в тележку.

— Гнилое, совсем как ты, — сообщил он, полез в кошель и вытащил несколько шиллингов. Один он кинул старику, обветренные руки которого ловко и жадно поймали монету. — Кто живет в этом доме?

— Клаус фон Хесслер, — ответил старик, насупившись, и спрятал монету в недрах неопрятного серого камзола. Удо бросил ему еще одну.

— Вон таверна, — сказал он, кивая на противоположную сторону улицы, на полуобвалившееся здание с низкими карнизами и грязными окнами. — Мне пришла охота промочить горло. Только что в дом фон Хесслера вошел человек — он мой друг. Когда он оттуда выйдет — если выйдет, — мне надо, чтобы ты пришел и сказал об этом мне. Только быстро. Получишь еще два шиллинга, если успеешь до того, как мой друг улизне... покинет это место.

И направился к таверне.

— Так вы не возьмете яблоко? — проговорил старик ему в спину.

— Съешь его за мое здоровье, — бросил Удо, убирая кошель за пояс. — Я не голоден.

Уже через час торговец вломился в дверь таверны «Гончий пес» и завертел лысой башкой в поисках нового знакомца. Наконец, определив его по плащу и по запаху, старик двинулся к столу, а когда доковылял, Удо уже поднялся навстречу.

— Он…

— Хорошо, — сказал Удо, вытер рот, поставил пустую кружку на стол и направился к выходу. — Молодец!

— А деньги? — возопил старик, поспешая за ним.

— На столе, — бросил Удо не оглядываясь, выскочил на улицу и кинулся к дому фон Хесслера.

Не прошло и минуты, как он увидел Бохфельса. Тот тоже спешил и петлял в толчее горожан, словно вор, удирающий с добычей.

Удо пошел следом, не отставая, держась строго сзади и натянув проклятый капюшон.

Они плыли по улицам, словно рыбы в море, причем Бохфельс дергался, как малек, а Удо шел с плавностью акулы в гуще косяка селедок.

Клиент направлялся к своей съемной квартире. Удо нагнал его и вскоре оказался прямо у него за спиной. Какое-то время они шли след в след. Помощник Эйхманна косился по сторонам, примечая тихие узкие переулки, где ему всегда так удобно работалось.

Вот как раз такой. Он схватил Бохфельса за воротник и уволок в темноту. Свободной рукой хлопнул дергающегося болвана по губам, и тот заткнулся раньше, чем надумал орать.

Похоже, болван-то сразу понял, что происходит. Несмотря на ушибы и ранения, он пойманным угрем извивался в лапах Удо.

Пришлось утащить его подальше от улицы. В переулке никого не оказалось — ну, почти. Трое сгорбленных нищих, маячивших в дальнем конце, торопливо убрались прочь, явно не желая впутываться в подозрительную историю. Где-то наверху громко захлопнулась ставня.

Удо шарахнул Бохфельса о ближайшую кирпичную стену и с удовлетворением услышал, как у того хрустнуло в голове. Страдалец не удержался на ногах, завалился набок и сполз на грязную мостовую.

Удо обнажил свой молот и нежно погладил его.

— Ты думал, приятель, что мы совсем дураки? — поинтересовался он, откидывая капюшон, чтобы жертва увидела, кто он. Даже в полуобморочном состоянии Бохфельс сразу узнал мучителя и стал отползать по грязи спиной вперед.

Удо присел, сгреб его за воротник и потащил к себе.

— Пощады даже не жди, — сообщил он и осклабился. — Хоть мой начальник и выглядит не так страшно, как я, но он знает, что делает.

Бохфельс тупо уставился на него.

— Я... им…

— Ничего не сказал? — подхватил Удо, вытаскивая из-за пазухи длинную грязную тряпку. — Я знаю. Меня вообще не интересует, что ты сказал фон Хесслеру. Мы просто хотели знать, кто у вас главный.

Он воткнул скомканный лоскут в рот Бохфельса, а концы обмотал вокруг головы.

— Ты превосходно нам показал, кто главный. Подумай об этом, прежде чем твоя душа предстанет перед вашими вонючими богами. Ты сделал работу за нас, и я не думаю, что им это понравится.

Бохфельс попытался закричать, но из-под тугого кляпа вырвалось только сдавленное мычание. Он отчаянно задергался и попытался боком, словно краб, отползти из темноты переулка ближе к свету. Удо только ухмыльнулся. Все получилось так, как ему нравится, — что же тут не ухмыляться.

— Ну, сопротивляйся сколько влезет, — обратился он к Бохфельсу и ударил навершием молота по ладони. — Можешь обгадиться от страха, и чем сильнее ты обгадишься, тем приятнее мне.

Долгий день угасал над тем, что когда-то было деревней Хельгаг. Много часов священник возился с погибшими: совершал над ними прощальные церемонии, творил благословляющие молитвы и отправлял тела в огонь. Трупы нелюдей он тоже сжег, но над их тлеющими останками произносил только слова проклятия, чтобы развеять их души.

Когда все закончилось, он обложил дровами уцелевшие строения и набросал на сухую древесину горячих углей из костров. Сухой ветер уходящего лета раздул пламя, оно охотно занялось, и Хельгаг запылал во второй раз. Огонь бушевал, словно он живой и хочет отомстить. Солнце неторопливо клонилось к западу, небо темнело.

Мила с печалью наблюдала, как исчезает с лица земли ее деревня. Крупные черты лица застыли маской боли. Помогать священнику она не вызвалась, а он не настаивал. С тех пор как очнулась, девушка все не могла стряхнуть оцепенение и только сидела в сторонке, обхватив колени и погрузившись в мысли.

Снова надвигалась ночь, а с ней и ощущение ужаса. Хотя от костров шел свет, в каждой мелькающей тени Миле мерещились лица, скорее похожие на черепа. Она боялась закрыть глаза даже ненадолго. Просто уселась на берегу выше по течению, подперла кулаками подбородок и смотрела не отрываясь, как высокое пламя пляшет на фоне звездного неба.

— Почему они пришли? — наконец спросила она. Священник стоял рядом и словно ждал этого вопроса.

— Не могу сказать, дочь моя.

Мила горько усмехнулась.

— Впервые вижу священника, который не пользуется случаем произнести нравоучение.

— А что я, по-твоему, должен сказать в ответ?

— Ну, что это нам проклятье за грехи наши. Что если бы мы были благочестивы и не погрязли в разнузданном веселье, то чудовища ушли бы в другое место. Что Зигмар защищает праведных и наказывает безнравственных. Вот так примерно.

Священник в тяжелой броне уселся рядом и сразу увяз в рыхлой земле. Его лицо и руки почернели от копоти. Только сейчас стало заметно, что он до смерти устал.

— Но это же неправда, так ведь? — промолвил он мягко. — А я никогда не говорю неправды, дочь моя. Знай это.

— А почему другие нам всегда говорят такое?

Священник пожал плечами.

— Многие мои собратья невежественны. Кто-то боится. Кому-то легче сказать, что наш несовершенный мир — просто отражение того, кто мы и как себя ведем. Это сразу все объясняет.

Мила нахмурилась и угрюмо глянула на священника. Он оказался совсем не таким, как отец Рейлах. Он вообще не походил ни на одного из мужнин, которых она до этого знала.

— Как же я это ненавижу, — бросила она.

— Я тоже.

Помолчали. Пламя уже дожирало деревню, взвивались в небо одинокие языки. Летели снопы злых искр, ветер уносил их во тьму.

— Ты сильная, дочь моя, — промолвил наконец священник. — Когда я увидел, сколько нежити напало на вашу деревню, то решил, что никого из людей в живых не застану.

Мила совсем не ощущала себя сильной. Наоборот, она чувствовала, что ее тошнит от слабости и голова ничего не соображает. От похвалы стало только хуже.

— А ты, значит, просто шел себе мимо, а тут такое?

Она не хотела спрашивать столь дерзко. Само получилось.

— Нет. Не просто шел мимо, — сказал священник таким тоном, словно дал исчерпывающий ответ.

Мила горестно помотала головой. Она сильно устала, ей слишком плохо, чтобы разбираться в тонкостях беседы.

— А ты не очень-то разговорчив? — заметила она. — Наверное, каждая твоя проповедь — это настоящее откровение.

Уголки каменного рта священника дрогнули, словно тень улыбки на мгновение коснулась твердых губ и тут же испуганно растворилась без остатка.

— Мне многие говорят, что так и есть, — сообщил он без всякой заносчивости, как о самом обыкновенном своем признаке вроде роста. — Всему свое время. Пока оно не пришло, я не трачу слов зря.

— Это заметно.

Священник подался вперед, глядя на пожарище, которое сам создавал целый день и в котором уже почти сгинула деревня Хельгаг. Под доспехами заскрипела кожаная поддевка.

— Я не могу сказать, почему смерть пришла в твою деревню, дочь моя, ибо сам не знаю. Я видел тысячи таких же деревень. Одни живут благочестиво, другие пропитаны скверной, словно искажающий камень. Некоторые процветают, иные стоят на грани разорения. И неясно, как беда выбирает, куда заявиться.

Он говорил, и черты лица его разглаживались. Только линия рта оставалась жесткой, а темные глаза — печальными.

— Мне когда-то говорили то же, что и тебе. Много лет я не сомневался: несчастья падут на нечестивых, и только на них. Непросто оказалось избавиться от этого заблуждения. Я такой же смертный, как и ты. Моя вера не безгранична, и я шел путями неведения до дня, когда истина предстала предо мной.

Мила внимательно слушала и смотрела на блики пламени в его глазах.

— Но вера никуда не девается, даже если перестаешь понимать. В конце концов, это единственное, что у нас есть, и этого вполне достаточно. Я продолжаю верить, несмотря на все, что мне довелось увидеть. Наверное, ты тоже поверишь, когда горе утихнет. Как тебя зовут, дочь моя? — вдруг спросил он.

— Мила, а мать мою звали Анья. Теперь, когда ты узнал мое имя, придется тебе назвать свое.

Священник склонил голову — у другого человека такой жест означал бы веселье.

— Не знаю, насколько это сейчас важно, но меня зовут Лютор Гусс, слуга Зигмара.

— Ни один из слуг Зигмара, которых я до сих пор встречала, не вел себя как ты.

— И об этом мне говорили.

— И что же теперь, отец? Теперь, когда ты сжег мой дом и не сказал мне ни слова утешения, что ты намерен делать?

— День был очень долгим, — сообщил он. Обветренное лицо моментально снова стало непроницаемым. — Я намерен помолиться, затем лечь спать. А проснувшись, решать, что делать дальше.

Он бросил на нее предостерегающий взгляд.

— Тебе советую поступить так же, — наставительно проговорил он. — Иногда поздновато учиться манерам, но разум всегда подскажет, как себя вести.

Горбах фыркнул так громко, что пламя свечей дрогнуло. Откинулся на спинку кресла и покачал головой.

— Нет, ни в коем случае, — отчеканил он. — Честно говоря, я ушам своим не верю. Ты правда меня об этом просишь?

Эйхманн устало наблюдал за ним. Он снова сидел напротив начальника за тем же дубовым письменным столом. Было поздно. Наваливалась усталость. Он осторожно пошевелил плечами и почувствовал, что сведенные судорогой мускулы не слушаются.

— Это ересь, — повторил он. — Все указывает на него.

— Какая ересь, Лукас? У тебя есть куча трупов, пучок перьев и некое никому не понятное слово. Это все равно что ничего.

— Мне доводилось отправлять людей на костер и за меньшее.

— Мне тоже доводилось. Но фон Хесслера ты не тронешь.

Эйхманн посмотрел прямо в глаза Горбаха. Лицо его окаменело.

— Я могу положить этому конец.

— Нет, не можешь. Во всяком случае, так — не можешь.

Горбах повертел щекастой башкой. Он излучал раздражение.

— Ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? — осведомился он ворчливо. — Мы здесь в уязвимом положении. Эти проклятые ульриканцы каждый день нашептывают графу в уши всякие гадости, и он потихоньку начинает им верить. Они еще потерпят, если мы станем чистить выгребные ямы, но не допустят, чтобы мы открывали ногой любые двери, которые захотим. Кстати, ты вообще знаешь, что это за человек?

Эйхманн напустил на себя оскорбленный вид.

— Этот человек — Клаус фон Хесслер, — начал он, мысленно пробегая глазами свой официальный рапорт, в котором уже все написал. — У него есть дочь, Алисия фон Хесслер, она помолвлена с Генрихом фон Арианноном, комтуром рыцарей Пантеры в Мидденхейме и военным советником графа Тодбрингера. Он женат на Люсии фон Хесслер, племяннице покойного Райнера Альдреха и единственной продолжательнице угасающей ветви Драквальдского рода. Он — глава Совета господ Мидденхейма и канцлер Общества Ульрика. По характеру желчен, в суждениях переменчив, очень богат даже для своего положения и связей, слегка хромает на правую ногу — последствие ранения при снятии осады Терцберга. Любит турниры, охоту и любовные шашни, не выносит музыку, вино и слуг Зигмара.

Горбах невольно скривил рот в подобии улыбки.

— Исчерпывающе, как всегда, — заметил он. — Вот ты и сделал все выводы вместо меня.

— Ничего я не сделал. Еретик есть еретик. Я могу доказать его связь с Бохфельсом, с Воркелем, с любым из тех, за которыми мы следим, — сомнений нет. Время поджимает: он наверняка знает, что мы идем за ним по пятам, и если начнем действовать сейчас, то раскроем все.

— Что раскроем?

— Какой культ он основал в городе. Что толкает людей вроде Воркеля на богомерзкие поступки. Все эти несчастные придурки чего-то ждут.

— Друг мой, все чего-то ждут, — усмехнулся Горбах. — Все ждут, что по небу полетят кометы, а реки вспенятся от крови. В Мидденхейме существует тысяча культов, и, когда мы сделаем эту работу, сразу возникнет еще тысяча. И все без исключения станут с нетерпением ждать чего-то.

Горбах посмотрел на Эйхманна устало и почти по-отечески.

— Ересь — это не точечные вспышки заболевания, Лукас. Нельзя искоренить ее в одном месте и успокоиться. Она как сорняки, которые все равно снова прорастут, и нам надо выбирать, какие вырвать с корнем, а какие оставить, чтобы не выбиться из сил и не тронуться умом. Этот придется оставить.

Эйхманн словно прирос к креслу — спина напряжена, на лице полное разочарование.

— Это ваше решение? Окончательное решение?

— Да.

Горбах вздохнул и широко развел руками, словно призывал в свидетели целую толпу народа.

— Я еще раз скажу то, что уже говорил, Лукас. Ты устал. Тебе надо выспаться. Вот отдохнешь — и поймешь, что я прав. Я тем временем прочту твой отчет и позабочусь, чтобы сообщения по тайным каналам передавались к ульриканцам. За своими они неплохо присматривают. Я уже говорил, что тут тебе не Альтдорф, так вот — тут тебе по-прежнему не Альтдорф.

Эйхманн уставился в пол и застыл. Его угловатое лицо вдруг словно постарело на десяток лет.

«Слишком давно я этим занимаюсь».

— Вы посмотрите мой отчет? — спросил он.

— С удовольствием, — заверил Горбах. — Как всегда.

Эйхманн кивнул.

— Тогда вопрос исчерпан.

Горбах вздохнул с явным облегчением.

— Именно так. Можешь переходить к другому делу. Оставь фон Хесслера в покое — я ясно выразился? Посмотри-ка мне в глаза и скажи, что ты понимаешь, как важны мои слова.

Эйхманну потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с Горбахом. Поднял — и стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тени.

— Конечно, — произнес он. — Я все прекрасно понимаю.

Когда Мила проснулась на следующее утро, Гусса она не застала.

Она откинула покрывало, вскочила на ноги и принялась шарить взглядом по узкой долине. Огромное пепелище на месте Хельгага испускало клубы бледного дыма.

Мила тяжело пошла вниз к пожарищу, затекшие за ночь ноги на ходу постепенно оживали. Вскоре стало ясно, что священника и здесь нет. Она обошла кругом бывшую деревню. Тлеющие руины все еще теплились.

Она стала подниматься обратно по склону и с каждым шагом все яснее осознавала свое отчаянное положение и все больше беспокоилась. С вершины хребта открывался гораздо лучший вид на окрестности. К югу лежал далекий Драквальд, темный и жуткий. К северу простиралась холмистая земля, тут и там пестрели вечнозеленые деревца. В изгибах долин лежал молочно-белый переливчатый туман. Небо затянули облака.

Подступило отчаяние. Мила не знала, куда ей идти. Мир, где она жила, работала и который хорошо знала, рухнул. Кроме того, пока священник оставался рядом, она почти не боялась, что нелюди нападут снова. Теперь горло снова стиснул страх — удушающий ужас от того, что она совсем одна в мире, где по ночам бродят кошмарные чудовища.

Сердце заколотилось. Рука сжала эфес Питерова меча, висящего в ножнах на поясе.

— Вот ведь ублюд... — начала она и тут кое-что заметила.

Далеко на северном горизонте что-то двигалось. Между кромками двух рощиц, темных на фоне неба, мелькала маленькая, почти незаметная фигурка. Она быстро и уверенно шла вдаль. На мгновение показалось, что неяркий солнечный свет блеснул на пластинах доспеха, и фигурка исчезла из виду.

Он успел отдалиться на несколько миль. Наверное, ушел второпях. Он, конечно же, сильнее и выносливее Милы. Догнать его задача почти невыполнимая, да и ему, скорее всего, больше нет до нее дела. Все они такие, кто носит знак Молотодержца, — сначала говорят, что призваны служить простым людям, а потом им становится недосуг.

— Ублюдок, — снова зло бросила Мила. — Проклятый... ублюдок!

Девушка глубоко вдохнула и набросила одеяло на плечи, как плащ. Она чуть не разрыдалась. Если бы надежды не оставалось совсем, она бы как-нибудь приспособилась, но дать надежду и потом отобрать — это слишком.

— Ублюдок, — повторила она в третий раз, и ее подбородок задрожал.

С запада подул холодный ветер, взъерошил кроны деревьев и поднял в воздух пепел Хельгага. Словно сотни голосов зашептали ей в уши.

— Нет, — ответила она голосам и выпятила подбородок. — Нет! — повторила Мила громче. Шагнула, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. И быстро пошла вниз по противоположному склону — на север, подальше от пепелища. От злости у нее даже стиснулись челюсти. — Нет, не дождетесь, — повторяла она сквозь зубы, как заклинание.

Мила махала руками, чтобы поддержать ритм шага. В глубине души она знала, что в этом нет смысла. У нее не получится его догнать. Ничего не ждет ее в этих дебрях — только смерть.

Она знала.

И все равно шла.

Через час ноги заныли не на шутку. Ночью мышцы совсем закоченели от холода, и теперь при каждом шаге по неровной земле икры пронзала острая боль.

Земля после жаркого лета была утрамбована, как камень. Обувка — куски дешевой кожи, обернутые вокруг стопы, какие носили крестьяне по всей Империи, — для этой дороги не годилась. Через час ноги стерлись до волдырей.

Она шла и шла, сгорбившись и насупившись.

Отнюдь не худышка, Мила не умела быстро ходить. Она брела по длинной, извилистой долине и спотыкалась о каждый булыжник, незаметный в траве. Солнце поднялось, пасмурный день сделался теплее, Мила вспотела. В горле пересохло, голова раскалывалась. Она отбросила с лица волосы и ощутила ладонями, как горят раскрасневшиеся щеки. Остановилась напиться у ручья и увидела в воде, как в треснувшем зеркале, свое отражение перепачканную грязью и кровью физиономию, испещренную синяками.

Но она шла. Гусса она больше не видела, поэтому держалась направления, в котором приметила его еще с холма. И старалась как можно меньше от него отклоняться, даже если приходилось лезть напролом сквозь колючие кусты или вброд переходить ручьи.

Она шла и с каждым шагом все больше злилась. Живот урчал от голода, а еды у нее не было. Ноги устали от бесконечного карабканья по склонам. Меч тяжело болтался на поясе, мешал идти, и толку от него не было, один вред. Мила задумалась, не выкинуть ли его, чтобы не тащить этакую тяжесть.

Но не сделала этого — Питер был хороший человек, а его меч теперь стал последним напоминанием о Хельгаге. Выбросить клинок неправильно, ведь этот ублюдок... этот святоша сжег дотла все остальное.

Она шла и шла. Взбиралась по склонам и спускалась по другим склонам, проваливалась в трещины в земле и спотыкалась на каменистых дорожках. Поля, принадлежавшие жителям Хельгага, вскоре закончились и уступили место пустоши, беспорядочно заросшей кустарником и искривленными, сгорбившимися от ветров деревцами. Суровый ландшафт не отличался разнообразием, Мила не встретила ни одной деревни, только временами на горизонте возникали каменные развалины или сгнившие остовы деревянных строений.

Возможно, эти постройки постигла та же судьба, что и Хельгаг, или они обезлюдели еще тысячу лет назад. Мила теперь понимала, как мало знает о мире за пределами родной деревни. Даже если где-то и имелись другие населенные места, до которых можно дойти пешком, она все равно понятия не имела, в какую сторону двигаться и как они называются.

Солнце начало клониться к закату. Дни стали не такие длинные, как летом, да еще поднялся резкий ветер. Он охладил вспотевшее, разгоряченное тело, Мила задрожала и снова накинула на плечи одеяло.

Еще шаг — и она стукнулась лодыжкой о торчащий камень и растянулась на земле. Боль пронзила ногу, как острый нож.

— О глаза Морра! — выругалась Мила.

И почти не расслышала собственного голоса из-за воя ветра. Поднялась, проклиная все на свете. Лодыжка пылала, словно по ней ударили молотом. Мила заковыляла, с каждым шагом становилось все больнее ступать и все страшнее.

Ночь вот-вот наступит. Она ужасно устала, скоро совсем выбьется из сил. Прикрыла глаза только на мгновение и тут же снова распахнула, потому что ей сразу примерещилась толпа ходячих мертвецов.

— Будь ты проклят, святоша! — снова выругалась Мила, остановилась и сжала кулаки.

Ее трясло от страха и нахлынувшей злости.

— Будь ты проклят! — закричала она, запрокинув голову и давая волю гневу.

Крик растворился в пустом небе. Вдали каркали вороны.

Милу трясло — она понимала, насколько малы шансы остаться в живых после захода солнца. Девушка схватилась за рукоять меча, словно прикосновение к оружию могло успокоить.

«Вот возьму и лягу прямо здесь и стану дожидаться, когда они придут. Так легче, чем снова драться. И правда, что еще остается? Куда, собственно, меня несет?»

Она снова заковыляла вперед. В глазах все плыло, ее била дрожь, но она упрямо лезла сквозь кустарник, хотя колючки изодрали ее юбку и ледяной ветерок пробирался к телу сквозь прорехи.

Вперед и вперед. Каждый шаг — мучение. Она набычилась, стиснула зубы, скривила лицо в решительной гримасе. В голове проносились одна за другой картины — как она умрет.

Задыхаясь, втащила себя по очередному длинному и крутому склону. День угасал. Она поняла, что влага, которая мочит ее щеки, — это слезы, и даже вытирать их не стала.

И тут на нее упала чья-то тень.

Осторожно, боясь воскресить в душе надежду и снова ее потерять, Мила подняла глаза.

Священник стоял на самой вершине склона в развевающемся плаще. Он явно сердился.

— Я путешествую в одиночку, — строго сказал Гусс.

В глубине души Миле показалось, что она уловила в его непроницаемых чертах тень невольного опасливого восхищения.

Девушка плюнула под ноги и уперла руки в бока.

— Ну уж нет, — проговорила она дрожащим голосом, но твердо. — Теперь уже нет.

— Дайте-ка я сразу уточню, — проговорил Удо, поднимая фонарь и рассматривая ряды книг в книжных шкафах. — Горбах велел вам больше не работать по фон Хесслеру.

— Можно и так выразиться, — пробормотал Эйхманн. Он сидел перед узким письменным столом и рылся в куче листов пергамента. В маленькой библиотеке было не повернуться от множества старых полуистлевших томов, штабелями загромождавших каждый уголок.

— А вы, значит, решили оставить это без внимания?

— Я никогда не обхожу вниманием слова Горбаха, — наставительно произнес Эйхманн. — Уважение к авторитетам — это очень важно, я тебе сто раз говорил.

— Вот именно, говорили. Потому-то я сейчас ничего не понимаю.

Эйхманн не удостоил помощника взглядом — он продолжал копаться в пергаментных листах, в беспорядке валяющихся на столе: одни в пачках, перевязанных шпагатом, другие — навалом, как опавшие осенние листья.

Стояла глухая ночь, только свечи рассеивали тьму в промозглом помещении. Стен не было видно из-за книжных полок, плотно уставленных пачками пергаментов. Потолок, низкий и сводчатый, как в часовне, словно давил на голову.

— Горбах не хочет, чтобы мы затевали возню в Мидденхейме, — проговорил Эйхманн, не отрываясь от своего занятия. — Это понятно. Но ведь Бохфельс, как ты, вероятно, помнишь, упоминал в беседе с нами не Мидденхейм. Он упоминал Драквальд. Тут-то я и задумался.

Он переворачивал листы один за другим, вглядываясь в мелкие неразборчивые строчки. Какая-то часть написанного стерлась от времени, да и остальное почти не удавалось разобрать в неверном свете свечей. Эйхманн щурил глаза, и от напряжения наваливалась головная боль.

В сторонке тихо застонал единственный страж библиотеки, он запрокинул голову и приоткрыл осоловелые глаза. Его приложили об дверной косяк, а потом надежно связали ему руки, и он так и лежал, только кляп вывалился изо рта. Удо подошел, вытащил молот и со злостью съездил сторожу по физиономии. Раздался мокрый треск, и жертва уронила голову на грудь.

Эйхманн нахмурился.

— Надеюсь, ты его не убил?

Удо бросил на тело небрежный взгляд.

— Да вроде нет.

Он вернулся к Эйхманну и снова поднял фонарь.

— Но я все еще ничего не понимаю.

Эйхманн вел пальцем по длинному списку имен. Пергамент высох и шелушился, к пальцу липли чешуйки.

— Четыре башни... Так сказал Бохфельс... Можно всю жизнь рыскать по Драквальду в поисках неких четырех башен и так их и не найти. Но кто-то же в Мидденхейме должен знать, где они.

Эйхманн послюнявил палец, перевернул лист и с усилием вгляделся в убористые строчки.

— Если бы я возглавлял некое общество и хотел сохранить его в тайне, я бы, естественно, разместил его в месте, которое я полностью контролирую. И уж тем более я поступил бы именно так, владея обширными поместьями в разных тихих уголках Империи, вдали от досужих взглядов и назойливого внимания храмовников.

Удо смотрел на документ как баран на новые ворота. Он многому научился за свою разнообразную и удачливую жизнь, но всегда считал, что грамота не относится к числу умений, в которых непременно следует достичь больших высот. Даже общение с Эйхманном мало поколебало его убежденность.

— Как у фон Хесслера! — наконец поймал мысль за хвост помощник.

Эйхманн кивнул.

— Молодец. Скорее всего, информации об этом месте нет в открытом доступе, но ее всегда можно наскрести, если поскрести достаточно тщательно. Когда меня сюда назначили, я быстро уяснил, что жители Мидденхейма на удивление привержены привычке делать записи на память в трех экземплярах. Может, тут климат как-то влияет.

Грубые черты Удо шевельнулись, словно он начал что-то понимать, и тут же снова тревожно потемнели.

— Но он-то, наверное, не оставляет записей.

Эйхманн помедлил, стараясь не выдавать раздражения.

— Нет, Удо, он не таков. Вот почему мы не лезем в архивы Клауса фон Хесслера и, в строгом соответствии с буквой закона, не нарушаем ни одного распоряжения, отданного моим уважаемым начальником. Если ты обратил внимание на вензель на воротах данного здания, то ты понял, что мы находимся в архивах Луи Штрейхера, отставного доктора права, законника семьи Альдрехов.

Удо явно ошеломила эта новость.

— Мне было не до того, — пробормотал он. У ворот он занимался тем, что аккуратно сталкивал лбами стражей, чтобы расчистить путь к нижним этажам обширного особняка. — И, честно говоря, я уже запутался во всех этих именах и званиях.

Эйхманн оставил замечание без ответа.

— А вот это интересно, — сообщил он, взял очередной лист с неразборчивыми каракулями и вгляделся, прищуриваясь, в его середину. — Посвети сюда, Удо, будь добр.

Помощник наклонился ближе и направил свет фонаря на ветхий пергамент.

— Да, интересно, — повторил охотник на ведьм. Он вынул из-за пояса нож и разрезал пергамент по длине. Это было что-то вроде ведомости, из которой Эйхманн выкроил полоску. Она содержала столбцы имен, цифр и официальных печатей.

Эйхманн взмахнул полоской перед носом Удо с выражением торжества, какое редко можно было видеть на его лице.

— Фиртурмбург! Что может быть яснее, а? Четыре башни! Ну-ка посмотрим: считается разрушенным, стоимость номинальная, отошел к Драквальду много веков назад. Законное право собственности от последнего курфюрста, Конрада Альдреха, перешло по праву первородства в руки прекрасной и достойной Люсии Альдрех в 2510 году, и с тех пор новых сведений не зафиксировано.

Эйхманн с довольным видом свернул полоску пергамента и сунул во внутренний карман кожаного пальто. Затем встал из-за стола, взял шляпу, плотно натянул на голову и расправил поля.

— Вот и все, Удо. Туда-то мы и направимся. Ты останешься доволен — тебе неоднократно предоставится возможность раскрошить череп-другой, и, пока мы не вернемся в город, никто не посмеет тебе помешать.

Эйхманн направился к двери, намереваясь уйти тем же путем, которым они пришли. Удо шагал следом, на ходу расшвыривая уже не нужные пергаментные листы.

— Звучит заманчиво, — проговорил он совершенно искренне. — Но при чем тут фон Хесслер?

Эйхманн на мгновение задержался у дверного проема и снова взглянул на Удо с легким раздражением.

— Повторяю еще раз: Люсия Альдрех. Это ей принадлежит Фиртурмбург.

Очевидно, до помощника не доходило.

— И вот уже десять лет, — произнес Эйхманн раздельно, — как фройляйн Люсия Альдрех стала фрау Люсией фон Хесслер. А это означает, что, согласно закону и общепринятой практике, Фиртурмбург принадлежит фон Хесслеру.

Глаза Эйхманна блестели, в них плясало пламя свечей. Вид у него стал воодушевленный, да он и чувствовал себя вдохновленным, впервые за много дней.

— Вот где собака зарыта, — сообщил он. — Вот, мой жестокий, но чрезвычайно полезный друг, где сокрыта тайна.

От еды полегчало, но ненамного. Мила только сейчас поняла, какая же она голодная. Гусс куда лучше подготовился к пешим странствиям: у него нашлись и полоски сушеного мяса, и черствые, как камень, черные хлебцы, и даже сморщенные дольки сушеных фруктов. Он протягивал ей кусочек за кусочком и флегматично взирал, как она с жадностью их уплетает. Потом невозмутимо ждал, пока пройдет желудочный спазм, который вдруг скрутил и согнул пополам Милу, к ее немалому конфузу.

Потом они пошли дальше. Гусс не делал скидки на то, что его спутница совсем без сил, и бодро вышагивал, как обычно, помахивая молотом.

Они шли строго на север, не отклоняясь. Слева нависал Драквальдский лес, его дремучий темный полог закрывал небо. Со всех других сторон до самого горизонта расстилались пустоши, сплошь заросшие вереском и колючими непролазными кустами.

— Ты ведь бросил меня, — с упреком заявила Мила. Она с трудом ковыляла, стараясь не отстать от Гусса. — Ты бросил меня там на погибель. Вот скажи, зачем ты укокошил столько нежити и вытащил меня, а потом кинул на произвол судьбы? Не понимаю.

Ни один мускул в лице священника не дрогнул.

— Да, ты многого не понимаешь.

— Так, может, ты мне поведаешь, что у тебя за дела в здешних местах? Почему не рассказать, а? Сколько можно клещами тащить из тебя каждое слово?

Гусс бросил на нее взгляд из-под приподнятой брови.

— Ты так разговариваешь co всеми, кто понимает больше тебя?

Мила нахмурилась.

— Может, и нет. Но не спрашивай извинений. Ты появляешься, вытаскиваешь меня из беды и сматываешься, словно ничего особенного и не случилось. Так вот, случилось. Со мной случилось. Я не последний дерьмовый батрак, с которым можно не церемониться. Я этого не потерплю. Я тебе просто не позволю.

Строго сжатые губы Гусса невольно дернулись в улыбке.

— Ничего смешного не вижу! — выкрикнула Мила и ткнула пальцем в его сторону. — Нечего надо мной смеяться, и нечего разговаривать свысока. Со мной всю жизнь такие, как ты, разговаривают свысока. Раньше мне было что терять, и я держала язык за зубами. А теперь мне терять нечего, и я больше не стану это терпеть.

Гусс остановился, вздохнул и посмотрел на девушку с высоты своего роста.

Он возвышался над Милой на целый фут. Ее макушка доставала ему ровно до закованного в латы плеча. Весь его облик излучал опасную силу, некий внутренний гнев, пока контролируемый, но казалось, что он так и сочится сквозь доспехи и стекает с латных перчаток. Священник-воин походил на мощный дуб, самый старый во всем лесу и связанный с землей древними неразрывными узами.

Мила смотрела на него снизу вверх. Одежда, изодранная и перепачканная, сидела на ней наперекосяк. Волосы спутались и превратились в невообразимое скопище узлов и колтунов. Нижняя губа по-детски оттопырилась.

— Как думаешь, долго ты продержишься, если пойдешь со мной и дальше? — спросил Гусс по-прежнему невозмутимо. — Ты хоть представляешь, куда я иду? Что у меня за цель?

Впервые за весь разговор Мила не нашла что ответить и просто внимательно слушала.

— Существа, погубившие твою деревню, появляются не в первый раз. Они уже приходили из Драквальда и наводили страх на поселения. Каждый месяц их становится все больше. Что-то гонит их из леса. Они ужасны, потому что ни о чем не думают. Идут и идут, движимые ненавистью, слепые ко всему, кроме перспективы второго, окончательного ухода в милостивое небытие.

Гусс говорил, и его лицо менялось — становилось усталым.

— Я — тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать отпор этой нечисти, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя. С середины лета я побывал в десяти или больше таких деревнях, как твоя. Кое-где удалось поднять жителей на борьбу и победить, куда-то я пришел слишком поздно. Времени вечно не хватает…

Мила слушала и чувствовала, как ее гнев уходит. Перестала хмуриться, напряженные морщинки на лбу разгладились.

— Я хотел уберечь тебя от этого, дочь моя, — продолжал священник. — Ты не будешь в безопасности, а попадешь в еще худшие переделки, чем в твоей родной деревне. Если ты упорно хочешь идти со мной, надо приготовиться к этому.

Девушка через силу сглотнула. Только сейчас стало ясно, что ее гнев — это по большей части страх. Ей стало стыдно.

— Ну, ты бы сказал хоть слово, — пробормотала она, опуская взгляд. — Что мне оставалось делать, когда я проснулась совсем одна?

Гусс вздохнул.

— Я понадеялся, что ты отправишься на восток, подальше от леса. Неподалеку есть городок Морценбург, до него идти вдоль Мойзеля меньше дня. Мне и в голову не пришло, что ты этого не знаешь.

Мила залилась краской. Какая она глупая, неотесанная и неблагодарная! Вся ее горячность, порожденная обидой, моментально улетучилась.

— А я вот не знала, — угрюмо сообщила она.

Гусс пожал плечами и двинулся вперед.

— Ну а теперь что ж, — бросил он на ходу. — Куда мне тебя девать…

Мила кинулась вдогонку. Как же ужасно болели стертые ноги и ныло все тело! Она едва могла хромать следом за священником. Может, и не стоило напрашиваться к нему в попутчики.

— И куда мы идем?

— В очередной Хельгаг, — ответил он не оборачиваясь. — Постарайся не отставать.

Солнце над Мидденхеймом светило ярко, хотя и не согревало. Башни и балюстрады отбрасывали резкие тени. С севера дул холодный ветер, прогонял остатки летнего тепла и открывал сезон переменчивой погоды.

Эйхманн глубоко вдохнул, наслаждаясь вкусным воздухом. После долгих дней, что он провел безвылазно в неопрятном лабиринте чумазых домов и улиц, казалось, что воздух свеж необычайно.

«Город Ульрика, — подумал Эйхманн. — Бога волков, войны и зимы».

Он сидел верхом, бросив поводья, и смотрел на открывающийся вид.

Его отряд отъехал почти на милю от главных ворот Мидденхейма и теперь остановился на длинном холме вдоль лесной дороги, уходящей к востоку. Только выбравшись из переплетения путаных улиц, получалось оценить истинный масштаб города. Стены вздымались к холодному небу в окружении отвесных бледно-серых скал. Над горной громадой Фаушлага возвышались гигантские виадуки, подпираемые арками и украшенные длинными тяжелыми штандартами. Еще выше, над рукотворными каменными громадами, нависали грубые бастионы, сплошь испещренные шрамами прежних войн. Высоко на башнях развевались горделивые вымпелы с гербами знатных семейств и изображением белого волка — эмблемой самого города.

Он производил впечатление неприступной крепости. Верный сын Рейкланда, Эйхманн тем не менее понимал, почему жители Мидденланда так горды своим наследием. Внушительный надменный фасад города воплощал все то, что они ценили: независимость, надежность, грозный дух.

Все это волновало и его сердце. Временами, под настроение, он представлял, что неплохо бы поднять голову от кровавой и мрачной работы и поразмыслить над высотами, каких может достичь человечество.

Эйхманн по натуре не являлся совсем уж циником. Однажды ему довелось вот так же смотреть на белокаменные башни Альтдорфа и удивляться величественному зрелищу. Его, в то время всего лишь зеленого юнца, только что прибывшего из глухой провинции, переполнял пламенный задор. Все вокруг вселяло душевный подъем. Все, что говорило начальство, имело огромный смысл. Цели человечества казались ясными как день: смирить враждебные силы леса, подавить запретный шепоток ереси, неуклонно идти вперед в развитии и соблюдать благочестие. Тогда казалось, что этих целей вот-вот удастся достигнуть.

Лишь потом, через много лет, эта его простая вера поблекла. Мир состоял не из одних только сверкающих вершин и твердынь. В нем оказалось полно злого умысла, скверных намерений, сокровенных тайных планов; в нем существовали тускло освещенные комнаты в подвалах неприметных зданий, куда никто не попадал по случайности и где по стенам висели оковы, а в длинные столы въелись старые кровавые потеки.

Но он все еще верил. В глубине души он сохранил живучий осколок веры, что вела его в молодые годы. По большей части работа превратилась в рутину, в повторение старых приемов. Это спасало от худших последствий того, что заставляла делать профессия. Но Эйхманн не позволял себе действовать без сердца, он сохранял живой давнишнюю веру, как старинное сокровище, хоть и спрятанное на пыльном, затянутом паутиной чердаке.

Медальон, значок его службы, всегда висел под рубашкой и холодил старые шрамы на коже. Время от времени Эйхманн вынимал его и разглядывал, вспоминал свои ощущения в момент, когда только получил его. Все остальное время медальон помещался у самого сердца — тонкая пластинка нетускнеющего металла, словно частичка кожи.

Он стал чем-то вроде талисмана, поддерживающего амулета, вместилища духа молодости. В конце концов, даже охотникам на ведьм иногда свойственна некоторая суеверность.

Тут Удо перекрыл ему обзор и прервал размышления. Дюжий помощник выехал вперед, от нечего делать фигурно поплевывая на землю. Затем он направил лошадь вверх по склону, не забывая на ходу ковырять в носу.

Эйхманн развернулся к городу спиной и пустил коня шагом. За ним двигался отряд: тридцать солдат в стальных доспехах и с двуручными мечами.

Далее следовали двое лесорубов, которых Эйхманн взял на это дельце в Драквальд. Небритую физиономию Густава Дехера наполовину скрывал серый капюшон. К спине был приторочен его любимый арбалет. Рядом ехал его товарищ Ансельм Гартнер, лошадь которого не торопясь ступала по тропе, а всадник держался в седле, странно сгорбившись. Голова его клонилась под тяжестью орлиного носа, словно тот хотел оторваться и сбежать в другую жизнь с новым хозяином.

За парочкой катились обозы, числом четыре, и шагали восемь запасных лошадей, запряженных цугом. Замыкали шествие еще десять воинов, все держались как надо — спокойно и настороже.

Это были отличные парни. Эйхманн знал их всех — если не лично, то по личным делам. Даже в городе вроде Мидденхейма, где правят бал ульриканцы, Храм всегда имел возможность заполучить превосходных солдат, причем не наемных «псов войны», а кадровых военных, поклявшихся служить делу Церкви и обученных бывшими полковыми чинами вроде Удо.

Эйхманн взглянул вперед. Деревья подбирались все ближе к краям дороги, тянули по земле корни, похожие на спутанные пряди волос. Ветви свисали все ниже и цеплялись за плечи всадников.

Под этими кронами уже начиналась глубокая чаща. В яркий полдень при свете солнца мелькали вполне идиллические картинки. Мшистые прогалины, освещенные косыми лучами. Листья на деревьях — густые и темно-зеленые, еще не перекрашенные осенним ветром в цвет янтаря. Трава — обильная, сияющая здоровьем и жизнью.

Эйхманн смотрел на все это настороженно.

«Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый».

Ничего доброго в этой глухой чащобе не водится. Лес — уцелевшее царство древних сил, они появились гораздо раньше людей, которых ненавидят с неиссякаемым пылом. Некоторых лес соблазнил красотой при свете дня, и они же потом горько пожалели о своей глупости, когда взошли обе луны и по низинам поползли зловещие тени.

— Сколько дней нам туда добираться, начальник? — поинтересовался Удо. Он ехал прямо перед Эйхманном и все еще выковыривал из ноздри что-то ускользающее.

— Не знаю, — отвечал Эйхманн, подгоняя лошадь, чтобы не потерять своего места в кавалькаде. — В записях Штрейхера точно не говорится. Но я надеюсь на лучшее, да и Бохфельс сообщил, что это недалеко.

Удо кивнул. Он наконец-то добыл из носа то, что его беспокоило, вдумчиво рассмотрел и сунул в рот.

— А что Горбах? — спросил он, двигая челюстями.

— Я его еще не видел таким довольным. По-моему, он рад, что я убрался из города.

Удо осматривался, с неприязнью косясь на деревья.

— А я вот не рад. Совсем не рад. Здесь все не так.

С этим Эйхманн не мог не согласиться.

— Да, пожалуй, — сказал он, вспоминая выражение ужаса на лице Воркеля, когда он описывал то, частью чего сам являлся. Дорога плавно заворачивала вправо, спускалась по гребню и уходила в тенистую долину. — И ведь еще даже не стемнело.

Снаружи «очередной Хельгаг» выглядел точно так же, как и предыдущий, — безлюдный, выжженный. Воняло горелым человеческим жиром. Сломанный частокол в свете гаснущего дня напоминал ряд надгробий. Кое-где над опустевшими домами поднимался дым.

Мила смотрела не отрываясь. Все до ужаса походило на ее деревню. Настолько похоже, что на мгновение померещилось, что они заплутали и пришли по ошибке тем же путем назад, к ее Хельгагу.

— Что дальше? — спросила она робко.

Гусс направился к обрушенной арке ворот.

— Внутри безопаснее, чем снаружи, — заверил он.

Там царил полный разгром. Земля взрыхлена, словно между домами кто-то пахал плугом. Прямо у ворот валялся труп ломовой лошади со вспоротым брюхом, над ним роились мухи. Грязно-белые стены покрылись длинными потеками потемневшей крови.

Стояла тишина. Издалека, где виднелись высокие кроны Драквальдского леса, доносилось приглушенное щебетание птиц. Но за деревенским частоколом, где погибло все живое, не раздавалось ни звука.

— Не надо было нам сюда приходить, — прошептала Мила, озираясь. Разруха пугала ее. — Живым тут делать нечего.

Гусс не ответил. Он шел вперед, настороже, с молотом на изготовку, к центру поселения — открытому пространству между домов, которое обычно служит рыночной площадью и где стоит часовня, если она есть.

Мила старалась держаться поближе к спутнику и все сильнее трепетала от страха. Она даже вытащила меч и взяла наперевес, но легче не стало. Руки тряслись, хотя она старалась уверенно сжимать рукоять.

Они миновали ряд хижин, во всех выломанные двери висели как попало. Плохонькие стены в пятнах, немногочисленная колченогая мебель разломана на куски. Всюду валялись треснувшие деревянные доски, словно жители пытались обороняться ими, когда больше стало нечем.

Жители.

«Где они, кстати?»

— Мертвых тел нет, — тут же высказала Мила вслух свою мысль.

Гусс мрачно кивнул.

— Ходячие мертвецы забрали с собой неходячих.

Милу передернуло — она вспомнила, как скалились безглазые лица нежити там, в Хельгаге. Эти мучительные, кошмарные видения никак не шли у нее из головы, накатывали снова и снова.

Наконец они дошли до площади. Смотреть тут оказалось особо не на что — просто неровный круг утоптанной земли, вокруг разрушенные мазаные хижины. В центре валялся вывороченный из земли и расколотый тупоконечный столбик длиной фута в три.

На площади высилось единственное каменное здание в деревне — часовня из неотесанных булыжников под невзрачным, потрескавшимся остроконечным куполом. В окнах даже имелись стекла — правда, они не все уцелели.

Гусс приблизился. Дверь вколотили внутрь, из рамы, словно зубы, торчали обломки досок.

Перед порогом валялась небольшая деревянная фигурка. Священник нагнулся, поднял ее и смахнул пыль. Это оказалось кое-как вырезанное изображение Зигмара. Молот в его руке больше напоминал кирпич. Отломанная голова, видимо, потерялась.

У Гусса сделался такой вид, словно его ранили в самое сердце. Он закрыл на мгновение глаза и сморщился, как от пронзившей тело боли. Мила подумала, что ей трудно разделить его чувства.

«Живые люди погибли, а он деревянного истукана жалеет».

— Сделаем здесь привал, — распорядился Гусс. — Стены станут хоть какой-то защитой. Несмотря ни на что, эта земля остается освященной, а они этого боятся.

Мила с беспокойством оглянулась. Позади лежала деревня — пустая, безмолвная и несчастная.

— Ты думаешь, они придут снова?

Священник сделал неопределенный жест.

— Не исключено.

Пригнувшись в проеме, Гусс переступил порог часовни, Мила шла за ним.

Внутри помещение оказалось не более двадцати ярдов в длину. Нехорошо воняло, вроде запаха больного, давно не мытого тела. Короткий неф оканчивался деревянным алтарем, когда-то декорированным гобеленами. Виднелось несколько обрывков, а остальное, похоже, в ярости изодрали в клочья. Весь алтарь испещрили зарубки от чего-то острого, но он уцелел. Сквозь узкие, высоко расположенные окна проникало уже совсем немного света — день клонился к закату.

Миле стало тоскливо.

— Дрова принести? — спросила она, просто чтобы нарушить гнетущую тишину.

Гусс покачал головой.

— Дверь мы подопрем изнутри. Огонь может привлечь их.

Он шагнул к алтарю, и тут внезапно раздался звук, как словно кто-то царапался в углу. И так же внезапно стих.

Мила замерла. Сердце забилось часто-часто.

— Что за…

Гусс жестом заставил ее замолчать. Мотнул головой в сторону алтаря, единственного сооружения в часовне, за которым можно спрятаться.

Священник бесшумными шагами двинулся к нему, держа молот наготове.

Мила не нашла в себе сил пойти следом. Ее оглушил и приковал к месту душераздирающий ужас. Опять! Все то же, что было в Хельгаге!

«Порадуй старика. Порадуй...»

Гусс дошел до алтаря. Поднял молот, изготовился ударить.

— Нет!

Мила не хотела кричать, вопль вырвался против ее воли.

Из-за алтаря выскочило нечто на странных паучьих лапах. Священник замахнулся, но крик девушки отвлек его, и удар пришелся мимо.

Существо устремилось прямо на Милу. Оно состояло из костей, обтянутых серой кожей, скребло когтями по каменному полу, пучило безумные глаза и растопыривало пальцы.

Мила заорала и попятилась, оступаясь, ухитрилась выставить меч так, чтобы он оказался между нею и кошмарными вылупленными глазами. И поняла, что все — больше она ничего не сможет, руки не слушаются.

Странное создание разинуло пасть, обнажились полусгнившие десны и желтые зубы, и дикий звук, похожий на кошачий вой, протиснулся сквозь голосовые связки, то ли человеческие, то ли уже нет.

Вдруг существо застыло, словно на что-то наткнулось, и взбрыкнуло ногами — это Гусс схватил его за шкирку и потащил назад. Руку с молотом он отвел в сторону, а свободной оторвал пугало от пола. Оно сучило ногами и скрючивало пальцы. Священник дал ему несколько мгновений потрепыхаться на весу.

Зло прищурившись, рассмотрел уродца повнимательнее.

— Так ты живой, — заметил он.

Тощая фигура продолжала дергаться, тявкать и скулить. Гусс все держал его на весу. Наконец странное создание сдалось и обмякло в его руке. Только дико таращило глаза, налитые кровью и выпученные, словно их обладатель давно забыл, как они закрываются.

— Кто ты такой? — спросил священник.

Мила подкралась ближе, держа клинок наперевес, разглядела тощее чучело, и страх сменился брезгливым любопытством.

Оно, то есть он, оказалось мужчиной — или когда-то им было. Одежда изодралась в лохмотья, торчала решетка обтянутых кожей ребер. Щеки ввалились. Кожа пожелтела. Тело покрывали длинные незаживающие царапины — из-под корок сочились гной и кровь. От него воняло рвотой.

— Кто ты такой? — повторил Гусс уже не так резко — его гнев тоже уступил место интересу.

Человеку явно было тяжело говорить. Он облизал сухие губы распухшим языком и с трудом сглотнул.

— Меня зовут Шлехт... Рикард Шлехт... — прокаркал он. — То есть звали…

Его сотряс сухой лающий кашель. Когда приступ миновал, глаза стали не такими бешеными. Теперь он смотрел по-детски робко.

— Во имя... во имя всего святого... — неразборчиво прохрипел он. — Убей меня…

Гусс не стал убивать несчастного. Он осторожно положил его и долго смотрел в глаза человеческой развалины. Шлехт тоже пялился на него, не в силах отвести взгляд, и мелко трясся в страхе и ознобе.

Священник-воин снял со спины сумку с припасами и бросил ее Миле.

— Дай ему еды, — велел он. — И попробуй что-нибудь выведать. Я посмотрю, не остался ли в живых кто-нибудь еще.

Четкой деревянной походкой он зашагал из часовни.

Мила посмотрела на больного. Он сжимался в комок и прятал глаза, и в нем по-прежнему оставалось что-то паучье.

Девушка порылась в сумке и нашла два давно засохших райских яблочка, твердых, как древесина. Она осторожно приблизилась к Шлехту и протянула одно.

Тот глянул на яблоко так, словно оно свалилось с Моррслиб и являлось порождением скверны.

— Не хочешь? — спросила Мила. — По-моему, ты голоден как волк.

Она сама откусила от другого яблока, подавая пример.

— Вот видишь, — сказала она и поморщилась. Мякоть крошилась и горчила. — Это вкусно. Попробуй.

Шлехт молчал. Он сжимал руками колени и не переставая подергивался. Ему явно было трудно усидеть спокойно, взгляд тревожно перескакивал с дверного проема на девушку.

— Ты здешний? — спросила Мила как можно мягче, хотя это оказалось непросто. — Как называется это место?

Человек и теперь не ответил, вместо этого принялся раскачиваться взад-вперед.

— Попробуй все-таки съесть что-нибудь. — Она снова протянула ему яблоко. — Может, легче станет.

Шлехт уставился на сморщенное яблоко, словно оно его встревожило. Расцепил руки. Потрескавшиеся, высохшие, дрожащие, как в лихорадке, пальцы потянулись к плоду.

И внезапно остановились. Шлехт отдернул руку и снова задергался.

— Слышишь? — вдруг спросил он. Он говорил странным, словно не своим голосом. Похоже, подражал чьей-то речи.

— Что ты имеешь в виду? — отозвалась Мила. Ей совсем не нравилось, что он дрожит и боится. — Нет, ничего не слышу.

— Вот именно, — сообщил Шлехт. Он говорил странным напряженным фальцетом, передразнивая женский голос. Это звучало жутко и пугающе. — Птицы не поют.

Как только он это сказал, Мила поняла, что он прав. Щебетание, которое они с Гуссом слышали, когда входили в деревню, смолкло.

Через мгновение появился священник. Он тяжело дышал, словно прибежал издалека.

— Готовьтесь, — бросил он и развернулся лицом к входу. Он снова говорил твердо, непреклонно и жестко, как тогда, в Хельгаге. — Они близко.

Постоялый двор Гайстрих был захудалый и неприглядный, как все такие строения к югу от Мидденхейма. Возводя его, заботились не о красоте, а исключительно о том, чтобы он выполнял свою задачу. Судя по официальной летописи, Гайстрих разрушали за последние три столетия восемнадцать раз. Это еще неплохо для отдаленного форпоста в Драквальде. Со многими другими постоялыми дворами это происходило чуть ли не каждые два года, и их отстраивали заново, как только последние враги уходили обратно в чащу.

Враги нападали разные, и вовсе не люди. Иногда из темного лесного нутра неожиданно налетали разъяренные стаи гоблинов. Но чаще приходили зверолюды, извращенные карикатуры на людей, — они тянулись на запах крови, или же их сбивал в банду некий разум, угнездившийся в самом сердце леса, в таинственных стадных камнях. Болтали, что когда-то на лесных дорогах встречались даже крысы ростом с человека, но к этим слухам мало кто относился серьезно.

По правде, не так уж и важно, какого еще рода жуть породил лес. Ясно одно: Драквальд необычайно опасен и укрывает в своих недрах много всяких невиданных зловещих чудовищ. Победить это зло можно только одним способом — вырубить все до единого деревья от Мидденхейма до Мариенбурга, а эта задача выходила далеко за рамки возможностей Империи, истощенной и измученной войной. Оставалось одно: бесконечно поддерживать баланс сил, не дающий никому преимуществ. Люди обносили города стенами и зорко охраняли. На главных дорогах стояли гарнизоны и ходили патрули. Время от времени устраивались серии карательных вылазок, которые подрывали боеспособность врагов и снижали их готовность к нападениям, но сломить их окончательно не могли.

Постоялые дворы являлись частью этой шаткой и несовершенной системы — они торчали, каждый сам по себе, на основных торговых магистралях через равные промежутки пути. На первый взгляд они напоминали просто большие трактиры или гостиницы, каких полно в более цивилизованных частях Империи, но при ближайшем рассмотрении драквальдские подворья оказывались миниатюрными крепостями с многочисленными башнями, стенами толщиной футов в пять и готовыми к обороне баллистами на мощных подставках. В каждом стоял гарнизон из нескольких сотен человек, а обслуги, помощников и разного рода праздношатающихся там торчало еще больше. То есть любой постоялый двор по сути представлял собой маленький укрепленный город, форпост в глубине враждебной территории, где все старались держаться начеку и вечно ждали худшего.

А ведь это взрывоопасная смесь, думал Эйхманн, потягивая из кружки отвратительную бурду — здесь это называли пивом и безбожно разбавляли. Вооруженные люди месяцами напролет заперты в замкнутом пространстве, подогретые выпивкой и лишними монетами в карманах и постоянно находящиеся под угрозой гибели.

Это просто чудо, что постоялые дворы еще держатся, а их обитатели друг друга не поубивали. Хотя, может, где-то и поубивали — о таких вещах, конечно же, не докладывают высокому начальству.

— Вот пытаюсь вспомнить, — проронил лесник Гартнер, наклоняя оловянную кружку и разглядывая рябь осадка на донышке, — пил ли я когда-нибудь пиво хуже.

Они вчетвером — Эйхманн, Гартнер, Дехер и Удо — сидели за длинным столом в одной из четырех имевшихся здесь пивных. Заведение провоняло застарелым потом, разбавленным хмельным зельем, мочой, гнилой соломой и тухлятиной. Тяжелые потолочные балки словно грозили сверзиться на голову. По мазаным стенам тускло горели сальные свечи в железных канделябрах и еще пуще коптили и без того задымленные поверхности.

Дехер молчал и мрачно глядел в кружку. Удо с видом знатока посмотрел на Гартнера.

— Это еще ничего, — сказал он, с хлюпаньем втянул в себя содержимое носоглотки и сплюнул на грязный пол. — Ты в Остланде не бывал? Там в пиве червяки плавают.

— И как, тебе понравилось? — отозвался Дехер, все так же глядя на покрытую подозрительной пленкой жидкость в своей кружке.

— Между прочим, — задумчиво протянул Удо, — это оказалось не так уж и плохо. Заодно и закуска.

Гартнер неодобрительно сморщил длинный нос.

— Шутишь, Удо? Так шутили у тебя в полку в старые добрые времена?

— Да какие шутки, — ответил Удо и снова отпил большой глоток. По обширному подбородку стекла ржаво-коричневая струйка. — Набьешь брюхо червяками — и шагаешь целый день без усталости. И для кишок полезно.

— О рога Таала, — пробурчал Дехер.

— В самом деле, — вставил Эйхманн, которому надоел этот треп. — Эта дыра напоминает задницу и без твоих, Удо, воспоминаний. К счастью, мы здесь проведем всего одну ночь.

Дехер поднял глаза от кружки. Физиономия его была загорелая, небритая и кислая, как здешнее пиво.

— Ну, и каков план? — спросил он. — Людей ввели в курс дела?

— Да, — ответил Эйхманн. — Им рассказали то, что они имеют право знать.

Гартнер поставил кружку.

— И что вы им поведали? — поинтересовался он. — Они раньше бывали в Драквальде?

Эйхманн сложил на столе загрубевшие руки.

— Им доводилось иметь дело с культами. Они знают, что их ждет, и не струсят. Большая их часть была со мной два года назад, когда мы разгромили сборище колдунов Босха, а там произошло несколько... неприятных случаев. Они справились, и я им доверяю.

Дехера это явно не убедило.

— Не сомневаюсь, — бросил он. — Я на вашем месте тоже доверял бы. Но здесь не Мидденхейм, дорогой охотник на ведьм. Это Драквальд.

— Да, мне сообщили.

— Да ну? Вы правда понимаете, во что ввязываетесь?

— Это легко — слушать разные истории, командир, — вклинился Гартнер. — Здесь все болтают про лес что попало, как старые бабы. Всю эту чушь про крики по ночам, исчезнувших младенцев и ведьминские свечи, мерцающие, когда на небе обе луны, — все это вы услышите.

— И это все правда, — добавил Дехер и скривился в мрачной усмешке.

Эйхманн отпил еще глоток разбавленного пойла и тут же пожалел об этом. Желудок явно собирался протестовать, а значит, ночь предстоит неспокойная.

— Так скажи мне, — начал он, с гадливостью облизывая губы, — я ведь для этого тебя нанял: каким историям верить?

Дехер и Гартнер переглянулись и обменялись одинаковыми кривыми ухмылками.

— Лучше всего плюнуть и вернуться домой, — попросту сказал Дехер. — Но я вижу, вы полны решимости заварить эту кашу, так что придется кое-что сделать, чтобы повысить вероятность остаться в живых.

Гартнер покивал.

— Идти надо только днем и только когда солнце высоко в небе, — сообщил он. — Держаться торных троп и с них не сворачивать. Если же нужно проложить путь сквозь чащу, то придется продвигаться медленно, срубая на своем пути все, что только может вырасти заново, причем под самый корень.

— Ночью станем жечь костры, — подхватил Дехер. Они высказывались по очереди, как супруги, прожившие вместе много лет и привыкшие договаривать друг за другом. — Затаиться от самого леса не получится, и придется тратить много дров ради света и тепла.

— Лес ненавидит огонь, но он его и боится, — развивал мысль Гартнер. — Кроме того, приближающихся чудовищ мы таким образом увидим чуть раньше.

— Любой, кто покинет строй даже на мгновение, — покойник, — продолжал Дехер.

— Да это понятно, — нетерпеливо заметил Удо. — Мы же не дураки.

— Точно? — спросил Гартнер с видом превосходства. — Точно кое-кто не решит отбежать по нужде — мол, я совсем рядом с дорогой, быстренько управлюсь и догоню остальных?

— А не станет кое-кто слушать голоса? — вторил ему Дехер. Они явно уселись на любимого конька. — Их трудно не слушать. Вообразите — каждую ночь кто-то шепчет вам на ухо: иди под деревья! Здесь только я и мои сестры. Иди к нам, под деревья!

Гартнер ухмыльнулся.

— О, голоса! — вздохнул он. — Именно ночью, обратите внимание, когда вы полусонный и шарахаетесь от любой тени, вы их и услышите.

Эйхманн напрягся. Он не сомневался, что лесорубы говорят правду, но ему не нравилось, как они при этом куражатся.

— Ваши предупреждения приняты к сведению, — отрезал он. — Я поговорю с людьми. Они мидденхеймцы и знают об этом лесе все.

— Нет, не все. — Гартнер теперь говорил тихо и серьезно. — Они, скорее всего, знают леса вокруг своих деревень, где худшее, что они могли встретить, — это полудохлый от голода волк или старый, бормочущий заклинания отшельник. Повторю еще раз, чтобы вы не забыли: это Драквальд.

— И дела тут идут все хуже, — с сожалением подметил Дехер. — Что-то в этих местах пробудилось по непонятной причине. В целых деревнях погибло все живое, к востоку отсюда, всего в нескольких днях пути на юг от Эйзенаха.

— Это крестьяне, — фыркнул Удо. — Они не умеют воевать.

— Вы не понимаете, — твердо сказал Гартнер, поставил кружку и строго поглядел на Удо и Эйхманна. — Мертвые покидают могилы и выходят, когда луны полные. И зверолюды тоже. Они копошатся там, в глубине, в самом сердце всего этого.

— Зверолюды. — Эйхманн кивнул. — Так вот в чем дело. Тотемы Бохфельса были шаманские, да и остальные тоже.

— Их там целые стада, — сказал Дехер, качая головой. — Надеюсь, ваши люди справятся.

Тут Удо потерял терпение.

— О глаза Морра! — выругался он и брякнул кружкой об стол. — Я их сам обучал, и они уже дрались со зверолюдами. Все мы умеем сражаться.

Гартнер наклонился вперед и вперил в помощника Эйхманна мрачный взгляд.

— А как же, — сказал он. — Вы дрались со зверолюдами на открытом пространстве, когда они нападали на обжитые людьми места. Вы не видели, каковы они на самом деле, в их естественном состоянии. Мне приходилось видеть такое, от чего любой «умеющий драться» сбрендил бы, не сходя с места. Если вы не видели во всей красе их сборищ при свете Моррслиб, то вы никогда — никогда! — не знали, что такое страх. Они ревут, и от этих звуков сердце готово остановиться. Они танцуют вокруг стадных камней, сокрушают копытами человеческие черепа, возбуждаясь и исходя слюной. Они пьянеют от убийств, они с ума сходят от них…

— Чаща леса — это их земля, — продолжал Дехер. — Их там все боятся, и они в своем праве. Если мы наткнемся на след их орды, то вернемся сюда, причем бегом. Вы могли бы притащить с собой вчетверо больше воинов, и это вам не помогло бы. Я говорю серьезно, дорогой охотник на ведьм. Оставьте мысли о непреложном предназначении человечества — взять верх над лесом и тому подобное. Если мы будем под деревьями и они нас учуют, мы приведем из леса к людям все девять кругов преисподней.

— Слушайте, что он говорит, — подтвердил Гартнер, кивая. — Я люблю всем сердцем святого Господа нашего Зигмара и молюсь в Его храме трижды на каждый праздник, но я видел, как священники бросались очертя голову в лес со своей святой водой и ни одни не возвращался. Неправильно полагаться лишь на веру, командир. На одну только веру. Вы тогда погибнете.

Эйхманн криво улыбнулся этим словам, и шрамы на блеклом лице натянулись.

— Ох, не трудись мне это объяснять, лесник, — проговорил он. — Об этом я знаю все.

Мертвецы наступали из полутьмы, волокли себя на ломаных ногах, жутко скалились оголившимися челюстями. На некоторых еще остались обрывки одежды, другие представляли собой просто кожу и кости с суставами, как шнурами обвитыми жесткими сухожилиями. Одни на ходу шептали, бредили, повторяли одно и то же; другие не произносили ни звука и напоминали полупрозрачные тени.

Ужас волной катился перед ними, словно проступал из самой земли. Он схватил лапой сердце Милы и сжал.

Она же не воин. Она сроду не сражалась. Непреодолимо захотелось плюнуть и вовсе не драться. Она уже почти не помнила, каким молодцом билась в Хельгаге, и сейчас хотела только одного — лечь, и пусть придет конец.

Может, это не такая уж и плохая смерть. Если все закончится быстро, она и испугаться не успеет.

— Я удержу их в дверях, — сообщил Гусс. Он, как всегда, воплощал саму невозмутимость. — Стой сзади. Следи за окнами.

Мила обернулась. Окон вдоль нефа было восемь, по четыре с каждой стороны. В трех из них стекло уцелело, хоть и треснуло, остальные открылись всем ветрам. Проемы высоко, она бы так запросто не допрыгнула, но понятно, что нежить это не остановит.

Шлехт снова принялся раскачиваться на корточках и тихо всхлипывать.

Мила, стараясь преодолеть спазмы в животе, схватила его за плечо и тут же отдернула руку — пальцы сомкнулись на кости почти без плоти, хрупкой, как яичная скорлупа.

— Ты можешь драться? — спросила она с тревогой. — Оружие у тебя есть?

Шлехт даже ухом не повел, только продолжал раскачиваться, бессвязно бормоча. Глаза у него смотрели в разные стороны.

Мила рассердилась и решила — да ну его! Она заняла позицию с мечом в центре нефа и медленно поворачивалась от одного окна к другому, ожидая, что вот-вот через них полезут ожившие мертвецы.

— Не бойся, — шептала она сама себе. — Не бойся. Не бойся.

Нелюди доковыляли до дверей. Громоздкая фигура Гусса загораживала обзор, но Мила услышала, как они устремились в атаку, топая и шипя от ярости, как засвистели в воздухе клинки, которые они непонятно где взяли.

Затем послышались удары боевого молота, треск и хруст костей. Гусс не проронил ни слова. Он просто взялся за дело — уверенно и умело взмахивал оружием, наносил удары, плавно отступал обманным движением и вдруг бросался вперед, раскидывая нелюдей в стороны.

Их оказалось ужасно много, они наступали и наступали рядами, тупо наседали, хромая и ухмыляясь. А он обрушивал на них золотой молот, словно тот легче перышка, вновь замахивался, прицеливался, чтобы попасть точнее, и снова наносил удары.

Тут Мила услышала из окна царапающий звук и повернулась туда. В проеме показался длинный тонкий палец, потом второй, за ним еще, наконец просунулась вся костлявая кисть и вцепилась в каменный подоконник.

Девушка подскочила, как смогла прицелилась и рубанула. Металл прошел сквозь высохшую плоть и зазвенел о камень. Раздался дикий крик, что-то тяжело упало на землю с той стороны, а с этой полетели на пол отрубленные пальцы. Мила осмотрелась и вовремя заметила, что в другое окно с противоположной стороны нефа пролезла еще одна рука, уже крепко ухватилась за подоконник, еще немного — и ее обладатель подтянется и влезет внутрь.

Мила бросила отчаянный взгляд на Шлехта. Слишком много окон, ей одной не справиться! Безумец не шелохнулся, он так же смотрел перед собой невидящими глазами, бубнил под нос и всхлипывал.

Девушка устремилась к дальнему окну, врезала клинком по руке, цеплявшейся за неровности камня, — и снова получилось: руку она отрубила, а ее хозяин, с неприятным хрустом рухнул на землю за стеной. А тем временем с двух разных сторон нефа в окна лезли еще две руки. Гулко зазвенело в дальнем конце часовни — вылетело одно из оставшихся стекол.

Мила ринулась в ту сторону. Ее захлестывало отчаяние.

«Их слишком много. Слишком много! Они ворвутся к нам, они нас схватят, и мы сделаемся такими же, как они».

Она бестолково замахала мечом в сторону лезущих внутрь пальцев и сначала не попала. Следом за этой тянулась другая рука.

Мила наносила и наносила удары, неистово, почти все время промахиваясь, но у нее все-таки получалось рассекать иссохшую, словно бумажную плоть.

«О боги, мы обречены. Мы здесь погибнем. Нас поймали, как мышей в мышеловку».

Девушка снова метнулась к другому окну, тяжело дыша. Ладони взмокли, сердце колотилось как бешеное. Они вот-вот ворвутся.

«Их слишком много. Слишком много!»

Через окно, от которого она только что отбежала, лез мертвец — он уже просунулся наполовину и продолжал карабкаться.

Мила кинулась обратно и подскочила как раз в момент, когда серокожее чудище грохнулось на пол часовни. Она махнула клинком поперек и рассекла тощую шею. Череп отскочил, треснул от удара о камень и откатился в пыльный угол.

В это время через окна протискивались другие нелюди. Уже три чудовища свесились из проемов и свалились на пол.

Мила отчаянно ринулась вперед с намерением рубить сплеча, пока они не поднялись.

Она даже смогла нанести несколько удачных ударов, пока они пытались обрести равновесие на шатких ногах. Но пока девушка рубила мечом в одном месте, новые незваные гости лезли через другие окна. Вот внутрь проникли еще трое, а вот и шестеро, а следом еще десять.

Мила, осторожно пятясь, отступила к центру нефа и остановилась рядом с поскуливающим жалким Шлехтом. Она до поры держала нежить на расстоянии резкими взмахами меча.

— Мне их не сдержать! — завопила она, не в силах больше бороться с ужасом. Горло сжалось и забулькало.

Ходячий труп, оказавшийся ближе других, ухитрился протянуть к Миле руку, несмотря на все ее попытки защититься. Холодные пальцы впились в плечо. Девушка вскрикнула, резко отшатнулась и ударила по мерзкой лапе. Та оторвалась по локоть и шлепнулась на пол, а ее бывший обладатель, не замечая потери, снова шагнул к Миле. Пришлось нанести еще три удара, и последний отсек голову твари, но тем временем остальные-то наступали!

Мила схватила Шлехта за шкирку и потащила. Он почти ничего не весил. Так девушка неуклюже пятилась почти до дверного проема, где держал оборону Гусс.

Мертвецы почуяли, что одерживают верх, и подступили совсем близко. В их глазницах мерцал бледный огонь, а оскаленные челюсти словно широко улыбались.

— Мы доберемся до тебя, — шипели они — словно камыш шелестел на ветру. — Мы схватим тебя, и ты станешь одной из нас.

Мила махала и махала мечом, и каждый взмах давался все тяжелее. Внутри часовни скопилось уже несколько десятков чудовищ, и они наступали, шатаясь, растопырив руки и шевеля пальцами. Они не набрасывались, а клонились в ее сторону, как пьяные, жутко шептали и скалились. Накатил леденящий ужас.

— Чтоб вам провалиться! — заорала она со слезами в голосе. — Сгиньте! Сгиньте!

Протянулась очередная лапа, длинные пальцы схватили девушку сбоку, вцепились в юбки, впились в бедро, как холодные железные клещи.

Она увернулась и перерубила неживую кисть, но до ее спины дотянулись другие руки. Она неистово хлестала клинком во все стороны, рассекая жадные мертвые конечности, а их становилось все больше.

И вот чьи-то лапы с недостающими пальцами уцепились за меч и резко выдернули его из рук.

Меч исчез в массе серых, непрерывно шепчущих рож, Мила проводила его глазами и поняла, что вот теперь все. Она врезала кулаком ближайшему мертвецу и тут же отдернула руку — кулак пробил его, словно ветхий мешок с костями. Тем временем холодные клешни сомкнулись на ее лодыжках, словно кандалы. Девушку ухватили за талию, она потеряла равновесие. Мир перевернулся вверх тормашками, и Мила грохнулась навзничь. Тут же над ее лицом нависла жуткая морда — челюсти распахнуты, из пасти воняет смертью. Два ряда зубов нацелились на шею, и Мила в ужасе зажмурилась, чтоб не видеть кошмарного последнего мига своей жизни, когда эта жуть ее загрызет.

Тут воздух всколыхнулся оттого, что над ней просвистело что-то тяжелое. Клешни отпустили ноги, и девушка открыла глаза.

Это Гусс пришел на помощь. Молот неутомимо крутился вокруг него смертоносным ореолом. Золотое навершие поражало мертвецов, они отлетали в стороны и впечатывались в стены. Священник поднимался на цыпочки, поворачивался, раскачивался, и тяжелое оружие работало с потрясающей, совершенной точностью.

Серой нежити стало не до Милы — они все теперь наступали на Гусса, почуяв в нем настоящую угрозу. К тому времени в часовню их проникли уже десятки, они толпились в узком нефе, наседали на священника, отпихивали друг друга.

Шлехт съежился в сторонке, обхватил голову руками и по-детски всхлипывал. Мила заерзала, подползая к нему и стараясь держаться под защитой Гусса, ведь он единственный твердо стоял на ногах и сражался.

Священник-воин выглядел великолепно. Мила притаилась рядом с размазывающим сопли Шлехтом, смотрела на Гусса и вспоминала, как он сражался в Хельгаге. Казалось, ему все нипочем. Он оказался куда проворнее нежити и гораздо сильнее ее. Его молот летал по воздуху туда-сюда, и всякому, кто попадал под удар, приходил конец. Гусс успевал поворачиваться во все стороны, ни на миг не останавливаясь и не произнося ни звука. Он крушил и громил, сметал ряды шипящих нелюдей. Их искалеченные остовы, кувыркаясь, разлетались в стороны.

Они нападали, а он их уничтожал. Они тянули кривые когти к его лицу — он отшвыривал прочь костлявые руки. Они бросались под ноги, щелкая разболтанными челюстями, — он давил их сапогами. Они налетали саранчой — его молот прокладывал в их гуще борозды, как плуг на пашне. Он разносил их в клочки и развеивал в пыль, бестолково клубящуюся в воздухе.

Мила не могла ни оторвать глаз от этого зрелища, ни закрыть рот. Шлехт, неспособный вынырнуть из мира своего безумия, продолжал бессвязно булькать. А девушка смотрела на священника-воина, и тиски страха, сдавившие ее сердце, потихоньку разжимались.

«Они не могут ничего с ним поделать. Он — их погибель».

Зловещая целеустремленность мертвецов пропала. Они теперь нерешительно топтались и явно боялись смертоносного молота. И с подкреплением у нежити стало туго: ни в окна, ни в двери больше никто не лез. Оставшиеся в часовне пробовали снова атаковать, но как-то вяло. Свет в их глазницах потускнел, движения замедлились.

«Он их сокрушил!»

Шлехт перестал хныкать, вместо этого поднял взгляд и оглядел картину побоища. Налитые кровью глаза снова выпучились, зато дрожь поутихла.

А вот Мила все никак не могла перестать трястись. Даже если бы она добралась до своего меча, то сейчас не сумела бы применить его по назначению. Сердце бухало в груди, девушка взмокла от пота.

Зато теперь она точно знала, что доживет до рассвета. Пока Гусс продирался сквозь последние ряды мертвецов, до нее доходило: она увидит новый день!

Она не могла отвести от священника сияющих глаз.

«Кто ты?»

Он словно чудо, посланное высшей сущностью, словно воплощение несокрушимой силы, почтившей своим появлением этот недостойный мир! Даже сквозь страх и потрясение она осознала, с каким суровым, великим и совершенным человеком ее столкнула судьба.

А она? Жалким комочком притаилась рядом с таким же жалким Шлехтом, на грязном полу, в разрушенной часовне, в самом сердце разоренной земли.

«Во имя всего святого, кто ты?»

Адсон Тайсс брел против ветра, сгорбившись и плотно кутая в одежды немощное тело. Холодный воздух из Кислева беспрепятственно катился по северным равнинам, и низкие холмы, что тянулись на северо-запад до самого моря Когтей, не очень-то его задерживали.

Тайсс с усилием преодолевал подъем по склону к обители. Он продрог, суставы ныли. Надвигалась буря, воздух словно отяжелел. Небо в грозовых тучах висело низко и походило на комковатое скисшее молоко с темными прожилками.

Скоро зима. Все предсказания гласили, что она станет непростой, несмотря на то что несколько месяцев назад благополучно прошла коронация молодого императора Карла-Франца.

Тайсс не знал, сколько зим ему осталось. Может, еще целых десять, а может, эта — последняя.

Храм стоял на гребне холма, открытый всем суровым ветрам. Окна оставались темными, хотя сумерки уже сгущались.

«Вот же ленивый сукин сын этот Гирш. Еще час назад стоило зажечь свечи. Так кулаки и чешутся поучить его».

Весь дрожа, Тайсс пробрался по длинной извилистой тропе к обители.

Ее стены, казалось, скоро рухнут от простого ветра. Пристройками уже не пользовались даже послушники, и большая часть их пришла в упадок. Одна остроконечная крыша обвалилась, осколки черепицы валялись в грязи. Даже в стенах центральной часовни, сердца небольшой обители, дыры лишь кое-как заделали крошащимися кирпичами, а сами стены поддерживались деревянными подпорками, потемневшими и покрытыми трещинами.

«О кровь Зигмара, все разваливается, и с каждым днем становится только хуже».

Тайсс добрел до обветшалых дверей и постучал железным молотком. Дверь тут же распахнулась сама. Замок оказался сломан.

«Вот же убожество! Иначе и не скажешь».

Тайсс, покачнувшись, переступил порог и встряхнулся, как старый пес. Он увидел, что в переднем зале никого нет. В центре зиял остывший, подернутый пеплом очаг.

Бормоча проклятия, Тайсс зашагал через зал, миновал дверной проем в противоположной стене и пошел дальше по коридору.

Вот они где — в трапезной. Здесь, в тесном помещении, было тепло и светло от огня. Гирш, а также все прочие полулежали на столах, чему-то смеялись и что-то говорили заплетающимися языками.

Тайсс вошел и хлопнул дверью, и всех словно подбросило. Альдрих чуть не скатился со стола на пол. Кассель громко отрыгнул и спрятал глаза от стыда.

Крысиная мордочка Гирша побледнела от страха.

— Наставник... — начал он и неуклюже попытался спрятать за спину глиняный кувшин, из которого пил.

— Не надо. — Тайсс тяжелым взглядом пригвоздил послушника к месту. Он вымотался от долгой ходьбы, замерз, проголодался, и его бесило их поведение. — Просто не надо.

Наставник тяжело опустился за стол. От жара очага ему стало прямо-таки больно — настолько он закоченел. Тайсс поднял руки к глазам.

«Как птичьи лапы с когтями. О боги, я здесь долго не протяну».

— Пошли вон, — велел он, ни на кого не глядя. Он знал, что с утра станет ужасно зол на них за то, что они его расстроили. Он придет в бешенство от их безрассудного поведения и невежества. Им дают такой шанс, а они отказываются учиться. Какие же они избалованные, глупые дети. Почти все…

Но это завтра. Прямо сейчас ему отчаянно требовалось согреться, разогнать кровь по старым жилам.

Где-то рядом жарили мясо, и оно так пахло, что в животе у Тайсса забурчало.

— Зажгите свечи в часовне, — распорядился он, по-прежнему не удостаивая послушников взглядом. — Разместите святые дары в соответствии с обрядами Эйсаля. Преклоните перед ними колени и оставайтесь так, пока не протрезвеете. А затем молитесь, чтобы я проснулся с утра не такой сердитый, как следовало бы. А еще молитесь, чтобы розги для наказаний сами собой стали мягче.

— Мы не ждали…

— Я сам вижу, Гирш. — Тайсс окатил молодого человека ледяным взглядом. — Я вернулся раньше. Но наказание падет и на тех, кто готов к нему, и на тех, кто не готов.

Гирш опустил взгляд. По крайней мере у него хватило совести показать, что ему стыдно. Они вышли друг за другом из трапезной и направились через двор к часовне. С ними поковылял и Альдрих, поддерживая толстое брюхо. Он выглядел так, словно его сейчас стошнит.

Когда последний послушник скрылся за дверью, Тайсс подобрался к очагу, уселся и вытянул длинные ноги к огню. От промокшей одежды шел пар. Медальон с изображением двухвостой кометы, висящий на его шее, блестел в свете очага.

Тайсс взял его пальцами и какое-то время рассматривал. Металл все еще оставался холодным как лед.

«Как я гордился когда-то, что ношу его. Думал, сердце разорвется от гордости».

Он бросил медальон и в отчаянии оглядел грязную трапезную. Пролитое пиво пропитало деревянные столешницы, их уже не отмыть, и воняет нестерпимо.

«И это — храм. Во имя Зигмара, это — храм!»

Тайсс закрыл глаза. Его измученному телу стало легче от тепла очага, но черная тоска внутри никуда не делась.

«Надо что-то менять».

Наконец разразилась буря. Она пронеслась над черной землей и обрушилась проливным дождем. Гремел гром, горизонт наискосок прочерчивали ослепительно-белые молнии.

Потом зарядил дождь. Даже когда последние раскаты грома отгремели, он продолжал лить. Капли отскакивали от черепичных крыш и каскадом падали на площадь. Дождевая вода пропитывала раскисшую почву, неслась потоками, и все вокруг сделалось отсыревшим и скользким. Мусор, втоптанный в землю, всплыл и кружился в пенистых лужах. Крыша часовни не выдержала и прохудилась, вода струями хлынула внутрь, у алтаря собралась целым озером, а по полу низкого нефа устремились ручейки.

Тайсс гонял послушников как проклятых. С самого рассвета, когда в их головах плыл туман, и почти до конца ненастного дня он не давал им перевести дух. Он орал и приказывал. Они вздрагивали, бросали на него взгляды, полные ненависти, но делали все в точности как он велел. Вычерпали воду из часовни и выплеснули во двор, сами при этом вымокли и замерзли.

И сильнее всех — Гирш. Он с угрюмым лицом хватался то за одну работу, то за другую. Остальные выглядели чуть лучше, но проявляли меньше воодушевления.

Тайсс предыдущей ночью все-таки не выспался и плохо отдохнул, да в придачу чувствовал первые приступы озноба — чего доброго, его схватит лихорадка, если он не побережется. Надо бы сесть к огню, отдохнуть, попросить стряпчих принести ему что-нибудь горячее и наваристое, но ведь дел по горло. Вечно у него дел по горло. Храм рушится прямо на его голову, а у него нет сил это исправить, и помощи ждать неоткуда.

Он бродил по обители и угрюмо наблюдал, как дождь лупит по вершине колоннады. И вдруг понял: в главную дверь кто-то стучит. Наверное, уже давно, только из-за шума дождя и из-за того, что послушники грохотали мебелью в часовне, он не слышал.

Тайсс, прихрамывая и опираясь на посох, прошел через зал.

— Кто хочет войти в храм Зигмара? — громко спросил он, не торопясь открывать. Скорей всего, какой-нибудь дурак торговец, чтоб ему пусто было, заблудился и ищет пристанища — хочет переждать бурю. Тайсс ему, конечно, откроет, но он не обязан выражать бурную радость.

Из-за дверей ничего не ответили, только снова постучали, сильно и настойчиво. Кто бы это ни был, руки у него явно крепкие.

Тайсс раздраженно потряс головой и распахнул дверь.

Перед ним стоял мальчик лет двенадцати, худенький, одетый в одни только бриджи и насквозь мокрую рубашку. Он весь дрожал. Густые волосы словно стекли с головы и облепили щеки. Дождь нещадно поливал его и струился с узких плеч.

— Чего тебе, дитя? — мрачно спросил Тайсс, засомневавшись, пускать ли его — еще украдет что-нибудь. Это сирота, наверняка он прожорливый, а может, и вшивый.

— Я пришел учиться, — сообщил мальчик. Голос его звучал странно низко для ребенка, и слова он выталкивал словно с усилием.

— Что? Ты хочешь учиться здесь? Но у нас нет мест! У меня уже восемь послушников, и мне с трудом удается прокормить их. Иди отсюда. Иди в Кемринген. В семинарию.

— Нет, — ответил мальчик твердо и уверенно.

С него лило, и он трясся так, словно вот-вот отдаст концы от холода, но очевидно, что упрямства ему было не занимать.

Тайсс посмотрел в его глаза — темно-карие, с почти неразличимыми зрачками, грустные, как у зверька.

— Нет, — повторил подросток. — Я стану учиться здесь.

Тайсс на мгновение потерял дар речи. Он хотел рассмеяться, громко и насмешливо фыркнуть, но почему-то этого не сделал.

Презрительные реплики и саркастические замечания против обыкновения замерли на его языке. Он вдруг почувствовал, что тонет в этих глазах, что они втягивают его, как два крошечных темных колодца — неподвижные и неистовые.

Тайсс осознал, что мальчик никуда не уйдет.

Он снова потряс головой, не понимая, что на него нашло.

— Ну, входи, — разрешил он, открывая дверь пошире. — Можешь остаться, пока дождь не утихнет, а после ступай своей дорогой. Мне тут в храме не нужны всякие бродяжки и воришки.

Мальчик уверенно переступил порог и остановился посреди зала с серьезным и загадочным видом. Он все еще дрожал, с него моментально натекла лужа.

— Оставайся, пока не прекратится дождь, — напомнил Тайсс, но твердости в голосе поубавилось. — Потом уходи прочь.

— Ты не устал? — спросил Тайсс.

Мальчик помотал головой. Прохладный утренний ветер трепал его каштановые волосы. По виску стекала струйка пота, но вообще вид он имел такой, будто готов трудиться хоть до конца времен. Непонятно, где он только брал силы.

— Ну все равно. Слезай ненадолго. Продолжим позже.

Мальчишка полез вниз с крыши по шаткой лестнице, подгнившие ступеньки прогибались. Ящик, в котором он втащил наверх черепичные пластины, теперь опустел — вся черепица прочно заняла свои места, и крыша стала как новая.

Парнишка спрыгнул с лестницы в грязь и воззрился на Тайсса.

— Что еще сделать? — требовательно спросил он.

Казалось, его энергия не иссякает.

Тайсс рассмеялся. То есть из его иссохшего старого горла с трудом вырвался сухой прерывистый звук. Давно он не радовался.

— Отдохни хоть немного, — проговорил он. — Я, парень, все же не рабовладелец.

Священник заковылял через двор к своим личным покоям. Под ногами оставалось полно луж и грязи, но воздух посвежел.

— Иди за мной, — бросил он мальчику. — Надо поговорить.

Подросток уверенно пошел с ним рядом, как ходил всегда.

Всего неделя. Именно за такой срок мальчишка ухитрился стать незаменимым. Он носил воду, бегал с поручениями, работал без устали. Если так и дальше пойдет, получится привести в порядок хозяйственные пристройки еще до того, как зима войдет в полную силу и помешает выбираться за стены обители.

Тайсс отпер свои покои и впустил парнишку внутрь.

Смотреть там было особо не на что — на стенах несколько деревянных растрескавшихся образов Зигмара, святых и древних императоров, Книга молений, истлевшая копия «Житий святой Агнессы», на сундуке две медные чаши и всякие безделушки. У стены — единственное сиденье, деревянный стул с высокой спинкой и расшатанной ножкой.

В противоположной стене открывались две двери. Одна вела в неф часовни, второй вообще неизвестно когда пользовались в последний раз.

Тайсс опустился на единственный стул, чувствуя треск суставов.

— Я не знаю, откуда ты взялся, мальчик мой, — промолвил он, — но так продолжаться не может.

Паренек стоял перед священником, опустив руки, и смотрел исподлобья.

— Ты даже не назвал своего имени. Как я могу иметь с тобой дело, если не знаю, как тебя зовут? Давай, парень. Говори начистоту.

Мальчик ответил упрямым взглядом. За несколько дней в обители личико его округлилось. Он ел так, словно много недель маковой росинки во рту не держал, и впалые щеки быстро стали гладкими и румяными.

Он не проронил ни звука.

— Ты же хотел остаться здесь насовсем, — сказал Тайсс. — Может, я и разрешу. Но я должен знать твое имя.

Впервые с момента своего появления мальчик явно смутился.

— У меня его нет, — пробормотал он.

— Как это нет?

Мальчишка скривился и глянул сердито.

— Нет у меня имени.

Священник подался вперед, внимательно посмотрел в карие глаза и понял, что парень не лжет. Злится, похоже, сбит с толку, но в нем нет лукавства.

Тайсс нахмурился.

«Как могло так получиться, что у ребенка нет имени?»

Учитель снова откинулся и почувствовал позвоночником твердую спинку.

— У тебя есть имя, — провозгласил он. — У всех детей Зигмара они есть. Возможно, с тобой что-то случилось, и ты свое забыл. Вероятно, ты почему-то не можешь мне сказать, что произошло.

Старик минутку подумал.

— Дай мне вон ту книгу с сундука, — велел он, указывая на «Жития». Парнишка принес книгу и подал ее Тайссу, тот открыл ее. — Это истории великих героев Церкви, — рассеянно сообщил он, листая страницы. — Магнус Праведный, Альберих Вуртбадский, Елена Целомудренная... Здесь есть про всех. Скажи, когда остановиться.

— Все, хватит, — выпалил мальчик тотчас же.

Тайсс перестал листать. Текст на развороте набрали плотным шрифтом «Имперский готический», отпечатано в Нульне. Четная страница содержала краткое жизнеописание бургомистра Рехтштадта Альдрехта Лютора. Он погиб, защищая горожан во время нашествия зверолюдов, — если верить напечатанному, погиб как герой. На нечетной странице располагался портрет Ворса Гусса, благочестивого и непогрешимого архиерея Мариенбурга до отделения последнего от провинции.

— Ну вот и готово, — удовлетворенно молвил Тайсс. — Лютор и Гусс. Лютор Гусс. Может, не очень эффектно, но вполне годится. Я велю всем остальным отныне называть тебя так.

Похоже, мальчика не впечатлило новое имя. Зато он зачарованно всматривался в книжные строчки, подался вперед и так и впился глазами в страницу.

— Нравится? — поинтересовался Тайсс и повернул книгу, чтобы парнишка мог рассмотреть получше. — Знаешь, что это, юноша?

Юноша, которого теперь звали Лютор, кивнул.

— Это могущество, — сказал он.

Тайсс снова рассмеялся.

— О да!

Он смотрел, как ребенок сосредоточенно скользит глазами по печатным буквам. Он явно не понимает написанного, но в сообразительности ему не откажешь.

Его можно обучить! Не то что этих ленивых оболтусов, третьих-четвертых сыновей отцов, которые не знают, к чему приспособить лишних детей, а он, Тайсс, вынужден с ними возиться. Этот парень, в отличие от них, мог впитывать знания!

— Хорошо, Лютор Гусс, — заговорил Тайсс. Впервые за долгие годы он ощутил, что ему хочется что-то для кого-то сделать и его это радует. — Я стану тебя учить. Может, ты для этого здесь оказался. Если все пойдет как надо, то мы это скоро узнаем.

Тайсс не всегда находился рядом. Гуссу это не нравилось. В стремлении учиться он проявлял такую же безжалостность к себе, как и в работе. Он требовал все больше уроков и недовольно дулся, если ему отказывали. Каждую свободную минуту он проводил, склонившись над книгами, постепенно овладевал смыслом написанного и проговаривал вслух понятое. Через месяц пребывания в храме Лютор уже читал учебники, предназначенные для послушников старше него. Через два месяца он перешел к трактатам.

Через год он прочитал целиком «Житие Зигмара» и начал продираться сквозь сложные и заумные «Размышления о природе веры» Уве Мордехая. Он далеко обогнал товарищей-послушников, и за это они его возненавидели, особенно Гирш, который вообще ни на что не годился, кроме как выпить да подрыхнуть.

Когда Тайсс уходил из обители, некому становилось защитить Гусса.

— Зачем вам уходить? — спрашивал, бывало, верный ученик и непрерывно хмурился. Тайсс на это только смеялся.

— У меня есть обязанности, мальчик мой. Людям иногда нужен священник. Как ты думаешь, кто благословит их урожай, поженит их, проводит в последний путь? Там — реальный мир, мир житейских забот и тревог, и мы нужны ему. Никогда не забывай об этом.

Он уходил, прихрамывая, и ледяной ветер трепал серую мантию. Гусс стоял у ворот и смотрел наставнику вслед, пока тот не скрывался из виду, — словно учитель мог услышать желание ученика и вернуться.

Затем подступали мерзкие шакалы, глядели со злобой и поплевывали на кулаки.

Они задавали ему трепку, и Гусс потом долго лежал без сна, слушая, как ноет избитое тело. До него долетал шум из трапезной — там шла непременная попойка.

Он не издавал ни звука, даже если его пинали сапогами. Он старался как можно дольше смотреть им в глаза, пристально, не реагируя на хохот и зубоскальство. К тому времени, как возвращался Тайсс, синяки уже сходили.

Даже если старик подозревал, что в его отсутствие происходит нечто неприглядное, он никак этого не показывал. Мир — скверное место, и человеку следует учиться за себя постоять.

Зигмар благословляет тех, кто сражается, — так написано в мудрых книгах.

Гусс это сам однажды прочитал. И долго сидел в одиночестве и обдумывал, крутил в уме эти слова.

Наступил следующий год. Суровый и неурожайный. На севере Империи свирепствовал голод. Очень многие нашли покой в объятиях Морра, еще больше ушло искать более сытные места на юге. Тайсс часто покидал обитель, чтобы поддержать нашедших в себе мужество остаться. Его лицо, и так сухое и сморщенное, еще сильнее обветрилось. Кожа обтянула пальцы рук до самых косточек, под глазами глубже пролегли морщинки.

В отличие от учителя, Гусс как раз окреп. Он только и ел, что отварное мясо, и только и делал, что работал. Грудная клетка его сделалась широкой, а руки мощными. Детская нетерпеливость уступила место угрюмой, истовой набожности. Он просыпался затемно и преклонял колени в безмолвной молитве до самого восхода.

Эта твердолобость беспокоила Тайсса, который не ставил перед собой цели воспитать фанатика.

— Вера наших отцов — для жизни, Лютор, — частенько говорил он. — Самое святое — это возделывать землю и хранить очаг. Так делал и Зигмар, пока жил как обычный человек.

Гусс почтительно слушал, но поступал по-своему. Его жизнь превратилась в круговорот ученья, труда, поста и молитвы.

Однажды в начале месяца Зоммерцайт, когда наконец миновал худший из возможных вариантов плохой погоды и к земле возвращались жизненные силы, ранним туманным утром Тайсс снова ушел из обители. Перед этим он много недель был занят по горло, словно на его голову обрушились все передряги мира. Он не сказал Гуссу, что уходит, а просто тронулся в путь, как только взошло солнце, как всегда прихрамывая, горбясь и уставясь под ноги.

Тем временем Гирш и Кассель застали Гусса в часовне. Он в одиночестве стоял на коленях перед медными святыми дарами, низко склонив голову.

— Что, парень, усердно молишься? — поинтересовался Гирш, глядя на Гусса с откровенным презрением.

Тот медленно повернул голову и уставился на них в упор. Раньше он так никогда не смотрел. За те два года, что Лютор провел в обители, Гирш растолстел и обрюзг, как настоящий пьяница: кожа потускнела, щеки обрели землистый цвет, а нос испещрили красные прожилки. Морда у него стала мятая, с резкими чертами, и не выражала ничего разумного. Только глазки воровато поблескивали.

Гусс поднялся с колен.

— Он молится, чтоб старый козел вернулся поскорее, — ввернул Кассель, похрустывая пальцами. — И чтобы это спасло его задницу.

— Ясное дело, это так! — Гирш кивнул и направился к Гуссу. — Ясное дело — он ведь вечно держится за юбки старого перечника. Интересно почему? Как думаешь — что они там вытворяют наедине?

— Фу, не хочу даже думать про такое! Это как болезнь. И такая грязь! Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю провалялся.

Гусс вообще-то ждал, что они придут. Он чувствовал в теле легкость. За почти час молитвы в его душе воцарилось спокойствие. То, что пришли эти двое, не поколебало его. Теперь в нем не осталось ни страха, ни трепета перед ними.

— Хватит, — сказал послушник спокойно, как бы самому себе. Гирш заржал, но натянуто и без веселья, цинично.

— Чего хватит? — поинтересовался он. — Правда глаза колет?

— А ну, не смей так со мной разговаривать, — вклинился Кассель. Он больше не улыбался. — Ты, недоносок, ползаешь у него в ногах. Вот я разобью тебе морду, и появится у тебя повод помолиться.

Они уже нависли над Гуссом вплотную. Хотя парнишка окреп и потяжелел, он все же был на целый фут ниже ростом и не мог даже сравниться с ними по весу. Он смотрел на них снизу вверх так же, как на всех остальных.

Без страха.

— Так больше никогда не будет, — сказал он тихо.

Они словно сорвались. Гирш выбросил вперед правый кулак, метя в голову Гусса, как уже делал раз десять. Кассель тоже замахнулся для удара — и у него чесались кулаки.

Лютор с неторопливой плавностью уклонился от ударов и сам с силой стукнул Гирша в живот.

Тот дернулся, сквозь гримасу боли проступило изумление.

Потом Кассель ударил Гусса, тот пошатнулся. Последовал град ударов и ответных тычков, быстрых и жестоких. Гирш бросился приятелю на выручку, и завязалась беспорядочная грубая потасовка.

Какое-то время Гусс держался. Несмотря на удары по лицу и груди, он оставался на ногах и отталкивал недругов, выставив руки. Он потихоньку отступал, кряхтел, когда чужие кулаки попадали в цель, но не терял упрямого хладнокровия.

Все же это не могло длиться долго. Противники, старше и сильнее, вдвоем нападали на одного. Они лупили его бестолково, мешая друг другу, лихорадочно и безжалостно.

Ведь они его ненавидели. За то, что он такой спокойный и серьезный. Просто за то, что на его фоне становилась очевидна их вопиющая неотесанность. Сам факт, что он живет в обители, приводил их в бешенство. Избавиться от него они не могли, поэтому превратили его жизнь в череду мелких и крупных издевательств.

Гусс увернулся от удара Гирша, и тут кулак Касселя угодил ему ровно в лоб. Он зашатался, в голове загудело. Новый удар пришелся прямо в грудную клетку — дыхание прервалось.

Лютор упал на колено. Он понимал, что, если рухнет навзничь, ему придется туго. Они станут топтать его сапогами, как часто делали раньше, утоляя свою дикую потребность причинять боль, чтобы самим стало не так больно.

Гусс ринулся вперед, уворачиваясь от пинков, и кузнечиком поскакал вдоль нефа. Они бросились следом, плащи их развевались. Задыхаясь и чувствуя, что ушибленная голова болит все сильнее, Лютор добежал до двери в покои Тайсса.

— Его там нет! — с издевкой заорал Кассель, когда Гусс вломился в комнату священника. — Он тебе не поможет!

Они ворвались следом, цепляясь за его одежду, — видимо, хотели схватить и утащить обратно в часовню.

Гусс лихорадочно озирался в поисках выхода во двор. Он перепутал двери и распахнул ту, которую при нем ни разу не открывали. Внутри располагался неглубокий шкаф с деревянными полками.

На полках лежали потрепанные, до дыр зачитанные книги, а на самой нижней — боевой молот грубой работы, с древком фута в четыре длиной, обмотанным полосками кожи, и тупым железным навершием с выгравированными на нем рунами уничтожения. Его покрывал толстый слой пыли.

Гусс схватил молот. В руках он оказался гораздо легче, чем с виду. Мальчик развернулся лицом к врагам, крепко сжимая оружие.

Гирш тем временем по инерции налетел на Гусса, тот непроизвольно взмахнул молотом и покачнулся, когда тяжелое навершие пришло в движение. Молот с треском врезался в брюхо Гирша, и тот полетел через всю комнату. Он попытался ухватиться за письменный стол, но только в падении смахнул с него все бумаги.

Кассель застыл поодаль, тараща глаза.

Гусс утвердился на ногах, поднял молот и приготовился бить снова. Оружие оказалось удобным и ловким, словно древко сделали специально для его руки.

Несколько мгновений Кассель и Гусс стояли друг напротив друга, тяжело дыша и не двигаясь. Гирш лежал на полу, скулил и хватался за живот.

Наконец Кассель сдался. Он отступил к поверженному приятелю, наклонился и поволок его вон от греха подальше.

Теперь Гусс смотрел на них обоих сверху вниз. Он стоял, расставив ноги, и держал молот наготове. Щеки его раскраснелись, а сердце колотилось как бешеное.

— Так больше никогда не будет, — повторил он свои слова, и теперь они прозвучали в стенах тесной комнаты абсолютно уверенно. Священное оружие Зигмара и его святой образ на стене словно свидетельствовали — не будет.

В голове колонны верхом ехал Дехер, а рядом с ним — Удо. Эти двое друг друга терпеть не могли, и именно поэтому Эйхманн велел им держаться рядом. Они не станут тратить время на болтовню и лучше уследят за дорогой.

За ними следовал вооруженный авангард, двадцать солдат, все сосредоточенно оглядывались по сторонам и очень старались не показать, что им не по себе. Следом двигались Эйхманн и Гартнер, а за ними — обоз и арьергард.

Целое утро они ехали без остановок, и постоялый двор остался далеко позади. Несколько миль они преодолели по просеке, затем свернули к северо-востоку, на длинную тропу, ведущую в самую чащу леса. Скоро деревья подступили к краям дороги, ветви нависли над головами. И вот колонна уже двигалась вдоль глубокой лощины, по обе стороны которой вздымались дремучие заросли.

Летняя листва еще не облетела, густые кроны шелестели на ветру. Вскоре стало труднее рассмотреть, что впереди, — обзор загораживало переплетение цепких узловатых веток. Солнечный свет померк, поскольку непроницаемый полог почти закрыл небо. В воздухе витал терпкий аромат смятой палой листвы, смешанный с сырым запахом древней непаханой почвы.

Тропа уходила к востоку, вилась среди холмов, ныряла в заросшие вереском низины. Колонна двигалась медленно: лошади осторожно ступали по тропе, еле заметной в зарослях, повозки то и дело застревали на ухабах. Свернув с просеки на эти нехоженые тропы, отряд полз не быстрее улитки.

Впрочем, Эйхманна эти подробности не беспокоили. Карта, которую он раздобыл, оказалась вопиюще неточной, но, после того как он сопоставил все сведения из письменных источников, попавших в его руки, он почти не сомневался, что движутся они в верном направлении.

В глубине души, несмотря ни на что, он знал, что рука Зигмара его направит. Эйхманн служил Церкви достаточно долго и убедился, что эта сила ведет его во всех начинаниях. Маленькие намеки, едва различимые знаки — они всегда есть.

Так что он доберется до этих Четырех Башен. Раскроет, какого рода скверне предался фон Хесслер, а потом докопается до самого дна грязных культов, зародившихся в Мидденхейме. После он, как всегда, пойдет дальше и вскроет нарыв. Тело общества очистится от гнойника, и именно Эйхманн применит хирургический нож.

Закончив с этим, он обратится к поиску следующих гнойников. Они всегда найдутся: ученый, сдуру вляпавшийся в колдовские практики, дамочка, очарованная таинственными слухами, рыцарь, одуревший от жажды крови и помешавшийся на убийствах.

Этому нет конца. Не иссякает поток ереси. Он подмывает опоры человечности, эти бастионы, воздвигавшиеся на протяжении тысячелетий и все равно недостаточно прочные. Он грызет их, въедается намертво, и подтачивает, и оскверняет.

Вопреки всему, вера еще жила в душе охотника на ведьм, хоть и не приносила больше радости. Она иссохла и утратила мощь, стала неким пережитком прошлого, но Эйхманн продолжал за нее держаться, иначе можно перестать осознавать, насколько низко пал мир вокруг. С каждым годом Эйхманн все меньше вспоминал белые башни Альтдорфа, и медальон на его шее словно остывал.

Он слышал, что есть такие, кто ушел в отставку со службы в Храме в полном душевном равновесии и бодром расположении духа. Слышал, да. И время от времени даже допускал мысль, что этим историям можно верить.

— Маловато вы спите, дорогой охотник на ведьм, — прервал его раздумья Гартнер, ехавший рядом.

Эйхманн удивленно воззрился на него.

— Прошу прощения, если обидел, — продолжал Гартнер вполне дружелюбно. — У меня самого с этим проблемы. Прошлой ночью я видел, как вы прогуливались по постоялому двору.

— Да ну, в самом деле? — ответил Эйхманн. Он не очень-то хотел говорить об этом, особенно с человеком, которого почти не знал.

— Я же сказал, — заметил Гартнер, пожимая плечами, — что не хотел вас обидеть.

— Да я не обиделся. Теперь ты, пожалуй, спросишь, почему я не сплю?

— Пожалуй, нет. Я уж вижу, что вы не хотите это обсуждать.

— Ну а ты сам? Почему не спал?

Гартнер скривился.

— Да есть причина... Я ненавижу эти постоялые дворы. Они как застенки, набитые такими, как — уж извините — этот ваш приятель, дикарями и убийцами.

— Не смей так говорить об Удо. У него есть скрытые достоинства.

— Очень уж глубоко они скрыты. Но вы же понимаете, что я имею в виду: эти постоялые дворы — просто помойки. Если лес когда-нибудь поглотит их, я не расстроюсь.

Эйхманн шевельнул бровью.

— Такие разговоры — это ересь, лесник.

— Я знаю, что вы считаете так же, — спокойно сказал Гартнер. — Иначе я бы не сказал этого.

— Вообще-то я так не считаю, — отрезал Эйхманн. — Они — оплот человечества в этом диком краю. Люди, которые несут там службу, — герои.

Гартнер уставился на Эйхманна долгим, испытующим взглядом.

— Вы интересный человек, охотник на ведьм, — проговорил он наконец. — Я всегда считал, что обладаю здравым смыслом и неплохо разбираюсь в людях, но вас понять мне не под силу.

Эйхманн собирался ответить, но тут сзади раздался пронзительный вопль.

Охотник на ведьм моментально развернул лошадь и пустил ее рысью, достал заряженный пистолет и взвел курок. Гартнер скакал назад вдоль другого края строя и уже держал в руке короткий меч. В хвосте колонны орали и безбожно ругались.

Доскакав, они застали там полный хаос. Несколько лошадей, обезумев, поднимались на дыбы и роняли пену. Двое всадников вылетели из седел, один лежал лицом вниз и не шевелился.

— Что произошло? — рявкнул Эйхманн, решительно схватил взбрыкивающую лошадь за поводья и осадил. Коренастый толстошеий конвоир с длинным шрамом через всю курносую физиономию смотрел на него со страхом и растерянностью.

— С Мойнигом что-то... случилось, командир. — Слова застревали у него в горле. — Он... пропал.

Гартнер направился в самый конец колонны. Одна из лошадей бежала в стороне под пустым седлом — всадник куда-то делся. Причем не запасная лошадь, ее всю увешивала кладь: свернутая одежда, шлем, меч, сумка с патронами для пистолета. Гартнер схватил ее за болтающиеся поводья и притянул ближе к строю.

— Я же вас предупреждал! — сердито крикнул он. — Держаться вместе! Никому не покидать строй!

— Да он не покидал, — возразил коренастый солдат. Выглядел он смущенным и напуганным. — Я с ним вот только что разговаривал. Он ехал в ярде от меня. Рукой достать можно…

Тут снова раздался полный страха вопль, но приглушенный, издалека. И почти сразу оборвался, словно кто-то захлебнулся рыданиями.

Эйхманн взглянул вверх, на спутанные, зловеще нависающие кроны деревьев. Остальные тоже задрали головы. Многие вытащили оружие, но никто не понимал, на кого его направлять. Гартнер тоже мрачно глядел в гущу ветвей.

— Что же его унесло? — спросил он конвоира. Тот затряс головой.

— Клянусь — он ехал рядом, вон там, — упрямо повторил солдат, тыча рукой на дорогу в двух шагах от себя.

Человек исчез бесследно — осталась только осиротевшая лошадь. Солдаты арьергарда с трудом восстановили подобие строя. Один из бедолаг, которых сбросили кони, поднялся на ноги. Второй так и лежал, не шевелясь.

— Никто ничего не заметил? — осведомился Эйхманн и посмотрел на каждого по очереди.

Побледневшие солдаты один за другим тупо качали головами. Кто-то совсем одурел от такого конфуза, другие казались взвинченными и не в себе.

Эйхманн сплюнул и повернулся к Гартнеру.

— Что же на нас напало? — спросил он, ставя пистолет на предохранитель. Злой как собака, он не находил, на ком сорвать гнев.

Лесник пожал плечами.

— Если никто ничего не видел... — начал он и осекся.

Эйхманн оглянулся на безбрежное море деревьев, круто накренившихся над головой со всех сторон. Гуляющий в кронах ветер шелестел листьями, но теперь казалось, что они зловеще пересмеиваются. Ветви плотно смыкались, заслоняли солнце и словно шевелили узловатыми пальцами.

На мгновение Эйхманну померещилось, что в темно-зеленых зарослях что-то мелькнуло — едва различимый силуэт в пятнах света и тени. Его сердце вдруг похолодело, как еще ни разу в жизни не случалось.

— Возвращаемся в строй, — мрачно велел Эйхманн, отводя взгляд от деревьев. — Держитесь ближе друг к другу и смотрите в оба. И наберитесь мужества. Все только начинается.

Он спал, а Мила смотрела на него. Она не видела священника спящим с того самого часа, как впервые с ним столкнулась, хотя, конечно же, бодрствовать без перерыва не мог даже он. Гусс всего лишь человек. Ну, наверное, всего лишь человек.

Он лежал на спине на полу часовни, а голову пристроил на камень. Глубоко вдыхал и выдыхал через открытый рот. Доспех на огромной груди поднимался и опускался. Даже в глубоком сне Гусс не переставал двигаться. Шевельнулась рука, словно он хватался за древко молота. Исказила лицо гримаса — видимо, ему снилось что-то тревожное.

Мила смотрела как зачарованная. Когда этот человек стоял на ногах, его ничто не могло сломить, а теперь он распростерт на полу, и кажется, что это его унижает. В разбитые окна заглянуло утреннее солнце и заиграло на тусклом металле доспеха. Мила никогда не ходила в огромные, солидные имперские соборы, где стояли в строю статуи святых и рядами располагались могилы. Но мысленный образ этих святынь у нее сейчас точно совпал с обликом Гусса.

Живого святого.

С грохотом распахнулась перекошенная дверь, и в часовню неуклюже пробрался Шлехт. Он опасливо огляделся, словно внутри могли притаиться враги, как недавно прятался он сам.

Все останки нежити они спалили дотла, как перед этим в Хельгаге. Жечь пришлось много — священник поубивал всех нападавших. Они с Милой закончили свой тяжелый труд только с первыми лучами солнца, и Гусс валился с ног от изнеможения. Зато от ходячих мертвецов остался только слабый запах тлена.

— Что-нибудь нашел? — спросила Мила.

Шлехт помотал головой, пробрался к ней поближе, уселся на корточки и снова принялся дико дергаться и заламывать руки.

— Ну, подождем, пока он проснется, — сказала девушка. — Нам бы надо побольше еды. Тебе в первую очередь. Боги свидетели, ты же просто кожа да кости.

Смотреть на Шлехта не очень-то хотелось. Ничего удивительного, что, увидев, она приняла его за ходячего мертвеца. Кожа белая, словно молоко, и вся в язвах. Губы распухли, виднеются желтые зубы точь-в-точь такого цвета, как Моррслиб. Глаза все время вытаращены, словно он когда-то настолько крепко напугался, что ужас застыл на лице на веки вечные. От волос остались сухие спутанные пряди, от одежды — лохмотья. К тому же он вонял.

И ему при этом нравилось пялиться на Милу. Он смотрел не так, как Гусс, — беспристрастно и строго, и не так, как Рейлах, — жадно и похотливо. Он словно постепенно узнавал в ней кого-то, давно забытого, и не отводил налитых кровью лягушачьих глаз.

Мила вздохнула с неудовольствием. Когда он так таращился, становилось еще неприятнее, чем когда она сама смотрела на него. Вот почему она отправила его на поиски еды, прекрасно зная, что в уничтоженной деревне не осталось ничего, чем можно поживиться.

— Я же знаю, ты не лишился дара речи, — резко сказала она. — Я слышала, как ты разговариваешь. И не притворяйся, что онемел.

Шлехт все так же глядел с открытым ртом. На нижней губе скопилась густая и вязкая слюна.

— Я не знаю, что с тобой случилось. Может, если ты расскажешь, я смогу помочь.

Нижняя губа дрогнула.

— Мою деревню уничтожили, — продолжала Мила. — Почти в точности как эту. Только я одна смогла выбраться. С тобой случилось то же самое? Мертвецы пришли и сюда?

Шлехт сглотнул — дернулся вверх-вниз кадык на тощей, как у ощипанной курицы, шее. Он по-прежнему молчал и пялился. Мила сдалась.

— Ладно, забудь, — сказала она, вставая. Тело затекло и болело — две яростные схватки и несколько дней блуждания по лесной глуши не прошли даром.

Девушка отряхнула юбки, грязные и вонючие, как и все остальное. Неподалеку лежал меч Питера — там, где нелюди выпустили его из уродливых рук. Она не касалась оружия с тех пор, как мертвецы заграбастали его, — все боялась, что от них осталась зараза. Наверное, пора почистить его как следует. Между прочим, вполне вероятно, что он скоро снова понадобится.

— Нет, не мертвецы.

Голос Шлехта звучал жутко — скрипучий, иссушенный, надорванный. Словно каркала ворона, если вообразить, что ворона может произносить человеческие слова.

Мила уставилась на Шлехта, не поняв сперва, что он сказал.

— Не мертвецы, — повторил он, медленно произнося слова. Похоже, изуродованные губы мешали ему говорить. — Звери.

Мила снова опустилась на колени.

— О чем ты?

— Звери. Я их видел. Они мне снились. С козлиными мордами... Сквозь стены... Гёринген.

— Это здесь случилось?

Шлехт нетерпеливо замотал головой.

— Гёринген. Много дней назад. Они его сожгли. Я не сплю... Я вижу сны наяву... Я вижу козлиную морду. Они меня преследуют. Я не сплю…

Мила нахмурилась, пытаясь понять, что говорит этот человек.

— Где звери?

— Звери придут. После мертвецов. Их еще больше. Не спастись…

— Они сюда идут? Где это место?

Шлехт опять сглотнул, его глаза мучительно заслезились.

— Не знаю. Я долго не спал. Не могу... видеть…

Словно какое-то ключевое слово оживило его лицо, оно скривилось в гримасе глубокой скорби. По морщинистой щеке скатилась слеза. Руки непроизвольно затряслись.

У Милы внутри все перевернулось от жалости — она и не подозревала, что еще способна кого-то жалеть. Девушка вскочила, бросилась к несчастному, присела с ним рядом и обхватила его дрожащие плечи.

— Прости, — проговорила она, не обращая внимания на зловоние от гноящейся кожи. — Прости меня. Я не хотела…

Тут Шлехт вцепился в нее, оцарапал прямо сквозь одежду, обхватил с неожиданной, отчаянной силой — и разразился рыданиями, громкими и судорожными. Заходила ходуном хрупкая грудная клетка, пальцы лихорадочно стиснули одежду девушки.

Ошеломленная Мила застыла и напряглась. Шлехт прильнул к ней, как перепуганный ребенок, и изливал наружу безмерный ужас, который так долго держал внутри.

Когда первый шок миновал, Мила расслабила руки и позволила мужчине плакать в ее объятиях. Она словно впитывала его тоску и боль, и душа его казалась бездонным колодцем горя, в котором недолго и утонуть.

Осторожно и бережно Мила обхватила его затылок.

— Ничего, ничего, — промурлыкала она, укачивая его, как младенца. — Уже все. Что бы там ни случилось, теперь все позади.

Пока эти нечаянные слова звучали, ей и самой целое мгновение казалось, что так оно и есть — все уже позади.

Гусс проснулся далеко за полдень. Он некоторое время лежал, глядя в потолок и помаргивая.

Мила успела разложить костерок из деревяшек и теперь держала над ним на длинной палке котелок с кипящей водой. Она посмотрела на Гусса поверх пламени и сняла сосуд с огня.

Священник пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на Милу мутным взором.

— Ты развела огонь, — произнес он.

Девушка кивнула.

— А что, нельзя?

Гусс подумал и мотнул головой.

— Нет, можно. Ты молодец.

Мила налила кипяток в деревянную потрескавшуюся чашку, котелок поставила на пол и поднесла сосуд Гуссу. Священник сел и взял его обеими руками.

— Благодарю, дочь моя, — сказал он с чувством. — Ты времени не теряла.

Мила вернулась к догорающему костерку и снова уселась.

— Мне Рикард помогал, — сообщила она. — Он нашел в домах много полезного.

— Этот недужный?

— Его зовут Рикард.

Гусс отхлебнул кипятку и скривился, обжегшись.

— Вы с ним говорили?

— Чуть-чуть. В его деревне тоже что-то случилось, как и в моей. По-моему, от этого он и тронулся умом.

Гусс покачал чашку и уставился на поднимающийся пар.

— Очень много, — загадочно сказал он. — Не понимаю.

— Чего не понимаешь?

Гусс глянул так, словно говорил сам с собой, а она вмешалась. Мила уже подумала, что он, по обыкновению, вернется в мир своих мыслей и отмахнется от нее, но священник, похоже, решил иначе.

— Не понимаю, что это за нападения. Не понимаю, почему их так много, почти каждую ночь. Меня это смущает.

Мила засмеялась.

— Смущает? Вот уж не думала, что есть на свете что-то, что тебя смущает!

Он снова чуть подумал и продолжил:

— Меня многое смущает, дочь моя.

— Мое имя, — хихикнула она, — Мила.

— Вполне вероятно, что все только начинается, вот что меня смущает. — Гусс глубоко вздохнул и отпил еще глоток. — В нескольких днях пути отсюда есть город Эйзенах, — продолжал он. — Если они настолько обнаглели, то рано или поздно туда доберутся. А в Эйзенахе живет с тысячу человек.

Он сказал «город», и Мила почувствовала укол тревоги. Все, что она когда-либо слышала о городах, пугало ее. В ее понимании это огромные поселения, полные скверны, шума и опасностей. Не то что родная деревня, где ты всех знаешь и все знают тебя.

Знали... Так будет правильней.

— Ну и что же? — спросила она, отбрасывая грустные мысли. — Мы теперь туда направимся?

Гусс снова помолчал.

— Я стану молиться, чтобы боги указали верный путь, — ответил он. — Но думаю, что да. Поток скверны нарастает, хотя я не понимаю почему. Нужно встать на его пути.

Мила с подозрением прищурилась.

— Ты же не собираешься опять удрать в одиночку? Я больше не потерплю такого, как в предыдущий раз. Ты знаешь, что я все равно пойду следом, даже если придется сдохнуть по дороге, но уж когда я тебя догоню…

Гусс поднял огромные ладони, изображая, что сдается. Снова улыбка чуть тронула тонкие, жесткие губы. С его лицом происходило удивительное. Казалось, каждый мускул сопротивлялся неуместной веселости и старался вернуть привычное суровое выражение: выпяченную челюсть, нахмуренные брови, словно их обладатель берет на изготовку боевой молот. Но все же на мгновение улыбка зацепилась на лице и чуть-чуть приподняла каменную маску — сквозь нее словно пробилось теплое сияние.

— Это я уже понял, дочь моя, — промолвил он. — Тут уж ничего не поделаешь. Есть на свете стихийные бедствия, которые все равно не получится побороть.

— А Рикард? — Она решила его дожать.

— А он выдержит?

Мила кивнула.

— Если в него запихнуть немного еды. Может, рассудок к нему уже не вернется и он довольно плохо пахнет, но — как это ты говоришь? — он ведь дитя Зигмара.

Гусс допил воду из чашки.

— Да, именно, — ответил он, утер рот и впервые удостоил ее взглядом, в котором читалось что-то вроде одобрения.

Когда Эйхманн выехал на поляну, закат успел окрасить небо в кроваво-красный цвет. Деревья немного расступились, и открылась круглая проплешина, заросшая мхом и травой. Посередине красовался одинокий дуб, древний, неохватный и узловатый. Ветви цвета пепла простирались над поляной на высоте чуть выше человеческого роста. Дерево отбрасывало длинную тень.

В этой тени стоял Дехер, а рядом Удо, оба ошеломленно молчали и таращились на тело, висящее на ветке. Эйхманн приблизился и тоже посмотрел. Тело медленно крутилось.

— Это Мойниг? — осведомился охотник на ведьм.

— Это Мойниг, — мрачным эхом откликнулся Удо.

Несчастный висел футах в двадцати над землей, почти скрытый колышущейся листвой. Кровь капала, пачкала листья и струйками стекала на землю. Тело лишили кожи. Белели сухожилия, влажно поблескивало мясо оголенных мускулов, и прямо на мышцах кто-то вырезал угловатые отметины, похожие на руны. В них запеклась кровь.

— Как бы его спустить? — пробормотал Эйхманн и попробовал рассмотреть, как тело подвешено. Его тут же замутило, он с трудом сглотнул.

Удо оглядел вращающийся труп со всех сторон.

— Одним богам известно, как его туда вздернули, — сказал он. — Вдруг ветка не выдержит, если еще один туда залезет?

— Мне не…

Вдруг покойник встрепенулся. В глотке его булькнуло, вылетел жалобный стон. Это выглядело настолько душераздирающе, что все застыли в ужасе. Тело судорожно засучило тем, что осталось от конечностей.

— Клянусь святым Зигмаром! — вскричал Удо. — Да он живой!

Эйхманн выхватил пистолет и взвел курок.

Но не успел. Дехер уже нацелил арбалет, стрела просвистела сквозь листья и вонзилась в грудь несчастного Мойнига.

Тело подбросило, оно дернулось и застыло, бездыханное.

Эйхманн уставился на Дехера. Физиономия лесника хранила то же непроницаемое кислое выражение, что и всегда.

— Вам лучше отойти чуть-чуть назад, командир, — прокряхтел Дехер, с натугой снова заряжая арбалет.

Он тщательно прицелился, водя оружием вправо-влево за раскачивающейся веткой, и выстрелил второй раз. И не промахнулся — стрела перерубила узел, удерживавший петлю. Труп проскользнул между ветвей и рухнул на землю кровавой кучей.

Мертвое лицо оборотилось в сторону Эйхманна. Черты — то, что от них осталось, — свела гримаса агонии. Глаз не было.

Подошел Гартнер, бросил взгляд на корявую кучу мертвой плоти.

— Отменный выстрел, — только и сказал он.

— Этого человека мы похороним как должно, — заявил Эйхманн, возвращая курок пистолета в безопасное положение.

— У нас мало времени, — сообщил Гартнер и посмотрел на небо. — Костры надо разжечь до захода солнца.

Эйхманн кивнул.

— Мне нужны трое. Остальные могут начинать рубить дрова.

Он окинул взглядом деревья, окружающие поляну.

— Прикажи им нарубить как можно больше. — В голосе Эйхманна сквозила искренняя ненависть. — Пусть уничтожат столько этих проклятых деревьев, сколько им захочется.

Через час стемнело. От границы чащи наползали длинные тени, вылезали из мрачных выбоин и змеились по рыхлой земле.

Лагерь разбили с противоположной стороны дуба, подальше от места, над которым нашли висящего беднягу Мойнига. По краям пылали четыре огромных костра, они ревели и потрескивали, как всегда, когда горит свежесрубленное дерево. Сырые дрова разгорались плохо. Эйхманну пришлось выделить какое-то количество пороха для розжига, но, когда огонь занялся, запылало хорошо.

Все сгрудились под сенью дрожащего пламени, все лица оставались напряженными. Некоторые смотрели наружу, в ночь, впивались взглядом во тьму, словно могли отпугнуть ее. Другие, наоборот, отворачивались и, наверное, старались не думать о том, как глубоко они забрались в опасную чащобу.

Удо долго торчал на ногах, не садясь. Безволосая башка демонстративно сверкала в свете костров. Он пристально и с вызовом смотрел по сторонам — так в Империи обычно глядят, когда в таверне затевается драка.

Удо не знал страха. Он умел вызывать его в других, использовать для достижения целей и разумом прекрасно понимал его природу. Но никто ни за что бы не подумал, что его собственная душа знает, что это такое — испугаться.

Дехер и Гартнер держались одинаково невозмутимо. Как только костры разгорелись, Дехер с головой ушел в привычное занятие: чистил механизм арбалета и оттирал запекшуюся кровь от стрелы, выдернутой из тела Мойнига. Гартнер сидел без дела, только прислушивался, склонив голову набок.

Эйхманн посматривал вокруг и хранил молчание. Он сам себе не мог в этом признаться, но гибель Мойнига его испугала. Он видел за свою жизнь сотни мертвых тел, многих — выпотрошенными на столах для дознания, но то, как этот бедолага по воле случая сначала пропал, а потом обнаружился, не могло не тревожить.

Перед ним так и стояли мертвые глазницы, черные, незрячие. Стоило зажмуриться — и они снова таращились из красноватой тьмы.

— К чему ты прислушиваешься? — спросил он Гартнера вполголоса.

— К звукам леса. Вдруг услышу что-то необычное. Постороннее.

Эйхманн тоже прислушался. В кронах деревьев неясно шуршало, словно кто-то тихонько шептался. Ветерок все не утихал, и листья терлись друг о друга с таким звуком, словно волны плещутся у берега. Это быстро начало действовать на нервы.

— И как, что-нибудь слышно? — спросил он Гартнера. Тот покачал головой.

— Пока нет. Но ночь впереди длинная.

Эйхманн посмотрел в даль за кострами. Виднелись прогалины между стволами ближайших к лагерю деревьев, спутанные колючие кусты. Пламя превратило окружающее пространство в скопление пляшущих пятен света и тени.

Вдруг на мгновение показалось, что из-за деревьев выглядывает ухмыляющаяся рожа с рогами и бородой. Он сморгнул, и морок пропал. Наверное, в отсветах костров примерещилось.

— Далеко нам еще? — поинтересовался Гартнер.

Эйхманн отвел взгляд от чащи.

— До Фиртурмбурга — один день пути, — сказал он. — Если нам никто не попадется на дороге.

Гартнер усмехнулся.

— Это да.

Дехер все скрипел — скрип, скрип, скрип — чем-то в механизме своего арбалета. Звук раздражал неимоверно, и Эйхманн из последних сил держался, чтобы не прикрикнуть на лесника.

«Ох и достало меня это местечко. Но надо постараться не обращать на это внимания».

— Гартнер, тебе что-нибудь говорит слово «Гилейус»? — спросил охотник на ведьм. Он хотел заставить себя сосредоточиться на деле. Лесник задумался, потом мотнул головой.

— А должно?

Эйхманн пожал плечами.

— Оно несколько раз мне попадалось. Это то ли кодовое слово, то ли имя. Или вовсе бессмыслица.

— Это вообще-то ваши дела, — отвечал Гартнер. — Мне лучше заниматься своим делом.

— То есть лесом.

— Угу.

Эйхманн взъерошил волосы. Глаза его слипались, двигаться не хотелось.

— И как это вы умудряетесь проводить столько времени в этом лесу? Поганое место. Тут все пропитано злобой. Она словно в воздухе висит и воняет. Этот лес нас ненавидит.

— Еще бы, — согласился Гартнер. — Мы ему отвратительны. Здесь обитают существа, которым нет имени в человеческих языках. Сами они леса никогда не покидают, а когда мы сюда заявляемся, их это возмущает. Рядиться и торговаться с ними не получится, они ненавидят нас до безумия.

Он негромко, хрипло хохотнул.

— Но я сто раз предпочту это жизни в Мидденхейме, — продолжал он. — Там слишком часто люди улыбаются в глаза, а сами готовы вонзить кинжал в спину. Здесь же нет притворства. Если знать, где подстерегает опасность, то с лесом вполне можно иметь дело? В нем есть и своя красота — для тех, кто понимает.

Взгляд, обращенный на Эйхманна, стал торжественным.

— Мы ведь отсюда родом, дорогой охотник на ведьм, — провозгласил лесник. — Здесь наше древнее обиталище. Когда-то мы удрали, испугавшись того, что хоронится под темным пологом, но лес не дает покоя нашим сердцам. Когда я его покидаю, он мне все время снится. Однажды вонзив когти в чью-то душу, лес ее больше не отпустит. Никогда.

Теперь Эйхманн пристально уставился на собеседника, чьи речи не пришлись ему по нраву.

— В душе человека должно оставаться место для благоговения только перед Зигмаром, — сказал он твердо. — В один прекрасный день все эти деревья вырубят и выжгут огнем. Человек станет повелевать здесь, как станет он повелевать всюду.

Когда отзвучали эти слова, деревья зашуршали кронами на ветру, словно заплескала в ладоши и забормотала сердитая толпа.

Гартнер скептически вздернул брови.

— Вы и правда в это верите? — спросил он с полуулыбкой. — Тогда, дорогой охотник на ведьм, в вас больше веры, чем я думал. Может, в вас даже больше веры, чем вы сами думаете.

Эйхманн открыл рот, чтобы ответить. Он знал, что скажет в ответ, но слова внезапно застряли в его глотке. Он вдруг ощутил, что не уверен в правоте того, что собирается произнести, что гнетущая враждебность, словно висящая в воздухе вокруг, высосала из него всю волю.

Всякий раз, когда он опускал веки, перед ним возникал безглазый Мойниг.

— У нас есть только вера, — произнес он привычно, но здесь, среди деревьев, вдруг показалось, что эти слова — пустопорожний вздор.

Уснуть, конечно же, не удалось. Эйхманн лежал, глядя в небо. Вокруг храпели подчиненные. Освещенные кострами с одной стороны, они напоминали темные холмики. По краям стояли навытяжку, по двое, часовые. Они регулярно сменялись и не высовывались за пределы освещенного пятна, а еще непрерывно подбрасывали в костры новые дрова, чтобы те горели ярко.

Удо заснул по-солдатски — как только голова коснулась земли. Он сопел, как паровой котел, и выглядел безмятежным и умиротворенным. Даже Дехер и Гартнер в конце концов принялись клевать носами, придя к выводу, что ничего опасного в непосредственной близости от лагеря не происходит. Правда, оба они не выпускали из рук оружия: Дехер придерживал рукой арбалет, а Гартнер — меч.

Зная, что в другое время отдохнуть вряд ли удастся, Эйхманн расслабил мышцы и лежал, глядя на звезды. Они появились одна за другой, как только погасли последние закатные лучи.

Ему всегда нравилось смотреть на звезды. Чистые и целомудренные, они плыли высоко над гадким, исполненным страданий миром людей. Посмотришь на них — и поверишь, что можно победить скверну, что борьба с ересью — не такое уж безнадежное дело, как иногда кажется.

Но сегодня от созерцания звезд легче не стало. Сердце стучало, никак не получалось успокоиться. Шум деревьев раздражал настолько, что пробирала дрожь. Хрустнет ветка, крикнет ночная птица он тут же обливается потом. Попробовал накрыться плащом, но это приглушило звуки лишь чуть-чуть.

Нервы, что ли, сдают? Он видел, как это бывает. Старик Дитмар в считаные дни потерял способность владеть собой. Еще неделю назад он с горящими глазами гонялся за еретиками по катакомбам и вдруг заперся от всех в своем продуваемом сквозняками старом доме — он явно страшился одиночества, но еще пуще боялся хоть кому-нибудь открыть, бормотал и вздрагивал.

Еще через две недели его нашли висящим под потолком. Он был в чем мать родила, и все тело испещряли надписи черными чернилами: одно-единственное слово, повторенное бессчетное количество раз.

Страшно. Страшно. Страшно. Страшно.

Может, и его, Эйхманна, ждет подобная судьба. Вдруг это такое наказание для потерявших веру.

«Я не потерял веру. Я просто узнал, что у нее есть предел. Но я все еще верю».

Эйхманн смотрел на звезды, неглубоко и часто вздыхая под покрывалом. Он продрог, холод от земли пробирал до самых костей.

«Я все еще верю».

Костры горели, пламя плясало и мерцало во тьме. Он слышал сонное бормотание вокруг и чувствовал, что усталость обволакивает его, как облако.

Может, и удастся уснуть. Вдруг, несмотря на назойливое ощущение, что зло неотступно витает вокруг, утомление возьмет свое и его сморит.

Он уже чувствовал, что засыпает.

Вдруг неподалеку от границы лагеря раздался шум. Эйхманн вздрогнул. Шея затекла и одеревенела, резко поднять голову не получилось.

Огни костров трепетали и извивались. Повсюду лежали спящие — точно мертвые. Казалось, что все забылись глубоким сном, знакомым только детям.

Эйхманн посмотрел туда, где должны были стоять часовые, и не увидел никого.

Странно. Он же видел их на месте всего мгновение назад.

Он вновь попытался поднять голову и понял, что не может этого сделать. Его словно прижимало к земле что-то тяжелое, влажное и холодное, вроде огромной рыбины. А он заметил это только сейчас.

Нахлынул панический ужас. Снова перед Эйхманном возникли из темноты незрячие глазницы Мойнига.

Что делать? Кричать?

Он попытался открыть рот — и это не получилось. Он напрягся, силясь освободиться от тяжести, его придавившей.

«Я все еще верю».

Он изо всех сил корчился в невидимых путах, а зловещая сила вдавливала его в землю.

И тут он увидел.

Крик устремился из глотки, да так и замер на обездвиженных губах. Рука не могла даже шевельнуться, не то что выхватить пистолет.

Из тени появился зверь.

Выше человеческого роста и безобразный, он неуклюже переступал ногами, сгибающимися не в ту сторону. На его козлиной роже проступила дикая ухмылка. Он держал косу на длинном древке, а от шерсти шел бледно-зеленый, кольцами, дым. Блестели квадратные щербатые зубы.

Он подбирался к Эйхманну все ближе, в полной тишине, жутко вихляясь на ходу.

Охотник на ведьм снова попытался закричать, и снова ничего не вышло. Оставалось смотреть, как зверь ловко перешагивает через спящих, через кучи барахла, чуть-чуть не задевая их раздвоенными копытами. Его длинные пальцы перехватили древко косы, а косматая шерсть почему-то шевелилась, словно по ней гулял ветерок.

«Гартнер! Удо!»

Зверь приблизился, громко пыхтя. Он согнулся, как горбун. Эйхманн вытаращился на этот кошмар, не в силах отвести глаза. Сердце выпрыгивало из груди, а пошевелиться все так же не получалось.

«О Зигмар!»

Он смотрел в упор и так же ухмылялся. Шерсть диковинным образом отражала свет костра. Тощее туловище с торчащими ребрами увешивали кости и амулеты, и, когда зверь двигался, они тихо брякали друг о друга. На шее болталась подвеска из черепа вороны. Несло застарелой мертвечиной.

Он склонился над Эйхманном, приблизил получеловеческую-полукозлиную морду к его лицу.

«Зигмар, смилуйся!»

Эйхманну хотелось зажмуриться, но и этого он не мог. Он невольно заглянул в глаза чудовища и увидел там свое отражение. Существо обдало его смрадом дыхания, в котором смешались запахи крови и гниения.

«Я все еще верю!»

Зверь долго его разглядывал и бессмысленно ухмылялся. Потом выпрямился в полный рост. Повернул лезвие косы так, чтобы нанести удар. Пасть распахнулась, выкатился язык, черный и блестящий, как ягоды белладонны.

Эйхманн отчаянно сопротивлялся неведомой силе, удерживающей его в неподвижности. Он вдруг ощутил, что она немного ослабла, и бешено задергался, пытаясь стряхнуть оцепенение. Удалось чуть шевельнуть правой ногой — с трудом, словно она увязла в смоле.

«Не дождетесь! С этим можно бороться!»

И тут коса просвистела в воздухе и обрушилась прямо на его шею.

Эйхманн ощутил касание острого лезвия…

...И резко пробудился, вскинулся, заметался, как ошалелый.

Заорал «Нет!», вскочил, путаясь в ногах.

Принялся озираться вокруг, дрожа и обливаясь потом.

По лагерю гуляли клочья утреннего тумана. В тусклом свете зари все казалось серым и холодным. Люди уже поднялись, скатывали одеяла и упаковывали в седельные сумки припасы. Все повернулись и уставились на Эйхманна. Кто-то хохотнул, но быстро сообразил, над кем смеется, и заткнулся.

Эйхманн никак не мог перевести дыхание, сердце бухало, словно молот о наковальню. На мгновение в сознании снова возникло видение ухмыляющейся полукозлиной морды, потом пропало.

— Начальник! — позвал Удо. Его грубая физиономия выражала неподдельное беспокойство. — С вами все хорошо?

Сердце потихоньку успокаивалось, но руки все еще дрожали. Ужас отступил, и охотник на ведьм устыдился своего страха.

Он мерз. Оказывается, он весь взмок от пота и теперь зяб на утреннем холодке.

— Почему ты меня не разбудил? — хрипло спросил Эйхманн.

— Я подумал — пусть начальник отдохнет. Принести вам чего-нибудь выпить?

Эйхманн, по-прежнему дрожа, поднял с земли плащ и завернулся в него. Солдаты уже вернулись к своим занятиям. Все отводили взгляды в сторону. Костры почти прогорели дотла, но еще теплились.

— Нет, не хочу, — ответил Эйхманн. Его пошатывало и мутило. — Сейчас я приду в себя.

Он слабо улыбнулся верному слуге.

— Просто дурной сон приснился. — Он плотнее закутался в плащ и постарался унять дрожь. Удо пристально глядел на начальника, словно не очень-то поверил ему на слово. Потом все-таки коротко кивнул.

— Ну, ясно, — бросил он, намереваясь вернуться к своим делам. — Если бы я мог видеть сны, то уж здесь-то мне наверняка не пригрезилось бы ничего хорошего.

Эйхманн остался в одиночестве. Наконец-то можно отдышаться. Надо бы поесть. А затем придется снова садиться в седло, брать в руки оружие и продолжать решать поставленную задачу.

Это просто дурной сон.

Он принялся собирать вещи, поднял с росистой травы промокшее одеяло. Движения давались с усилием.

Просто дурной сон.

Эйхманн увидел, как Гартнер отъезжает верхом от места, где сгрудились телеги обоза, и махнул ему рукой по возможности небрежно. Даже ухитрился изобразить что-то вроде улыбки.

И только наклонившись за пистолетом, он заметил лежащий рядом с ним спутанный кожаный шнурок от подвески, а под стволом — саму подвеску, треснувший череп вороны. Ее словно нарочно, в насмешку, оставили среди его вещей.

Если судить по меркам северного Драквальда и отбросить все другие шаблоны, то Эйзенах можно считать большим городом. Он стоял ровно посередине протяженной границы леса и пустошей. С западной стороны вилась неровная восточная кромка деревьев, а к востоку до самого скалистого массива Срединных гор простирались однообразные, унылые холмы и долины. С горных вершин, завывая, налетали ветры, а с запада приносило проливные дожди. Те немногие деревца, что выжили в этом краю, походили на сгорбленных старух и тянули ветви, словно руки за подаянием.

Вероятно, когда-то здешний пейзаж смотрелся повеселее, на полях что-то выращивали, дороги поддерживали в приличном состоянии и по ним кто-то ездил. Но это когда-то. Теперь повсюду виднелись следы насилия и разорения. Скотина передохла, трупы гнили по полям. Разбросанные тут и там хутора стояли покинутые, пустыми глазницами зияли выбитые окна.

Не пощадила судьба и сам Эйзенах. Гусс, Мила и Шлехт увидели следы пожаров на городских стенах, а вокруг них — истоптанную землю, словно по ней пробежала большая толпа. Правда, на башнях еще развевались знамена Империи, на бастионах дежурили часовые, но вообще город имел потрепанный вид.

Наступил полдень, когда путники подошли к городским воротам. Гусс, как всегда, держался невозмутимо и сосредоточенно. Шлехт по привычке опасливо озирался, но вроде за время долгого пути безумие чуть отпустило его. Он ковылял подле Милы, держался настолько близко, насколько осмеливался, и то и дело преданно на нее таращился.

Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее Мила боялась. Стены повергли ее в настоящий трепет. Таких высоких и длинных ей сроду не доводилось видеть.

Она вспомнила слышанные когда-то сказки про великие города Империи: про Альтдорф, где сидит на золотом троне сам император и вершит правый суд, и про Талабхейм, где неведомые гиганты вырубили в земле исполинскую дыру, а люди сумели в ней построить целый город, и еще про Мидденхейм, где Древний Отец Ульрик выковал в горах свой молот. Она весьма туманно представляла себе эти города. Эйзенах ей виделся вполне на них похожим — огромным и внушительным.

Мила отступила и пропустила Гусса вперед. Она старалась скрыть замешательство и сделать вид, что ей все равно. Вход в город загораживали массивные дубовые ворота высотой футов в двадцать, окованные железом и перекрытые грубо отесанными балками. Калитка в правой половине ворот была не заперта. Возле нее, с праздным видом подпирая стену, расположилась группа мужчин. Все держали оружие наготове.

Облаченные в кирасы и бургиньоты, некоторые стражники держали в руках длинные алебарды. На небритых, с впалыми щеками физиономиях отражалась подозрительность. Один как раз отхлебывал из общей оловянной посудины, в воздухе висел густой перегар. Миле эти люди совсем не понравились. Она усердно изобразила кротость и послушание.

Гусс поравнялся с воротами, и пузатый стражник с косматой седой бородой и длинным мечом на поясе преградил ему путь.

— Приветствую вас, — буркнул он. Приветливость в голосе отсутствовала. Он с недоверием разглядывал Гусса и с еще большим недоверием — Шлехта. — С какой целью вы прибыли, отец?

Гусс возвышался над стражником, как колокольня, — впрочем, и над большинством людей тоже.

— С каких это пор служители Церкви должны отчитываться о своих целях? — осведомился он. — Ясно же, какие цели может преследовать священник.

Страж обвел глазами Шлехта, Милу и вновь воззрился на Гусса.

— Это раньше было ясно, — сказал он. — Но уже давно все идет не по-людски. Я уж начал спрашивать себя: увидим ли мы еще кого-то из вашего племени?

— У вас здесь нет представителей Церкви? — поразился Гусс. Бородач покачал головой.

— Кто погиб, а кто сбежал, — сообщил он. — Как и все, кому нашлось куда удирать.

— Кто же у вас отправляет службы?

Мужчина рассмеялся, но как-то невесело.

— У нас — службы? — Он повернулся к товарищам. Те даже не улыбались. — Нам это как-то не требуется, священник.

Гусс метнул на него неодобрительный взгляд, столь знакомый Миле, — обычно такой предназначался ей.

— Мне не нравятся твои речи, — сказал он. — В любом городе должен быть священник. Людям нужен вождь. Порядок. Надежда.

Стражник кисло поглядел на Гусса, словно удивляясь: и кто так крепко человеку голову заморочил.

— Надежда? — переспросил он без тени улыбки. — Откуда ты такой, отец? Из лесу вышел? Еще и этих бродяжек тащишь. А такую штуку, как ходячие мертвецы, ты хоть раз в жизни встречал? Бьюсь об заклад, ты не местный, иначе не говорил бы так. Знай ты, где Эйзенах и что за дела тут творятся, то не посмел бы сказать этих слов. Они бы у тебя в глотке застряли.

Гусс окатил мужчину ледяным взглядом.

— Где мне найти вашего старосту?

Бородач пожал плечами.

— В самом большом здании, естественно. Только вот особого гостеприимства от него не ждите: это отец Алексей уговорил его остаться. Судя по тому, как все обернулось, думаю, староста не больно-то доволен принятым решением.

— Ваш священник дал здравый совет. Остаться и противостоять врагу — долг любого главы города, установленный Господом нашим Зигмаром.

— Да пошел он, твой Господь Зигмар...

Мила вздрогнула — латная перчатка Гусса метнулась вперед стремительнее атакующей змеи. Сжатый кулак врезался в физиономию стражника, тот пошатнулся и с размаху сел на задницу.

Остальные насторожились, обнажили оружие и полукругом подступили к Гуссу. Священник обвел стражей колючим взглядом, и они замерли. Никто не решался напасть первым.

Мила состроила страдальческую гримасу. Временами несгибаемое благочестие Гусса создавало крайне неловкие ситуации.

— Больше никогда не богохульствуй, — сказал священник все тем же спокойным голосом.

Почти оглушенный бородач ошарашенно уставился на Гусса, по усам струями текла кровь. Он открыл рот, но, видно, не нашел что сказать. Просто таращился помутневшими глазами, словно в ступоре.

Гусс повернулся к Миле, весь воплощенная брезгливость и нетерпимость.

— Идем, — бросил он. — Тут есть чем заняться.

На узких и кривых улочках Эйзенаха валялся мусор и стояли непросыхающие лужи. Сначала жилища вокруг попадались сплошь захудалые, одноэтажные, крытые дранкой. Ближе к центру появились дома побогаче, под крутыми черепичными крышами, с выступающими фронтонами.

Троица ловила на себе настороженные взгляды прохожих. Жители Эйзенаха вид имели пришибленный, одежду убогую, лица худые. Оказываясь на дороге Гусса, встречные шарахались, вжимались в грязные стены и прятали взгляд. Только у нескольких Мила увидела в глазах что-то вроде воодушевления при виде священника, и одна пожилая пара осенила себя знаком кометы, когда он проходил мимо; но большинство людей выражение лиц сохраняли точь-в-точь такое, как у бородатого привратника, — печальное и обиженное, словно их все бросили.

Мила вспомнила, как однажды точно так же смотрел ее племянник на свою мать, ее сестру, когда та лежала тяжелобольная и не могла его обихаживать. Вот и горожане настрой имели как у малых детей — смесь беспомощности с уверенностью, что им все должны.

«Да они как дети, эти люди. О боги, и почему я их боялась?»

Гусс же ни на кого не обращал внимания и топал по загаженным улицам, не заботясь о том, что брызги грязи летят из-под его тяжелых сапог прямо на плащ. Они не так долго шли по городу, но за это время священник заметно впал в гнев и крепко стискивал зубы.

Мила думала: может, его злит их слабость.

Нет, вряд ли. Бывали случаи, когда он относился к слабости с пониманием, — позволил же он Шлехту увязаться за ними. Кто знает, что на этот раз вызвало в нем такое раздражение. Может, малодушие или неискренность.

Как бы там ни было, водить с ним компанию — это сплошное мучение. Любое отклонение от его чистой выстраданной идеи тут же порождает в нем угрюмый и непредсказуемый гнев, и проступки, которые его вызвали, совсем того не стоят.

Мила сердилась. Конечно, Гусс — искусный воин, способный одной левой раскидать жутких нелюдей с той же легкостью, с какой обычный человек отгоняет комаров. Но ведь не все люди скроены по одной мерке. Кто-то боится тьмы, и его можно понять, потому что у него нет оружия для борьбы с ней. Легко проповедовать мужество и нравственность, когда ты закован по самую шею в древние доспехи, а в руках у тебя могучий боевой молот. А вот крестьяне, жители драквальдских окраин, в жизни не могли себе позволить такой роскоши.

Тем временем Гусс не отвлекался на размышления. Он пер, как бык, через рыночную площадь, беспорядочно стиснутую со всех сторон обшарпанными торговыми рядами. Она была неправильной формы и вся усыпана соломой. Стайка детишек возилась в грязи, но тут же в страхе разбежалась, едва завидев незнакомца.

На площади и располагался дом городского старосты, если только привратник не соврал про самое большое здание. Выстроенное из кирпича, оно выглядело почище, чем прочие дома. В некоторых окнах даже имелись стекла, второй этаж выдавался вперед, карнизы подкрепляли деревянные балки с коряво вырезанными фигурами. Покосившуюся трубу над черепичной крышей подпирали бревна. Из трубы валил темный дым.

При приближении Гусса привратник с желтушной рожей поднялся на ноги и потянулся за своей алебардой. Священник посмотрел на него в упор и сказал только:

— Отойди.

Он не повысил голос, но в тоне сквозила столь неподдельная, явственная угроза, что привратник подчинился не раздумывая. Пока страж соображал, что происходит, Гусс уже распахнул пинком дверь и ступил на шаткую лестницу, ведущую на верхний этаж.

Мила проскользнула мимо желтушной рожи, на ходу пожав плечами, словно извиняясь. Шлехт шмыгнул за ней — видно, боялся, как бы его не оставили на улице.

Внутри дом поражал убранством, как настоящий дворец. В каменных очагах пылал огонь. Над каминными полками висели гобелены, кое-где выцветшие от времени. Пол, как и лестницу, сложили из полированного дерева. Мила старалась не отстать от Гусса и на ходу украдкой посматривала по сторонам, чтобы увидеть хоть что-нибудь из этой красоты, и думала, что о таком богатстве даже самому Ранальду не мечталось.

Но священник и не думал останавливаться и любоваться обстановкой. Он решительно направился к двойным дверям на втором этаже. Навстречу ему двинулся некий человек в неопрятном, сплошь в неясных пятнах, монашеском одеянии. Увидев лицо неожиданного гостя, он тут же исчез.

Гусс распахнул двери и ворвался в комнату. Мила и Шлехт ни на шаг не отставали.

Здесь оказалось еще красивее, чем в вестибюле. В огромном камине с колоннами потрескивал огонь. Стены украшали живописные полотна. Мила засмотрелась на них и с усилием оторвала взгляд — лица на портретах выглядели как живые, это ее и восхитило, и напугало. В центре стоял письменный стол, за которым сидел дородный мужчина с пером в руке. Вокруг него возвышались стопки пергаментных листов. Мужчина был седоват, с двойным подбородком, весь в морщинах. Он посмотрел из-под тяжелых век и единственный из всех жителей Эйзенаха не дрогнул, встретив взгляд священника-воина.

— Вообще-то у меня прием по записи, — сухо сообщил он.

Гусс наконец остановился, хотя Мила видела, что гнев в нем еще не улегся.

— Вы глава этого города?

Мужчина поклонился.

— Пока этот город стоит на земле, я его глава, — промолвил он.

— Если дела пойдут так и дальше, то недолго ему стоять.

— Что ж, глаза у вас на месте.

На лицо Гусса набежала тень.

— Немногие на этом свете смеют надо мной потешаться, староста, — предупредил он.

Городской начальник вяло приподнял бровь.

— Потешаться над вами, священник?

Староста отодвинул стул и встал. Из-за его приземистости они с Гуссом смотрелись рядом почти комично.

— Я вовсе не потешаюсь над вами. С чего вы взяли?

Мила внимательно вгляделась в городского начальника. Под глазами в красных прожилках набрякли мешки. При каждом движении он вздрагивал и становилось видно, что он до смерти устал.

— Вы, наверное, привыкли, что вас все боятся, — проговорил староста, бесстрастно глядя на Гусса. — Может, с месяц назад я бы тоже вас испугался, но с тех пор я видел вещи пострашнее. Я видел, как мертвецы поднимаются из могил и вырывают сердца у живых. Видел, как лезут из земли и лепечут недавно похороненные младенцы — им хочется крови.

Он говорил спокойно, даже с растяжкой, но в голосе слышалась полная безысходность.

— Я выстраивал оборону этих стен двадцать дней и двадцать ночей и видел, как знакомые мне с детства люди погибали в лапах неведомых чудовищ, про которых я раньше думал, что они существуют только в кошмарных снах. Я видел, как священники, такие как вы, выходят со святыми песнопениями во имя уничтожения зла и все равно терпят поражение. Теперь я вижу, как со всей округи в Эйзенах сползаются эти проклятые беженцы, и все рассказывают ужасы, и всем предоставь убежище! А ведь ходячие мертвецы идут за ними по пятам. От них не скрыться. Они сюда пролезут. Может, через месяц, а может, и сегодня вечером.

Его пухлые пальцы стиснулись в кулак и вновь бессильно разжались.

— Вы выбрали плохое место для приюта, священник. Эйзенах не станет вашим святилищем. Люди не собираются внимать вашим молебнам. Никто не верит, что их кто-то там слышит. И я не верю.

Мила испуганно втянула воздух и с опасением уставилась на Гусса, потом на старосту — как бы священник не расценил эти речи как пресловутую ересь, за которую он привык всех немедленно наказывать.

Однако Гусс промолчал. Он не торопясь пошел к дальнему окну, распахнул его и воззрился на город.

Люди вяло тащились по улице на отяжелевших ногах. По верху крепостной стены плелись, понурив головы, часовые. Где-то среди захудалых домишек кричала женщина — снова и снова. Над измученным городом висела пелена отчаяния, и казалось, что она, словно наэлектризованная, вот-вот разрядится молниями.

Гусс стоял и смотрел, скрестив мощные руки на груди. В глубоко посаженных блестящих глазах мешались решительность и сочувствие. Все замерли в полном молчании.

— Как ваше имя, староста? — наконец спросил священник.

— Лейб Трайхер.

— Ходячие мертвецы придут сегодня, Лейб Трайхер?

— Они приходят каждую ночь.

Гусс прошествовал обратно к столу. В этих обыкновенных движениях Мила различила, как изменилась его походка, узнала страшноватую лихорадочную ярость, которая охватывала его, когда он готовился биться. На миг ей показалось, что сейчас он бросится на Трайхера, и сердце ее подпрыгнуло.

— Теперь я — глава этого города, — объявил Гусс так, словно это само собой подразумевалось. — Я подниму на бой всех жителей — и мужчин, и женщин, а вы окажете мне все возможное содействие.

Трайхер хотел что-то сказать, но священник не дал ему рта раскрыть.

— Вот как все будет, — начал он. — Мертвецы заявятся сюда, и я выйду против них. Я сражу их святым исступлением и благословенным гневом. Я заставлю их полудохлое сознание страшиться самого названия Эйзенах, хотя никакие другие страхи не имеют больше над ними власти.

Голос Гусса звенел с такой силой, какой Мила раньше никогда не слыхала. Даже в пылу битвы он всегда только шептал, а теперь его слова грохотали в комнате пушечными залпами.

«Твои проповеди, наверное, — настоящее откровение».

— Я поведу ваших людей за собой, — гремел он. — Я объясню им, что отчаяние лишает разума, а вера ведет к славе. Они увидят безграничную мощь Владыки Человечества. Явятся мертвецы — я сокрушу их. Явятся воплощения пороков — я истреблю их. Нападут те, кто предался скверне, — я смогу сломить их волю, я расшвыряю их поганые кости по выжженной земле.

С этими словами Гусс надвигался на старосту, а тот пятился и, кажется, только сейчас осознал, что за человек вот так запросто проник в его личные покои. А священник, казалось, стал еще выше ростом, с него словно слетел надоевший покров чопорности, и раскрылось его истинное «я».

Мила не смогла удержаться от улыбки, так тронула ее эта перемена. Он сейчас был такой же, как тогда, в часовне, когда доспехи его сияли в солнечном свете, а ризы развевались, как у героических воинов древности.

Живой святой. Служитель Зигмара.

— И вы станете сражаться со мной рядом, Трайхер, — провозгласил он с пылкой убежденностью. — Все жители Эйзенаха станут сражаться. Мертвецы заявятся сюда как в город, отравленный страхом, а встретит их город, горящий желанием победить, закаленный верой, укрепленный неиссякаемой храбростью граждан. Мы с вами станем на бастионе, без боязни ожидая прихода ночи, и призовем на помощь мужество, унаследованное от отцов, и предадим этих слуг падших богов второй и окончательной смерти.

Гусс все наступал на съежившегося старосту и говорил, говорил:

— Мы поведем людей путем доблести. Мы докажем, что утверждение, будто молитвы верующих никто не слышит, — ложное. И не пощадим свое тело, разум и душу, чтобы убедить всех, что у человечества есть только один спаситель, один хозяин нашей общей судьбы и одна надежда на освобождение и это — Господь наш Зигмар Молотодержец, Благословенный, Могущественный, Непобедимый.

Священник уже нависал над перепуганным Трайхером, который больше пятиться не мог, потому что уперся спиной в край стола.

— И ты сделаешь все так, как я прикажу, — грозно велел священник, ткнул кулаком в латной перчатке в грудь старосты и почти пригвоздил его к деревянной поверхности. — Иначе я своими руками убью тебя, Лейб Трайхер, и скормлю твой никчемный, гнусный труп тем самым чудовищам, против которых пришел сражаться.

Ближе к вечеру Эйзенах изменился до неузнаваемости. Горожане зажгли огромные костры, чтобы рассеять сгущающуюся тьму. Убрали мусор с улиц. Вытащили из запасников горы оружия, и бригады мастеровых готовились чистить и чинить его.

Из кухонь в тавернах притащили на бастионы огромные чаны с постным маслом, и оно яростно кипело на огне. Видавшие виды ворота наскоро починили — на доски для укрепления створок пошли дорогие деревянные двери и обшивка из дома Трайхера.

Болтающиеся на стенах знамена сняли и вычистили. Откуда-то выкопали старый имперский штандарт, на котором грифон Карла-Франца соседствовал с эмблемой Белого Волка. На флагшток Гусс приказал срубить деревце — одно из тех, что еще росли за городскими стенами. Обновленный таким образом штандарт прикрепили к трубе на доме старосты — самой высокой точке Эйзенаха.

Священник-воин всех заражал воодушевлением. Он носился взад-вперед не присаживаясь, сверкал глазами, и словом, и делом старался расшевелить полусонных горожан. Он выволок из таверн и домов свиданий всех солдат, построил их и обратился к ним с речью. Когда он закончил говорить, даже самые упрямые согласились немедля становиться на защиту городских стен, только бы он больше не выступал с речами.

И это еще были люди, не бросившие оружия и сохранившие в душе что-то вроде воли к борьбе. А в грязных трущобах, куда вряд ли доходили распоряжения старосты, обитали и старались выжить те, кто действительно потерял все. В зловонных углах, среди гниющих отбросов и застоявшихся луж ютились в тесноте беженцы; они смирились с неминуемой гибелью, ибо смерть представлялась им не страшнее жизни, что им теперь досталась.

— Идем со мной, — велел Гусс Миле. Он так и кипел неиссякаемой энергией. — Я хочу, чтобы ты увидела кое-что.

Они пошли бок о бок, и Шлехт, куда же его девать, молчаливым хвостиком потащился за ними. Так они двигались по неопрятным улицам в квартал трущоб под обстрелом множества подозрительных и непонимающих взглядов.

Миле не нравилось смотреть в глаза здешним обитателям. Они сильно напоминали Шлехта в том его виде, когда Мила с Гуссом его только нашли: кожа да кости, впалые щеки, кожа в язвах, лохмотья, тусклые патлы спутаны колтунами. И все смотрят затравленно и враждебно. Отбросы, человеческий мусор, отвергнутый городом, который уже привык всего бояться.

Гусс широко шагал через это прибежище убожества и на ходу взывал:

— За мной, чада мои! Забудьте о боли! Забудьте об отчаянии! С вами теперь новая сила! За мной!

Самое удивительное, что за ним пошли. Поначалу из мрачных лачуг выползло всего несколько человек, да и то осторожно, словно не веря, что явился кто-то, способный разорвать замкнутый круг их убогой жизни.

Как только первый выбрался наружу, за ним последовали другие. Все смотрели на священника не отрываясь, хотя и с большим сомнением. Кто-то едва переставлял ноги, изъеденные язвами, кому-то товарищи подставили плечо, чтоб не упал. Но они пошли.

— Зачем мы это делаем? — тихонько спросила Мила. Ей приходилось бежать за Гуссом бегом, чтоб не отстать. — Эти люди слабы. Они едва на ногах держатся.

Священник улыбнулся.

— Смотри хорошенько, дочь моя. И не суди их строго.

Мила чуть не расхохоталась. С того самого момента, как она увидела Гусса впервые, он только и делал, что судил строго — ее и других. Иногда казалось, что он на свет родился именно для того, чтобы всех вокруг судить, и всю жизнь только этим и занимался.

Но Мила сдержалась. Уже знала, что, когда он в таком настроении, лучше не спорить.

Они выбрались на небольшую площадь. Просто широкое пятно между рядами лачуг, усеянное соломой, заляпанное грязью, замусоренное объедками и загаженное собаками. Священник остановился и развернулся лицом к толпе, следовавшей за ним по пятам. Из-под его ног шарахнулась, недовольно хрюкнув, тощая свинья с торчащими, как решетка, ребрами.

Гусс забрался на кучу отбросов, не обращая внимания на то, что сапоги его глубоко увязают в помоях. Он еще и наклонился, подцепил горсть неаппетитного месива и поднял руку, показывая его собравшимся.

Мила осторожно огляделась. Собралось не меньше сотни беженцев, несчастных, хворых, раздраженных. И людей прямо на глазах прибавлялось — они смогли перебороть уныние и немощь, вылезли из своих логовищ и теперь с интересом ждали, что им скажут.

— Вот что вы такое! — воскликнул Гусс, тыкая в воздух латной перчаткой, полной полусгнивших отбросов. — Вы — дерьмо. Вы — мусор. Вы — слизь и гной, от которых город хочет избавиться. Вы — вместилище грехов человеческих.

Мила замерла. Совсем близко к ней стояли эти беженцы, и она чувствовала, как от них воняет — хуже, чем от Шлехта. Их скопилось много, и похоже, что любая мелочь могла разозлить их.

— Вам что, не стыдно? — взревел Гусс, сжал кулак, и сквозь металлические пальцы потекло раздавленное месиво. — Вы что, никогда не стремились ни к чему иному? Или ваши души и надежды сгнили вслед за вашими телами?

По толпе пополз недовольный гул. Рядом яростно шипел под нос мерзкий пьяный редкозубый тип со шрамом поперек рожи и грязным щетинистым подбородком.

— Вот во что они вас превратили! — продолжал Гусс, нимало не смущаясь. — Вот что вы позволили с собой сделать! Вы дали им загнать вас в вонючую помойку, вы пальцем не шевельнули, чтоб защититься! Вы признали, что именно этого заслуживаете и что ничего лучшего вам не светит!

Это их насторожило. Сзади в толпу вливались новые люди, они проталкивались поближе, глазели и недоумевали — что это за мощный священник-воин в доспехах и откуда он вдруг взялся в этом убогом месте.

Мила нервно сглотнула. Деваться было некуда. Все выходы из поганого места запрудила толпа. Она старательно смотрела прямо и убеждала себя, что Гусс знает, что делает.

— Так вот, вы ошибаетесь, — говорил священник. — Они тоже ошибаются. Вы способны на большее. Вы можете стать ангелами уничтожения. Послужить проводниками священной воли Зигмара. Стать Его лучшими слугами, самыми незапятнанными, самыми смертоносными и самыми грозными!

К этому моменту толпа уже ловила каждое его слово и следила измученными глазами за каждым движением.

— Не верите? — вопросил он, обводя их глазами и вглядываясь в каждого по очереди. — Думаете, я пришел сюда, чтобы солгать вам, как вас уже обманывали сто раз до этого? Думаете, мне нужны ваши жалкие гроши, а взамен я ничего не предложу?

Гусс расхохотался. Мила даже вздрогнула — она еще ни разу не слышала, чтобы он смеялся.

— Мне нужно нечто большее! Мне нужны ваши души. Я прошу вас вверить их мне, чтобы они обрели поддержку и вы позволили мне вылепить их заново. Я прошу вас отдать мне самих себя вместе с теми скудными стремлениями, что в вас еще остались, и направить эти стремления на преодоление неминуемых испытаний!

Он выхватил из-за спины боевой молот и взмахнул нм. Молот взмыл вверх и словно прорубил зловонную атмосферу, впуская мимолетное дуновение свежего ветерка.

«Он светится? Я спятила или от него вправду исходит золотой свет?»

Мила почувствовала душевный подъем, не зависящий от ее воли. Гусс великолепен. Плевать, что он стоял по щиколотку в грязи и нечистотах, — все равно он потрясающий.

— Вы можете подняться с колен! — взревел священник, и его могучий голос эхом отлетел от стен. — Вы можете биться столь же яростно, как и сам Господь наш Зигмар! Вы можете стать избранными, сделаться орудиями Его воли. Это за вас Он проливал кровь и за вас сражался! Это для вас Он сотворил Империю! Вы — наследники славы, которой Он покрыл себя!

Толпа зароптала громче. Они больше не злобствовали. Сказанное явно задело их за живое. Мила увидела, как давешний тип сжимает кулаки и смотрит на Гусса прямо-таки с обожанием.

— Благословение Зигмара с теми, кто сражается! — проорал священник, указывая молотом на всех по очереди. Может, это угасающий солнечный свет играл на навершии его оружия, но впрямь мерещилось, что руны сияют золотом. — Поднимайтесь и забудьте об отчаянии! Поднимайтесь и забудьте о своем несовершенстве! Поднимайтесь и пусть все зависит от вас!

Толпа в волнении подалась вперед.

— Вы пойдете за мной? — спросил оратор, устремив на них грозный взор.

— Да…

Отклики прозвучали в разных концах людского сборища, нестройно и слабо.

— Вы пойдете за мной? — спросил Гусс еще громче.

— Да!

Теперь ему ответили увереннее. Мужчины на глазах становились выше ростом — они выпрямляли согбенные спины и расправляли плечи. На лицах женщин вместо мучительной тревоги заиграли улыбки.

— Вы пойдете за мной?! — снова спросил Гусс. Его грозный вопрос пророкотал в пространстве между зданиями, словно эхо пушечного залпа.

— Да!

Толпа устремилась к Гуссу с восторженным ревом, словно мощная приливная волна. Они самозабвенно тянули к нему руки. Священник бросал на них благосклонные взоры, а молот продолжал описывать в воздухе сверкающие дуги.

— Поднимайтесь! Во имя Империи! — ревел Гусс.

— Во имя Империи!

Мила вдруг сообразила, что кричит вместе со всеми, охваченная внезапным безумным воодушевлением.

— Поднимайтесь! Во имя Карла-Франца!

— Во имя Карла-Франца!

Она вопила изо всех сил и подавалась вперед вместе с толпой. Вдруг захотелось идти в бой, геройствовать, стать избранной. Молот снова взмыл к вечернему небу, бросая своим сиянием вызов угасающему солнцу.

—- Поднимайтесь! Во имя Зигмара!

— Во имя Зигмара!

Рев толпы стал оглушительным. Они потрясали кулаками, топали ногами, воодушевленно горланили.

Больше не сборище обездоленных. Они стали воинством.

На глазах Милы навернулись слезы. Она огляделась — мгновенное преображение массы народа по воле Гусса потрясло ее.

Рядом стоял Рикард Шлехт — человек, потерявший все, недавно плакавший на ее груди, как ребенок. Его жизнь и чаяния разрушило в Гёрингене то самое зло, которое шло теперь на Эйзенах.

На глазах Шлехта блестели слезы, и он протягивал руки к Гуссу, словно священник являлся воплощением самого Молотодержца. Рикард храбро и дерзко выпятил тощую грудь — не хуже любого рыцаря императора.

— Во имя Зигмара! — кричал он, и трясся от волнения, и исступленно рыдал. Он словно переродился.

И снова над Драквальдом сгущались сумерки. Казалось, что дни здесь короче, чем следует, как будто цепкие лапы деревьев выжимали солнечный свет из неба, а сырая земля у их подножий жадно впитывала его.

Эйхманн натянул поводья, придерживая лошадь. Тут же остановился весь отряд. Гартнер, который, как всегда, держался в двух шагах, поравнялся с командиром на своем коне. Удо запоздало дернулся следом, но тропа здесь сужалась, по ней пролегала глубокая колея, и он не мог втиснуться.

Может, Эйхманну только так кажется, а может, и вправду верный помощник ревнует начальника к Гартнеру и его высокоумным рассуждениям. На первый взгляд это, конечно, полный бред, но по-своему логично. Удо ведь странноватый тип — одновременно свирепый и простодушный. В этом, наверное, и есть его сущность — душою неискушенное дитя, он оказался по случайности заключен в мощное тело бойца и приставлен помощником к охотнику на ведьм.

— Ну вот и приехали, — сообщил Эйхманн и посмотрел, прищурившись, на западную сторону горизонта.

— Точно? — спросил Гартнер.

— А что еще это может быть?

Солнце стремительно валилось за линию деревьев и напоминало выпуклый, налитый кровью глаз, пронзенный черными стрелами узких облаков.

Кривой силуэт некоего сооружения поделил горизонт надвое. В небо упирались четыре огромные башни — полуразрушенные, испещренные брешами. Две из башен еще хранили величественные имперские очертания, они были громоздкие, квадратные в сечении, увенчанные хищными зубчатыми навершиями. Две другие почти совсем обвалились и больше напоминали огромные каменные выросты, торчащие из гущи деревьев. На Эйхманна накатил зловещий морок, что это ребра громадного существа, и он тут же сам себя выругал за непомерно разыгравшееся воображение.

— Ну что, надо здесь разбивать лагерь, — заявил Гартнер и с опаской поглядел на руины.

— Нет, мы доберемся до места прямо сегодня.

Гартнер уставился на него, словно не поверил собственным ушам.

— Вы в своем уме? Нужно дождаться утра.

— Нет.

Тон Эйхманна исключал всякие возражения. Он сам поразился своей непреклонности.

«Я что, боюсь? Боюсь, что снова повторится этот сон и все поймут, в чем моя слабость?»

— До цели меньше мили, — сказал Эйхманн, оглядывая очертания руин. — Можно добраться туда еще до того, как стемнеет.

— Нет, нельзя.

Эйхманн повернулся к подчиненному, его глаза мрачно сверкнули.

— Не забывайся, — отрезал он.

Гартнер не отвел взгляд. Ему явно не пришлись по душе и сам приказ, и тон, которым его отдали. Эйхманну даже показалось, что сейчас лесник заартачится. Он напрягся, готовый в случае чего выхватить пистолет.

Гартнер, хоть и с недовольным видом, все же отступился. Оглянулся на Дехера, но тот сильно отстал и их разговора слышать не мог.

— Я делаю это под принуждением, господин охотник на ведьм, — сказал Гартнер тихо.

Эйхманн кивнул и снова взял поводья, чтобы трогаться дальше.

— Я непременно внесу это в отчет, — сообщил он. Лесник смерил его недобрым взглядом.

— А то как же, — процедил он. — Я слыхал, отчеты ваш конек.

Замок резко чернел на полотне звездного неба. Зазубренные, угловатые башни высоко вздымались над лесным пологом. Вокруг них свистел ветер, словно камень манил к себе потоки воздуха.

— Не отставать, — шепотом распорядился Эйхманн и в сотый раз проверил пистолеты.

Он стоял у основания круглой насыпи перед самыми воротами. Внутри строения не раздавалось ни звука, кроме разве что воя ветра и нескончаемого шелеста листьев. На зубчатых парапетах не нашлось никого живого, знамена с осыпавшихся стен давно исчезли.

Удо шумно хрустнул пальцами и испустил едкую отрыжку.

— Полегчало, — объявил он с довольным видом. Как всегда перед боем, глаза у него возбужденно горели.

Двадцать солдат, а с ними Гартнер и Дехер затаились рядом с командиром. Прочие охраняли обоз у подножия холма, подальше от раскидистых крон деревьев.

Эйхманн двинулся вперед, пригнувшись и не сводя взгляда со стен. Он, как и все остальные, не стал зажигать факел. Они крались при свете звезд, стараясь держаться в тени — там, где она была, — и двигаться как можно осторожнее. Все держали наготове обнаженные мечи, только Дехер нес неизменный арбалет, да Удо в одной руке держал свой любимый молот, а в другой — кинжал.

Гартнер, явно раздраженный и злой, подобрался поближе к Эйхманну. Его длинноносая физиономия в темноте напоминала лисью морду.

— Слышно что-нибудь? — спросил его Эйхманн на ходу.

Гартнер покачал головой.

Подкрались к самым воротам. Землю под ногами укрывали папоротники, мох и лишайники. В воздухе витали запахи плесени и чего-то тухлого. Сами деревянные ворота давно сгнили, торчала только голая, наполовину обвалившаяся каменная арка.

Сразу за аркой начинался широкий двор, заросший ягодными кустами и травой и весь скрытый в тени высоких стен.

Гартнер остановился, склонил голову набок и сразу стал похож на гончую, учуявшую дичь.

Эйхманн поднял руку, и его бойцы замерли у входа в арку, словно их пока не пригласили войти.

— Что такое? — прошипел Эйхманн. Гартнер продолжал прислушиваться, прикрыв глаза.

— Разве вы не ощущаете? — наконец отозвался он.

И как только Гартнер сказал это, Эйхманн осознал. Спереди доносился приглушенный ритмичный гул, похожий на биение гигантского сердца.

Охотник на ведьм прислушался еще тщательнее. Удары отражались от каменных стен и еле воспринимались, словно звук таял в воздухе.

— Значит, здесь кто-то есть кроме нас, — сказал Эйхманн. — Это хорошо.

Они осторожно миновали арку. Во дворе, кроме травы и кустов, беспорядочно торчали огромные глыбы обвалившейся каменной кладки. В мрачном свете звезд двор больше всего напоминал кладбище. Массивные внешние стены нависли над головами пришельцев, в них тут и там зияли прорехи.

Эйхманн вдруг почувствовал, что его сердце колотится в ритме этого потустороннего барабанного боя. Он усилием воли расслабил мышцы. Шея болела. Движения, обычно плавные и точные, стали судорожными.

Он словно одеревенел, выглядел взвинченным и чего-то боялся.

«Хорошо бы поспать. Хорошо бы отдохнуть. Хорошо бы выкинуть это все из головы».

На открытом участке неба, на краю поля зрения, промелькнуло что-то темное.

— На землю! — шепотом приказал Эйхманн. Отряд как один человек присел и слился с землей. Все опасливо посмотрели вверх и взяли оружие на изготовку. Но над головами по-прежнему нависали только неподвижные башни — по одной на каждом углу развалившегося периметра.

— Что, начальник? — Удо вопросительно таращился на командира.

— Я что-то видел, — сообщил Эйхманн. Он ощупывал взглядом двор, освещенный только звездами, и в каждой куче камней или куске стены ему мерещились зловещие тени.

Удо поглядел по сторонам и вверх, явно не веря в опасность, и громко фыркнул.

— А я вот ничего не вижу, — заявил он. — Зато чую, как тут воняет.

Эйхманн понимал, что его бойцам не терпится действовать. Они не привыкли прятаться по углам. Один Гартнер явно был не прочь убраться отсюда. Он присел в тени громадной статуи рыцаря с отбитой головой, и весь его вид говорил, что он предпочел бы оказаться где угодно, только подальше от этого места.

— Это где-то под нами, — прошептал он. — Оно идет снизу.

Эйхманн посмотрел в дальний конец двора. Туда тянулись выщербленные плиты, а дальше виднелись еще одна арка и вроде бы лестница, круто уходящая вниз. Сразу за ней высилась унылая громада самой крепости.

Пожалуй, Гартнер был прав. Барабанный бой доносился оттуда.

— Ну что ж, отлично, — объявил Эйхманн и в который уж раз попытался, и вновь безуспешно, стряхнуть холодную паутину страха, которая не отпускала его с самого Мидденхейма. — Вниз так вниз.

Удо не умел передвигаться незаметно. В отличие от людей, для которых лес — дом родной, он не умел красться, как кошка, осторожно ступая в мягкой кожаной обуви, чтобы ни один листик не шелохнулся. Он пер в темноту так, как привык: топал подбитыми железом сапогами и с удовольствием думал о том, что вот-вот начнется.

Нельзя сказать, что зловещая атмосфера леса совсем на него не действовала. Он, как все остальные, слышал странные звуки. От ощущения, что окружен чем-то непонятным, чему не может дать отпор, Удо стал раздражителен и начал терять терпение.

Но, в противоположность другим бойцам, давящая угроза не сломила его дух. Напротив, он еще сильнее хотел наконец ввязаться в драку, дать волю своей силе; это всегда приносило ему пользу, очищало душу, смахивало паутину с мозгов и возвращало крепкий здоровый сон. Чем дольше он маялся без дела, тем сильнее у него портилось настроение.

Но вот наконец все налаживалось — сейчас настанет пора действовать. Он ощущал это всем своим мускулистым телом и нетерпеливо сжимал кулаки, в одном — рукоять кувалды, в другом — кинжал.

Удо знал, в чем он хорош, а в чем — не очень. Знал, что из него никогда не получится приличного солдата. Он уже пробовал, и ничего не вышло. Сражаться в бою ему как раз нравилось, но это случалось так редко, что он не успевал воплотить все свои буйные фантазии. Во время долгих перерывов между военными действиями приходилось топить пристрастия в кружке с пивом, и это был не самый лучший выход. Не находилось настоящего врага, которому надо противостоять, — и он вынужденно враждовал со своими же, затевал драки с товарищами по оружию. За это его все ненавидели, а он их в ответ презирал. В туманном грядущем ему, видимо, светило окончательно спиться и стать бесславно уволенным с лишением всех прав, за чем неминуемо последовала бы преждевременная и бестолковая смерть.

Но тут появился Эйхманн. Удо до сих пор помнит тот день: охотник на ведьм прибыл в казармы, где квартировал полк Элера, чтобы прикинуть, кто из солдат годится в рекруты Церкви. Удо и не надеялся, что его выберут. Он полагал, и все окружающие наверняка думали так же, что его далеко не блестящий послужной список ему все испортит. Ведь служителям Зигмара нужны набожные и послушные слуги.

Оказалось, все не так. Эйхманн долго смотрел на него, вглядывался в глаза, без спешки оценивал. Тогда впервые в жизни Удо испытал муторное чувство. Словно охотник на ведьм выдрал из его груди сердце и прямо на глазах резал его на части.

Стало неуютно. Он не знал, что делать — то ли дать этому Эйхманну по морде, то ли просто повернуться да уйти. Сама неуверенность казалась отвратительной. Во всех остальных случаях и до, и после этой истории Удо всегда точно знал, чего хочет, и никогда не сожалел о принятом решении.

— Этот, — провозгласил Эйхманн. Он так это сказал, словно сто лет ждал, когда ему попадется такой новобранец.

Этот.

Короткое слово до сих пор звучало в голове Удо. Иногда, в тех редких случаях, когда Эйхманн вдруг начинал резко менять решения или, наоборот, впадал в оцепенение и тем самым расстраивал и бесил верного помощника, тот вспоминал, какое чувство у него тогда вызвало это короткое слово.

Оно моментально сделало Удо безусловно преданным начальнику. Из-за него бывший солдат столько лет хранил эту преданность в своей простоватой и грубой душе. Со временем верность стала непоколебимой — так предан сын своему отцу.

Его выбрали. А если выражаться честнее — его спасли.

Этот.

Впереди обозначилось каменное строение, освещенное по краям неверным светом звезд, словно окруженное бледным серебряным ореолом. Удо скользнул взглядом по длинной лестнице. Ступени потрескались и пестрели выщербинами, словно по ним катали вверх-вниз мельничный жернов с зазубринами.

Лестница вела в другой заросший травой двор. В его противоположном конце виднелся фасад крепости. Прямо на Удо таращился пустой прямоугольник дверного проема — точно дверь в бездну. Глухой и гулкий барабанный бой доносился из этого проема, такой же тихий, почти неслышный, но темп явно ускорялся.

Тут из тени возникла первая тварь — словно кусок каменной кладки оторвался от своего места, отрастил лапы и ринулся вперед.

Удо вовремя заметил атаку и повернул кинжал в ладони, чтобы метнуть. Существо выскочило слева, обогнув разбитую каменную колонну.

Над самым плечом Удо просвистела арбалетная стрела и вонзилась в темную фигуру. Гадина издала придушенный крик боли, похожий на лай собаки. Сзади Удо услышал знакомое щелк-щелк — это Дехер, не зевая, перезарядил арбалет.

Тем временем твари прибывали — спрыгивали со стен и приседали на согнутых ногах, как огромные кошмарные жабы. Тощие и мерзкие, все покрытые костяными наростами, они дергались на ходу и спотыкались на уродливых ногах. Мелькали вытянутые чудовищные морды, головы с обломанными рогами, в клочках шерсти. Глаза вспыхивали, как у кошек.

Удо развернулся, наметил жертву и метнул кинжал. Оружие рассекло воздух, крутясь и сверкая, и вонзилось в цель. Существо еще не успело рухнуть, а Удо уже выхватил другой кинжал и решал, в кого бы его метнуть.

Пистолет Эйхманна издал оглушительный треск, и яркая белая вспышка на мгновение озарила происходящее. Глазам людей предстали десятка полтора зверолюдов. Они скакали по камням двора, взбрыкивая копытами, суставы их тощих ног сгибались назад.

«Вот это кто — унгоры. Отродье скверны, недоноски. Погань».

Удо ухмыльнулся, поняв, с кем придется драться, и бесстрашно побежал на врагов.

Один бросился ему наперерез, размахивая зажатым в кулаке тесаком. Удо пригнулся и сразу резко выпрямился, с лязгом боднул зверолюда в подбородок шлемом. Тот отшатнулся, и Удо нанес удар молотом — он глубоко впечатался в башку противника. Черная вонючая кровь забрызгала лицо воина, но ему было все равно — он только рассмеялся.

Тем временем на него мчался еще один унгор и гортанно, угрожающе гавкал. Удо снова развернулся и встретил тварь ударом кинжала в брюхо, проделав дыру в прочной шкуре. Зверь взревел, выдрал лезвие из своей плоти и попробовал обрушить на плечо противника железный молот.

Удо отскочил, чтобы ловчее орудовать молотом, махнул им вверх и вбок, и увесистое навершие с хрустом вошло точно в висок чудовища. Кость треснула, брызнула кашица мозгов.

Враг взвыл и рухнул на землю. Через двор к ним мчалась еще толпа тварей. Эйхманн снова выстрелил — один из самых здоровенных уродов упал мертвым. Опять просвистела арбалетная стрела, и раздался лязг металла — это остальной отряд с мечами наперевес ринулся наконец в схватку.

— О кровь Зигмара, — произнес Удо, опытным взглядом выбирая очередную жертву, и ухмыльнулся еще шире. — Как я это обожаю!

Эйхманн зашагал к дверному проему, на ходу засовывая второй пистолет в кобуру и вытаскивая из ножен рапиру.

Унгоры его не пугали — скорее, вызывали отвращение. В их безобразных рожах различалось что-то человеческое, но оно выродилось и мутировало. Это воплощения беспримесной злобы, столь же выносливые и подлые, как их более крупные сородичи, но они легче сдаются, если расклад не в их пользу.

Вот один из них скачет к Эйхманну, грохоча по плитам раздвоенными копытами. Какой-то боец пытался достать его мечом, но плохо прицелился — унгор поднырнул под клинок и ринулся на командира, по-дурацки подскакивая и приплясывая.

Эйхманн не двинулся с места, прикидывая темп его прыжков, а потом произвел одно точное движение рапирой.

На козлиной морде отразилось удивление. Унгор застыл как вкопанный и сразу осел на землю бесформенной кучей. Из брюха, рассеченного чисто, как хирургическим лезвием, полезли кишки.

Эйхманн перешагнул через труп и двинулся дальше.

— Удо! Ты можешь тут управиться? — крикнул он помощнику, который как раз увлеченно выдавливал глазные яблоки еще одному унгору. Тот визжал как резаный.

— С удовольствием, начальник! — последовал воодушевленный ответ.

На охотника на ведьм наступала целая цепь зверолюдов. Эйхманн полез в карманы пальто и вытащил несколько маленьких шипастых шариков. Движением рыбака, забрасывающего сеть, он рассыпал их перед собой. Шарики кувыркались и подскакивали.

— Что это вы... — начал Гартнер, и тут первый из них сработал.

Разразилась целая серия взрывов, громких, как пушечные залпы. Унгоры повалились с ног, схватились за глаза, завопили. С десяток тварей рухнули и не поднялись, все в крови и непонятном порошке — он шипел и горел прямо на их шкуре. Один выполз, цепляясь за камни, из разноцветного дыма, его плоть на глазах растворялась и стекала с костей, как свернувшееся молоко. Тварь вперила взгляд, полный бесконечной муки, в Эйхманна и протянула к нему трясущуюся когтистую лапу, а потом ее глаза как-то по-дурацки лопнули и потекли по черепу вместе с оплывающей кожей.

— Будь осторожен, — предупредил Эйхманн Гартнера. — Нельзя предугадать, когда они взорвутся.

Он повернулся к остальному отряду и быстрыми жестами отдал несколько команд, как всегда в бою. Двенадцать бойцов оставили схватку и поспешили за командиром, а он уже шел сквозь оседающие облака пыли к дверному проему. Остальной отряд остался под командованием Удо прикрывать их тыл и перестроился в оборонительную позицию.

Дехер и Гартнер кинулись догонять охотника на ведьм, перепрыгивая через разлагающихся на глазах унгоров и зажимая рты от вонючего дыма.

— Что это у вас за штуки такие? — поинтересовался Гартнер, настигая Эйхманна у самой двери.

Охотник на ведьм не удостоил его ответом. Он нырнул в проем и перешел на бег, и чем лучше глаза начинали видеть в полумраке, тем быстрее он бежал по темному коридору. Тьма оказалась не совсем беспросветной — на камне мерцали слабые кроваво-красные отблески. Чем дальше, тем ярче становилось это свечение.

«Красное. Оно и должно быть красное».

Его люди не отставали. Он слышал, как топают их сапоги и погромыхивают на бегу доспехи. Ни один из них пока не дал слабины, и это обнадеживало; Удо их отлично натренировал, они хорошо собой владели.

Коридор оканчивался еще одной лестницей, тоже круто уходящей вниз. Оттуда и исходило красное мерцание. Оно плясало, как танцует пламя костра, становилось то ярче, то бледнее.

Эйхманн остановился на верхней ступеньке лестницы. Бойцы держались рядом. Он вытащил из-за пояса небольшую коробочку из розового дерева и со щелчком открыл ее.

Гартнер завороженно наблюдал за его действиями.

— Всем по команде зажмуриться и закрыть глаза руками, — распорядился Эйхманн, подкручивая медную ручку внутри механизма. Снизу, оттуда, где кончались ступеньки, долетали невнятные звуки. — Давайте!

По ступенькам уже скакали унгоры. Эйхманн захлопнул коробочку и швырнул вниз, она завертелась, плюясь искрами и отскакивая от топающих копыт, допрыгала до нижней ступеньки и распахнулась. Эйхманн отпрянул и закрыл глаза ладонями, и тотчас то же самое сделали Дехер и Гартнер.

Устройство полыхнуло яркой вспышкой белого света. Громкий, словно звук выстрела, хлопок заметался между стен. Даже через зажмуренные веки Эйхманн почувствовал, как резануло по глазам. Целое мгновение длился неистовый и яростный ад, словно все молнии с неба разом ударили в одно место. Наконец все погасло.

Эйхманн открыл глаза и поправил поля шляпы.

— За мной, — хладнокровно скомандовал он и посмотрел на унгоров, корчащихся в агонии у подножия лестницы. Остальные бойцы постепенно приходили в себя. Гартнер с усилием моргал слезящимися глазами. Эйхманн усмехнулся. — Что, не успел вовремя зажмуриться? — поинтересовался он, спускаясь по ступенькам.

— А вы и довольны, — пробурчал лесник, утирая слезы и тоже ступая на лестницу. Ухмылка сползла с лица Эйхманна.

— Еще как, — ответил он.

Лестница вела в большое помещение, утопленное глубоко в землю. Из пола поднимался целый лес низких каменных колонн. Наверное, когда-то здесь располагалось нечто вроде часовни или хранилища. На колоннах остались закрепленные железные стойки — в такие обычно вставляют горящие факелы, однако сейчас они торчали пустые.

Дальний конец длинного, ярдов в пятьдесят, зала терялся в красной дымке. Барабан рокотал за клубящейся в воздухе дымной взвесью, и от этого звука вибрировал каменный пол и дрожал слой пыли.

Стены покрывала какая-то гадость, липкая и блестящая. Отвратительный воздух полнился тяжелым запахом разложения вперемешку с другими миазмами. На железных цепях висели и крутились побелевшие от времени черепа животных с глазницами, словно наполненными маслом. На полу беспорядочными кучами валялись кости. Злобно жужжали над своей тошнотворной пищей потревоженные мухи. Стих барабанный бой и монотонное пение, вместо них теперь слышались полные страдания стоны из человеческих и нечеловеческих глоток.

На полу вповалку лежали унгоры, некоторые слабо подергивались. Из их глаз темными ручейками текла кровь. Там оказались не только зверолюды, но и люди, мужчины и женщины, — их тоже ослепило, они лежали в чем мать родила, перемазанные коричневой дрянью. На шеях болтались костяные подвески, на плечах — обрывки шкур. Посеревшая кожа пестрела вырезанными фигурами, кровь давно запеклась коркой.

— Рассредоточиться, — приказал Эйхманн и всмотрелся в шевелящиеся красные облака в дальнем конце зала, пытаясь понять, что за ними скрывается.

Его люди рассыпались веером по всему залу. Эйхманн вынул из-за пояса еще одно устройство из розового дерева — на сей раз последнее. Вокруг странно пахло. Сквозь вонь от пота, грязи и крови пробивался тонкий аромат. Похоже на благовония, только плохо очищенные от примесей.

Впереди что-то двигалось. Из огненно-красного тумана наползала огромная тень. Сначала показались три унгора; взрыв ослепил их, но они еще держались на ногах. Хромающей походкой они вышли вперед и принялись наугад, не видя, махать оружием.

Эйхманн бросил последнюю коробочку прямо перед собой, ровно на пути надвигающейся тени.

— Закрыть глаза! — снова скомандовал он, как только прибор распахнулся. Снова раздался грохот, полыхнула белая вспышка, на мгновение заполнила пространство резким светом. Глаза ощутили горячий толчок, хотя Эйхманн загораживал их руками в перчатках.

— Пресвятая мать Зигмара! — выругался Гартнер.

— Будь тверд в вере, — напомнил Эйхманн. Он уже открыл глаза и двинулся проверить, все ли его люди на местах. Его сапоги липли к полу, измазанному слизью, и оставляли на ней длинные полосы.

Гартнер не отставал — он держал меч перед собой обеими руками и тряс головой.

— Не делайте этого больше, а? — прошипел он, вглядываясь в полумрак перед собой.

— Успокойся.

Огромная тень все надвигалась. Наконец стал виден ее обладатель. В нем, ослепленном, как и унгоры, осталось куда больше жизни. Вдвое выше и втрое шире человека, он был покрыт густой косматой шерстью, на голове красовались две пары витых рогов. Тяжело топнули, лязгнули о камень четыре копыта. Громадные руки сжимали длинное копье с широким наконечником. С боков свисали жуткие трофеи — высохшие и сморщенные, как сушеные сливы, человеческие головы. Торс, весь в бугристых мускулах, обвивала увесистая заржавленная цепь.

По длинной морде, бородатой и в морщинах, как у старика, стекала кровь из опустевших глазниц. На лысом лбу криво сидел обтрепанный венок из высохших листьев, из уголков отвисших губ сочилось длинными струйками что-то коричневое.

Перед чудищем летело душное облако перегара, дополняя и без того невыносимую мешанину мерзких запахов. В зловонии, исходившем от зверя, перепутались и кислые винные пары, и скверные миазмы животного и человека.

— Кентигор. — Гартнер произнес это слово, как сплюнул.

У Эйхманна екнуло сердце.

Вслед за чудовищным кентавром приближались еще унгоры и даже люди. Они, покачиваясь, выходили из огненного облака и ощупывали глаза. Некоторые, похоже, еще что-то видели, и все тащили в дрожащих руках дрянное оружие. Они выглядели кошмарно: из множества мелких ран сочилась кровь, они шатались па ходу, словно оглушенные наркотиком, но при этом упорно ковыляли вперед.

Охотник на ведьм собрал в кулак все свое мужество.

— Держитесь, ребята, — велел он, увидев напряженные лица солдат. — Мы — люди, хозяева этого мира. Мы их одолеем.

Кентигор опомнился первым. Он поднял громадную башку с незрячими глазницами, издал гулкий, хриплый рев и воинственно взмахнул мощными руками. Передние ноги топнули копытами в каменный пол, оставили на слизи борозды. С боков обильно стекал вонючий пот.

Унгоры азартно завопили — видимо, радовались, что у них такой могучий соратник.

Кентигор же набычился, перехватил копье наперевес и бросился в атаку.

Все сбылось, как сказал Трайхер. Настала ночь, и заявились мертвецы.

Они наступали без всякого порядка, просто из темноты нахлынула и потащилась к стенам города шевелящаяся волна нежити. Они рекой текли к воротам, бормотали под нос, теребили оружие высохшими, истончившимися пальцами. Над их головами мотались грязные тряпки — когда-то это были белые знамена, но они утратили и цвет, и все эмблемы.

Мила стояла на стене и стискивала рукоять меча, с которым не расставалась с самого Хельгага. Она еще находилась под впечатлением от речи Гусса, но перед лицом врага боевой порыв слегка угас.

Их оказались тысячи. Они наползали на окрестности сплошным потоком, неровными рядами. Безобразные негнущиеся ноги топтали жалкие остатки посевов. Побелевшие, лишенные плоти черепа жадно скалились.

Теперь Мила понимала, почему в Эйзенахе царило такое отчаяние. Те банды нежити, что ей довелось встретить раньше, являлись только частью куда более громадного воинства. Она в жизни не видела такого гигантского скопления — ни живых людей, ни оживших покойников. Казалось, что им нет конца, что они бескрайним колышущимся покровом заполнили всю землю без остатка. Словно из ночной тьмы лезла, неумолимо и почти беззвучно, гигантская стая бледной саранчи.

Трайхер занимал место на бастионе над воротами. Его окружала охрана — десятка два воинов в тяжелых доспехах и с мечами. Мила стояла среди алебардщиков в полусотне шагов от него. Защитники облепили бастионы Эйзенаха так, что не осталось и свободного дюйма, и все волновались и напряженно всматривались в темноту.

Поначалу алебардщики хотели прогнать Милу со своего участка стены; видимо, считали, что женщина на боевой позиции — плохая примета. Но когда она хорошенько съездила по физиономии одному и занесла кулак, чтобы отделать следующего, они тут же признали свою неправоту.

Того, что стоял слева от Милы, звали Эрих, а того, что справа, с синяком под глазом и рассеченной губой, — Дитер. Оба носили салады[4] и кирасы поверх колетов, тонковатые и помятые. Кирасу Эриха пересекала сквозная трещина, шедшая от нижнего края, и при движении части расходились.

На их лицах застыло то же выражение, что и у всех остальных, — ожидание худшего.

— Явились не запылились, — пробурчал Эрих, сжимая потными руками алебарду.

— И где же твой священник? — поинтересовался Дитер, тоже стиснувший пальцы на древке.

Мила не удостоила их ответом — она не сводила глаз с врагов. Девушка не видела Гусса с того самого момента, как он повел толпу беженцев обратно в трущобы, провозглашая, что сейчас укажет им светлый путь спасения. Он отослал ее прочь, словно она — малое дитя, по ошибке забредшее не туда и к тому же слишком глупое, чтобы понять многогранный смысл того, чем он, служитель Зигмара, здесь занят.

«Вот и доверяй после этого кому-нибудь!»

— Придет, куда он денется. — Мила постаралась сказать это без раздражения.

Тем временем первые ряды ходячих мертвецов доковыляли до каменной преграды. Они надвигались, не останавливаясь, в одном им понятном темпе, не убыстряя его и не замедляя. Дошли, уперлись в стены и тут же полезли по ним. Костлявые руки тянулись вверх, вцеплялись в камни кладки, волокли за собой тощие тела.

На командной позиции, где стоял Трайхер, раздался звук трубы. По этой команде некоторые бойцы перегнулась через парапет и принялись швырять в живых мертвецов крупные камни. Если им удавалось попасть в цель, ходячие скелеты, пискляво вскрикивая, валились на землю с расколотыми черепами и разорванными сухожилиями. Сначала часть каменных снарядов без пользы просвистела до самой земли, но вскоре плотный град булыжников обрушился по отвесным стенам, сбивая врагов на землю, дробя кости и разнося в клочья высохшую плоть.

Многих мертвецов сразил этот поток. Но следующие упорно и цепко карабкались, и им было все равно, что десятки таких же, как они, сбиты камнями и валяются на земле корявыми грудами костей. Ни один ходячий труп не замедлил движения — они лезли, хватались одной рукой, затем другой, все выше, без остановки.

С командной позиции снова затрубили. По этому сигналу со стен опрокинулись только что снятые с огня котлы с раскаленным шипящим маслом. Обжигающий липкий поток хлынул на атакующих. Людям из плоти и крови от такого кошмарного купания сразу пришел бы конец. Нелюди же, скользкие от жира, продолжали лезть дальше, прямо друг по другу.

Те, кто лил масло, оттащили котлы — закончили работу. Их места заняли лучники. Каждый вложил в тетиву длинную стрелу с наконечником, обмотанным смоченной чем-то тряпочкой. Эта горючая смесь ярко вспыхнула от огня. Лучники перегнулись через парапет и прицелились туда, куда только что вылили масло. Они выпустили стрелы все разом, и маленькие пылающие снаряды полетели в темноту, словно сноп искр от костра.

Стрелы достигли цели, полыхнуло несколько трескучих вспышек, и занялось яркое пламя. В этом пекле даже нелюдям пришлось несладко — они заорали такими пронзительными голосами, что у людей мурашки побежали по спинам. Объятые огнем мертвецы задергались, полетели со стен, заметались среди своих же, поджигая и их и сея полный хаос.

К тому времени нежить окружила стены Эйзенаха со всех сторон. Тут и там вспыхивало масло, на стенах плясали отсветы огня и черные тени. Поднялись, заслоняя обзор со стен, толстые столбы кислого дыма и копоти, стало нечем дышать. Но, несмотря ни на что, нелюди упрямо ломились в город через кучи кривых и переломанных костей — останков им подобных, и цель бесчувственные мертвецы преследовали только одну: перелезть через стены и добраться до живых душ, за ними скрывающихся.

На линии обороны раздался третий сигнал трубы, и лучников сменили люди, вооруженные мечами, алебардами и топорами. Только выйдя на бастионы, они увидели то, чего не ожидали: целая толпа нежити непонятно как увернулась от потоков камней, раскаленного масла и огня и долезла до верхнего края стен. Раздался звон, словно сотня кузнецов разом ударила по наковальням, — это защитники молотили железом по передним рядам нелюдей, а те падали, кувыркаясь, с парапета прямо в груды костей под стенами. Кучи росли.

Огненный рубеж задержал атаку, но не остановил ее вовсе. Сквозь полосу пламени к стенам ковыляли все новые ходячие трупы, а добравшись, начинали карабкаться. Люди одолевали одного мертвеца — вместо него лезли новые двое.

Они взбирались медленно и упорно, терпеливо выискивая, за что зацепиться, таращили бледно-зеленые глазищи и вроде даже мечтательно скалились, словно предвкушая удовольствие. Кто-то являлся при жизни воином, и на его остове еще болтались части доспехов. Попадались среди них женщины и даже дети — в ошметках дешевых шерстяных сорочек, с зажатыми в руках полуистлевшими куклами. От множества выражений, что сменялись на лицах, пока они жили, не осталось и следа — на всех застыла одна и та же жуткая, тупая ухмылка.

Один вылез прямо рядом с Эрихом. Протянулась рука, помахала в воздухе и заскребла по верху стены в поисках опоры. Эрих подождал, пока она вытянется на всю длину, и рубанул алебардой. Конечность по локоть осталась валяться на парапете, а ее обладатель кувырком полетел вниз. Почти сразу показалась другая рука и крепко ухватилась за край парапета. Теперь уже Мила ударила мечом, но от волнения промахнулась — лезвие зазвенело о камень. За этой рукой вылезла вторая. Пальцы, обтянутые серой кожей, вцепились мертвой хваткой, вот-вот и их хозяин перелезет через стену.

На помощь пришел Дитер — он точным движением алебарды перерезал запястья твари. Покойник рухнул на землю, а отрубленные руки так и остались сжимать лезвие.

— Я бы и сама справилась, — отрезала Мила и зло зыркнула на Дитера.

— А я на всякий случай помог, — ответил он, уже переключаясь на другого врага.

Через парапет лезли еще руки, нащупывали, за что схватиться. Бойцы без передышки отсекали клинками цепкие конечности и отшвыривали их обладателей вниз, за стену.

Мила мельком взглянула на медленно наползающую массу врагов. Дым все плыл над осажденным городом, в горле першило, хотелось пить. Не умолкали звуки битвы — резкий скрежет и лязг металла, перемежаемый воплями и руганью.

Между тем мертвецы шли и шли, и конца им не виделось.

— Ну, где же ты? — выдохнула Мила, тщетно пытаясь высмотреть Гусса на стене.

— Да вот он я, милая, — отозвался Эрих. Он смеялся, он управлялся с алебардой спокойно и умело, но он был не такой, ну совсем не такой, как тот, о ком она думала.

Рикард Шлехт испытывал боль. Сильнее всего за то время, что прошло с момента трагедии в Гёрингене. Все тело пульсировало, словно каждая горящая стрела впивалась именно в него. Ему казалось, что мясо под кожей превратилось в месиво и оно пузырится и выходит через поры струйками пара и каплями пота. Он вновь вспомнил, как это — кричать, и, завопив, чуть не вывихнул челюсть.

Но это оказалось невероятным. Он долго существовал в полумертвом состоянии, а теперь снова жил. Нервы пылали от дикой и радостной боли. Она словно прижигала язвы в душе, запечатывала зияющие раны в памяти. В глубине души Рикард хотел запеть, как пели многие вокруг, но пока слишком болела челюсть.

Вокруг него сплотились братья и сестры. Уверовавшие. Все они стали другими. Кожа их сочилась, но не гноем и сукровицей, а настоящей кровью от знаков, которые они сами на себя наложили. Некоторые монотонно пели, переступали больными ногами и повторяли только что услышанные слова так, словно помнили их назубок с детства. На всех лбах горела комета, пылающая, красная, — знак спасения.

Появилась она и у Шлехта. Это она принесла боль, чудесную, благословенную, она выжгла злые мороки. Рикард наморщил лоб, чтобы почувствовать, как кожа соберется складками и снова откроется ранка. Струйка свежей крови пролилась на глаза, и из-за красной пелены стало хуже видно.

Он засмеялся, хотя губы тут же растрескались. Осознал, что приплясывает, и ужасно удивился. Он сроду не танцевал, даже до всех этих бед. Эрика много раз пыталась его научить, но он всегда находил способ отвертеться от этого глупого и в чем-то нечестивого занятия.

Теперь же он и не задумывался, как это у него получается. Ноги двигались сами, в ритме барабанного боя, что несся из глубины трущоб, и Рикард скользил в танце вместе с толпой людей, в самой ее гуще.

Все они остались в тех же обносках, что и раньше, но гнилые тряпки изодрались еще больше. Показались голые тела с отчетливыми свежими ранами от плетей и обломанных ногтей. И братья, и сестры вместе умерщвляли плоть: скакали в свете пламени, как сумасшедшие, орудовали плетками и железяками, запрокидывали головы и смеялись.

На лбу у каждого горела комета, красная, как закатное солнце.

Почти не разобрать, что они поют. Да что бы они ни пели, Шлехт не особенно вслушивался. Он слышал бесконечные крики «Зигмар! Зигмар!» и еще другие слова, незнакомые. Он не понимал их, даже когда они слетали вместе с каплями крови с его собственных губ.

Это все — экстаз. Просто святая ярость.

— Сыновья и дочери мои!

Это он! Он снова среди них — Отец, тот, кто принес боль.

Люди кричали и тянули руки, чтобы только коснуться его, посыпали пылью раны, чтобы показать, как они ему преданы.

Шлехт отступил. Он еще помнил достаточно из своей предыдущей жизни, чтобы удержаться от криков. Помнил, как Отец выглядел, когда он впервые его увидел. Эти печальные глаза, оглядывающие покинутую часовню... Самый грустный и ласковый взгляд, который Рикард когда-либо видел.

Он тогда рассмотрел в душе Отца огромную боль и даже заглянул сквозь нее, в самую глубину души, где свернулись клубочком старые воспоминания — они беспокоили его и саднили, как содранная кожа.

Теперь он видел совсем другого человека и почти забыл свое первое безрадостное впечатление, оно затаилось глубоко.

И еще там была женщина, она тоже причинила ему боль, но другую.

Где она теперь?

— Сыновья и дочери мои! — вновь воззвал Отец. Он шагал в гущу рядов Уверовавших, он был огромный и таинственный, как морское чудище, вышедшее из океанских глубин в грохочущем прибое. — Настало ваше время! Настало то, к чему вы шли всю свою жизнь!

Крики и шум стали еще громче. Шлехт почувствовал, как знак кометы посылает ему новую волну боли. Он перестал пританцовывать и не сводил взгляда с Отца — незыблемого островка среди бурного людского моря.

— Что благородно? — спросил Отец, окидывая толпу взглядом.

— Смерть!

— Что благословенно?

— Смерть!

— Что приносит освобождение?

— Смерть!

Они выкрикивали чудесное слово с каждым разом все громче. От оглушительного вопля содрогалась земля. Шлехт кричал вместе со всеми и чувствовал, как короткое слово отзывается эхом в его душе.

Он никогда не был жесток. Ему становилось дурно от одной только мысли о насилии. Он до сих пор помнил, каково ему пришлось в Гёрингене, когда чудовища подобрались к самым стенам и готовились напасть. Он мечтал заболеть, уснуть, потерять сознание — все что угодно, только бы избавиться от витающего в воздухе, проникающего под кожу ужаса.

Сейчас — совсем другое дело. Он хотел драться, хотел целиком отдаться битве. Как раз сейчас самое время.

— Вы слишком долго прятались за этими стенами, — провозгласил Отец, держа в поднятой руке Орудие. — Покинем же их! Мы понесем смерть врагам! Мы — их гибель! Мы — воплощенная Смерть! Мы сметем это зло с лица земли!

Шлехт не мог оторвать взгляда от Орудия, которым Отец размахивал в воздухе. В обычной жизни он назвал бы этот предмет просто — тавро, железный прут со значком, которым клеймят скот. Двухвостый символ на его конце светился темно-красным. Именно Орудие впечатало знак кометы в лоб Шлехта, прожгло бренную плоть, превратило кожу в кровоточащие, горящие болью лоскуты.

«Я перед ним благоговею».

Шлехт огляделся и увидел, что ворота совсем близко и они открываются. В проеме показалась наступающая армия нежити — целое море безжизненных лиц, мерцающих болотно-зеленым светом глаз, бессмысленно оскаленных ртов.

Отец стал во главе войска Уверовавших, отбросил в сторону Орудие, несущее знак кометы, и взялся за Молот. Его доспехи и мантия светились красным. Он устремился вперед, как мощный и тугой речной поток.

— Во имя человечества! — прогрохотал он, бросаясь бегом за ворота, прямо навстречу войску Тьмы. А за ним из окруженной пламенем, как котел на огне, крепости ринулись неистовым ураганом Уверовавшие — те, на ком он оставил свою печать, Избранные Зигмара. Они воинственно ревели, оставляли за собой кровавый след, а в глазах их светилась пылающая ярость неотвратимого возмездия, решимость убивать и разрушать.

— Ворота открылись!

Истошный вопль раздался довольно далеко, но почему-то перекрыл шум битвы. Люди со всех сторон тут же услышали и подхватили его.

— Ворота открылись!

Эрих повернулся к Дитеру и ошарашенно вытаращился на него поверх головы Милы.

— Задница Морра! — выпалил он. — Они их впустили!

За спиной Эриха появилась очередная тощая мертвая рука и ухватила его, некстати повернувшегося, сзади.

Мила подскочила, со злостью рубанула мечом — еще один скелет полетел в груду ему подобных у подножия стены.

Она сграбастала Эриха в охапку и пихнула на прежнее место.

— Чтоб тебе провалиться! — гаркнула она. — Ворота — не твоя забота! Твоя забота — стены!

Нежить все лезла. Она покрывала каменную кладку, как шевелящийся ковер из костлявых конечностей и разинутых пастей. Один иссохший труп перебрался через стену и спрыгнул, гремя костями, перед парапетом.

Эрих приложил его древком алебарды и, когда тот пошатнулся, ударом сплеча снес башку урода. Череп полетел вниз, в город. Туловище Эрих швырнул назад за стену и взглянул на Милу с отчаянием. Парень явно держался из последних сил.

— Они открыли ворота, — бессильно прошептал он, словно теперь все, что они делали здесь, на стенах, потеряло смысл.

Мила отхватила еще одну мертвую руку и только потом рискнула бросить взгляд наружу, за стену.

Может, она видела в темноте получше Эриха, а может, еще не успела впасть в то безнадежное состояние, когда каждое новое событие принимают за предвестие неминуемой гибели.

— Открыли, а как же, — только и сказала она.

Из города наружу рекой текли люди. Даже в темноте было видно, как необузданно и бешено они рвутся вперед. Они были готовы собой, своими телами теснить войско мертвецов, клокочущим потоком сметая их прочь.

Они пели. Пели хрипло, нестройно и визгливо, зато напрочь заглушали зловещее бормотание нежити.

«Смерть! Смерть! Смерть!»

Во главе потока людей виднелась знакомая фигура, она описывала боевым молотом широкие смертоносные дуги. Навершие молота сверкало в свете пламени, сокрушая всех попадавшихся на пути — так же, как в Хельгаге, как в деревне, чье название осталось неизвестным, где они нашли Шлехта, как повсюду в других местах.

Мила застыла, как зачарованная. Боевой пыл Гусса завораживал. Девушка хорошо знала, как он сейчас сражается: губы в ниточку, ни слова вслух, весь — та особенная грация схватки, снисходящая на него вместе с воинственным исступлением. Если мертвякам удастся подобраться к нему близко, они успеют услышать, как он шепчет бесконечную молитву, и сразу погибнут вторично и окончательно, отправятся в милосердное безмолвное небытие.

Он словно бог из старинных легенд, который принял обличье простого смертного и оказался в мире обычных людей. Войско, что он вел за собой, рвалось в бой с таким неистовством, какого Мила в жизни своей не видала.

«Ты им показал, как сопротивляться. Ты заставил их снова поверить в себя».

Милу вывел из задумчивости мерзкий скрежет. Через парапет лез очередной оживший труп, его челюсти застыли в беззвучном крике и нелепо торчали вперед.

«Ты и меня заставил поверить в себя».

Мила отступила на шаг, подпуская мертвеца, изготовилась ударить мечом. Эрих и Дитер хоть и по-прежнему оставались рядом, но тоже отбивались от нелюдей и помочь не могли.

Она смотрела не отрываясь, как гадина перебирается через парапет, как натянута прозрачная, словно мокрый пергамент, кожа на черепе, как высохшие руки цепляются за камень и крошат его, будто черствый хлеб.

Глазницы светились в полутьме бледно-зелеными звездочками. Завидев жертву, мертвец еще шире осклабился и облизнул остатком языка остатки губ. Он вытянул руки и заковылял по узкому выступу.

Мила ждала, чтобы удобнее замахнуться. Она уже научилась не суетиться, не бросаться торопливо в атаку — тогда рискуешь промазать и подставиться под удар.

Подгадав момент, она сделала клинком резкое движение, вниз и под углом. Меч вошел в тело прямо над плечом, где из угловатой грудной клетки торчком выпирала ключица, пронзил насквозь высохшую плоть и наполовину рассек шею.

Мертвый враг выдрал из себя меч и невозмутимо двинулся дальше, хотя голова его моталась на спутанном пучке недорезанных жил.

Собрав все силы, девушка рывком, обеими руками крутанула клинок. Выщербленное лезвие рассекло шею до конца, голова отскочила и запрыгала по камням, а тело, вытянув руки, стало падать на Милу. Она отступила и увернулась, используя инерцию замаха.

Безголовый труп рухнул без движения у ее ног, теперь он умер окончательно. Голова валялась в стороне и продолжала ухмыляться, но жуткий свет в глазницах погас.

Мила торжествовала. Конечно, вместо этого нелюдя сейчас заявятся другие — они по-прежнему упрямо и цепко лезут по стенам, как крысы, которых поджаривают. Но можно позволить себе миг наслаждения триумфом. Она их больше не боится.

Она уверенно держит позицию, как все защитники Эйзенаха сегодня. Кто бы мог подумать, что у нее в душе столько мужества.

«Мы сильные. Тьма сгущается, но мы с ней еще поборемся».

Девушка с силой наступила на голову противника. Череп прогнулся, треснул, а потом и раскололся на части. От зловеще ухмыляющейся рожи остались только пыль и осколки.

— Во имя любви Зигмара, — произнесла Мила и осенила себя знаком кометы.

Она и раньше частенько говорила эти слова — то равнодушно и по привычке, а то и в сердцах, как проклятие. И вот впервые в жизни — правда впервые! — она в них поверила.

«Ты заставил меня поверить».

Вдруг она грубо отпихнула Дитера и ринулась к лестнице, по которой спускались с бастиона в город.

— Куда ты? — завопил Эрих, храбро отражавший напор очередного врага.

— Ворота открылись! — произнесла Мила, как ответ на все вопросы. Она сжала покрепче меч Питера и стала спускаться.

Фанатичное воинство Гусса бежало без остановки и на ходу распаляло себя криками. Большая часть проломилась сквозь ворота плотной беспорядочной кучей, люди отталкивали друг друга — каждый стремился первым вступить в смертный бой. И вот они сшиблись с войском мертвецов и принялись сражаться с поразительным исступлением: рубили нежить оружием, сделанным из чего попало, пинали ногами в плохонькой обувке, рвали мозолистыми пальцами.

Мертвецы даже не сразу дали им отпор. Передние ряды армии нежити не устояли, их смели в боевом раже и втоптали в землю. Самим фанатикам тоже досталось — кого-то в суматохе сбили с ног и задавили, другие напоролись на выставленные вперед клинки. Два войска, словно вышедшие из берегов потоки, схлестнулись и образовали месиво машущих рук и сверкающего металла.

Гусс шагал в бешеном темпе сквозь самую гущу противников, раздавая удары направо и налево.

— Что благородно?! — ревел он на ходу. — Что благословенно?!

Его армия отвечала громогласным криком, от которого сотрясался воздух и колебалась земля:

— Смерть! Смерть! Смерть!

Первоначальный пыл атаки чуть схлынул, и тут уже туго пришлось людям. Мертвецы — кошмарные, безжалостные, безмолвные — наступали неотвратимо, а убить их оказалось куда труднее, чем живых. Их получалось остановить, только если снести голову или разрубить на куски. Даже с серьезными увечьями, без руки, с развороченным брюхом они шли и шли вперед, выставив уцелевшие лапы с жуткими ногтями или ржавые клинки.

Но теперь они бились совсем с другим противником: с тоже неудержимым войском Гусса. Фанатики совершенно не боялись врага, не то что вояки из свиты Трайхера; они плевали на тяжелые ранения, они без конца повторяли свое дикое заклинание и бешено бросались навстречу клинкам. Если их сбивали с ног, они ползли по грязи, вгрызались в лодыжки мертвецов, рвали сухожилия. Если у них вышибали из рук их жалкое оружие — тесаки и мясницкие ножи, — они дрались зубами и руками точно так же, как их враги.

Это побоище ошеломляло. И люди, и нелюди не ведали страха, никто и не думал обуздать свою ярость или отступить. Они выдавливали друг другу глаза, разрывали глотки, крушили ребра, ломали челюсти.

Вот один ходячий труп вонзил меч в живот орущего фанатика, резанул вбок — и рассек человека на две части. Тот рухнул, наружу полезли влажные внутренности, но из последних сил, рыча и булькая, умирающий схватил своего убийцу за ногу и повалил. С душераздирающим криком он оторвал череп мертвеца от позвоночника — раздался сухой треск. Двое растянулись бесформенной кучей кровавых ошметков вперемешку с осколками костей.

Наверное, предоставленные сами себе люди и нелюди просто перебили бы друг друга. Но войско фанатиков вел предводитель — Гусс. Там, где он появлялся, воины распалялись до крайности, словно их сейчас разорвет от желания убивать. В пылу беспорядочной схватки они выкрикивали его имя, и оружие мелькало в их руках так быстро, что глаз не успевал его увидеть.

Священник все время шел во главе своего воинства. Фанатики атаковали так быстро, как только могли бежать их ноги, но Гусс все равно опережал всех. Его боевой молот сиял ослепительным золотым светом и прочерчивал в воздухе длинные сверкающие линии. От этих движений ходячие трупы подлетали высоко вверх, переломанные, обрушивались под ноги соратникам Гусса, и те их добивали. Священник продвигался все дальше и дальше от ворот, полоса поверженных врагов за его спиной рассекала их единый строй. Мертвецы прекратили атаку на стены, ведь все больше их втягивалось в бой с армией фанатиков и их неистовым вождем.

Перед Гуссом возникла неуклюжая фигура с тяжелой алебардой наперевес. При жизни ее носитель, должно быть, казался здоровяком, его мертвенно-бледную плоть кое-где прикрывала изодранная военная форма. Тяжелая челюсть отвисла, и изо рта сочился бледный свет — словно горела свеча в светильнике. То, что осталось от кожи, покрывали черные язвы и синяки. Мертвец разинул пасть в беззвучном крике и взмахнул алебардой, целя прямо в горло Гусса.

Священник защемил рукоятку алебарды навершием молота и расщепил древко. Не давая врагу высвободиться, сделал выпад и дернул молот. Кошмарный противник качнулся вперед, но на ногах устоял. Гусс освободил руку и кулаком в латной перчатке врезал мертвецу по роже. Череп раскололся, вывалились иссохшие мозги. Гусс пнул безголовый труп ногой, и тот рухнул на землю.

Следующим движением священник отшвырнул в сторону еще двух нелюдей и внимательно огляделся в поисках следующей цели.

— Отец!

Этот голос, словно звонкий удар колокола, перекрыл шум сражения. У Гусса сжалось сердце. Он завертел головой, но вокруг только клубилась тьма, пронизанная сполохами огня и дымом, который несло ветром от подножия стен.

Сначала он не разглядел ничего, кроме скопления темных фигур: планомерное зверское побоище шло своим чередом.

А потом он увидел ее. Она кое-как прорубала себе путь сквозь строй мертвецов. С ней были еще бойцы — от страха они побелели, как полотно, но удары врагам наносили исправно.

— Назад! — заорал Гусс, не глядя отпихнул чьи-то загребущие руки и шагнул к ней. — Ты что здесь делаешь? Убирайся!

Мила засмеялась в ответ. Она без передышки махала мечом во все стороны, как ребенок деревяшкой, а ветер трепал ее светлые волосы.

— Зигмар с нами! — крикнула она, отбила занесенный над ней тесак и оттолкнула нежить, которая этот тесак держала.

Гусс раскидал в стороны десяток мертвецов, вломился между девушкой и ее противником, одним ударом молота раздробил его череп — только хрустнуло. Сгреб Милу в охапку и прижал к себе. И на миг забыл, что вокруг грохочет жестокая битва живых людей с ожившими покойниками.

— Сейчас же назад, в Эйзенах! — прошипел священник. Его глаза пылали гневом. Мила отпрянула в испуге — ей показалось, что даже кровопролитный бой и смерть не так сильно ее страшат, как этот его взгляд.

— Я подумала…

Гусс грубо встряхнул ее. Он вдруг ощутил, что гнев и страх — жуткий страх — вот-вот захлестнут его. Девушка смотрела широко распахнутыми глазами, перепуганная, ошеломленная.

— Я велел тебе оставаться на стенах, — отчеканил он.

— Я знаю, но…

— Сейчас же возвращайся. Не надо меня сердить, дитя мое.

Мила вывернулась из его хватки — корсаж треснул. Из глаз от обиды и потрясения брызнули слезы.

— Ты же говорил... — всхлипнула она. — Я думала…

Пока девушка пыталась собраться с мыслями, рядом возник ходячий труп, тощий как палка и хлипкий. Гусс отскочил от Милы, кинулся на врага, повалил его наземь и сам повалился сверху. Он яростно боднул мертвеца в лоб, и от соприкосновения с нечестивыми останками пергамент на его челе вспыхнул пламенем. Нелюдь завопил как от боли. Гусс вскочил, навис над извивающимся врагом, обеими руками поднял молот и ударил изо всех сил. Грудная клетка мертвеца ушла глубоко в политую кровью землю. А Гусс бил снова и снова, пока от противника не остались только ошметки плоти и лужица запекшейся крови.

Тяжело дыша, он повернулся к девушке, протянул руку, но она отпрянула.

— Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится, — сказал он вдруг робким, севшим голосом. — Понимаешь, девочка моя? Не вынесу, если что-то случится с тобой!

Мила снова вытаращила глаза, не зная, изумляться или обижаться.

— А? — переспросила она по-детски. — Ты что, готов отправить на смерть всех этих людей, но не меня?

— Все, хватит вопросов! — отрезал Гусс, взял молот на изготовку и угрожающе повел им по сторонам. — Ты и те, кто пришел с тобой, — быстро назад, на стены. Жди меня. Я вернусь, обещаю. Все, иди.

Он не стал ждать, пока она сделает как велено. Знал, что она послушается. В его сторону как раз ковыляла группа нелюдей — видимо, заметили, что он отвлекся, и решили, что сейчас его проще одолеть. Нужно задержать их, только так он мог дать Миле возможность уйти невредимой.

Священник шагнул навстречу врагам и с первобытным восторгом взмахнул золотым молотом. Как всегда в бою, оружие показалось легче перышка. Мертвецы ковыляли в его сторону без тени страха, как и свойственно их потусторонней натуре.

«Убивать с наслаждением хоть и бывших, но людей — это ведь грех», — подумал он.

И бросился бегом, набирая инерцию, которая придаст смертоносную силу ударам его молота.

«Но если это спасет ее, я приму этот грех».

Гусс замахнулся, вложив в движение силу разбега, и с мрачным упоением увидел, как полетел в сторону еще один череп, снесенный грубым, яростным ударом.

Он еще многих безжалостно сокрушит одного за другим, пока не перебьет всех без остатка.

«О Зигмар милосердный, если это ее спасет, я каждого из них убью с наслаждением!»

Двое подчиненных Эйхманна, отчаянно размахивая мечами, ринулись наперерез кентигору. Толку из этого не вышло — разъяренное чудище лягнуло их копытами, и нападающие от резкого и мощного удара полетели назад. Кентавра это ничуть не задержало, он пер дальше пьяной походкой.

Эйхманн поджидал его с рапирой на изготовку. Его бойцы обходили монстра с двух сторон и теснили беспорядочно ковыляющих слепых людей и унгоров.

Кентигор оказался гигантом — вдвое выше человека и намного тяжелее. Его задняя часть представляла собой тело огромного коня, заросшее косматой и грязной шерстью, какой никогда не бывает у настоящей лошади. В шкуру въелись пот и кровь, длинная борода на ходу тряслась, каменные плиты трескались от ударов раздвоенных копыт. В бешенстве ослепшее чудовище наугад рассекало воздух клинком, как серпом, в надежде хоть кого-нибудь зацепить.

Эйхманн спокойно наблюдал, как тварь вперевалку движется вперед, и прикидывал ее скорость и силу инерции. Старался тщательно прицелиться. Усталые мышцы послушно напряглись снова.

Кентигор с ревом, взбрыкивая ногами, помчался прямо на него. Эйхманн бросился с рапирой наперевес, и тут вдруг слева просвистела арбалетная стрела. Острый снаряд глубоко вонзился в толстую шею монстра, брызнула горячая темная кровь. Чудовище взвыло еще громче и взвилось на дыбы.

Эйхманн попытался свернуть, но не успел и въехал лбом прямо во вздыбленный торс твари. Он отлетел от твердого, как железо, тела, неуверенно попятился по неровному полу и рухнул.

Окружающий мир завертелся кроваво-красным огненным волчком. С трудом различая, где кентигор, Эйхманн отползал по скользким камням и крепко держал рапиру.

Что-то громадное обрушилось на плиты прямо рядом с его головой, он тут же откатился в сторону. Сверху нависла тень, источающая мускусную вонь, и он понял, что лежит как раз между ног кентигора. В глазах прояснилось, стало видно волосатое подбрюшье зверя и поигрывающие мускулы задних ног.

Не в силах вздохнуть от смрада, Эйхманн с трудом увернулся от зазубренного копыта. В бок монстра прилетела еще одна арбалетная стрела, и он снова в слепой ярости поднялся на дыбы.

Охотник на ведьм выскочил из-под копыт, и вовремя — зверь ткнул копьем ровно в то место, где он только что находился. Эйхманн шарахнулся в сторону, не устоял на ногах и снова растянулся на полу. В лицо брызнули едкие нечистоты, глаза и кожу защипало.

Услышав шумный всплеск, кентавр бессвязно заревел и двинулся на звук. Эйхманн успел увидеть, как на зверя ринулся еще один его солдат, как его невзначай отбросил удар копья, как багровым полукругом разлетелись внутренности из вспоротого живота.

Даже ослепший, даже раненый, кентигор вполне мог всех их поубивать. Казалось, он неведомым чувством ощущает чужаков и оттого с оружием управляется немногим хуже, чем если бы мог видеть.

Эйхманн кое-как поднялся на ноги. За воротник стекало что-то густое и горячее. Он попятился и уперся в стену между двух толстых колонн. Отсюда было некуда деться — ни вперед, ни назад.

— О Зигмар милостивый, — прошептал он и крепко сжал рапиру.

Кентигор, набычившись, шел на него — словно видел. Лицо, почти человеческое, застыло дикой маской ярости. Он рычал, ронял молочно-белую пену с растрескавшихся губ и тыкал копьем в сторону Эйхманна, причем еще немного — и попал бы.

Охотник на ведьм увернулся от острия и кинулся навстречу кентавру. Ухватился за косматую гриву подпрыгнул и оседлал зверя, как огромную лошадь.

Кентавр дернулся и закрутился на месте, свободной рукой попытался схватить и отшвырнуть прочь непрошеного седока. Эйхманн держался крепко, упирался ногами в цепи, опутавшие торс кентигора, и подтягивался по мощным плечам, чтобы чудище не достало его загребущими пальцами.

Зверь яростно мотал туловищем, пятился и тянул руки за спину, а Эйхманн хватался за густую шерсть и подползал все выше.

Кентигор, брыкаясь, как необъезженный бычок, снова яростно взревел и попытался извернуться, чтобы оказаться лицом к назойливому врагу. Тот, не выпуская гриву «скакуна», одной рукой перехватил рапиру вертикально и нанес удар точно в то место, где человеческая спина переходила в лошадиный хребет.

Чудовище завопило и заметалось, как бешеное, а Эйхманн вонзал, вкручивал лезвие все глубже.

Внезапно конские ноги подкосились. Кентавр с грохотом повалился, раскинув копыта в стороны. Его человеческая половина еще жила и продолжала исступленно дергаться, а лошадиная обмякла и напоминала теперь огромный куль с мокрой шерстью.

Эйхманн вытащил рапиру из тела раненого зверя и сам выкарабкался из-под него. Зверь не выпускал оружия и крутил туловищем, но теперь он не только ослеп, но и не мог двигаться и поворачиваться в стороны. Он взревывал все тише, потом вовсе замолчал. Из последних сил метнул копье — наконечник бесполезно зазвенел о стену.

Охотник на ведьм перевел дух и огляделся. Все унгоры, а также околдованные люди лежали мертвые. Погибли и несколько бойцов, но большая часть отряда уцелела и по-прежнему держала оружие на изготовку. Побледневший Гартнер зажимал рану на руке — видимо, потерял много крови. Дехер, зря выпустивший стрелы из арбалета, на командира не смотрел.

По ступеням, топоча, спустился Удо, хотя внизу уже управились и без него. Он с головы до пят вымазался в крови, но оставался бодр и весел — вот кому любая бойня нипочем.

— Нужна помощь, начальник? — поинтересовался он и одобрительно оглядел результаты сражения.

Эйхманн перевел взгляд с помощника на кентигора. Тот уже даже не стонал. Громадные руки, как неживые, повисли вдоль тела, а сам он сгорбился, словно совсем обессилел. Израненные бока ходили ходуном, он хрипел, из-под брюха расползалась лужа крови.

Эйхманн вдохнул и выдохнул, убедился, что сердце больше не выпрыгивает из груди, и тут боевой пыл уступил место чувству гадливости.

Это неожиданно помогло. Он никогда не любил допрашивать собратьев-людей, но зверолюды — это же совсем другое дело. После долгого путешествия по этому трижды проклятому лесу пришло наконец время узнать кое о чем поподробнее.

Эйхманн вложил рапиру в ножны и размял затекшие пальцы.

— Нужна, Удо, — хрипло сказал он. — Принеси-ка инструменты.

Он не собирался сдаваться, как обычно сдаются люди. Феноменально сильный, он обладал огромной волей к сопротивлению. Когда связывали его руки, он извивался и дергался, когда принесли раскаленные щипцы и клещи, принялся презрительно плеваться.

Эйхманн не сводил взгляда с его лица. Такое у него правило — хоть немного уважения к врагу в процессе грязной работы по добыванию истины. Некоторые его коллеги, несмотря на обширный опыт в тайном деле дознания, не могли смотреть в глаза допрашиваемых. Они концентрировались на действиях, старались не слышать криков и рыданий, всецело сосредотачиваясь на информации, которую святым именем Зигмара выбивали из подследственных.

Эйхманн всегда смотрел в глаза, хотя приятного в этом мало. Он не сомневался, что может и должен делать хотя бы это, потому что работа не должна сводиться к бездушному ремеслу. Следует помнить, что ремесло это заключается в причинении страданий таким же простым смертным, как ты сам, и они тоже обладают душой.

Он часто вспоминал лица тех, кого мучил, особенно когда не спалось темной ночью. Такова цена за этот труд, и все же он готов ее платить.

«Все мы смертны, и у всех есть души».

Кентигор наконец сдался. Он уже не пытался реветь, скорее, мычал, как раненый бык. Звук эхом перекатывался между стен и действовал на нервы не хуже рева. Кентавр уронил огромную, в струйках крови, голову. Незрячие глаза совсем помертвели.

Эйхманн подошел ближе, стараясь игнорировать зловоние — смесь запахов мускуса и умирающего тела. Даже поверженный, кентигор все равно возвышался над охотником на ведьм.

Лицо вблизи оказалось точь-в-точь как у старого пьяницы. Кожа в морщинах и словно дубленая, вся в древних татуировках и шрамах. Прямо в череп вбиты грубые металлические гвоздики, уже почти затянутые плотью. Борода куда жестче и гуще, чем у любого человека, и спутана колтунами.

Зверь открыл пасть, глубоко и судорожно вдохнул, блеснули в свете огней красноватые клыки. Изо рта смердело сырым мясом и алкоголем.

— Не сомневаюсь, ты понимаешь меня, — сказал Эйхманн и помахал перед кентавром раскаленным инструментом. — Ты ведь знаешь человеческие языки.

Кентигор повернулся на звук его речи, безглазое лицо с ненавистью оскалилось. Он молчал.

— Что вы здесь делали?

Чудовище тихо рассмеялось. Уголки рта треснули, потекла кровь.

— Зигмар-из-Леса, — пробормотал он заплетающимся языком.

Зверолюд говорил медленно, коверкая слова. Его рту и языку, приспособленным для звериного рева, слова на рейкшпиле давались с трудом.

Эйхманн подошел вплотную, коснулся кончиком длинного остроконечного инструмента места с содранной кожей.

— Что это значит?

Кентигор издал невнятный звук, уронил голову. Он почти умер от боли и безумия.

— Он идет. Зигмар-из-Леса…

— Куда идет?

— Висельникберг, — проронил зверь. — Он ждет в Висельникберге.

Эйхманн нахмурился.

— Что такое Гилейус?

— А?

Эйхманн вонзил острый конец штыря глубоко в истерзанное тело. Кентигор передернулся. У него не осталось сил даже зарычать в ответ.

— Что такое Гилейус? — повторил Эйхманн. — Что это значит?

Зверолюд закашлялся, во рту запузырилась кровь. При всей невероятной мощи его силы все-таки не бесконечны.

— Ничего не значит, — прохрипел он с бесконечной ненавистью к своему мучителю. — Ничего не значит.

Эйхманн понял, что кентигор лжет. Он со злостью повернул орудие пытки в его теле, разрывая кожу и мышцы.

— Я предам огню это место, — пригрозил Эйхманн. Он смотрел в морду зверя с расстояния в ладонь. — Я вернусь с целой армией людей и вырублю все до единого деревья на расстоянии в сотню лиг. Я разрушу все ваши святилища, поубиваю всех выродков-подменышей, что затаились среди корней. Я расколочу вдребезги ваши Стадные камни, снесу ваши жертвенники. Эту землю мы распашем под посевы. От вас ничего не останется.

Казалось, эта речь ранила кентигора больнее, чем все остальное. Его лицо исказила гримаса страдания.

— Скажи мне, что такое Гилейус. — Эйхманн почти прошептал это в окровавленную дыру, еще недавно бывшую ухом кентавра. — И я не стану этого делать.

По бороде катились слезы. Зверь снова уронил голову, отяжелевшую от боли, изнеможения и алкоголя.

— Неправильно, — пробормотал он еле слышно. — Не Гилейус.

— Ну скажи, как правильно.

— Тс-с-с…

— А ну не смей…

Кентигор снова поднял голову, уставился на Эйхманна слепыми глазницами. Его губы едва шевелились.

— Тс-с-с... Гс-с-с... — повторил он, и даже эти простые звуки получились у него плохо. Он собрал все силы, наморщил лоб в последней попытке сосредоточиться. — Гусс…

— Есть что-нибудь? — спросил Удо, заматывая длинной повязкой кровоточащие костяшки пальцев. Он сидел в углу главного замкового двора, недалеко от лестницы, ведущей в склеп.

Эйхманн присел рядом, вернее, рухнул без сил. Его тело одеревенело и болело. Восточный край неба над разрушенными башнями из черного стал темно-серым и быстро светлел. Клочья тумана болтались, как паутина.

— Есть, — выдохнул Эйхманн.

Удо не прервал своего занятия.

— И что?

— Это ритуальное место не единственное, — сообщил Эйхманн. — Зверолюд сообщил, что по всему Драквальду еще много таких. Десятки, если не сотни.

— А зачем им это?

— Я не до конца понял, что он говорил. Что-то про Зигмара-из-Леса. Возможно, это некое большое сборище с определенной целью. Зверолюды что-то замышляют, это ясно.

Удо против обыкновения посмотрел серьезно.

— Мы ведь такие обряды и раньше видели, — напомнил он. — Они это делают, чтобы подчинить людей, поработить их волю, чтобы получившиеся мутанты сражались, как одержимые.

Эйхманн кивнул.

— Это просто исключение из правила, — сказал он. — Скоро мозаика сложится.

— Куда теперь?

— Знаешь такое название — Висельникберг?

— Нет. Наверняка Гартнер знает.

— А Гусс?

Удо перестал наматывать повязку и задумался.

— Это имя, мариенбургское. Что-то вертится... — Он потряс головой. — Нет. Может, потом вспомню.

Эйхманн подтянул колени и обхватил их руками.

— Ну а ты? Как твои успехи?

Удо вновь принялся перевязывать руку.

— Очень много унгоров, людей — меньше. Они все оказались пьяны, и некоторых мы как раз застали за... э-э... занятиями. Поэтому их легко получилось убить — им было не до нас.

— Хоть кого-то в живых оставили?

Помощник на мгновение смутился.

— Простите, — буркнул он. — Я не знал, что вам они понадобятся.

Эйхманн помотал головой.

— Ничего. Видимо, не понадобятся.

Из подземного зала по лестнице поднимались остальные бойцы. Все с посеревшими, измученными лицами.

Но отдыхать времени нет. Нужно сжечь строение и тела внутри него, а затем сразу выступать в долгий путь к постоялому двору.

— Я начинаю задаваться вопросом, а может, прав старик Горбах? — сообщил Эйхманн. — В каждом городе Империи множество культов. Мы можем гоняться за этим конкретным полжизни и в конце концов затравить его, но попутно найдем сотню новых. И вполне возможно, что это ничего не изменит. Хватит ли у меня на это сил?

Удо закончил бинтовать руку, оторвал лишнее и вытянул пальцы.

— У меня хватит, — сообщил он. — Я собой доволен.

— Рад за тебя.

— Я серьезно. Здесь лучше, чем в Мидденхейме.

— Удо, эта работа чуть сложнее, чем сталкивать головами тех, кто мешает тебе пройти.

— Да ладно!

Здоровяк, по своему обыкновению, харкнул и ловко сплюнул.

— При всем уважении к вам, начальник — вы тратите слишком много времени на сложные размышления о том, что делаете, на составление отчетов, которые никто никогда не читает, и на запоминание статей положения о допросах. А многие другие просто делают то, что само получается. Я вот сплю по ночам. И в брюхе у меня порядок.

Он натянул на перевязанную руку кожаную перчатку.

— Мы накрыли еще один культ и убили кучу еретиков. Это здорово! — сказал он твердо. — Чего еще вам надо?

Эйхманн не знал, как ответить. Вообще-то ни одна живая душа не осмеливалась так разговаривать с ним. Удо, конечно, особый случай, но даже он сейчас перегнул палку.

— Чего мне надо? Да, это вопрос. — Эйхманн потер ладонями онемевшее лицо в надежде, что от этого мысли побегут быстрее. Усталость слишком долго копилась в душе, как опавшие листья, и вдруг заполнила ее всю. — В общем-то, можно возвращаться в Мидденхейм, — заметил он. — То, что фон Хесслер — еретик, мы доказали. Это уже кое-что.

Удо рассмеялся.

— Но вы ведь сами не хотите назад?

— Нет, не хочу.

Эйхманн взглянул на силуэты четырех башен, резко очерченные на фоне холодного рассветного неба.

— Каждый шаг открывает нам новый кусочек тайны, — проговорил он. — Имя, знак, направление. Нас кто-то ведет.

— Это же хорошо?

— Зависит от того, кто этот ведущий.

Из тумана появились Гартнер и Дехер, как всегда, парочкой. У долговязого Гартнера под глазами залегли болезненные круги, и вообще вид он имел изможденный — из-за раны.

— Никого живых не осталось, — доложил Гартнер. — Несколько десятков зверолюдов, сколько-то околдованных людей и это... существо. Больше в крепости никого нет. К поджогу все готово — только отдайте приказ.

Эйхманн рассеянно кивнул.

— Гартнер, что такое Висельникберг? — поинтересовался он, втайне надеясь, что тот понятия об этом не имеет.

— Название, которое мне давненько не приходилось слышать, — осторожно ответил лесник. — А если и приходилось, то в дурацких, несусветных историях, которые и знать-то не стоит.

— Развлеки меня несусветной историей.

— Это к востоку отсюда, — неохотно начал Гартнер. — Идти туда тяжело, снова через самое сердце леса. Там глубокая расщелина. Говорят, ее стенки такие отвесные, что солнечный свет почти никогда не достигает дна. Болтают, что там камни, древние, пропитанные злом места. Спросите об этом женщин в любой деревне, и они сначала осенят себя знаком кометы, а потом расскажут, что в этой долине происходит. Вы снова услышите о криках в ночи и о подменышах, в которых превращаются нормальные дети под колдовскими взглядами.

— Совсем как здесь, — заметил Эйхманн.

Гартнер пожал плечами.

— Здесь все по-настоящему. А вот реален ли Висельникберг — понятия не имею.

— Но думаешь, что реален.

— Может быть.

Эйхманн оглянулся на своих людей, собравшихся у лестницы. Они едва держались на ногах от усталости.

«Ну что, довести дело до конца? Можно на все плюнуть, вернуться в город и охотиться на более легкую добычу.

Но соблазн велик, тут не поспоришь!»

«Все они говорили одно и то же, — размышлял Эйхманн. — Воркель, Бохфельс, кентигор. Зигмар-из-Леса. И Гилейус, или Гусс, или как там его. Что-то о грядущих великих переменах, о спасителе, затаившемся в сокровенном месте. Здесь только внешняя граница тайны. Фон Хесслер — всего-навсего второстепенная фигура со склонностью к экзотике. Но сама тайна глубже. Культы вроде этого — лишь пена на поверхности целого озера яда».

С некоторым усилием охотник на ведьм поднялся на ноги, потянулся, чувствуя, как распрямляется и тупо ноет позвоночник. Он принял решение — то самое, единственное, которое только могло прийти.

— Вы с Дехером не обязаны меня сопровождать, — сказал Эйхманн Гартнеру. — Я вас нанимал, чтобы вы довели меня до замка. Можете возвращаться и получить в Гайстрихе свое жалованье.

Лесник с сомнением посмотрел на охотника на ведьм.

— Вам не добраться до Висельникберга самому. Когда эти твари возьмутся за вас все вместе, только большая удача поможет вам выбраться из Драквальда живыми.

Удо фыркнул.

— Пока у нас дела идут неплохо, — бросил он.

Дехер метнул на него презрительный взгляд.

— Ты бы не…

Эйхманн предостерегающим жестом поднял руку, не слушая этих двоих и глядя только на Гартнера.

— Плачу вдвое больше, если приведешь нас к этому месту. Подумай.

Гартнер подумал.

— Нет.

— Хорошо, втрое. И контракт с Церковью в Мидденхейме, подписанный мной. Это стоит больше, чем любая куча шиллингов.

Гартнер устало улыбнулся и покачал головой.

— У вас почти нет людей, — сказал он. — Они перебьют вас по одному.

Эйхманн вытащил из ворота рубашки медальон охотника на ведьм.

— Людей мы получим, сколько захотим. Они пойдут драться в обмен на деньги или в обмен на то, что я не стану сжигать дотла их дома. Оба варианта меня устраивают.

— Мы забрались в самую глушь!

— Это можно исправить!

Гартнер не выдержал и захохотал.

— О зубы Таала, да вы настойчивы!

Он продолжал скалиться, отчего его бледная, некрасивая физиономия перекосилась на сторону.

— Но я не думаю, что вы ясно представляете себе, что делаете. Вы движетесь, слепо тыкаясь, куда зовут вас странные голоса.

— Да, моя работа — слушать странные голоса, — подтвердил Эйхманн.

— Даже если они ничего разумного не сообщают? Даже если они сводят вас с ума?

Удо вскочил и красноречиво положил лапу на древко молота. Дехер немедленно отреагировал — со щелчком взвел арбалет. Охотник на ведьм шумно вздохнул.

— Довольно, — рявкнул он и не сводил с этих двоих грозного взгляда, пока они снова не приняли миролюбивый вид. Затем он повернулся к Гартнеру.

— Послушай, лесник. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Я пойду в Висельникберг и выясню, что объединяет эти культы. Если ты не желаешь меня туда отвести, я найду кого-нибудь другого, кто пожелает, и тогда он, а не ты получит всю выгоду от щедрот святой Церкви. Но я сейчас вообще не о деньгах — я о чувстве долга, к которому, как мне казалось, ты относишься серьезно. Видимо, я ошибался.

Эйхманн говорил проникновенно — совсем не так, как обычно, и это, очевидно, смутило Гартнера. Лесник бросил взгляд на Дехера, но приятель выглядел непроницаемым, как стена.

Повисла тревожная пауза, и Гартнер все-таки снова помотал головой.

— У вас мало людей, — повторил он.

— Посоветуй, что делать, — попросил Эйхманн.

— Вам надо прямо из леса держать путь на восток. Через несколько дней достигнете большого пункта с гарнизоном. Пополните там запасы, наймите людей и снова двигайтесь в лес, направляясь к Висельникбергу. Это будет нелегко: по вашему следу пойдут разные чудовища, и станет очень трудно убедить солдат исполнять свой долг, если выяснится, что эта зараза — ходячая нежить — уже забралась так далеко на север.

— Все это я приму к сведению, — сказал Эйхманн. — Что это за город и как туда добраться?

— Город называется Эйзенах, — послушно сообщил Гартнер. Он имел вид человека, который все решил, но точно знает, что потом сильно об этом пожалеет. — Не беспокойтесь. Вы меня убедили. Я отведу вас туда.

Взошло солнце, и впереди замаячила победа. Гусс по-прежнему, словно нос галеона, двигался сквозь море врагов, рассекая его. Они неизменно и тупо лезли вплотную, даже старались ухватить его за плащ, процарапать доспехи — и никто не уцелел.

Усталости он не чувствовал и понятия не имел, как долго сражается — наверняка много часов. Двигался, как привык — быстро и мощно, используя вес молота, чтобы разворачиваться. Враги оказались слишком неуклюжи и слабы. К рассвету стало ясно, что у живых вновь появляется надежда: ряды нежити удалось основательно проредить.

Следом за Гуссом волной катились Уверовавшие: глаза вытаращены, рты распахнуты, лохмотья развеваются. Ими владела безумная смесь экстаза и неистового гнева. Бесстрашно, голыми руками они раздирали мертвецов на части, зубами срывали с костей прогорклую плоть. И без устали кричали во всю глотку. Казалось, для них не существует преград.

Гусс не смог бы сказать точно, сколько человек откликнулось на его призыв, в любом случае — многие сотни. Теперь из них осталась явно меньшая часть. Ярость не сделала их неуязвимыми — как раз наоборот. В исступлении они бросались в смертельные схватки, не задумываясь, шли прямо на клинки, словно они — колосья и судьба их — лечь под серпом. Даже со смертельными ранами они ползли, ногтями впивались в землю, из последних сил дрались.

Они гибли толпами, но толпами и уничтожали врагов.

Сражались два очень схожих войска: ни с одной, ни с другой стороны ни тактики, ни строя. Просто смешались в рукопашной бесформенные кучи тел. Никакого порядка, все кидаются в схватку разом. Если кто-то в нормальной жизни и знал, что такое дисциплина, боевые позиции, маневры, то теперь это напрочь забыли.

Гусс, не прекращая драться, беззвучно молился. Слова слетали с губ так же легко, как его молот описывал в воздухе сокрушительные дуги.

«Спаси души тех, кого я погублю. Они когда-то были простыми смертными, драгоценными для Тебя. Пусть они обретут покой в смерти, как стремятся обрести покой все Твои дети. Освободи их от уз, что заставляют приходить в мир живых, ведь это запрещено законами, которые Ты установил и непрестанно охраняешь».

Гусс мощным ударом проломил и голый череп, и грудную клетку очередного тощего мертвеца. Его собратья уже приближались, и он быстро освободил молот, широко махнул им и отбросил наступающих.

«Вдохни в Уверовавших в Тебя огонь силы. Позволь им убивать во имя Твое, прежде чем они найдут свой конец в этом мире. Помни о тех, кто пожертвовал собой во имя бессмертной славы человечества. Помни о них, как Ты помнишь о тех, о ком все забыли».

Нежить и не думала сдаваться. Утренний свет уже коснулся опустошенных полей, а они продолжали наступать на город, убивать, повергать на землю безрассудных Уверовавших. Фанатики же, по-прежнему нимало не страшась, бросались в ответные яростные атаки.

«Помни о них».

Гусс во главе последней атаки пробивался по кривой прибрежной полосе к холму, возвышавшемуся над городом и когда-то покрытому лесом — теперь остались только сгоревшие и переломанные пеньки. Сапоги утопали в рыхлой земле, пот заливал голову и шею и при каждом движении молота разлетался блестящими брызгами.

Только когда он достиг вершины холма, а сопротивление нежити наконец стало захлебываться, он позволил себе перевести дух. Уверовавшие обогнули его и устремились дальше, хотя многие получили раны, свалившие бы замертво любых других людей. Но воинство Гусса даже продолжало весело и яростно петь, как и в минуту, когда они покинули городские ворота.

Священник с высоты осмотрел поле битвы и увидел, что враги на город больше не наступают. Землю усеивали тела тех, кто еще недавно жил, вперемешку с ходячими мертвецами, наконец погибшими окончательно. Огни на стенах еще догорали, в сереющее рассветное небо летели клубы грязного дыма. Сами стены перепачкались сажей и прогорклым маслом, но устояли.

Большая часть защитников Эйзенаха спустилась на землю. Подразделения солдат только начали медленно и с опаской пробираться сквозь кучи расчлененных трупов и искореженного оружия. Самую страшную работу Уверовавшие сделали за них, но солдаты все еще боялись, что мертвецы оживут снова.

Гусс наблюдал за эйзенахскими вояками, заодно переводя дух. Молот снова потяжелел — значит, бой окончен. Он внимательно смотрел на вышедших из-за стен, но увидел ее не сразу.

По левому краю неуклюже, спотыкаясь о каждую кучу, тащилась группа алебардщиков. Кажется, они ругались друг с другом. Один алебардщик, на голову ниже остальных, имел копну волос знакомого светлого оттенка, наспех и неровно остриженную. Да, это ее знакомая коренастая фигура. Это она, славная дочь Империи. Что-то жарко говорит остальным, а они явно сердятся. Может, бранит их за то, что они слишком медленно идут, а может, за то, что слишком быстро, а может, еще за что-то.

Гусс смотрел не отрываясь — вот она обо что-то споткнулась, вот перескочила через чьи-то втоптанные в землю то ли кости, то ли ноги. Он не сомневался, что слышит, как ее проклятья разносятся по полю.

«Ты жива».

Уголки его тонких губ приподнялись, все лицо приготовилось озариться улыбкой, как восходящим солнцем, и вызвать эту улыбку могла только она.

«Почему ты сделалась для меня дороже всех? Что за сила внутри тебя дает мне надежду? Ты та же, что была раньше? Имею ли я право вообще об этом думать?»

Сзади что-то двинулось. Гусс резко развернулся, машинально поднял молот и вернул на лицо напряженное суровое выражение.

Перед ним стоял тощий и дурно пахнущий человек. Кожу его, серую, как рассветное небо, покрывали мокнущие язвы. Зубы почти все сгнили, с костлявого тела свисали лохмотья, промокшие от крови. Выжженный на лбу знак кометы превратил его в сплошную воспаленную рану.

Человек улыбался во весь рот, словно он — малое дитя и сегодня день его рождения. Первые мгновения Гусс не мог сообразить, кто это, затем его осенило.

Тот несчастный!

— Отец! — возопил Шлехт. Боевое исступление еще не отпустило его. В руке он держал чью-то отрубленную голову: лицо закрывали сухие длинные пряди, болотного цвета огоньки, недавно светившиеся в пустых глазницах, угасли. — Всех убил! — продолжил выкрикивать Шлехт. — Огонь! Комета! О святой Зигмар!

Смысла поток восклицаний не содержал. Пока несчастный бессвязно выражал радость, к нему пожелали присоединиться и другие. Они ринулись к Гуссу, растопырив перемазанные кровью руки.

«Мои фанатики. Мои создания».

— Отец наш! Мститель! Защитник!

Они едва понимали, что говорят. Слепая ярость битвы, героизм и самопожертвование стоили им части разума и связности речи. В душах остались только гнев и вера. До того как Гусс стал их вождем, они, конечно же, и этого не имели. Священник смотрел на фанатиков с симпатией, довольный тем, как они исполнили свой долг, но его слегка смутила их эйфория. Придет время, и возбуждение уступит место усталости, их сморит сон. После пробуждения самая разрушительная часть безумия покинет их.

Но они уже никогда не станут прежними. На всю оставшуюся жизнь они — живое оружие, исполнители воли Молотодержца, они пошли бы за Гуссом на край земли, если бы он им позволил, и непрерывно пели бы ему славу, пока смерть не заберет их.

Такой уж дар он преподнес своим приверженцам — все беды, донимавшие их как обычных людей, отпали и сменились блаженным забытьем. У них не болели раны, их не мучили старые недуги. Фанатики оказались в ярком мире непоколебимой уверенности в себе, и она давала способность совершать такое, о чем они в прежней жизни даже не задумывались.

Гусс протянул руки над их головами.

— Дети мои, вы победили! — провозгласил он и левой рукой осенил их знаком кометы. — Запомните этот день. Запомните, что в вас всегда дремали силы для победы над нечестивыми. Они жили внутри, эти силы, и ждали, когда их разбудят.

Он обвел свое войско тяжелым взглядом. Толпа прибывала и преданно таращилась на него сотнями воспаленных глаз.

— Силы в вас были всегда, — повторил Гусс устало, но так же убедительно и вдохновленно, как перед битвой. — Все, что вам требовалось, — освободиться, чтобы уверовать. Все, в чем вы нуждались, — чтобы вам показали способ выпустить наружу эту свободу. С верой в Зигмара — все возможно.

Он говорил тише, а глаза его, казалось, смотрят в никуда, словно видят нечто давным-давно ушедшее.

— Все, в чем вы нуждались, — молвил он снова, — все, что требовалось каждому из нас, — только вера.

— Что есть вера?

— Ты знаешь, что есть вера, — ответил Тайсс.

— Я знаю то, что я прочитал в книгах. Я знаю, что чувствую. Но правильно ли я чувствую? Откуда человеку ведать, чиста ли его душа?

Тайсс лежал в постели и смотрел на ученика. В последние недели настоятель чувствовал себя хуже. Приступы боли, мучившие его часами, теперь захватили все тело. Замучил привкус крови во рту, руки дрожали.

Самое неприятное, что Гусс постоянно находился рядом и ужасно ему надоел. Послушник совершенно не интересовался тем, чем интересуются все молодые люди. Его не увлекали ни женщины, ни выпивка, ни вкусная еда. Это, конечно, вызывало уважение, но все равно раздражало. Он только и делал, что пытливо и пристально глядел карими глазами, так что Тайсс уже терпел его присутствие через силу.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — поинтересовался священник, натягивая подбитое мехом покрывало до самой шеи. Он мерз. — Ты все делаешь как надо. Молишься, постишься, приобретаешь правильные навыки. Этого вполне достаточно, мальчик мой.

Похоже, Гусса это не убедило. Лицо, красное в отсветах очага, хранило то же упрямое выражение. Он наморщил лоб.

— Иногда я испытываю сомнения, — проговорил он.

— Ну а как же, — отвечал Тайсс. — Все мы иногда испытываем сомнения.

— Нет. Вы не испытываете.

Тайсс удивленно поднял брови и горько усмехнулся.

— Ты так думаешь?

Он заерзал, придвигаясь ближе к ученику. Тощие бедра ощутили все до единой перекладины деревянной кровати.

— О, я еще как сомневался. Оглянись вокруг. До того как ты пришел сюда, эта обитель грозила превратиться в руины, и я много лет молился о ее спасении. Думаешь, я мечтал окончить свои дни всеми забытый, на заброшенном холме, в компании пьяниц и греховодников, моих послушников? Были времена, когда я думал, что Зигмар покинул меня. Это такой соблазн — хотелось от всего отречься…

Глаза Гусса расширились.

— Удивлен? Не удивляйся. Твоя проблема, мальчик мой, в том, что ты слишком многого от себя требуешь. Читаешь жития святых и сам хочешь быть святым, а ты между тем обычный человек из плоти и крови, вот как я. Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится.

Гусс покачал головой.

— Я не потерплю неудач.

— Еще как потерпишь.

— Нет! — Гусс в отчаянии сжал крепкий кулак. — Могущество Зигмара безгранично. Он дает нам силу. Чем мы чище, тем больше у нас силы. Надо исключить нечистые помыслы и поступки, и мощь тоже станет безграничной.

Тайсс отвел глаза. Что-то в словах и голосе ученика заставило его почувствовать себя неуютно.

— Сила священника — это тайна, Лютор. Никто из нас, даже сам Верховный теогонист, не знает, какими путями нисходит милость Зигмара, так что никогда не обольщайся мыслью, что тебе по силам познать эти тайны.

— Мне по силам их познать. — Гусс вновь смотрел с вызовом. — Я ощущал, как сила пронизывает мое тело. Я чувствовал, как огонь горит внутри глаз, и становилось так жарко и больно, что даже описать невозможно. Бывали дни, когда мне приходилось покидать обитель и уходить далеко, чтобы никто этого не заметил. Я бы мог убить их десять раз подряд, и это еще мало, они заслуживают больше…

Тайсс тихо усмехнулся.

— Я рад, что ты этого не сделал, клянусь моей казной…

Гусс насупился, и учитель сразу пожалел о своих словах. Парень по-прежнему относился к нему с безусловным почтением, как сын к родителю. Человека, который так тебе предан, легко обидеть.

— Они тебе завидуют. — Тайсс снова посерьезнел. — Они видят на твоем примере, каким следует быть священнику, и по этой причине ненавидят тебя. Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает. А ты…

Священник посмотрел на ученика ласково. Хотя иногда набожность этого мальчика становилась несносной, в нем, несомненно, было что-то особенное. Он так быстро возмужал всего за четыре года. Почти мужчина и превзошел остальных учеников духовно и физически.

Иногда Тайсс даже завидовал твердости Гусса. Он не мог в полной мере разделить ее, во всяком случае, в такой непримиримой форме — для этого он испытал слишком много разочарований и потерь. Но само существование этого послушника напоминало ему, для чего он когда-то давно посвятил себя Церкви.

«Я теперь понимаю, зачем я так много учился, мечтал, трудился».

— Ты спрашиваешь, как узнать, что твоя душа чиста, — продолжил Тайсс и откинулся на изголовье, на груду слежавшегося меха. — Позволь же мне ответить так, как не ответит ни одна твоя книга: ты этого никогда не узнаешь. Я тоже не смогу тебе помочь — только ты сам понимаешь, что происходит внутри твоей премудрой головы. Только ты сам можешь знать, произносишь ты благословение перед алтарем от всего сердца или просто повторяешь слова, а сам при этом думаешь о хорошенькой молочнице из соседней деревни.

Тайсс закашлялся. Гусс сидел все так же неподвижно, не улыбался. В его широко раскрытых глазах отражался огонь очага.

— Я раньше думал, что это несправедливо. Считал, что Владыка Зигмар, наверное, мог бы облегчить жизнь Своим смертным последователям. Возможно, думал я, Ему было бы несложно проявить себя в этом мире более отчетливо — как сделали, по их же свидетельству, грязные боги северных варваров.

Настоятель говорил, и на губах его играла задумчивая улыбка.

— Потом я понял, в чем здесь истина. Он не делает этого не потому, что не может, а потому, что тогда Он лишил бы нас того, чего ты так боишься, — возможности сомневаться. Губительные Силы не заботятся о причине, по которой простой смертный станет или не станет им поклоняться, — они станут обманывать, принуждать, ловить в ловушку любого, кого смогут, потому что каждая падшая душа прибавляет им мощи. Вера человечества — другая. Нам не навязывают обманом любовь к Зигмару. Наша вера — не ловушка, человека нельзя принуждать к жизни в святости. Мы должны преодолеть наши сомнения, чтобы увидеть истину, — так же точно, как придется приложить усилия, чтобы взобраться на высокую гору. Убери сомнение, убери эти усилия — и мы станем ничем не лучше буйно помешанных нечестивых, которые несут разный бред и верят в дешевые магические трюки.

Гусс молчал и хмурился.

— Помни об этом, Лютор, — продолжал Тайсс, — когда выйдешь в мир, вооруженный своей страшноватой верой. Другие станут сомневаться больше, чем ты. Они поколеблются там, где ты останешься тверд, и поддадутся страху там, где ты проявишь неодолимую храбрость. Не презирай их за это. Они созданы, чтобы жить так, а ты — чтобы стать во главе их.

— Слабость следует преодолевать, — упорно повторил ученик. — Она открывает двери скверне.

— Да что ты знаешь о слабости, парень? Ты когда-нибудь сталкивался с препятствием настолько громадным, что кажется, будто оно тебя раздавит? В этом мире воют ветры, ночи холодны, а люди — мужчины и женщины — регулярно оказываются лицом к лицу с врагами, которым они не в силах противостоять. Они знают, что такое страх, гораздо лучше, чем ты.

Тайсс откашлялся и сплюнул на пол.

— Когда-нибудь и ты встретишься со своим страхом. Или он встретится с тобой. Тогда ты получишь ответы на свои вопросы. Никто не может уверовать, пока не познал страха. До этого момента от твоей твердости не больше пользы, чем от уверенности в том, что солнце завтра взойдет.

Гусс отвел глаза и уставился в огонь. Он долго не говорил ни слова. Тайсс, наоборот, смотрел на него и гадал, не слишком ли резко высказался. Решил, что нет. Мир — скверное местечко, и чем раньше ученик узнает, как он устроен, тем лучше.

— Когда вы собираетесь снова идти за пределы обители? — наконец спросил послушник, все так же глядя в огонь. Священник вздохнул и плотнее укутался в грязноватые меха. Он дрожал. Ему казалось, что холод пронизывает его до костей, и сама мысль о том, чтобы выйти наружу и шагать куда-то через пустошь, ужаснула его.

— Не знаю. Скоро. А почему ты спрашиваешь?

Гусс повернулся к нему. Выражение лица его оставалось таким же упрямым.

— Я пойду с вами, — заявил он. — Вы прочли мне целое наставление про людей Империи и про то, что мой долг — указать им истинный путь. Пора начинать.

Тайсс ехал верхом на муле, почти таком же старом, как он сам. Скотинка не торопясь ступала по тропе, и седок раскачивался в такт ее шагам. Время от времени он задремывал и клевал носом, пока мул не споткнется или ветер не распахнет его плащ.

Зима опять выдалась суровая, и весна не торопилась в их края. Промерзшая черная земля подернулась инеем, словно паутиной. Высокие травы, укрывавшие вересковую пустошь круглый год, колыхались и шелестели, ни на мгновение не успокаиваясь.

Гусс шел впереди. Его раздражало, что они так плетутся. Будь его воля и будь он один — пошел бы гораздо быстрее. Тайсс кутался в несколько слоев одежды, а Лютора покрывали только грубая серая роба послушника и дорожная накидка. Когда наступала ночь и учитель погружался в чуткий, беспокойный сон, Гусс заворачивался в плащ и лежал не шевелясь, глядя в звездное небо. Изредка смотрел на спящего учителя. Тот даже во сне не обретал покоя, гримасничал, тихонько бормотал. Разобрать слова у Гусса не получалось, да и в любом случае ему не нравилось подслушивать.

Наступал рассвет, и они двигались дальше. У них был второй мул, нагруженный седельными сумками с припасами — вяленым мясом и фляжками с некрепким пивом. Лютор вел его на поводу и лишний раз не оборачивался, когда животное останавливалось или спотыкалось, — просто резко тянул поводья.

Помимо провизии, мул вез еще старинный боевой молот из комнаты Тайсса. Весь первый день путешествия молот оставался запакован в промасленную кожу, и учитель и ученик делали вид, что это не стоящая внимания мелочь. Когда они собирались, оружие приладил на спину уже навьюченного мула не кто иной, как Гирш, и вид он имел недовольный — видно, вспомнил, как ему однажды досталось. Только ранним утром второго дня, когда Тайсс отдохнул и чувствовал себя сносно, он попросил Гусса развернуть молот.

— Ты уже успел применить его по назначению, — сказал он, проницательно улыбаясь. Гусс кивнул.

— Один раз, — сознался он.

— И, наверное, неправильно его держал.

— Это уж точно.

— Тебе нужно научиться им пользоваться, — промолвил Тайсс. — Это оружие священника-воина. Я уже вряд ли смогу поднять его, так что считай, что это теперь твоя вещь.

Гусс не стал благодарить. Он только поднял молот, внимательно осмотрел видавшее виды древко и тупое железное навершие. Сейчас оружие казалось тяжелее, чем во время стычки с Гиршем и Касселем. После этого разговора он стал регулярно, часами упражняться — махать молотом прямо на ходу. Тайсс непрерывно цеплялся к нему, делал замечания и недовольно цокал языком, пока у Лютора не начинало получаться правильно.

— Не маши им, как мечом, — ворчал священник, взгромождаясь на мула и критически глядя на усилия Гусса. — У тебя не получится быстро вернуть его в исходное положение, он тяжелый, и ты потеряешь равновесие. Ты должен предугадать, где окажется твой враг, и только потом замахиваться. Предугадывай, предугадывай!

Одно упражнение приходилось повторять особенно часто, снова и снова.

— Все твое тело должно двигаться. Каждая его часть. Нет, ты держишь боевой молот как вилы с сеном. Стань с ним одним целым! Теперь поворачивайся, используя его вес. Отклонись! Ты весь должен стать движением. Весь! Двигаясь неправильно, сломаешь себе запястья.

В конце каждого дневного перехода руки и грудь у Гусса сводило тянущей болью. Он привычно заворачивался в плащ, лежал, глядя на звезды, слушал, как беспокойно бормочет во сне учитель, и ощущал, как медленно восстанавливаются силы. Однако с каждым днем руки болели все меньше, а бицепсы становились крепче. Через какое-то время он понял, что без оружия в руках ему уже как-то неуютно.

Четыре дня они шли, преодолевая встречный ветер, и наконец спустились с холмистых пустошей в протяженную долину реки Анниг. Сухая трава сменилась куцыми кустами можжевельника и узловатыми деревцами с бледной корой. Впереди на фоне светлого неба вились тонкие струйки дыма.

Тайсс мрачно глядел на них.

— Ну вот и первое поселение, — сообщил он. Гусс посмотрел из-под ладони туда же, куда и учитель.

— Как оно называется?

— Оно называется Хнель и представляет собой такую же жалкую навозную кучу, как и любое поселение в этих краях.

Тайсс исподтишка посмотрел на послушника.

— Когда ты пришел в храм тогда, давно, — начал он, — ты наверняка проходил через эти места. Может, даже здесь... Ты ничего не…

— Запомнил?

Гусс внимательно обвел взглядом унылый пейзаж.

— Нет, — отрезал он наконец. — Я не помню этих мест.

— Совсем не помнишь?

Лютор оставался невозмутим.

— Совсем.

— Ну что ж, — молвил Тайсс, хрипло вздохнул и закутался плотнее в старенький плащ. — Может, в какой-то момент вспомнишь. Нужно идти своей дорогой, причем довольно долго, и тогда поймешь, откуда ты пришел.

Гусс не ответил ни слова.

Хнель вполне оправдал брезгливый прогноз Тайсса. У двух концов низкого каменного моста через реку теснились неопрятные, покосившиеся домишки. Деревянный частокол почти завалился. Топили здесь торфом, и из очагов валил коричневый дым. Проходы между домами покрывала темная грязь. В центре, на неправильной формы площадке, возвышался вкопанный, грубо обтесанный шест. Когда-то давно на нем, наверное, развевался имперский штандарт; теперь голый шест торчал в небо, словно исполинское ребро.

Ветер гулял по широким склонам долины и нес с собой холод, но при этом не мог выдуть отсюда застоялый запах навоза, помоев и прогорклого пота. Среди отбросов копошились домашние животные, отощавшие и больные с виду. Не лучше выглядели и люди. Они настороженно, исподлобья смотрели на нежданных гостей. Мужчины все как один оказались небритыми и пьяными; рты в язвах, корявые руки — в мозолях. Взгляды женщин ничего не выражали, лица их опухли, волосы засалились, в затрапезные одежды слоями въелась несмываемая грязь.

Гусс старался не встречаться глазами с местными жителями. Глубоко в душе ему хотелось верить, что эти люди — исключение, а остальную Империю населяет сплошь румяный и жизнерадостный крестьянский люд, про который он столько читал в духовных книгах. Но верить в это оказалось затруднительно. Умом он понимал, что по обширным северным пустошам разбросаны тысячи таких вот Хнелей и в каждом в той же мере властвуют бедность, пороки и безысходность.

«Это дети Зигмара, — думал он. — Все равно они — дети Зигмара».

Тайсса не слишком взволновало то, что он увидел. Наверное, он к такому привык. Он въехал на центральную площадку и неловко спешился — почти свалился с мула. Отдышался и одернул одежду на тощей фигуре.

Гусс нагнал его и стал рядом, чувствуя, какой он здесь громоздкий и чужеродный. Жители деревни сползались из лачуг и окружали вновь прибывших. Они смотрели под ноги, молитвенно сложив руки перед грудью.

Тайсс распаковал орудия своего ремесла: оловянный кувшин, длинную потертую церковную накидку, расшитую нитью цвета бронзы, переплетенные в кожу копии «Наставлений в вере» и «Таинств». Скрюченные старые пальцы дрожали, когда он раскладывал все это на покосившемся табурете — обычно на нем, видимо, крестьяне играли в кости.

К нему подошел человек, выглядящий чуть приличнее всех остальных, и поклонился. Его пожелтевшая физиономия поросла редкой бородкой, на щеке пламенела запущенная, плохо заживающая болячка.

— Отец, — приветствовал он Тайсса, не поднимая глаз.

— А, староста, — отозвался священник и протянул ему кувшин.

Мужчина торопливо заковылял за водой. Остальные поселяне плотной толпой подобрались поближе к Тайссу и его ученику. От них пованивало.

— Ты говорил, что хотел увидеть их, — прошептал священник, почти не разжимая губ и не прекращая приготовлений. — Так что привыкай. И перестань таращиться, разинув рот.

«Вот они — дети Зигмара».

Гусс захлопнул рот и выпрямил спину. Он понял, что в правой руке у него рукоять молота, и неожиданно пожалел, что держит его напоказ. Почудилось, что он выглядит полным дураком, нарочито демонстрируя мощь. Даже без всяких молотов он во много раз сильнее любого из этих людей и легко уложил бы кого угодно.

Ему вдруг стало дурно. Миазмы болезней и разложения витали в воздухе. Просто стоять рядом с Тайссом оказалось тяжким испытанием. Священные книги, прочитанные в тиши обители, оказывается, повествовали о недостижимых идеалах.

Староста вернулся от колодца и протянул кувшин Тайссу. Старый священник принял благочестивый вид, выпрямился и приступил к освящению воды, после чего можно было начинать церемонию.

Гусс знал слова освятительной молитвы. Он знал вообще все молитвы, необходимые для разных обрядов, и сумел бы сам их произнести гораздо громче и с выражением.

Но не стал. Да и не смог бы — язык присох к гортани, такое впечатление на него произвело это скопище низменных скорбей и неискоренимого свинства.

«Вот они — дети Зигмара».

Они подходили и подходили один за другим, с трудом переставляя больные ноги, и каждый с нетерпением ждал, чтобы на его лоб побрызгали святой водой и прошептали над головой священные слова. Даже самого неотесанного и устрашающего вида мужики смиренно приближались, опустив глаза, бормотали то, что полагается, — иногда нуждаясь в подсказках, — и напоследок с горем пополам осеняли себя знаком кометы.

Тайсс допускал к обряду всех без исключения, терпеливо зачитывал тексты из книги Таинств, стоически выслушивал жалобы, произносил подходящие благословения и наговоры от разных хворей, убеждал колеблющихся оставаться на путях веры. Они кивали, благодарили и пятились прочь, довольные, что их изрытые оспой лбы освежили святой водой, а над их вшивыми головами произнесли важные, хоть и непонятные слова.

Подносили под благословение и малых детей, завернутых в неопрятные тряпки. Некоторые младенцы не просыпались на руках у матерей, они были явно в лихорадке — красные и в пятнах. Другие, когда им в лицо брызгали водой, разражались плачем и в испуге сжимали кулачки.

Когда череда живых, желающих принять благословение, кончилась, пришло время переходить к мертвым. Жители поселения, умершие с того времени, как Тайсс был здесь последний раз, лежали в неглубоких могилах сразу за окраиной. Священник кропотливо прочитал над каждым захоронением заупокойную молитву, препоручая покинувшую этот свет душу заботам Морра, и произнес охранительные заклинания против колдовства и скверны.

Когда все переделали, уже начало темнеть, а старик явно выбился из сил. Он встретился глазами с Гуссом и вяло улыбнулся.

— Ну вот и все, — сообщил он. — На Хнель снизошла благодать, и можно остаться здесь на отдых.

Послушник посмотрел на него без тени улыбки.

— Для вас это будет нелишним, — согласился он. — Ночь обещает быть прохладной.

— Староста любезно оказывает нам гостеприимство. Приготовься — он накормит нас, как самого императора.

Прямо с кладбища они отправились в домик старосты на другой окраине поселения — низенькое глинобитное строение. Гуссу пришлось пригнуться, когда он проходил в дверь.

Внутри, казалось, не продохнуть от чада, сразу заслезились глаза. В центре дымил очаг, над медленным огнем на вертеле поворачивали тушку, более всего похожую на освежеванного кота. За завесой дыма виднелось человек шесть крестьян, сидящих на корточках у стены. У противоположной стены замер, скрестив ноги, сам староста. За его спиной виднелся тяжелый коричневый занавес, перегораживающий помещение.

Тайсс поклонился и уселся у огня. Староста передал ему деревянную миску с похлебкой.

Лютор занял место рядом с учителем. Староста поглядел на него с сомнением, но все же протянул еще одну миску. Гусс взял посудину с дымящейся сизой бурдой и постарался убедить себя, что не так уж сильно она попахивает блевотиной и тухлой рыбой.

— Нынче с вами воспитанник, — обратился староста к Тайссу и с шумом втянул полный рот варева.

— Да, — подтвердил священник, из вежливости едва прикасаясь губами к вонючей миске. — Я уже старый, надо готовить преемника.

Староста задумчиво чавкал, по его клочковатой бороде стекала мутная жижа.

— Да какой же вы старый! — запротестовал он. Тайсс снисходительно улыбнулся.

— Старый, старый. Еще несколько раз вот так выберусь, а там уж…

Он замолчал с загадочным видом, собираясь с силами для следующего глотка.

Из-за занавеса раздался непонятный звук — то ли сдавленное рыдание, то ли стон. Гусс с облегчением поставил миску и повернулся в ту сторону.

— Что там у вас? — резко спросил он. Что-то в этом звуке было такое, от чего он весь покрылся мурашками и ощутил, будто помещение стало еще теснее и душнее.

Староста побледнел.

— Ничего-ничего, — торопливо ответил он. — Вы устали, вот вам и показалось... Вы кушайте!

Звук повторился отчетливее. Сердце Гусса забилось часто-часто. Он вскочил, неловко задел миску и расплескал всю похлебку.

— Парень, сядь-ка, — распорядился Тайсс.

Староста подхватился с места, неожиданно проворно стал между Гуссом и занавесом.

— Не ходи туда, — попросил он и обреченно уставился на послушника расширившимися глазами.

Лютор оттолкнул хозяина и рванул занавес. Тот треснул пополам.

Открылось пространство такого же размера, как то, где они все сидели. Пол был усыпан заплесневевшей, гнилой соломой. В дальнем углу кучей валялись грязные простыни. Воняло еще хуже, чем от здешних кушаний, — это был острый, тошнотворный запах смертельной болезни. На Гусса потрясенно уставились две заплаканные женщины. Между ними лежала девушка не старше семнадцати. Она обливалась потом, корчилась на соломенной подстилке, светлые спутанные волосы вымокли. Лицо в красных пятнах румянца будто светилось в полутьме, как уголек под пеплом.

Тайсс поднялся и подошел, хромая.

— Черная горячка? — спросил он женщин. Те закивали и испуганно отодвинулись.

Гусс шагнул к больной. И застыл, очарованный. Хоть и в смертельной лихорадке, но это было самое красивое лицо на свете. Прекраснее он в жизни не видел. Лицо измученного ангела.

Внутри его глаз вспыхнул огонь боли — признак того, что Зигмар благоволит ему. В пальцах забегали мурашки, и он крепко сжал кулаки.

— Она выживет? — спросил Гусс, не в силах оторваться от ангельского личика. Тайсс положил руку на его плечо, успокаивая.

— Это черная горячка, парень, и конец близок. Если бы оставалась хоть малейшая надежда, они бы привели ее ко мне.

Подошел и староста. Он смотрел на девушку застывшим взглядом, полным горечи.

У Гусса глаза горели от боли. Что-то нарастало внутри, закручивалось воронкой, набухало грозовой тучей.

— Она ведь еще не умерла, — сказал он и стряхнул с себя руку Тайсса. Стал перед ангелом на колени.

— Не прикасайся к ней, — хотел предупредить священник. — Горяч…

— Это ты не прикасайся ко мне! — взревел Гусс и яростно глянул на учителя. В нем внезапно всколыхнулся грозный гнев, жар и боль от глаз разбежались по всему телу — словно лихорадка, терзавшая ангела, перекинулась на него и затмила разум.

Тайсс, пораженный тем, как заговорил его послушник, в страхе отшатнулся. Гусс, не обращая более на него внимания, повернулся к ангелу.

Голова девушки металась из стороны в сторону, она стонала. Глаза были зажмурены, губы приоткрыты, испарина блестела, как россыпь крошечных жемчужин. Светлые подстриженные волосы прядями прилипли к мокрому лбу, в ямке между ключицами скопилось маленькое озерцо пота.

Лютору казалось, что он смотрит не на девушку, а на сияющий золотом святой образ, который по случайности бросили в этой юдоли скорби, да еще и втоптали в грязь.

Неистовый огонь, как живой, бушевал внутри Гусса. Он положил ладонь на лоб девушки, и руке стало горячо и больно, словно она потрогала пламя. Откуда-то издалека донесся голос Тайсса:

— Не смей! Нельзя!

Гусс крепко прижал руку к пылающему лбу страдалицы. Показалось, что от прикосновения кожа сейчас лопнет.

Он ощутил, как кровь течет по ее жилам. Почувствовал болезнь — она кипела и бурлила, словно вода на огне.

Затем, словно во сне, перед ним понеслась череда видений. Вот она еще здорова — у нее упругая и гладкая юная кожа, сияющие глаза, волосы треплет теплый ветерок. Вот она оглядывается через плечо и смеется чистым, ясным смехом, словно поймала ускользающее счастье. Ее сердце бьется сильно и ровно, она здорова, как молодой дубок.

И вдруг глубоко-глубоко, куда не дано заглянуть никому из смертных, он увидел ее душу. Дрожащий огонек в гибнущем храме тела. Пламя свечи на сквозняке, над разломом, разделяющим жизнь и смерть.

«Вернись».

Он сам не понял, как ему удалось с ней заговорить. Он ничего не имел, кроме внутреннего пламени, священного огня, и этот огонь помог его душе покинуть тело и прикоснуться к душе девушки.

И она откликнулась! Совсем одна среди тьмы, в бесконечном пространстве небытия, напуганная и потерянная, и все же она его услышала. То, что осталось от ее естества, отозвалось на его зов!

«Вернись, дочь моя».

Она приблизилась. Душа боролась с притяжением тьмы, сопротивлялась ужасной тяжести, которая тащила ее вниз. Вот она вынырнула…

Гусс снова увидел ее такой, как прежде, — ослепительно красивой, жизнерадостной, веселой.

«Вернись».

Она протянула хрупкую руку. Тонкие пальцы дрожали, ловили, нащупывали опору. Он хотел поймать их, но поймал только пустоту.

Она ускользала. Нахлынул страх. Он зашел слишком далеко, глубоко погрузился в колодец тьмы и сейчас сгинет вместе с ней.

«Не сдавайся! Вспомни, что ты живая! Сопротивляйся!»

Она сделала еще одно отчаянное усилие, но было поздно. Ангельское лицо показалось в последний раз, из глаз брызнули слезы. Она боялась.

Его сердце готово было разорваться от горя.

И вот ангельский образ потускнел. Душа уплыла, потерялась среди теней, развеялась, словно дым. Ее последний отголосок растаял в непроницаемой тьме, ушел далеко, туда, где его уже не достать.

Гусс неподвижно завис над бездной. Он тянул руку вслед исчезнувшей душе и бессмысленно хватал пустое темное пространство.

Огонь внутри него погас. У него не хватило сил. Он вздрогнул, оставшись в одиночестве в холодной пустоте, и почувствовал, что щеки у него мокрые. Это слезы. Он плачет. Раньше он никогда не плакал.

Ангел канул в бездну.

Откуда-то издалека, словно из-под воды, он услышал голос Тайсса. Старик то ли громко звал его, то ли что-то повторял нараспев. Голос звучал испуганно.

Гусс не прислушался. У него в голове звучали только слова, сказанные несколько дней назад.

«Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится».

«Я не потерплю неудач».

«Еще как потерпишь».

«Нет! Могущество Зигмара безгранично».

Холодный мир, где он только что побывал, показал ему, что это неправда. Ничто не безгранично, и есть пределы, за которые не дано выйти.

Лютор поднял к глазам руку — ту самую, которой он не смог поймать умирающую душу. Рука была мощная и крепкая, задубевшая, как старая шкура.

«Зачем Ты дал мне такие руки?»

Ответа не последовало, он услышал лишь эхо холодной бездны. И еще — разрывающий сердце отзвук последних рыданий ангельской души. Слез страха.

Еще один день они потратили, чтобы выйти из долины с ее противоположного, северо-восточного края. Мулы неохотно пробирались по размытым тропинкам, от сильного дождя с ветром шерсть их топорщилась, и они плохо слушались поводьев.

Тайсс так же ехал верхом, покачивался, плотно кутался от холода. Он все еще сердился и ни слова не проронил с тех пор, как они покинули Хнель. Гусс шагал впереди учителя, подставляя лицо дождевым каплям. Молот он без усилий нес на плече.

Остановились они, только когда поднялись на склон и впереди открылась широкая плоская равнина под низко нависшим небом. Угрюмое величие впечатляло.

— Ты же мог погибнуть, — наконец разомкнул уста Тайсс и неловко заерзал в седле. Он говорил так же резко, как и тем вечером, когда все случилось.

— Но ведь не погиб, — отвечал Гусс.

— Если бы ты был один, то так и случилось бы.

— Я был не один.

Гусс даже не повернулся к учителю, мрачно уставился на небо в тучах. С того мгновения, как он ушел из дома старосты, с его лица не сходило убитое выражение. Глаза провалились еще глубже, под ними залегли заметные тени.

— Ты не служитель Морра и не врачеватель, — продолжал Тайсс назидательно. — Ты способен прийти на выручку живущим, но не в силах гоняться за отлетевшими душами.

— Зачем же тогда мы нужны?

— Как зачем? — Священник, кажется, снова рассердился. — Мы даем надежду. Мы показываем, как оставаться сильными. Мы утешаем, когда никто другой не может утешить.

Лицо Гусса чуть разгладилось. Когда он печалился, то казался совсем юным и ранимым.

— Я ведь почти спас ее. — Его голос дрогнул. Тайсс посмотрел на послушника ласково.

— Это не твой дар, юноша. Ты рожден, чтобы сражаться.

Гусс снова с несчастным видом посмотрел в небо. Слезы у него уже кончились, но губы надулись и дрожали.

— Она была ангел.

— Именно так, — ответил Тайсс и тронул мула коленями, чтобы поравняться с учеником. — Такие редко встречаются, но мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати.

Он протянул и положил на плечо Гусса морщинистую руку.

— Она не единственный ангел. У тебя вся жизнь впереди, и ты еще в этом убедишься.

Мила проснулась — уже стоял белый день. Полежала, не двигаясь, слушая собственное дыхание.

Боль пришла чуть погодя. Она заворочалась в койке, и тут же заныли руки. Ноги гудели еще с самого Хельгага, а теперь казалось, что они из свинца.

Девушка подтащила себя повыше на соломенное изголовье. Во рту пересохло, глаза чесались. Как же она крепко спала, что не может сразу сообразить, где находится и как сюда попала.

Ей ничего не снилось, и это оказалось как нельзя лучше. Когда они с Гуссом бродили по окрестностям, было иначе: только она задремлет — сразу приходят яркие и тревожные сны. Часто снилась Маргрит, то живая и настоящая, а то в виде жуткого умертвия. Снился Ганс, такой родной, такой косолапый и нескладный. Она не раз плакала по нему и по хорошей жизни, о которой мечталось, пока свалившаяся напасть не положила конец всем надеждам.

Она даже отца Рейлаха видела во сне, и не в обличье ходячего трупа, а таким, как при жизни, — костлявым старикашкой. Пока не появился Лютор Гусс, из священников Мила знала только Рейлаха и думала, что других и не бывает. Когда старик, до боли непохожий на Гусса, появлялся в ее снах, с ним словно возвращалась прежняя жизнь, с дурной суетой, лицемерием и глубоко спрятанным страхом. От таких сновидений девушка пробуждалась с облегчением, несмотря на то что наяву за каждым углом поджидали ходячие покойники и другие опасности.

Мила зажмурилась и потерла глаза. Такое чувство, что кожу стянуло от грязи. Лежанка дурно пахла, и Мила опасалась, что это она ее испачкала, а вовсе не тот, кто спал здесь до нее. С момента прибытия в Эйзенах ни на что не оставалось времени, кроме как ходить в строю и сражаться. Теперь она отчетливо ощутила, что грязная как свинья.

Вот бы чего-нибудь поесть и попить. Хорошо бы умыться, расчесать спутанные волосы, заштопать дыры на платье и выковырять из него вшей.

Какие милые, обыденные желания! Хочется заботиться о себе — значит, дела идут на лад.

Мила перебросила ноги через край койки и поболтала ими над усеянным соломой полом. Домик оказался небольшим и почти пустым. В единственное незастекленное окно светило неяркое солнышко. Стены штукатурили давненько, они пожелтели и облупились. Она ночевала здесь в одиночестве. После сражения с нежитью в Эйзенахе уцелела едва ли половина жителей, и многие домишки стояли брошенные, занимай — не хочу.

Мила поймала себя на том, что пытается угадать, кто жил здесь раньше. Когда вчера завершилась последняя стычка и девушка с ног валилась от усталости, было не до этих мыслей. В жилище не обнаружилось никаких вещей: ни одежды, ни молитвенных предметов, ни кухонной утвари, ни постельного белья. Только у стены стоял грубо сколоченный деревянный остов кровати. Пришлось напихать в него старых тряпок, чтобы стало помягче. После того как она много ночей спала где попало, и тряпки показались не хуже утиной перины и шелков.

Бои с остатками войска нелюдей продолжались до середины вчерашнего дня. Горожане не отступили, как в прошлый раз, перед рассветом, пока темно; все держались до конца.

Еще до того, как упал последний боец, стало ясно, что потери в войске людей огромны. Самый большой урон враг нанес фанатикам, которых вел в бой Лютор Гусс. Из сотен их остались десятки. Выживших, кажется, это нимало не смутило. Все с тем же жутковатым неиссякающим пылом они принялись за долгую и трудную работу: перетаскивали тела убитых в огромные груды, чтобы потом сжечь.

Бойцы ополчения, измученные затяжной дракой с нежитью за городскими стенами, быстро решили, что фанатичные психи гораздо лучше справятся с этим неблагодарным делом. Они пошли назад в город, и Мила с ними. Она до смерти устала, прихрамывала и почти ничего не чувствовала, разве что смутное облегчение от того, что все закончилось. Люди принялись было вяло убирать мусор со стен и улиц, но эти попытки быстро сошли на нет, и горожане расползлись по домам, а кто и по питейным заведениям. Староста Трайхер им совсем не препятствовал — когда Мила видела его в последний раз, он как раз держал путь туда же.

Саму ее переполняла решимость не ложиться отдыхать до возвращения Гусса. Наверное, целый час Мила стояла, прислонившись к стене домика, где собралась устроиться, и ждала, что Гусс вот-вот войдет в ворота. Но он, наверное, остался на поле боя и, как всегда, совершал там долгие обряды над мертвыми и умирающими.

Потом глаза у Милы стали слипаться, и она доковыляла до койки, рухнула в кучу тряпья и уткнулась в него лицом, не обращая внимания на вонь. Она с наслаждением провалилась в сон, как в пропасть.

И вот проснулась и даже не представляет себе, сколько времени прошло. Как же в горле пересохло и как чешутся глаза! Девушка тяжело поднялась, вперевалку дошла до двери и с силой ее распахнула.

На улице гулял прохладный ветерок, моросил дождик, но все равно показалось, что свет слишком яркий. Повсюду валялся мусор. Чуть поодаль возле захудалого домишки, который, она знала, приспособили под распивочную, в сточной канаве развалились двое. На крышах напротив расселись упитанные, солидные вороны.

Мила сделала шаг и чуть не споткнулась о мешок с костями, лежащий прямо у порога. Мешок зашевелился, и у него обнаружилась весьма неопрятная голова.

Это был Шлехт, и выглядел он еще хуже, чем раньше, — если только такое возможно. На лбу зияла уродливая рана с пожелтевшими краями и запекшейся до черноты серединой. Он выпростал из рукавов рубища тощие, как перья для письма, трясущиеся пальцы.

Разглядел Милу и сразу заулыбался, ввалившиеся щеки собрались складками.

— Женщина! — завопил он. — Очнись! Славь Зигмара!

От домика до центра города они пошли вместе. Солнце поднялось уже высоко, но из-за пелены облаков светило тускло. Лениво клубился дым от огромных костров, пахло горелой плотью.

На улицах тут и там лежали люди — кого одолела усталость, а кого опьянение. Да и у тех, кто еще держался на ногах, глаза смотрели в разные стороны. Все двигались медленно и неуверенно, и только немногие с грехом пополам узнавали Милу.

Она и думать забыла, что когда-то боялась больших городов. Люди в Эйзенахе оказались в общем такими же, как знакомые ей с детства жители Хельгага. Ну, одеты понаряднее, ну, ведут себя немного иначе. Но когда появлялись ходячие мертвецы, и те и другие орали от ужаса совершенно одинаково. Сейчас горожане выглядели как собственные неприкаянные тени. Видимо, никак не могли поверить, что долгий кошмар закончился. Гусс подарил им победу, на которую они перестали и надеяться, и потрясение от этого еще не прошло.

— Казалось бы, все должны радоваться, — пробурчала Мила, обходя обширную лужу помоев прямо посреди улицы. — И почему они не радуются?

Шлехт не реагировал. Он шагал рядом с девушкой и вид имел совершенно счастливый, он то бормотал под нос, то осенял себя знаком кометы, то вдруг выкрикивал имя Зигмара. Все это он делал наобум, без всякого смысла, но, кажется, это его искренне радовало. Мила только сейчас заметила, что его одежда перепачкана невероятным количеством крови. Кое-где она проступала так обильно, что казалось, будто Шлехта в нее окунали.

Они вышли на центральную площадь и приблизились к дому старосты. Здание стояло обшарпанное — не то что в день, когда они его впервые увидели. Большая часть убранства пропала. Наверху торчал кое-как обтесанный флагшток. Возле пустого дверного проема подпирали стену несколько мужчин с кружками в руках.

Мила приблизилась, и они попятились от нее. Все в Эйзенахе уже знали, кто она такая и с кем пришла. С ними был Трайхер, он явно ее поджидал. В отличие от остальных, он, очевидно, нашел время побриться и переодеться в чистое. Смертельная бледность сошла с его лица. Он даже вроде выглядел менее обрюзгшим, хотя, скорее всего, просто так казалось при дневном свете.

— Я все думаю — когда ты появишься? — обратился он к девушке.

— А что тут у вас нового? — поинтересовалась Мила, настороженно оглядывая кучку мужчин и отводя в сторону цепкие лапки Шлехта, которыми он немедля ухватился за ее юбки.

— Да вот восстанавливаем, что можем, — ответил Трайхер. — А неплохо, чтобы твой священник оказался под рукой — вдруг потребуется помощь…

При упоминании Гусса Шлехт вдруг визгливо рыкнул. Он, хоть и весь перемазанный кровью, все равно напоминал комнатную собачку, которую спустили с рук и бросили среди волчьей стаи.

— А разве Гусса здесь нет?

— Его здесь в последний раз видели, когда еще не рассвело.

— Ну, он же заслужил небольшой отдых, так ведь? — заступилась за священника Мила. Ей вдруг стало тревожно.

— Отдых? — Трайхер смотрел на нее с холодной улыбкой. — Рискну предположить, что заслужил.

Улыбка сползла с его лица. Он отлепился от стены и приблизился к Миле. Староста был не очень-то высокого роста, но все же взирал на нее свысока.

— Не надо думать, девочка моя, что я вам не благодарен, — сообщил он, хотя благодарности в его голосе не слышалось ни капли. — Только вот раньше я управлял городом нормальных людей. С ними бывало непросто, они и не приближались к совершенству, но по крайней мере понимали, что нужно соблюдать порядок и обеспечивать свою жизнь. Теперь полюбуйся, что мне оставляет твой священник.

Мила повернулась посмотреть, куда указывал староста. На противоположной стороне площади кучкой стояли фанатики. Те, кто остался при памяти, нараспев повторяли какие-то слова. Другие хранили молчание и странно подергивались. Некая женщина обнажилась до пояса и размеренно хлестала себя через плечо грубой плетью. Рядом мужчина развалился прямо в грязи и совал ее пригоршнями в рот, явно не соображая, что делает.

— Они не слышат здравых речей, — печально сказал Трайхер. — И сами едва могут связать два слова. Все, к чему они стремятся, — это убивать, или без конца петь, или бить себя плетью. Он отравил их разум.

Шлехт сердито насупился, слушая старосту, и сжал сухие кулачки. Мила ласково тронула его за плечо.

Фанатики нравились ей ничуть не больше, чем Трайхеру, но она знала, что до появления Гусса они поступали немногим лучше — гнили в трущобах и ни на что не надеялись, а более благополучные горожане не обращали на них никакого внимания.

— Что вам больше не по нраву, староста? — спросила Мила. — Что они теперь не слушают ваших приказов или что они вообще существуют?

Трайхер бросил на нее двусмысленный взгляд.

— Я же уже сказал: дело не в том, что я вам не признателен. Просто хотелось бы знать, что мне теперь с ними делать и кто поможет привести город в порядок. Единственный, кого они слушают, — это твой священник. Если бы ты попросила его перекинуться со мной буквально парой слов, многое бы прояснилось.

При упоминании Гусса Миле снова стало страшно — совсем как тогда, в Хельгаге, когда он бросил ее там одну.

— Он вовсе не мой священник, — сказала она с вызовом, чтобы прогнать страх. — Я понятия не имею, где он сейчас, но он скоро вернется. Он обещал. И да будет вам известно, что он не из тех, кто нарушает обещания.

Гусс вышагивал на восток вдоль длинного оврага, борясь с тупой болью в ногах. Молот он нес на плече. Он только что отмыл его от запекшейся крови. Целый час он отчищал фигурную золотую поверхность от скверны, а потом еще час проводил обряд освящения.

На своем непростом жизненном пути Лютор сменил много боевых молотов, и каждый следующий был мощнее и красивее, чем предыдущий. Нынешний, очень древний, овеивала слава давно почивших адептов веры, не то что первое его оружие, полученное в юности в наследство от Тайсса. Ему казалось кощунством, если на поверхности засыхала кровь, и, прежде чем приниматься за новые подвиги, он с великим тщанием приводил молот в порядок.

И вот теперь он шагал, час за часом, назад к Драквальду. Эйзенах, Хельгаг и другие здешние поселения вытянулись в линию вдоль пустошей, разделяющих горы и лес. За долгие месяцы войны с проклятой напастью — ходячими мертвецами — Гусс ни разу не отважился зайти в чащу, под кроны деревьев. Да и ни один человек, у кого есть голова на плечах, не осмеливался туда ходить.

Но больше нельзя обходить ненавистный лес десятой дорогой. Оживших покойников становилось все больше и больше, и выходили они именно отсюда — из леса.

Гусс ступал тяжело, с трудом тащил свое громоздкое тело вдоль извилистого оврага. Лоб блестел от пота, хотя с севера дул прохладный ветер. Под плащом тускло отсвечивали доспехи — с годами они стали для священника второй кожей.

Он шагал в молчании, без всяких молитв, сжав тонкие губы. Время от времени останавливался, ненадолго опускал молот и отдыхал, согнувшись и упираясь руками в колени. Даже с кончика носа срывались капли пота.

Он задерживался ровно настолько, чтобы пришло в привычный ритм дыхание. Иногда съедал немного вяленого мяса из выдолбленной тыквы, висящей на поясе. Если он оставался на месте слишком долго, то мускулы постепенно сводило, будто они разучились жить без напряжения. Вес латных пластин давил на плечи, как воловье ярмо.

В такие моменты он видел перед собой только ее одну.

«Надо было ей все объяснить. Сама она не поймет».

Он распрямлялся, тяжело топал подкованными железом сапогами вверх по склону.

«Она рассердится».

Он не поднимал глаз, смотрел не отрываясь на булыжники и щебенку под ногами, словно среди них притаилась скверна и он должен ее обнаружить.

«Это моя слабость. Она как-то влияет на меня, а я не сопротивляюсь».

Он сжал рукоять верного молота, словно от этого могло стать легче.

«Надо было ей все объяснить».

Гусс взобрался на вершину склона, и открылся простор. Даже дух захватило — он так и замер с молотом наперевес. Серый купол неба над головой, завывает ветер, холодит блестящее от пота лицо. Плащ полощется за плечами, как парус. Неоглядная даль раскинулась до горизонта.

Возвышение, где он стоял, почти лишилось растительности — неутихающий ветер выдул отсюда все, кроме редких кустиков травы. Кто-то поставил здесь низкий каменный столб, давно заросший мхом и лишайником. Некогда все его четыре грани украшали изображения чьих-то голов, но время их почти стерло.

С трех сторон к возвышению подступал бесконечный лес, похожий на огромное скопление мрачных облаков, как будто на горизонте собиралась буря. Сосны с темной глянцевой хвоей, раскидистые дубы и ясени стояли плотно, почти не пропуская солнечный свет; землю под ними окутывал покров тени.

Гусс мог отсюда видеть местность на много миль. Лес напоминал гигантское, небрежно брошенное покрывало в морщинах и складках. Его пронизывали глубокие темные расселины, будто старые, кое-как зарубцевавшиеся шрамы. Тут и там над кронами возвышались зазубренные скалы серого гранита, казавшиеся просто оспинками на обширном лице лесного полога.

Гусс глубоко вдохнул, пробуя воздух на вкус и запах. Даже здесь, на возвышенности, к свежему дуновению ветра примешивались нотки сырости и перегноя, а за ними долетали сладковатые миазмы тления, острый мускусный звериный дух и наконец — металлический привкус крови, много лет пропитывавшей землю.

Эти запахи он знал, как и любой смельчак, хоть раз заходивший в глубину леса, под густые кроны.

Он поднял молот обеими руками. Золотое навершие холодно блеснуло.

«Как Ты всегда направлял меня...»

Гусс не торопясь осматривал ландшафт. Сердце уже успокоилось после утомительного подъема и вернулось к привычному ритму.

«...Направь меня и ныне. Покажи мне сердце тьмы».

Он шевелил губами почти беззвучно. Рукоять молота сделалась теплой, будто внутри нее тлели угольки, а теперь разгорелись сильнее.

«Покажи мне, откуда они берутся. Покажи, где рождается скверна».

Он принялся раскачиваться туда-сюда и все так же пристально оглядывал лес. С каждым движением он видел все больше и больше. Роща древних ясеней, что стоит там с начала времен, посеревшая от времени, скрытая от всех и забытая. Меж деревьев высится разрушенная башня, белая, как слоновая кость, сплошь покрытая странными кольцеобразными рунами. Стая птиц с красными крыльями летит над лесом к северу; у птиц светящиеся глаза, вытянутые тела и крючковатые когти.

«Покажи мне».

Рукоять молота нагрелась сильнее. Золото на навершии потемнело. Гусс закрыл глаза и продолжал двигаться, всей душой желая найти то, что ищет. Из чащи раздавался тяжелый топот, острые копыта взбили землю вдоль глухих троп, ведущих к местам сборищ. Стадные камни покоились на таинственных полянах, вокруг них лежали черепа убитых, и все это опоганили во время многочисленных пьяных оргий. Сквозь тысячелетнюю седую кору с трудом пробивались новые побеги. Все шевелилось, волновалось, бурлило.

«Покажи мне».

Картина в его голове пришла в движение и стала цельной. Стадные камни в глубоких расщелинах. Огромные чудовища с головами быков и лошадей лезут напролом сквозь колючие кусты. Хриплое дыхание из раздувающихся ноздрей, брызги слюны. Покойники в могилах корчатся в конвульсиях и роют землю изнутри. Из стволов деревьев высунулись лесные духи — их силуэты отсвечивают зеленым, они злобно хихикают. Весь Драквальд собирается вместе, сплоченный некоей силой, живущей в самом его сердце. Он соберется и хлынет смертоносным потоком на земли людей.

«Покажи мне, где оно берет начало».

Лес словно раскрылся перед ним. Сначала смутно, затем он увидел совершенно четко, как если бы смотрел не мысленным взором, а открытыми глазами. Ручейками непроницаемой тьмы текут порождения скверны, соединяются, смешиваются, сливаются вместе, как струи расплавленного металла. Среди них есть и люди, на них вместо одежды звериные шкуры, они возносят хвалу темным силам, умеющим поднимать мертвых из могил.

Они пришли с запада, из трущоб Города Ульрика, из поселений на реке, с постоялых дворов, битком набитых всяким сбродом. Среди них и простолюдины с тупыми лицами и безумными глазами, и знатные люди, превосходно одетые и вооруженные.

Все они идут на восток. Кончены пьяные и кровавые оргии, и теперь они устремились напролом сквозь чащобу, и рычащие звери крадутся бок о бок с ними. Живые и восставшие из могил, зверолюды и духи, оборотни и ведьмы — всех словно влечет зов.

Гусс зажмурился сильнее, рукоять молота стала совсем горячей. Мгновение он видел все необычайно отчетливо.

А потом она заслонила все. Такая же, как в последний раз, на поле боя, в компании алебардщиков, — сердитая, раскрасневшаяся.

Видения леса дрогнули и расплылись.

«Не сейчас!»

Теперь она виделась ему как во время того их разговора — мрачнее тучи, руки уперты в пухлые бока, вид ужасно возмущенный.

«Знай, что я пойду за тобой, даже если придется сдохнуть по дороге, зато когда я тебя догоню...»

Гусс вздрогнул и распахнул глаза. С настоящего, не из видения, неба снова хлынул бледный свет, фантомы исчезли, зато резко вернулись все чувства.

Ноги подкосились, и он упал на колени. Голова кружилась, словно после обморока. Ветер охладил было его лицо, но теперь он снова облился потом. В висках застучало, дыхание сбилось, он выронил молот, повалился на землю и перекатился на бок.

Долго лежал, не вставая. А когда наконец поднялся, почувствовал себя совершенно выжатым. Наклонился за молотом, пошатнулся и чуть снова не упал. Обвел глазами равнодушный пейзаж. Жесткая решимость на лице сменилась неуверенностью.

Оглянулся через плечо на дорогу, по которой пришел из Эйзенаха, снова поглядел на Драквальд.

«Знай, что я пойду за тобой...»

Он ощущал и без всяких видений, что сам воздух пропитан скверной — казалось, ее можно рукой пощупать.

«Я — тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать им отпор, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя».

Какое-то время Гусс собирался с духом, чтобы тронуться в путь. Стоял, не в силах шагнуть, удивлялся собственной нерешительности, гнал прочь смутившие его видения. Только больше не молился и не обращался мыслью к манускриптам, которые всегда носил в свитках на поясе.

Гуссу мерещилось, что ветер тащит его назад, туда, где она его ждет. Поток воздуха, как живой, тянул его за плащ и обнимал за туловище. Лютор даже чуть качнулся, словно вихрь и вправду вот-вот увлечет его за собой.

Наконец скрепя сердце он сделал первый шаг вниз по склону. А сделав его, уже не останавливался. Молот закинул на плечо.

Каждый шаг давался тяжело, через силу. Гусс сам на себя слегка сердился за то, что делает, — такое случилось с ним впервые. Уголки его плотно сжатого рта недовольно опустились, а глаза полнились тихой грустью, которую за ним замечали с самого детства.

Но он все равно шел. Один, навстречу мириадам темных сил. Именно так он поступал всегда, с тех пор как не стало старого Тайсса.

«Ни отдыха, ни покоя».

Наступили холодные дни. Последние проблески летнего тепла давно погасли, уступив место долгому сезону бурь. Ветер продувал насквозь полуразрушенные стены домов в Эйзенахе.

В городе наладилось некое подобие нормальной жизни, но только подобие. У ворот, конечно, стояли вооруженные караулы, но остальные граждане убрали мечи подальше. Некоторые лавки снова открылись, но у большинства торговцев товаров на продажу не было. Посевы вытоптали, и крестьянам негде стало трудиться, они торчали без дела в городе, пропивали остатки сбережений и бормотали в свои кружки с пивом бесконечные проклятия.

Только фанатики не теряли присутствия духа. Исчезновение Гусса не слишком повлияло на их картину мира, они все так же не переставая что-то повторяли нараспев и изнуряли себя постом. От ран, полученных в боях с нежитью, многие умерли. Тела не хоронили, а сжигали в кострах вдалеке от городских стен. Эти смерти нисколько не снизили кипучего настроя и даже, кажется, подкрепили его.

Между тем еды едва хватало; сельские угодья вокруг Эйзенаха стояли разоренные, и пополнить запасы провианта стало нечем. В городе уже прирезали всю скотину. Когда сгоняли в одно стадо оставшихся свиней, их визг долго стоял у всех в ушах.

Староста Трайхер изо всех сил пытался поправить то, что можно, но его постная мина говорила: он сам не верит, что получится что-нибудь наладить. Зимы на севере Империи суровые, а свалившиеся на Эйзенах беды совсем лишили город сил, сделав угрозу голода опаснее.

В такой обстановке все, конечно, были на взводе. Однажды вечером некая компания набралась храбрости и решила как следует поколотить фанатиков, потому что их нескончаемое пение и самобичевание действовали всем на нервы.

Драка на главной улице состоялась, но длилась недолго. Зачинщики быстро поняли, что те, у кого нет больше надежды, дерутся не на жизнь, а на смерть. Нападавшие отступили. Двое из числа заводил остались лежать посреди улицы. Тела потом куда-то делись, а Трайхер решил закрыть глаза на происшествие. Фанатиков оставили в покое, и они принялись распевать свои гимны с удвоенным рвением.

Вскоре после этого случая Мила покинула город и отправилась по почерневшим полям куда глаза глядят. За ней, как верный сторожевой пес, увязался Шлехт.

С тех пор как стало ясно, что Гусс не вернется, у Милы сменилось много разных настроений. Сначала она впала в ярость, швыряла проклятия в безответные стены своей лачуги и пинала лежанку, которая и без того держалась на честном слове.

Затем успокоилась и сказала себе, что вообще-то священники пользуются дурной репутацией и верить их обещаниям — последнее дело. В том, что одному из них удалось на какое-то время заморочить ей голову, нет ничего удивительного. Он ведь образованный, искушенный в книжной премудрости и красноречии, а она кто? Простая крестьянка, толстомясая и тупоголовая.

Потом ее грозовой тучей накрыла темная пелена тоски. Мила прекрасно понимала, что Гусс не простой священник. Она такого священника, да и просто человека сроду не встречала. За короткое время он показал ей совсем другую жизнь, шире и разнообразней, чем привычное ежедневное выживание. Да, он вечно оставался мрачным и набожен до такой степени, что хотелось в отчаянии наорать на него, но набожность давала ему поистине поразительную силу.

Он ничего не боялся, и все ему приходилось по плечу. Находиться с ним рядом, хотя бы недолго, — все равно что своими глазами увидеть ожившую старинную легенду.

В довершение Мила допускала смелую мысль, что славный герой соизволил поместить ее в категорию людей, чья судьба ему небезразлична. Хотя Гусс часто проповедовал, что священна жизнь каждого человека, ей хотелось верить, что среди множества его забот и обязательств есть теперь главная забота — о том, чтобы она выжила.

Может, так оно и есть, поэтому он не взял ее с собой. Или это все ее глупые выдумки на ровном месте. Так или иначе, она испытывала боль оттого, что его нет рядом. Одиноко, тоскливо, грустно.

Мила шагала без оглядки по изъезженной дороге. Губы она сердито сжала. Шлехт изо всех сил старался поспеть за ней, но вскоре задышал хрипло и натужно и стал еще больше похож на старого сторожевого пса.

— Куда это мы? — жалобно заскулил он.

— Подальше отсюда, — только и сказала Мила. — Мне все равно, только бы унести ноги из этого города.

Она и вправду понятия не имела, куда направляется. Она когда-то заявила, что последует за Гуссом, куда бы он ни пошел, и теперь ясно понимала, что брякнула глупость. Даже знай она, куда его понесло, идти по следам у нее не было сил.

Вскоре ноги разболелись от ходьбы. Посреди чашеобразной низины — это когда-то засеянное поле вытоптали нелюди — одиноко торчал обгоревший остов дерева. Мила доплелась до него и грузно уселась.

Шлехт обрадовался передышке и повалился рядом на спину, хватая ртом воздух. Острая, как у курицы, грудная клетка судорожно вздымалась и опускалась под балахоном.

— А почему ты не остался со своими? — помолчав, спросила Мила.

Она заметила, в каком жутком состоянии кожа Шлехта. Возможно, он и бодр духом, но тело превратилось в совершенную развалину.

Он поднял голову и уставился на девушку, явно не понимая, о чем его спрашивают.

— Ну, с фанатиками, — пояснила она. — С такими, как ты. Почему ты с ними не остался?

— С какими — такими, как я? — Шлехт обескураженно моргал. Мила глянула строго — ее настроение не располагало, чтобы при ней валяли дурака, но, кажется, Рикард искренне не мог взять в толк, что общего между ним и другими фанатиками.

— Я тебя видела в той битве, — сообщила Мила. — Видела, как ты дрался. Наверняка ты раньше так не умел.

Шлехт бросил взгляд искоса, каким смотрят на бродячего фокусника, чьи хитрости всем видны насквозь.

— Никакого «раньше» не существует, сестра моя, — сказал он внятно, словно очень хотел, чтобы его поняли. — Есть только «сейчас». Хвала богам за это.

— А как же твой дом? А Гёринген?

По лицу Шлехта прошла тень, черты на мгновение исказились, как от боли.

И снова все стало как прежде — застывшая улыбка, упрямый взгляд. Словно опустилась непроницаемая и пугающая твердолобая маска.

— Мой дом — вся земля, — сказал он как отрезал. — Вот мой дом. И мой дом на краю гибели.

Терпение Милы иссякло. Следить за мыслями Шлехта — задача не из легких. Если в них и есть логика, ее все равно не уловить. Ему крепко досталось в последнее время; хуже того, теперь он стал одержим борьбой. Если такое и может излечить, то как бы это лекарство его не отравило.

— Ну хорошо, — мирно ответила Мила и отвела взгляд. — Тебе виднее.

Вдруг Шлехт насторожился. Он внезапно перекатился на четвереньки, принялся принюхиваться и уже в точности стал похож на сторожевого пса.

Ошарашенная Мила приподнялась.

— Ты чего?

Рикард и вправду зарычал по-собачьи и поскакал к противоположному склону низины, на бегу переходя в человеческое положение — на двух ногах. Мила двинулась следом, слегка напуганная его внезапной выходкой.

— Эй, ты куда? Вернись!

Шлехт мчался все быстрее. Как только он взбежал по склону на край чашеобразного поля, там показались непонятные фигуры — десятка два или больше, все верхом, закованные в доспехи.

Рикард с разбегу прыгнул на первого в строю всадника, брызгая слюной и царапаясь. Всадник — могучий человек с лицом убийцы — отбросил Шлехта ударом кулака, тот упал и забился в припадке. Неизвестный вытащил молот и замахнулся. Его лысую башку покрывали шрамы, руки спрятались в кожаных перчатках.

— Остановитесь! — закричала Мила и побежала со всех ног. — Пожалуйста, не трогайте его! Он болен!

Другой всадник, тоже ехавший впереди отряда, резко дернул головой. Тот, что с молотом, нехотя натянул поводья и опустил оружие. Мила добежала до края низины и теперь, тяжело дыша, разглядывала человека, который одним жестом спас Рикарда. Его немолодое, угловатое и обветренное лицо испещряли глубокие морщины. Из-под широкополой шляпы торчал внушительный подбородок, а вот выражения глаз было не разглядеть. На длинном кожаном пальто, когда-то дорогом и красивом, живого места не осталось от пятен грязи и копоти. Вид человек имел усталый, словно ему все на свете надоело.

— Твоему другу следует вести себя осмотрительнее, — заметил человек. — Удо не любит упускать возможности.

— Извините его, господа, — проблеяла Мила, грубо хватая Шлехта и оттаскивая от всадников. — Он не в своем уме.

Человек в шляпе чуть склонил голову.

— Что ж, тогда ты искупи его вину, — сказал он. — Мы направляемся в город Эйзенах. Это далеко?

Мила кивнула, держа Шлехта в объятиях, чтобы он не дергался. От удара по голове несчастный совсем одурел — обслюнявил ей все руки.

— Да, далеко. И да будет вам известно, там остались почти одни руины.

Носитель шляпы тонко улыбнулся, словно ничего другого и не ожидал услышать.

— Проводи-ка нас туда, — распорядился он.

— Нам не по пути, — ощетинилась Мила.

В прошлой жизни она наверняка устрашилась бы этого властного тона, но после знакомства с Гуссом строгость прочих мужчин ее больше не впечатляла.

Лысый, который чуть не убил Шлехта, насмешливо фыркнул и сплюнул на землю.

— По пути, — уверенно заявил человек в шляпе. Он говорил тихо, но было очевидно, что он не привык повторять дважды и не потерпит возражений.

Остальные всадники окружили ее и Шлехта, глазея с презрительными усмешками, и девушка не сомневалась, что любому из них ничего не стоит свернуть шею им обоим.

Мила еще мгновение поупрямилась, потом пятерней отбросила волосы со лба и посмотрела на обладателя шляпы самым вызывающим взглядом, на какой была способна.

— Не по пути, — повторила она. — И не будет по пути, если вы не назовете вескую причину, почему я должна делать то, что вы велите.

Носитель шляпы тронул поводья, и его конь пошел прямо на Милу. Она нервно сглотнула, но не тронулась с места. Всадник приблизился, вынул из-под рубашки серебряный медальон и покачал им перед самым носом девушки.

На лицевой стороне увесистого металлического диска красовался выгравированный знак кометы. Шлехт разглядел его и помертвел.

— Это символ моей службы, — мягким голосом сообщил всадник. — Наверное, ты знаешь, что он означает? Вот твой друг, по-моему, знает.

Конечно, Мила отлично знала, что это за эмблема, хотя бы понаслышке. Ни одна живая душа во всей Империи не могла не узнать значок охотника на ведьм. Историями об этих людях пугали детей, да и взрослые тряслись и молили судьбу, чтобы никогда не встретиться с охотниками на ведьм воочию.

Напускная храбрость слетела с Милы в один миг, ладони вспотели.

— Я не знала, — промямлила она, страшась поднять взгляд на обладателя медальона.

— Ничего удивительного, — спокойно сказал охотник на ведьм, заправил подвеску назад под рубашку и взял поводья. — Давай ты перестанешь делать глупости. Иди впереди меня и своего урода захвати с собой. От него отвратительно пахнет, но дух его тверд.

Он машинально повел плечами, и под пальто на поясе обнаружилось оружие пострашнее молота — пистолеты.

— Твердость духа еще понадобится, — сообщил он. — Причем всем.

Чем дальше вниз, в лесную теснину, тем становилось темнее. С ветвей свешивались, словно петли с виселицы, ползучие растения. Тропа утонула в топком болоте из липкой грязи вперемешку с месивом гниющих листьев и ползучими гусеницами. Воздух стал горячим и сладковатым, при том что за пределами леса, в пустошах, уже бушевали и несли холод осенние бури.

День перевалил за середину, тени в лощинах сгустились и из лиственно-зеленых стали темными, как ягоды белладонны. В кронах назойливо, панически щебетали птицы. Корявые стволы деревьев поскрипывали, между корнями сновали мохнатые зверьки, словно наступающие сумерки пугали их.

Гусс по сторонам не смотрел. Он шагал прямо по колючим кустикам и сорнякам, руками раздвигал в стороны ветви берез, которые то и дело норовили хлестнуть его. За ним оставалась неровная полоса примятой травы, словно кильватерный след от корабля. По латным пластинам струился сок растений, похожий на слезы.

Он чувствовал, что лес враждебен. С каждым шагом в воздухе концентрировалась злоба. Он, можно сказать, ощущал ее вкус, словно некие споры ненависти вылетали из-под сапог и оседали на языке.

Едва заметные тропинки вскоре вовсе затерялись; на пути стеной встали спутанные вьющиеся растения, да еще приходилось продираться через колючие заросли. Боевой молот тут оказался бесполезен, так что Гусс привязал его за спиной, а в руки взял охотничий нож с широким лезвием.

Стало трудно понимать, где находишься. Не попадалось никаких приметных объектов, на которые он мог бы ориентироваться, — только плотный занавес из темных узловатых ветвей, с обеих сторон, без конца и края.

Тем не менее он знал, что идет правильно, к самому сердцу леса. Вела ли его благодать богов или, наоборот, воля темных сил — Гусс не сомневался, что выйдет в самое нутро драквальдской скверны.

Как чаще всего и бывало в его жизни, нужно просто верить.

Он отодвинул в сторону спутанную завесу из ползучих растений, что источали вонь сгнивших прямо на ветках плодов — привет от давно ушедшего лета. Лес впереди чуть расступился, и лучи садящегося солнца здесь пробивались сквозь поредевший полог.

Гусс прорубил себе дорогу сквозь остатки зарослей, перелез через заросший лишайником ствол и выбрался на открытое место.

Каждое движение отдавалось сильной болью в мышцах. Он не мог припомнить, когда последний раз спокойно спал всю ночь, не просыпаясь. Он словно всю жизнь без остановки, от поселения к поселению, гонялся за мертвыми тварями. Долгое время он полагал, что набеги нежити в Империи случаются с незапамятных времен и происходят без всякой системы. Теперь становилось очевидно, что это большая ошибка. Единичные победы, как в Эйзенахе, не предотвратят следующих нападений; они станут повторяться снова и снова, пока не явится сила, способная им противостоять.

Обитатели леса обычно враждуют друг с другом, но теперь что-то объединяет их в агрессии против людей, некий разум, какого в Драквальде еще не появлялось. Врагов сплачивает и вдохновляет сильная личность — адепт темной магии, или некромант, или падший волшебник, или колдун из дремучих северных земель.

Наверное, самым правильным решением стало бы позвать людей и организовать сплоченную борьбу, массовый поход против новой угрозы. В Мидденхейме полно и боевых магов, и закаленных войной солдат. Если бы Гусс служил охотником на ведьм или военачальником, он, несомненно, так и поступил бы.

Но он — ни то и ни другое. Еще когда Лютор был просто странствующим священником, у него не получалось иметь дело с политической элитой в городах Империи. Бескомпромиссность отнюдь не привлекала людей на его сторону, а коварные и лукавые ходы высокородных интриганов сбивали его с толку. Кропотливая работа по выстраиванию консенсуса сроду не была его сильной стороной, да еще когда правила слишком мудреные, а законы в соседних провинциях не вполне совпадают.

Так что в деле Гусс привык рассчитывать на себя. Он всегда стремился докопаться до сути проблемы напрямую и полагался на свою незаурядную силу и нерушимую веру. Обычно для решения поставленных задач этих качеств вполне хватало, а ненадежные помощники, не такие сильные, как он сам, только помешали бы.

Применительно к другому человеку это назвали бы гордыней. В случае Лютора Гусса это были просто твердость истинно верующего и отчетливое понимание, в чем он силен, а в чем слаб, приобретенное с долгим и горьким опытом.

Гусс ступил на длинную извилистую тропу, ведущую на дно оврага. Над головой нависли, словно сгорбившиеся ведьмы, громадные деревья — у некоторых стволы были пошире, чем иная крестьянская хибара.

На самом дне оврага тропа стала поровнее. Из подлеска торчали валуны, обросшие странным, бледно светящимся лишайником. Небо было видно только клочками между сводчатых крон.

Гусс остановился, прислушался и услышал только собственное дыхание.

Он оглянулся — масса деревьев заслоняла тропку и напоминала любопытную толпу, собравшуюся поглазеть на казнь. Прогалина, которую он протоптал на своем пути сквозь подлесок, уже виднелась плохо, словно неестественно быстро зарастала.

Гусс пошел, ступая как можно осмотрительнее. Слышались только его шаги по камням и размеренный стук сердца: тук, тук. Гнилостный запах усилился, он царапал горло, мешал дышать.

Еще через несколько шагов деревья расступились, открылась неширокая поляна. На ней тоже торчали валуны, высокие — в человеческий рост. Их вершины словно кто-то специально заострил, и они напоминали надгробья у дикарей Аравии. Лишайник на них светился ярче, желтыми огоньками, словно кошачьи глаза в темноте.

Гусс сунул нож в ножны и добыл из-за спины боевой молот. Золотое навершие выглядело тусклым, неживым.

На поляне явно не стоило останавливаться на ночлег: она была промозглая от сырости, открытая любому взгляду, а окружающая местность отсюда как раз не просматривалась. Но само место создавало впечатление еще хуже — здесь землю словно напоила смерть, пропитавшая черную почву, как кровь, долгое время вытекавшая из поверженного тела. А камни и глина поймали в ловушку предсмертный крик, заперли внутри себя, и он до сих пор беззвучно бьется там, хотя убийство свершилось давным-давно.

Гусс обогнул валун, потом другой, стараясь не коснуться мерцающих наростов лишайника. На противоположном краю поляны деревья снова смыкались стеной.

А потом он услышал звук.

Мгновенно напрягся, поднял молот повыше, приготовился ударить. Сердце запрыгало, дыхание перехватило, застучала кровь в висках.

Звук раздался вновь, справа — кто-то то ли хныкал, то ли сдавленно хихикал, — и опять растворился между огромных камней.

Нет, это никакое не животное. Это скорее... человек! Даже похоже, что ребенок!

Донесся всхлип, потом надсадный кашель, бульканье.

«Как Ты всегда направлял меня...»

Гусс шептал молитву и осторожно шел на звук, обходил жутковатые камни. Они мерцали, словно подмигивали.

Вдруг что-то резко промелькнуло у самого плеча, Гусс отшатнулся. Почудилось, что разглядел рваный чернильно-черный плащ, сморщенное лицо с пустыми глазницами и крючковатым носом.

Но нет, ничего там не было, только одинокое деревце торчало ближе, чем остальные, к светящимся камням. Кривое в узловатое, как уродливая старуха.

Гусс поймал себя на том, что судорожно сжимает молот и часто дышит. Чтобы заставить себя успокоиться, принялся повторять обрывки молитв, и вскоре вера дала ему облегчение.

«Да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его. Ибо мутант оскверняет чистоту Человека, а Человек есть хозяин мира. Только Человек есть спасение мира и освобождение от скверны. Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его...»

Продолжая шептать молитву, он снова повернулся туда, откуда слышал звук.

В нескольких шагах на траве лежала свернутая куча тряпья.

Прямо за ней возвышался самый крупный камень. Его верхушка представляла собой грубо высеченную голову быка, на ней виднелись длинные коричневые потеки. Вокруг свертка валялись перья, кости и ломти мяса, блестящие от запекшейся крови.

Гусс ощутил, что аура зла сгущается. В горле застрял комок, и правильные слова, которые он повторял себе, вдруг прозвучали впустую и неубедительно.

Он подкрался к груде тряпок. Она шевельнулась, толкнулась, дернулась, словно внутри извивался червяк или ползла гусеница.

Гусс стоял всего в шаге и держал молот на изготовку. Он умел владеть собой, он долгие годы боролся со зловещими силами скверны, но сейчас сердце колотилось, а зубы выбивали барабанную дробь. От чего-то в этом свернутом рванье душа готова была уйти в пятки.

Сверток зашевелился снова, тряпки раздвинулись. Показалась часть тела. Человеческого. Малюсенькая ручка, не длиннее Гуссовой ладони, отчетливо белела в сумерках.

Снова раздался тот же звук — словно хнычет младенец, укрытый с головой.

Гусс переложил молот в правую руку, а левую с опаской протянул к свертку.

Поколебался. Затем все же потянул ткань на себя.

На него печальными, испуганными глазами смотрел крохотный ребеночек. На вид не больше полугода, но не пухленький, как все младенцы, а какой-то иссохший, кожа да кости. Словно долго голодал и вот-вот отдаст концы.

Ребенок уставился на Гусса и перестал хныкать. Лежал не двигаясь, не отводя широко распахнутых глаз.

И вдруг улыбнулся.

— Ты найдешь здесь свою смерть, священник, — молвило дитя.

Гусс вздрогнул и отдернул руку.

Младенец засмеялся, обнажились острые блестящие клыки. Он освободился от тряпок и с трудом поднялся на хилые ножки. Одна нога оканчивалась раздвоенным копытцем, одна ручка сгибалась в обратную сторону, вместо кожи ее покрывала звериная шкура. Он нетвердо держался на полусогнутых ногах, покачивался и ухмылялся.

— Мы высосем твою кровь, Лютор Гусс, — сообщил кошмарный ребенок. У него была жуткая потусторонняя речь — детский лепет со взрослыми злобными интонациями. — Мы высосем твою кровь, пока ты еще жив, и ты успеешь увидеть, как мы ее выблюем обратно. Мы…

Гусс взмахнул молотом, и золотое навершие размозжило тщедушную тварь в лепешку.

По траве разлилась лужа черной крови вперемешку с ошметками костей, кожи и шерсти. Вроде от головы чудовищного младенца осталось только мокрое место, но голос продолжал звучать:

«...Сдерем с тебя кожу полосами и развесим перед твоим носом. Мы вырвем твое сердце и скормим звериным вожакам. Мы...»

Молот обрушивался снова и снова, вколачивал все глубже в землю окровавленные лохмотья.

Наконец голос умолк. Гусс отступил на шаг, держа молот перед собой и тяжело дыша.

Померещилось, что голова быка, вырубленная на навершии камня, тупо на него смотрит.

Гусс медленно развернулся к ней спиной и по своим следам пошел обратно, обходя торчащие камни. Он повторял вслух священные слова, чтобы нарушить леденящую кровь тишину:

«Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его...»

Он шел и шел, на ходу успокаиваясь и ступая все тверже. Ребенок просто призрак — это посланное ему испытание. Видал он и похуже во время шабашей ведьм.

«Да будет умерщвлен мутант».

Гусс дошел до кромки поляны, над головой снова нависли кроны лесной чащи, готовой принять его в свои объятия.

Он привязал молот за спину и достал нож. Руки все-таки дрожали. Сжав кулаки, Гусс дождался, когда дрожь утихнет.

«Человек — хозяин мира».

Гусс в последний раз вдохнул здешний нездоровый воздух и углубился в тенистую массу деревьев — словно в преисподнюю сошел.

В зале для приемов у Трайхера огонь в очагах пылал вовсю — дров было полно, а ночи становились все холоднее.

Сам староста сидел в своем кресле и вид имел такой, будто боги вдруг решили обрушить на него проклятие за давно забытые грехи молодости. Дрожащие руки он уронил на колени, а глаза блуждали по комнате, словно не знали, на чем остановиться. Осада города нежитью дорого ему стоила, но соломинкой, переломившей спину верблюда, стали новые визитеры с новыми требованиями.

— Давайте-ка убедимся, что правильно понимаем друг друга, — начал староста. — Мы только что выиграли битву, в которой чуть сами все не полегли. Запасов провизии на зиму в городе нет, урожай погиб, все деревни, откуда мы могли бы получить припасы, разорены. И, насколько нам известно, нелюди придут опять, как только вновь наберет силу то, что гонит их сюда.

Охотник на ведьм слушал и кивал. Для служителя Зигмара он вообще оказался на удивление спокойным. Сидел напротив Трайхера, нога на ногу, сцепив на колене пальцы в перчатках. Он наконец снял шляпу, и все увидели, что у него коротко стриженные седые волосы и темные круги под глазами.

— Я все понимаю, староста, — обронил он.

— И теперь вы просите меня дать вам всех людей, что у меня есть, — для чего? Для вылазки в лес с целью охоты на зверолюдов?

— Я не прошу вас, герр Трайхер. Я вам приказываю. Можете называть это про себя священной войной, если так вам будет проще переварить мой приказ.

На пухлой физиономии Трайхера отчаяние стремительно сменилось возмущением, а затем их вытеснила покорность.

— Вы ведь понимаете, что тем самым обрекаете нас на худшее? — проговорил он с усилием. — Что нам, скорее всего, после такого не выжить?

За левым плечом седовласого стоял внушительных размеров человек во всем черном, у него была лысая, сплошь в шрамах башка и рожа записного убийцы. Он издал сердитое рычание, глубоко посаженные поросячьи глазки сверкнули бешенством.

Охотник на ведьм, казалось, не слышит.

— А вы понимаете, что будет, если этому драквальдскому нарыву позволить наливаться гноем и дальше? — ответил он старосте вопросом на вопрос. — Тогда они придут сюда еще сто раз. Так что считайте, что это ваш последний шанс покончить с ними.

Седовласый распрямил ноги и подался вперед.

— Я много месяцев гоняюсь за этой хреновиной, герр Трайхер. Началось, как всегда, с мелочей, потом разрослось до огромных проблем. Кто-то копил здесь силу, насаждал в городах звериные культы и втягивал в них глупых и легковерных людей, побуждал мертвых покинуть могилы. И вот сейчас, пока мы с вами беседуем, они сходятся вместе, прячутся в труднодоступных местах, чтобы совершать поганые обряды, и смыкают ряды для борьбы с нами. И если мне придется выбирать, пожертвовать или нет вашим Эйзенахом ради спасения Мидденхейма, я сделаю выбор без колебаний.

— Да вы уже его сделали, — проворчал Трайхер.

— В общем, да, — подтвердил охотник на ведьм.

Староста огляделся с несчастным видом. Зал для приемов, еще недавно такой нарядный и изысканный, теперь напоминал раковину, из которой ножом выскребли моллюска. Сам Трайхер был одет в грязные обноски. Со времен беззаботных летних денечков все пришло в упадок — не успели оглянуться.

— Но у вас ведь ничего нет, — встрепенулся староста. Не иначе, отчаяние придало ему решимости говорить напрямую. — У вас есть некое имя, оно мне ничего не говорит, да зыбкие догадки, что культы, за которыми вы гоняетесь, как-то связаны с нашими бедами. И ради этого вы тащите нас туда, где мы, вне всяких сомнений, найдем только безумие и смерть.

Охотник на ведьм невесело усмехнулся.

— Готовность людей к самопожертвованию — это святое дело, — сообщил он. — Их души, можете не сомневаться, вознесутся как души мучеников за веру.

Трайхер тихонько прыснул, тем самым показывая, что он об этом думает.

— Но я знаю больше, чем вам представляется, — продолжал седовласый. — Я знаю имя того, кто за всем этим стоит. Его зовут Гусс.

Глаза Трайхера полезли на лоб от изумления. Он рассмеялся и посмотрел на чужаков глумливым взглядом, словно только что узнал про их жен что-то такое, о чем вслух не говорят.

— Вы сказали — Гусс? — Он захихикал над собственными словами. — Как интересно! Я начинаю жалеть, что вы не появились здесь раньше.

— Почему же?

— Потому что именно Гусс, Лютор Гусс, — тот человек, кто нас всех спас. Это священник-воин, один из вашей братии, дорогой служитель Зигмара. Я думал, что вы и он... так сказать... на одной стороне.

— Он здесь, этот Гусс? — Новости явно повергли охотника на ведьм в шок, но лишь на одно мгновение.

— Уже нет. Он ушел, как только исполнил свой долг, а заодно лишил рассудка половину моих людей.

— И куда он пошел?

— Понятия не имею.

Дружелюбное выражение сползло с лица охотника на ведьм, сменившись холодным и бесстрастным.

— Подумайте тщательно над своими словами, староста, и ответьте еще раз.

— Я говорю правду! Он ушел, никого не предупредив. Но с ним пришли спутники, вот они все еще в городе. Девушка-крестьянка — зовут Мика или как-то так — и оборванный мужчина, очень больной. Но когда я в последний раз беседовал с ними, они точно так же не знали, где он, как и я сейчас.

Охотник на ведьм сделал знак своему помощнику, тот кивнул и вышел вон. Грохот его сапог некоторое время метался эхом на лестнице.

— Это что-то новенькое, герр Трайхер, — промолвил охотник на ведьм, снова садясь нога на ногу и удобно откидываясь на спинку стула. — С самого начала имя этого человека как-то связано со всей этой историей, хотя, признаюсь, я еще не понимаю, как именно. Может, он ни в чем не виноват, а может, виноват. В любом случае тот факт, что он был здесь, подтверждает мою уверенность, что я пришел в правильное место.

Трайхер взглянул на пришельца с тревогой. У него родилось подозрение, что честный рассказ про Гусса и про то, что тот приезжал в Эйзенах, никак не облегчит его положения.

— Оставайтесь здесь сколько угодно, — предложил он. — Мои покои в полном вашем распоряжении, я прикажу прислуге оказывать вам всю помощь, какая возможна. Но не стоит ли пересмотреть ваше решение относительно, как вы выразились, священной войны? Есть ведь смысл подождать, пока все не прояснится?

Охотник на ведьм покачал головой.

— О нет, — ответил он, — Как раз теперь стоит поторопиться. Гусс был здесь, и я, скорее всего, знаю, куда он направляется. Независимо от того, служит он в этой ситуации добру или злу, направляется он в то же самое место, что и я, и мне необходимо увидеть его воочию до того, как он туда придет.

Он одарил Трайхера благосклонным взглядом.

— Ваша преданность интересам города делает вам честь, — сказал он. — На вашем месте я приводил бы такие же доводы. Но я увидел, что здесь за народ, и заметил, что для многих убивать не в новинку. Они пойдут со мной. Я забираю всех до единого, кто способен держать оружие, и пошлю распоряжение, чтобы нам прислали подкрепление. Вы тоже пойдете с нами, как и девчонка — спутница Гусса.

Глаза у охотника на ведьм засверкали, словно в нем пробудился долго дремавший азарт погони.

— Мы вместе разберемся, что тут происходит, герр Трайхер, — пообещал он. — Вы, кстати, можете начинать отдавать распоряжения своим людям прямо сейчас, ведь Гусс опередил нас, а я не намерен упустить его.

Он снова улыбнулся, на этот раз приветливее.

— Если получится, постарайтесь отдохнуть пару часов, — сказал он заботливо. — Выходим в путь на рассвете.

— Куда идем? — спросил Шлехт.

— Тс-с! — сердито зашипела Мила. — Не спрашивай меня об этом и вообще говори потише.

— У меня есть факелы.

— Не сейчас, я же тебе сказала. Сначала отойдем подальше от городских стен.

— Так куда идем-то?

— О задница Морра! — Мила резко обернулась, покраснев от негодования. Она потянула Шлехта за собой, и они притаились в тени домика, где она ночевала. Давно стемнело, в городе стояла тишина, окна не горели. — Хочешь снова встретиться с Гуссом? — спросила девушка. Глаза Шлехта засверкали. — Тогда закрой рот и слушай.

Мила оглянулась через плечо, уверенная, что мгновение назад за спиной прошелестели шаги. Но нет, показалось, улица пуста.

— Тот человек, которого мы проводили в город, — это охотник на ведьм, — зашептала она.

— Да. Он хороший.

— Никакой он не хороший. Охотники на ведьм — плохие. Нам нужно выбраться отсюда и найти приют где-нибудь еще.

Шлехт смотрел с недоверием.

— Где?

— Пока не знаю. Смотри. — Она сняла с плеча сумку и открыла ее. — Вот еда. Вот вода. Этого хватит, чтобы мы какое-то время продержались. Мы уйдем далеко, туда, куда еще не добрался весь этот кошмар. Мне нужно выбросить из головы всяких священников, а тебе нужно к лекарю. И помыться.

Шлехт сморщил корявый нос. Он все еще не верил.

— Но Отец...

— ...Ушел, Рикард. Если бы он хотел, чтобы мы ждали его до последнего, он бы так и сказал.

Шлехт отступил к стене и вцепился ногтями в облупившуюся штукатурку.

— Послушай, — терпеливо сказала Мила. — Если хочешь снова увидеть Отца, тебе придется делать, как я скажу. Помнишь лысого мужика? Того, что в черных перчатках? Он убьет тебя, если хозяин ему прикажет. Надо уходить.

— Это разумный совет.

Голос был чужой, не Шлехта. Мила снова обернулась и тут же увидела над собой огромную черную тень. Протянулись длинные руки, они явно собирались схватить ее за горло.

И схватили бы, если бы не Шлехт. Он с отчаянным воплем бросился на страшную тень. Два человека сцепились и забарахтались в грязи, будто свиньи.

— Проклятье, Рика…

Она вздрогнула и прикусила язык, в замешательстве попятилась.

Подручный охотника на ведьм ухитрился схватить Шлехта за воротник и с рычанием отшвырнул тощее тело в сторону. Рикард взмыл в воздух, дрыгая ногами, и врезался со всего размаху в груду колотых дров.

Затем страшный человек повернулся к Миле, и она вспомнила, что умеет бегать.

Она бросила сумку и сломя голову побежала по узкой улочке. Ступни больно ударялись о неровную землю, из-под ног летели комья подсохшей грязи.

Почти сразу Мила услышала позади тяжелые шаги, они приближались. Она поднырнула под низко висящую вывеску таверны и вылетела за угол, хрипя от изнеможения, совсем как Шлехт. Преследователь, кажется, растянулся на земле — она услышала глухой звук удара о вывеску и россыпь ругательств.

Она бежала не останавливаясь. Пронеслась по другой улице по направлению к нищему кварталу, где Гусс вдохновил на бой столько беженцев. Улица сузилась, и в конце ее Мила увидела приставную лестницу, по которой забирались на верхнюю часть городской стены. Ринулась туда. Запрыгнула на перекладину. Вся лестница прогнулась под ее весом. Она полезла, перемахивая через две перекладины, как крыса, карабкающаяся по веревке. Все время боялась, что жуткие руки вот-вот схватят ее сзади.

Залезла, еле дыша и чувствуя дурноту. Развернулась, присела и ухватилась за верхнюю часть лестницы. Поднатужилась и толкнула ее от себя. Лестница начала падать, но что-то огромное и тяжелое пихнуло ее назад.

Мила, стиснув зубы, снова стала толкать лестницу от себя, слыша, как кто-то уже лезет по ней и кряхтит. Увидела сверху лысую макушку — он уже близко.

Напрягая все силы, девушка оттолкнула лестницу от стены. Конструкция с грохотом рухнула поперек улицы, прямо в пыль и мусор.

Мила опустилась на корточки, ее грудь ходила ходуном. Перевести дыхание, всего минутку! Она не сводила взгляда с края парапета, где только что торчала вершина лестницы. Там что-то было, на гладком краю парапета, — черный комок, больше всего похожий на…

...Руку в перчатке! Рядом появилась другая огромная рука, тоже в перчатке. Мила в ужасе вскочила. Мгновение она колебалась — то ли прищемить ногой эти перчатки, то ли снова бежать сломя голову.

Этого мгновения хватило ее преследователю. Он мощным рывком подтянулся к краю парапета. На нее сердито глянуло уродливое лицо с приплюснутым носом, и его обладатель стал перетаскивать себя через край.

Она снова пустилась бежать вдоль узкого парапета, пытаясь выиграть расстояние и найти способ спуститься. Бежать оказалось не так-то просто — то и дело под ноги попадались то брошенное после осады оружие, то мусор. Приходилось смотреть вниз, огибать препятствия и при этом держаться подальше от неогороженного левого края. Сгущалась ночная тьма, кое-где парапет сужался, и Мила дважды чуть не упала с разбегу со стены.

Все слышнее становилось натужное дыхание — словно собака хрипит. Что-то сзади с шумом обрушилось — это тот, кто за ней гнался, на бегу расшвыривал мешающий ему хлам. Постукивая, посыпались сложенные в кучу древки для копий. Противник пер напролом и крушил все на своем пути.

Найти путь вниз прежде, чем он догонит ее, — только так можно спастись. Мила на бегу скользила взглядом по краю парапета в поисках торчащей где-нибудь другой лестницы. Как только девушка увидела впереди выглядывающую из-за края верхушку, левая нога провалилась в пустоту.

Девушка резко упала головой вперед, непроизвольно заорала, а сердце от ужаса пропустило удар. В какой-то жуткий момент под ней не оказалось вообще ничего, только зияющая пропасть между краем стены и землей внизу — такой твердой!

Она зажмурилась, напряглась — сейчас она грохнется на землю, вылетят наружу ее глупые мозги, а грудная клетка расплющится.

Но удара не последовало.

Мила медленно и отупело разлепила глаза.

Она висела на краю парапета, зацепившись за что-то одной рукой. Под ней пролегала городская улица, и до мостовой оставалось достаточно далеко, чтобы неминуемо убиться при падении. Да еще, словно в насмешку, кто-то оставил внизу большую связку стрел, они стояли остриями вверх и продырявили бы ее насквозь, как мокрую бумагу.

Мила покачивалась над пустотой, и до нее доходило, в каком она положении. Когда чувства вернулись, острая боль пронзила правую руку, на которой девушка висела. Показалось, что кисть почти оторвана, а предплечье выворочено из сустава.

С опаской, боясь осознать, что именно ее спасло, Мила подняла глаза. И встретила взгляд мужчины, который гнался за ней, — он лежал на животе на поверхности парапета, рука протянулась отвесно вниз и сжимала, как клещами, ее несчастное запястье. Другой рукой он, вероятно, крепко обхватывал какую-то опору — Миле было не видно.

Зато она видела, что мужчина в бешенстве.

— Я сейчас вытяну тебя оттуда, — сдавленно прохрипел он. Лысина от напряжения вспотела. — И если ты, толстозадая сука, хоть носом шмыгнешь, пока я буду тащить, я переломаю тебе все кости до единой.

Наступил рассвет, но легче не стало. Гусс шел всю ночь напролет, лишь ненадолго останавливался перекусить. Если все время двигаться, то не так страшно. Правда, его не подстерегли никакие чудовища, и он без помех преодолел значительное расстояние.

С восходом солнца он взобрался на вершину безлесного холма, возвышающегося над верхушками деревьев. Постоял, обозревая раскинувшиеся перед ним дебри, прислонился к сухому стволу и сполз по нему на землю.

Позволил себе чуть прикрыть веки, и тут же навалилась усталость, потащила его в объятия крепкого сна, от которого он уже почти отвык.

Помня о грозящих опасностях, Гусс боролся со сном как мог — взбадривал себя повторением молитв, снова и снова.

«Спать нельзя! Спать нельзя...»

Когда он проснулся, солнце стояло высоко. Ветерок шевелил ветви деревьев.

Он вскинулся, нашаривая боевой молот и озираясь — не атакуют ли со всех сторон мутанты.

Но никто не нападал. Унылый ковер леса у подножия холма шелестел листвой и будто бы смотрел на Гусса снизу.

Он потряс головой и уронил молот.

«Ты поступил глупо. Нужно быть сильнее».

Гусс отстегнул от пояса тыкву-горлянку, выдернул пробку и отпил глоток. Несвежая вода имела солоноватый привкус. Священник потянулся, чувствуя, как заныли все связки. Внимательно огляделся.

Оказывается, он ушел далеко на восток. В чаще леса трудно держать курс на некую цель, поэтому Гусс не сомневался, что извилистые тропки и холмистый рельеф увели его в сторону от первоначального направления. Хотя вообще-то не очень понятно, куда именно он идет. Смутный, переменчивый мысленный образ явился ему за много шагов отсюда. Может, Гусс несколько дней будет блуждать вокруг своей цели, а может, наткнется на нее в ближайшие часы.

Он закупорил тыкву и повесил на пояс. Зажмурился и открыл рот, пробуя воздух на вкус, чувствуя, как бьется пульс земли.

«Дальше на восток. Как всегда, дальше на восток».

На мгновение перед ним возникло неясное видение, и он открыл глаза.

Что-то золотистое, словно лен на солнце. Лицо — испуганное, умоляющее.

Гусс затряс головой, прогоняя обрывочный морок, и набрал полные легкие воздуха. Над ним раскинулось ясное небо. Далеко на горизонте, где море листвы сливалось с сероватой дымкой, было видно стаю птиц, летящую на юг.

Возвышенная картина. Можно сказать, полная безмятежность.

«Ну все, пора».

Он поднял молот на плечо и пошел — снова туда, в эту даль и глубину, под неохватный полог леса.

— Как твоя рука? — поинтересовался охотник на ведьм.

Мила не ответила. Она даже не потрудилась бросить на него сердитый взгляд, потому что он, кажется, невосприимчив к сердитым взглядам. С того времени, как они выехали из города, он обходился с ней с неизменной учтивостью, и это почему-то все усложняло.

Ей не в диковинку и враждебное, и даже высокомерное отношение — оно являлось частью ее жизни, сколько она себя помнила. Гораздо труднее осознать, что благородный человек общается с ней на равных — по крайней мере внешне. Гусс никогда так себя не вел. Даже когда они странствовали вместе, он всегда обращался к ней в таком тоне, каким разговаривает отец со своенравным, беспутным ребенком.

— Похоже, ты думаешь, Мила, что я тебе враг, — сказал Эйхманн. Он ехал верхом легко и даже грациозно, изящно держа поводья руками в добротных перчатках коричневой кожи. Широкие поля шляпы снова закрывали и глаза, и темные круги под ними. — Я не знаю, что тебя заставляет так думать.

Мила с опаской поглядывала с мула, на которого ее усадили, и чувствовала себя крайне неуютно. Сама мысль, что она тоже запросто может ехать верхом, никак не укладывалась в голове. Было неудобно и казалось, что она выглядит как дурочка. Мужчины вокруг нее держались в седлах с той же легкостью, что и Эйхманн. Кто-то просто смотрел на дорогу, иной тихонько болтал с соседом. Их плащи украшали эмблемы Храма Зигмара. Оружие все держали наготове.

За ними тянулся длинный хвост пеших бойцов. Мила с горем пополам сумела повернуться в седле и посмотреть назад. Фанатики шагали с восторженными лицами, распевали вечные гимны Зигмару и явно с нетерпением ждали начала боя. Они прониклись доверием к Эйхманну почти так же быстро, как раньше к Гуссу. А вот простые алебардщики и мечники, защищавшие Эйзенах еще до появления Гусса, еле переставляя ноги, тащились растянутыми колоннами и смотрели на возглавляющих шествие с тревогой и подозрением. Они относились к происходящему отнюдь не с радостью, а с мрачной обреченностью, просто слишком хорошо знали, что их ждет, если они ослушаются приказов Церкви.

— Если бы при нашей первой встрече я знал, кто ты такая, — продолжал Эйхманн, — я бы ни за что не стал говорить с тобой так, как говорил.

Вроде его слова не содержали и тени издевки, но Мила не могла заставить себя поверить ему. Его манера общаться была какая-то неприятно гладенькая. Не то что у Гусса — тот всегда выражался резко и непримиримо. Охотник на ведьм насквозь городской — какой-то изворотливый, а может, за этим стоит некий расчет.

—У нас впереди долгий путь, — заметил он. — Буду рад услышать от тебя хоть слово прежде, чем мы достигнем цели, даже если это слово будет столь же недружелюбным, как выражение твоего лица сейчас.

Мила фыркнула.

— Почему бы вам не обратиться к вашим обычным методам? Ну, тем самым, которые позволяют услышать именно такие слова, какие вам нужны.

Эйхманн улыбнулся мимолетной улыбкой человека, которого все боятся и ругают на чем свет стоит, так что это отношение окружающих давно перестало его задевать.

— Только если ты настаиваешь, — отвечал он ровным голосом. — Но я бы предпочел этого не делать. Разве мы не можем поговорить как добропорядочные люди?

Мила невольно передернулась — как буднично он согласился с тем, что она ляпнула в сердцах. Шутки шутками, но она понимала, на что способны такие люди.

— Что вы хотите знать? — спросила она опасливо.

— Что на уме у твоего друга.

— Я уже говорила вам. Я говорила свинье, что на вас работает, говорила Трайхеру. Я не знаю, куда он ушел и зачем.

— И за все то время, что ты провела с ним рядом, он ни разу не упомянул о своих планах?

— Нет, — ответила Мила. — Даже если он и имел планы, я не думаю, что он допускал, что это моего ума дело. Он ходил туда и сюда, с места на место. Он шел по следу этих мертвецов, каких-то зверолюдов, какой-то скверны. В последние дни он, кажется, решил, что они все заодно.

Эйхманн кивнул.

— Он ничего не говорил о лесе?

— Нет, совсем ничего. Он его избегал, как и все остальные.

— Как все, у кого есть голова на плечах, — согласился Эйхманн. — Но теперь он именно туда направился.

— Откуда вы знаете?

— Вопросы задаю я.

Мила обмякла в седле. От постоянной тряски у нее болел зад, а позвоночник, наверное, больше никогда не разогнется.

— Он ведь ушел давно, — проговорила она угрюмо. — Почему это вы так уверены, что догоните его?

Эйхманн кивнул в сторону длинноносого человека, ехавшего во главе колонны. Он клевал своим длинным носом в такт шагам лошади.

— У нас есть уникальный провожатый, — сообщил охотник на ведьм. — Он знает такие тропы, каких не знает никто.

— Гусс знает здешнюю местность.

— Не сомневаюсь. Но он один, а лес полон опасностей.

Эйхманн бросил на девушку предостерегающий взгляд.

— Ты так говоришь, словно не хочешь, чтобы мы нашли его. Я тебя уверяю, что его единственная надежда на хороший исход — это мы. В том случае, если мы его догоним.

Он говорил и смотрел прямо перед собой. Мила поглядела туда же. На востоке горизонт закрывало длинное пятно леса — словно клубился зеленый дым.

— Я слышал про этого человека много потрясающего, — проговорил Эйхманн. — Но он все-таки всего лишь человек.

Первых чудовищ он увидел ближе к вечеру. Они скакали среди деревьев, хрипло дыша. Как траву, сминали колючие кусты. Обширные плечи в бугристых мышцах, набыченные, одутловатые морды. Звери бежали, явно преследуя какую-то цель, след в след.

Чьи-то шкуры были красного цвета, у кого-то — грязно-коричневые или пятнистые, как у лани. По лесу тянулся плотный шлейф запахов — мускус, смешанный с терпким звериным потом. Глаза, лишенные белков, сверкали злобой.

В ручищах они несли человеческое оружие, отобранное в боях, — на лезвиях запеклась кровь прежних владельцев. Звери ритмично потрясали на бегу тесаками, топорами, мечами с широкими лезвиями, мотали массивными головами, витые рога ходили ходуном.

Эти существа казались крупнее и страшнее унгоров. Вид они имели чванливый, как у бывалых вояк, и свирепый, как у диких быков и жеребцов.

Горы, вот кто это такие. Не люди и не звери — зверолюды, причем самые матерые. Уродливые порождения темного мира, презирающие домашний очаг, труд и границы чужой жизни.

Пятерым или шестерым горам было тесно на узкой прогалине. Копыта вспарывали землю, разлетались комья дерна. Они передвигались с шумом, нагло, ничего не опасаясь. Лес являлся их стихией, как небо — птичьей.

— О Зигмар! — воззвал Гусс, вылетая из-за ствола могучего дуба.

Он съездил молотом по морде гору, двигавшемуся впереди всех, переломил его шею и швырнул безжизненное тело на его сородичей.

И, не давая им опомниться, бросился вперед. Привычно отмахивал молотом дуги в разные стороны, пинал тварей обутыми в металл ногами, лупил железным кулаком.

Он поверг наземь еще двоих врагов, пока остальная свора не сообразила, что происходит, и не кинулась в драку. Первый клинок уже несся на Гусса, он подставил древко своего молота, раздался громкий лязг. Священник скривился — его заставили отступить на шаг.

Один зверолюд ринулся в атаку снизу, целясь в ноги. Гусс увернулся, замахнулся снизу и вогнал острую сторону навершия в грудь чудовища. Золотой клюв молота сокрушил ребра, разодрал мышцы — зверь заревел от боли.

Священник не мешкая выдернул оружие. Еще одного гора он сшиб с ног, но наскочил следующий и огрел его по латному плечу ржавым мечом. Удар оказался сильным, Гусс чуть не потерял равновесие, до самых пальцев прокатилась боль.

Падать нельзя — на него снова летел клинок. Он отбил удар и сам бросился навстречу зверолюду. Их головы с треском столкнулись, причем Гусс решительно впечатался лбом в косматый подбородок, чудовище покачнулось и сомлело.

Другой гор уже лез на Гусса, но он успел выдернуть нож, с которым управлялся не хуже, чем с молотом, легко обманул неуклюжую оборону зверолюда и вонзил лезвие ножа прямо в его брюхо.

Затем, ловко развернувшись, священник выдернул клинок и одновременно швырнул врага на гора, которого ранее оглушил ударом головы. Тот как раз пришел в себя, и ножом с ним управиться не получилось бы, но Гусс снова замахнулся молотом. Навершие, просвистев в воздухе, как стрела, вонзилось острым концом в скошенную скулу зверолюда. Золотой клюв с легкостью пробил кость, хлынула темная кровь, в стороны полетели кривые обломки челюсти.

Гусс замер, переводя дух. Вокруг валялись истекающие кровью враги; их все-таки было шестеро, и ни один больше не шевелился. Во время схватки поднялся настоящий вихрь, и теперь по воздуху плавно скользили сорвавшиеся с деревьев листья.

Несколько мгновений царила тишина. Гусс успел ощутить, как стиснулись легкие и как ноют от напряжения руки.

И тут вдалеке затрубили в рог. Звук был резкий и гнусный, словно железом скребли по шершавой поверхности.

Это приближались другие горы — ветер разнес запах крови, и он их взбудоражил.

Гусс наклонился, чтобы вытереть нож от сгустков крови, и покинул место побоища. Быстро, но без суеты зашагал по тропе, поднялся по склону и затерялся в густом непролазном подлеске. Еще шаг-другой, и он скрылся из виду, растворился в зеленом лабиринте, словно призрак.

Снова стало тихо, как ничего и не случилось. Только дергались и дрыгали копытами зверолюды — последние капли крови вытекали на землю их родного леса, чтобы впитаться в почву и достичь корней.

Эйхманн натянул поводья и настороженно огляделся. Подчиненные рассыпались веером и пробирались вперед, стараясь не делать резких движений. Сзади слышались крики фанатиков; они не замолкали ни на миг с тех пор, как отряд покинул открытую местность и вошел в Драквальд. Рядом Гартнер неотрывно и, как всегда, настороженно смотрел в чащу.

— Мы идем правильной дорогой?

Гартнер помедлил с ответом.

— Это-то несомненно. Только нам не дадут долго идти вот так спокойно. Разве вы не чувствуете?

Эйхманн старательно прислушался. Сначала услышал только, как его бойцы с треском и руганью проламываются сквозь густой подлесок да неразборчиво вопят фанатики.

Потом откуда-то выплыл, побежал между узловатыми стволами тихий, приглушенный рокот. Словно далеко-далеко собирается гроза и раскаты пока чуть слышны.

Эйхманн даже голову склонил набок, пытаясь расслышать получше. Но звук едва-едва угадывался.

— Что это? — повернулся он к Гартнеру. Тот криво усмехнулся.

— Звери, — бросил он небрежно, но эта небрежность не могла скрыть страха в его голосе. — Помните, что я говорил в Гайстрихе про сборища? У вас есть шанс увидеть все своими глазами.

Эйхманн вдруг поймал себя на том, что нащупывает медальон на груди. Сжал его пальцами и вдруг странным образом успокоился.

— Значит, мы держим путь прямо к ним в лапы?

Гартнер пожал плечами.

— Что-то взбудоражило их проклятое племя, — ответил он. — Чем дальше, тем больше вероятность с ними встретиться.

Он замолчал, нахмурился. Спешился, опустился на четвереньки, припал к усыпанной листьями земле и принюхался. Склонил голову набок и стал похож на ищейку. Замер.

— Они уходят, — сообщил он наконец, поднимаясь на ноги и беря лошадь под уздцы. — По крайней мере, я так думаю. Если мы продолжим идти в том же темпе, возможно, худшего удастся избежать.

Эйхманн снова посмотрел в гущу леса, безмятежного в ласковом свете вечернего солнца. Сквозь заплутавшую меж ветвей дымку тянулись золотые лучики, освещали травянистые полянки, мшистые кочки и венчики диких цветов.

— Если мы затеем с ними бой, сильно ли мы собьемся с пути? — спросил охотник на ведьм.

— Да нет, не особенно. Но вы ведь не станете…

— Очень даже стану, герр Гартнер.

Эйхманн смотрел серьезно.

— С нами целая армия. Не самая большая, согласен, зато хорошо вооруженная и сытая, и добрая половина этих ребят только и ждет возможности задать кому-нибудь трепку.

Он выпустил медальон из пальцев и на мгновение увидел перед глазами того самого, с косой и козлиной мордой.

— Гусс где-то рядом, — решительно сказал Эйхманн. — Судя по тому, что мне о нем рассказывали, лучший способ найти его — это идти по пути, усеянному мертвыми телами.

Гартнер бросил неприветливый взгляд на Милу, ехавшую далеко позади в сопровождении верной няньки — Удо. Лесник явно обиделся на то, что маршрут изменили на основании показаний какой-то девчонки, и Эйхманна слегка раздражала его дурацкая обидчивость.

— Вы определитесь, дорогой охотник на ведьм. Мы ищем Висельникберг или ловим священников?

Эйхманн дернул плечом, пустил лошадь шагом и низко надвинул шляпу.

— Это одно и то же, герр Гартнер. Найдем одно, и тут же обнаружится другое.

Звери догнали его, когда солнце уже садилось. По пути Гусс расправился еще с тремя шайками поменьше, но он ясно понимал, что с каждой такой стычкой петля вокруг него затягивается. Приходилось кружить и даже поворачивать назад, чтобы обойти растянувшиеся на весь лес части огромной орды.

Зверолюдов становилось больше с каждым часом. Они выныривали из лесной глуши — глаза пылают, оружие на изготовку — и сбивались в банды по десятку-полтора, а то и больше. Передвигались меж корявых деревьев, не скрываясь, к тому же их сопровождало звериное зловоние и запах нечистот.

Гусс бежал по течению извилистого ручья на дне узкой лощины. Ступал прямо по руслу и специально поднимал брызги, чтобы забить свой запах. Перемещался размеренным, нешироким шагом, не суетясь, сохраняя силы. На ходу выискивал хорошее место, где можно закрепиться и защищаться. Ясно, что скоро орда сомкнет вокруг него кольцо и он должен оказать успешное сопротивление.

Страха не было. Зверолюды шли по его следу, перекрикивались, соединялись в большие своры, вопили и ревели на всю округу, но Гусс оставался спокоен.

Пришло время настоящей борьбы, и его угнетенное настроение испарилось без остатка. Верный боевой молот пущен в ход, а это всегда освобождало душу от лишних переживаний, поднимало дух и помогало разуму сосредоточиться на убийстве врагов как должно, на самом процессе умерщвления врагов.

Все время вспоминались слова Тайсса:

«Ты рожден, чтобы сражаться».

Так оно и есть. Только непревзойденное мастерство владения оружием дает ему истинную свободу.

Гусс увидел, что впереди земля круто уходит вверх. Меж высоких деревьев, среди палой листвы и раскидистых колючих кустов он различил тропу, ведущую на возвышенность.

Он полез по ней вверх, и тут сзади раздался торжествующий рев. Из чащи в полусотне шагов ниже по течению выскочили четыре гора с шерстью винно-красного цвета. Они поднимали тучи брызг и крушили копытами камни. Где-то вдалеке им ответили таким же ревом.

Гусс пошел быстрее и размашистее. Почти на самой вершине склона ему наперерез выскочил из подлеска тощий унгор. В кривых лапах он держал тупую железяку, размахивал ею и орал. Священник огрел его молотом и отбросил, при этом не особенно замедлил шаг и вообще едва глянул в его сторону.

Следом за первым вылезли еще унгоры, их хрюканье и тявканье звучали смешно по сравнению с боевым ревом крупных зверолюдов. Они нападали, стремясь вонзить когти в человеческое тело, хотя взмахи боевого молота их явно пугали.

Пришлось остановиться и драться, причем в ход пошли и молот, и нож. Унгоры, конечно, не могли выстоять против Гусса, но чем дольше он с ними возился, тем ближе подбирались горы. Вверх по руслу ручья уже бежал десяток тварей, а хор боевых воплей из глубины лощины говорил, что скоро появятся еще их собратья.

Гусс не произносил ни звука, как и во время сражений с ходячими мертвецами. Яростным ударом рукоятки молота он сломал хребет одному унгору, ножом выпустил кишки другому. Третий кинулся сзади, растопырив лапы с удавкой. Священник пригнулся, принял несущегося на него унгора на плечо и швырнул вниз со склона. Остальные вцепились в него сзади и потащили, но он вырвался и сшиб их одним пинком.

Тем временем их крупные сородичи быстро приближались. Гусс знал по опыту, что они могут вот так бежать много миль, не уставая. Их мускулы тверды как камень, ведь они все время проводили в состоянии войны и жили только ради кровопролития.

Священник наконец добрался до вершины склона. Деревья расступились, и открылась большая поляна. На ветру колыхалась высокая, по пояс, трава. На дальней опушке росли высокие деревья, больше похожие не на привычные драквальдские дубы и ясени, а на северные елки. Весь горизонт в той стороне был утыкан зубчатыми силуэтами, в пологих лучах заходящего солнца они отсвечивали зеленым глянцем, свойственным хвое.

В центре поляны виднелись каменные руины, покрытые бледным, словно трупные пятна, лишайником, зелеными кляксами мха и спутанным плющом. Когда-то строение было внушительным, побольше обыкновенного дома, а теперь стены почти совсем обвалились. По углам торчали три колонны, но они растрескались и тоже грозили рухнуть. Центральное помещение раньше венчал купол, от которого остался только изогнутый фрагмент, похожий на кривой позвоночник, выдранный из тела.

Когда-то здесь находился храм, место богослужений. Оставалось только гадать, по чьей глупости его возвели столь далеко от уютных цивилизованных городов. Или строителями двигала непомерная гордыня? Возможно, в незапамятные годы эта местность оставалась мирной и просторной, как пустоши, а потом наступили темные времена, драквальдский лес разросся, поглотил ее и изменил ее облик.

При виде храма Гусс мгновенно воспрял духом и помчался ко входу. Несколько внутренних помещений уцелели, хотя и лишились дверей. Священник скользнул в пустой проем и поднялся по замшелым ступеням на алтарное возвышение. Камень крошился и рассыпался под его ногами.

Алтарь оказался в общем целым, хотя и открытым всем ветрам, — только утратил украшения. Его, длинный и низкий, вырезали из цельного камня и на передней стороне кое-как вырубили знак кометы. Сверху бежал длинный разлом, один угол откололся и рассыпался. Между плитами пола давно пролезли корни, отчего плиты приподнялись и пошли сеткой трещин.

Гусс запрыгнул на алтарь и развернулся, собираясь здесь встретить врага. Несколько мгновений он стоял в разрушенной церкви один — только он и древние святые стены. Он огляделся и ощутил в душе прилив гордости.

«Даже сюда дотянулась рука Человека».

И тут вломились его преследователи. Каждый хотел напасть первым, они толкались и мешали друг другу. Вбежавший впереди всех торжествующе заревел, поднял алебарду обеими руками, замахал ею и кинулся на Гусса. За ним ринулись остальные, всхрапывая и громко топоча.

Гусс ждал, когда они приблизятся, держа наготове и молот, и нож. Напоследок священник выдохнул короткую молитву, собрал в душе последние капли утешения, что внушили родные символы веры…

А потом налетел первый зверь. Он ревел так, что казалось, будто сейчас у него лопнут все жилы. И снова в мире Гусса осталась только ярость, сталь и кровь.

— В атаку! — заревел Эйхманн, приподнимаясь в седле и взмахивая пистолетом.

Фанатики одобрительно взвыли и бросились вперед. Они покатились, не разбирая дороги, сметая препятствия. Непролазные заросли, жгучая крапива казались им нипочем — их вытоптали в яростном раже. Люди карабкались по крутым склонам с такой прытью, словно наверху их ждали горы золота, и с тем же пылом скатывались по другим склонам. Некоторые не удержались на ногах, и их затоптали свои же, но это ничуть не охладило энтузиазма и не уменьшило энергии армии флагеллантов, наконец выпущенной на волю.

Эйхманну пришлось пустить лошадь вскачь, чтобы угнаться за ними. Руководить этим воинством — то же самое, что пытаться управиться со стадом бестолковых животных. Фанатики с похвальным рвением бросались исполнять приказы, но явно имели трудности с пониманием даже простых команд. Они все время устремлялись в самые неожиданные стороны, если только жестко не направить их куда надо.

И вот теперь их что-то снова взбудоражило: когда они проломились сквозь деревья, спереди раздался вопль: «Отец!» — и понесся по рядам, как пожар по сухому лесу. Они дружно поскакали вперед, как одержимые, повторяя это слово вновь и вновь.

Удо скорчил недовольную гримасу — он пытался удержать своего встревоженного коня. Как и других верховых, его чуть не смел поток бесноватых флагеллантов.

— Вот же треклятые безумцы, — зло бросил он, направляя скакуна в сторону, чтобы не сверзиться вместе с ним в канаву, полную острых камней.

— Именно так, — подтвердил Эйхманн, пришпоривая своего коня. — Они безумны, но насколько при этом великолепны!

Удо скривился и потряс головой. Одной рукой он крепко сжимал поводья, другой — свой любимый молот и был готов в любой момент применить его по назначению.

— Обычные солдаты не могут бегать так прытко, — буркнул он.

Эйхманн отмахнулся. Он искренне наслаждался азартом погони. Впервые за несколько месяцев он наконец почувствовал, что все идет как надо. Ветер в волосах, головокружительный прорыв сквозь чащу, радостные крики фанатиков — все это вместе наконец развеяло неотвязную хандру.

— Догонят как-нибудь, — бросил он. — Если хочешь, можешь их подождать.

Удо бросил взгляд через плечо. Пехотинцы из Эйзенаха уже отстали на пару сотен ярдов и, словно нарочно, медленно плелись за авангардом. Если они не поднажмут, то оторвутся безнадежно.

— С ними же Гартнер? И девка там? — спросил Удо, продолжая скакать рядом с начальником. Эйхманн кивнул.

— В драке от них толку нет. Но я подумал, что ты предпочтешь драться.

Удо ехидно улыбнулся.

— Я в восторге.

Эйхманн с удовольствием увидел, что передние ряды фанатиков уже добежали до края глубокой лощины, на дне которой журчал ручей. Лощина тянулась на север примерно на полмили, деревья на ее крутых склонах отбрасывали густую тень.

Охотник на ведьм догнал свое фанатичное воинство и сквозь заросли выехал на открытое пространство.

И увидел, что земля в лощине шевелится. По ее дну беспорядочными стаями неслись зверолюды. Гораздо больше, чем жалкая кучка унгоров, которую они встретили недавно. На фанатиков и их вопли звери внимания не обратили — не отрываясь смотрели на бегу на север. Они явно за кем-то охотились и ни на что не собирались отвлекаться. Только глаз видел не меньше сотни тварей, а несущийся им вслед рев из чащи говорил, что очень скоро их появится еще больше.

На Эйхманна нахлынула волна возбуждения и ярости. Вот оно — то самое сборище, о котором говорил Гартнер.

— Солдаты Империи! — возопил охотник на ведьм, пришпорил коня и погнал его на орду зверолюдов. — Вот ваши враги! Убейте всех!

Краем глаза он заметил, что остальные конные воины пускают скакунов в галоп и берут на изготовку копья и мечи. Верховые устремились по склону холма на врага, ловко огибая стволы деревьев.

Невероятно, но не они первыми вступили в бой. Фанатики, ни на миг не прекращавшие неистового бега, успели раньше. Их бесноватые крики заглушали все остальные звуки, даже недоуменные взревывания зверолюдов. Подскакивая, они врезались сбоку прямо в толпу бегущих горов.

Эйхманн увидел, как один фанатик специально спрыгнул с высокого валуна и сбил с ног целых троих горов и они вместе покатились беспорядочной кучей. Чудовища быстро опомнились и прикончили смельчака — вырвали его сердце, пустив фонтан крови. Однако жертва оказалась ненапрасной — заминка дала возможность другим фанатикам налететь на орду. Вот целых два десятка накинулись на врагов, они в полном безумии наносили корявым оружием удары, они рубили зверолюдов в капусту множеством мелькающих стальных лезвий.

Горы сообразили, что нападающие очень даже опасны, и перешли к ответным действиям. Началось жестокое кровопролитие. Зверолюды были куда крупнее и сильнее ходячих мертвецов в Эйзенахе, и ярости им тоже хватало. Чудовища с бычьими головами бодали налетающих противников, распарывали их животы и поднимали на рога растерзанные тела. Горы, с виду неповоротливые, с поразительной точностью орудовали топорами, алебардами и мечами. Агрессивные вопли мешались с криками агонии.

Эйхманн направил коня прямо в самое сердце схватки. На него мчался, раздувая ноздри и размахивая топором, огромный гор. Охотник на ведьм прострелил голову зверя, убрал пистолет и вытащил клинок. С другой стороны напал еще один, перепрыгнув через обезглавленное тело фанатика. Эйхманн ловко развернул лошадь, давая свободу маневра руке с рапирой, и полоснул тонким клинком по широкой морде чудовища. Прочная шкура лопнула, глазные яблоки вытекли, как два сырых яйца.

Зверолюд схватился за морду, зашатался, и фанатикам этого оказалось достаточно. Они накинулись на раненого зверя, стали колоть его ржавым оружием и клочьями сдирать шкуру с еще живого тела.

Эйхманн глянул в сторону и увидел, как мимо, нещадно пришпоривая коня, скачет Удо. Он мчался прямо на зверолюдов, поспешно строящихся в ряды для боя. Вид помощник имел такой же остервенелый, как флагелланты, которых он только что ругал. Он угрожающе крутил молотом над головой.

— Я здесь, тупые ублюдки! — орал он и распихивал суматошную толпу фанатиков. Они устремились вперед за Удо, как за новым командиром. — Кто первый?

Эйхманн позволил себе слегка улыбнуться, пока вкладывал в ножны рапиру и доставал второй пистолет. Зверолюды, конечно, грозные бойцы, но их существенно меньше, и их застали врасплох. Одержимое войско фанатиков, кажется, совершенно неукротимо, хотя они гибнут сотнями.

Эйхманн щелкнул поводьями, его лошадь помчалась вскачь, перескочила через грузное тело убитого гора и врезалась в ряды врагов. Мелькнули копыта, кто-то из зверолюдов получил ими по морде — раздался хруст, полетели половинки челюсти. Все закрутилось с такой скоростью, что стало не разобрать, каков порядок боя и есть ли он вообще. В разноголосице исступленной битвы слышались крики ярости и боли — людские и звериные.

Эйхманн придержал коня, зная, что его люди не ослабят напора. Он выпрямился в седле во весь рост и посмотрел на север, на петляющий ручей. Ручей резко поворачивал влево прямо перед крутым склоном, заросшим с двух краев темными деревьями.

Несмотря на то что на их орду напали, часть зверолюдов от схватки уклонилась и продолжала быстро бежать в сторону этого склона. Они считали настолько важным что-то там, на вершине, что никакая армия фанатиков не могла сбить их с этого пути. Такая целеустремленность явно возникла неспроста.

— Гилейус, — выдохнул Эйхманн, и на его лице мелькнуло довольное выражение. — Наконец-то.

Он проверил, хорошо ли заряжен пистолет, взвел курок. Все, пора снова в бой.

Последние лучи солнца осветили разрушенный храм и угасли, уступив место мерцающему свету Маннслиб и Моррслиб. Обе полные луны взошли в эту ночь, их лучи пересекались и падали на землю отсветами желтыми и цвета слоновой кости.

Зверолюды продолжали свирепо нападать. Десятки их уже лежали мертвыми у подножия алтаря, переломанные и изуродованные, во все стороны торчали руки, ноги и оголенные кости. Они накатывали на Гусса, словно волны на одинокий каменный утес. Пока он отражал эти атаки — все до единой. Убитые с глухим стуком падали на землю, раненые отступали, припадая на обе ноги. Место поверженных тут же занимали новые зверолюды, проталкивались к противнику и на ходу распихивали осрамившихся или раненых сородичей.

Священник как раз ждал новой волны атаки. Он дышал судорожно и тяжело, плечи поникли. Навершие боевого молота сплошь покрылось запекшейся кровью и даже вроде бы потяжелело, на доспехи налипли клочья шкуры и ошметки длинной шерсти. Из ран на рассеченном в двух местах лбу Гусса обильно сочилась кровь, на левом наплечнике красовалась вмятина. Нагрудник треснул поперек почти по всей ширине, и, кажется, два ребра под ним сломались.

Гусс медленно повернулся вправо-влево, пытаясь определить, сколько пар глаз смотрят на него из темноты. Свет обеих лун отражался в этих глазах, они мерцали, как старые серебряные монеты.

Горы подкрадывались, и теперь они больше не ревели, а хрипели и задыхались — как, впрочем, и сам священник-воин. Многие оказались ранены, как и он. Зверолюды, видимо, не сомневались, что в конце концов совладают с человеком, но все же держались вне досягаемости боевого молота.

Гусс не сводил с них глаз, при каждом движении в темноте напрягался. Он не чувствовал боли от своих многочисленных ран. Перед ним целые ряды отродий скверны, и надо очистить от них землю, а остальное неважно.

И тут возле низкого дверного проема, ведущего в алтарную часть, что-то произошло. Раздались непонятные звуки, и звери подались назад, склонив рога и вертя головами то на Гусса, то на дверь. Глухо загремело, словно там уронили что-то увесистое. По каменному полу притвора тяжко затопало, ветхая притолока содрогалась.

Гусс и теперь не проронил ни звука. Он перехватил поудобнее рукоять молота, сжал ее и стал ждать нового врага.

Он вломился внутрь, с трудом протиснувшись через дверной проем и снеся по пути несчастную притолоку. Пара гигантских копыт бухнула о плиты пола. Перед Гуссом возникла огромная туша, вся в узловатых мышцах, в небрежно напяленных вонючих шкурах. Чудовище медленно выпрямилось в полный рост. Над священником нависла здоровенная набыченная башка — ее оттягивали книзу тяжелые изогнутые рога.

Неприкрытые участки кожи блестели в свете лун, потому что измазались свежей кровью. Плоть в нескольких местах прободили железные кольца, на них болтались иссохшие человеческие головы и стукались друг о друга, как погремушки. Чудище обвешалось целым арсеналом доспехов, причем потерявшие всякую форму наплечники, поножи, шипастые щиты держались непонятно как, словно все это гвоздями прибили прямо к мышцам.

Впихнув себя в святилище и распрямившись, гигант глянул на Гусса с презрением и звериной ненавистью. Он держал наперевес гигантский топор с двумя лезвиями. Из раздувающихся ноздрей вырывалось смрадное дыхание.

Зверолюды убрались с его дороги и раздались в стороны, наблюдая за великаном с боязливым восхищением. Ростом и обхватом он намного превышал любого гора. Они всего лишь извращенная помесь лесных тварей и худших образчиков человеческого племени. А это существо совсем иной, чистокровной породы, оно сильнее и гораздо теснее связано с глубинами мира скверны.

Люди называли таких кровавыми быками, и из всех кошмаров, порожденных нутром леса, эти числились среди самых ужасных.

Гусс замер на месте. Он внимательно наблюдал за новым врагом, пытаясь определить на глаз его слабые места. В первый раз за всю битву руки священника налились усталостью. Он сражался долго, а чудище явилось бодрое и свежее.

Гусс склонил голову и сосредоточился, прогоняя мысли и призывая на помощь силу духа. Она его никогда не подводила.

Как Ты всегда направлял меня…

Чудовище заревело, запрокинуло бычью голову и широко распростерло громадные руки. С полуразрушенной крыши посыпались, поднимая столбы пыли, плохо державшиеся камни кладки.

Зверь грузно, с топором наперевес двинулся на Гусса. Он словно нехотя тащил оружие, полагаясь, видимо, не на скорость, а на свою непомерную силищу.

Гусс выждал момент, не опуская молота, и резко отпрыгнул назад. Навершие топора крутанулось перед ним, чуть не оцарапав нагрудник. Когда вражеское лезвие мелькнуло и пролетело мимо, священник бросился в атаку с молотом.

Навершие грохнуло по плечу быка с такой силой, что любого гора опрокинуло бы с ног. А это страшилище только попятилось на шаг-другой, глухо зарычало и тут же снова изготовилось нападать.

Кромка лезвия, направленная на Гусса, отсвечивала желтым. Движением, каким кузнец машет молотом над наковальней, бык размахнулся топором и вознамерился поразить Гусса.

Тот выставил молот поперек, крепко держа его обеими руками. Оружие сшиблось с гулким лязгом. Сильный удар отозвался болью в напряженных руках священника, кровавый бык давил топором вниз. Гусс вскрикнул и рухнул на колено.

Бык ухмыльнулся и навалился сильнее. Гусс из последних сил держал руки прямыми. По его лбу текли блестящие струйки пота. Запястья ходили ходуном. Еще мгновение он боролся, упрямо стискивая зубы, а потом мускулы не выдержали.

Топор устремился вниз. Гусс чудом увернулся от, казалось бы, неминуемой гибели, при этом едва не упустив молот. Лезвие топора глубоко вклинилось в поверхность алтаря и раскололо камень. Еще миг священник удерживался на краю алтаря, а потом чудовище выдернуло топор, отчего камень треснул еще сильнее, а Гусс с грохотом свалился на пол с другой стороны алтаря.

Он тут же вскочил на ноги и схватил молот. Зверь мигом настиг его и снова сбил с ног. Никто из горов не вмешивался в дуэль, хотя все напряженно следили за происходящим.

Гусс вовремя отпрянул вбок, и топор грохнул совсем рядом, плиты пола содрогнулись. Он попробовал встать и ударить молотом, но бык огромным копытом выбил из его рук оружие. Молот, крутясь, отлетел по плитам в сторону.

Гусс вскочил, лихорадочно вытаскивая нож. Кровавый бык снова рубанул, и священнику пришлось откатиться кувырком.

Чудовище обрушило топор в жалком дюйме от Гусса, лезвие раскололо каменную плиту и застряло глубоко в земле. Оружие засело прочно, и бык налег на рукоять, пытаясь его вытащить.

Пользуясь заминкой, Гусс резко прыгнул на монстра с ножом наперевес. Он успел вонзить клинок в бок чудовища и пропороть шкуру, и тут зверь развернулся и врезал священнику по лицу тыльной стороной громадного кулака.

Гусса отбросило назад, в глазах потемнело, померещилось, что стены вертятся вокруг него, как безумная размытая карусель. Он стоял согнувшись, будто пьяный, и никак не мог разглядеть, где противник.

Бык тем временем оставил застрявший топор торчать среди плит, направился к Гуссу и нанес новый чудовищный удар кулаком. Священник рухнул и крепко приложился затылком о камень. Кровь залила глаза, нос пронзила острая боль — он явно был сломан.

Почти ничего не видя и не понимая, Гусс попытался отползти назад и понял, что сейчас лишится чувств.

Бык наклонился, сграбастал его за воротник и поднял, словно священник-воин весил не больше грудного младенца. Гусс ощутил, что болтается в воздухе без всякой опоры; его затошнило. Руки стали словно чужие, издалека донеслось звяканье — это нож выпал из пальцев.

Он сумел посмотреть перед собой и встретился взглядом с кровавым быком. В крохотных глазках горела непомерная, пьянящая жажда крови. Весь мир заволокло туманом боли и бессилия, но Гусс через силу выдержал взгляд этих глаз.

Он плюнул прямо в страшную морду. Плевок пополам с кровью попал точно между глаз — и голова чудовища от этого почему-то взорвалась.

Бык внезапно ослабил хватку, Гусс полетел на землю и сильно ударился. В полном ошеломлении он посмотрел вверх и увидел, как гигантская туша валится назад, на расколотый алтарь. Показалось, что мир кувыркнулся и стал на голову. Зверолюды таращились на рухнувшего кровавого быка так же тупо и ошарашенно, как и Гусс.

— Во имя Империи! — заорали у входа в алтарную часть.

Голова от удара еще звенела, но Гусс через силу повернул ее и увидел, как в зал вбегает человек в шляпе с широкими полями. За ним толпой ломились другие люди с мечами, тесаками и топорами в руках. Через зал со свистом пролетела арбалетная стрела и впилась в одного из зверолюдов, когда тот повернулся посмотреть на неожиданно явившихся новых противников.

Жестокое побоище началось и почти сразу кончилось. Напавшие люди застигли горов врасплох, поэтому успешно с ними расправились. Человек в шляпе дрался искусно, он поражал зверолюдов точными, неотразимыми ударами рапиры. В другой руке его дымился пистолет.

Гусс пытался стряхнуть отупение. Когда прикончили последнего зверолюда, он уже ухитрился доползти до своего молота, который так и валялся там, куда его швырнули. Священник вцепился в рукоять, и удивительным образом откуда-то взялись силы, даже темные круги перед глазами почти пропали. Он кое-как поднялся, держась за край алтаря, и оказался лицом к лицу с человеком, чей выстрел спас ему жизнь.

— Вы — Лютор Гусс? — резко спросил человек. Он словно наяву увидел то, что много раз ему снилось.

Гусс обнаружил, что не может говорить. Рассеченные губы сочились кровью, язык распух от того места, где он его прикусил, и до самого кончика. Голова снова кружилась. Так что он смог только слабо кивнуть.

Человек убрал оружие и подхватил Гусса под руки, и как раз вовремя — тот уже валился с ног. Человек крякнул под тяжестью священника-воина и подозвал на помощь солдата.

— Уходим! — рявкнул он подчиненным, и бойцы поспешили наружу. Гусс смутно чувствовал, что его волокут через дверной проем, и из последних сил сжимал молот, боясь потерять. Накатила непроглядная тьма, через мгновение лунный свет снова залил окружающий мир.

— Вы сражались один? — спросили его. Он кивнул.

Накатывала боль. Ребра, руки, лицо — все пульсировало.

Гусс чувствовал, что тело, никогда его не подводившее, совсем отказывает. Он долго шел и бежал, потом много часов бился без отдыха и был полумертвым от ран и изнеможения.

Он постарался не закрывать глаза и держать голову поднятой. Увидел длинную лощину и не без труда вспомнил, как бежал по ней всего несколько часов назад. Теперь там кипела битва между людьми и зверолюдами. Странные это воины — оборванные, как бродяги, разъяренные, как звери, они сражались, не щадя жизней. Их гневные и радостные вопли что-то ему напомнили, хотя он не мог сообразить, что именно.

Были и другие — они воевали, как солдаты севера Империи, сплоченным строем. Алебардщики построились в каре на склоне, центр удерживали конники и мечники в форме Мидденхейма.

Бой был в разгаре. Слышался резкий звон клинков вперемешку со стонами раненых и яростным ревом атакующих.

И тут он увидел ее. Всего в полусотне шагов. Сердце затрепыхалось у самого горла. И слабость, и сумятица в голове все моментально с него слетело. Глаза видели только ее, средоточие всех его страхов и негаданных надежд.

Она ехала верхом, окруженная другими всадниками и пешими мечниками. Волосы серебрились в сиянии звезд. Она что-то кричала, размахивала мечом. Неумело, криво. С той ночи в Хельгаге она не научилась лучше.

Гусс понял, что улыбается во весь рот. Он улыбался всякий раз, когда видел ее. Чистый бриллиант среди грязи, ужаса и насилия.

И вот она вернулась.

«Знай, что я пойду за тобой, а когда я тебя догоню...»

Он все еще улыбался, когда увидел зверя. Зверь вынырнул из тени, из-за неровной линии валунов. Он подскакивал, прытко увертывался от мечей и копий, как бестелесный дух.

В каждой руке он держал по топору и мчался прямо на нее. Она успела его заметить, ухитрилась махнуть мечом, отбить первый удар. Но зверь был слишком силен и ловок. Топор рассек ее шею и глубоко вошел в грудь.

Гусс задохнулся от внезапного ужаса. Дернулся вперед, стряхивая с себя чьи-то руки.

— Мила! — взревел он. Крик перекрыл все остальные звуки и заметался среди деревьев, как пушечный залп.

Мгновение — и она уронила оружие, соскользнула на землю. Бойцы взяли зверя в кольцо и жестоко рубили его мечами.

Гусс вскочил, шатаясь, и рванулся туда, где она упала. Почувствовал, что бежать не может — земля уходит из-под ног. Снова рухнул.

Из глаз брызнули обжигающие слезы. Мир закачался и поплыл.

— Мила! — Крик застрял в горле.

Но она, кажется, услышала его даже на расстоянии. Сумела поднять голову. Протянула дрожащую руку, уронила.

Ее черты исказились, изо рта вытекла струйка крови. Глаза уже тускнели, голова снова откинулась, но она увидела его и узнала.

И улыбнулась, как улыбался он сам всякий раз, когда видел ее…

«Мила...»

Гусс пополз, но бессильно упал ничком. Протащил себя еще на пару шагов, и тут его схватили за доспех и подняли.

Он мог бы сопротивляться, но силы оставляли его, ускользали, как душа ангела, которую он когда-то не смог спасти. Горе, огромное, неодолимое, хлынуло в душу и затопило ее. Вокруг грохотала битва, но она интересовала его не больше, чем ветер в облаках. Он наконец выронил молот, не в силах больше держать эту тяжесть.

Слезы текли по израненным щекам, промывали в кровавых пятнах бледные ручейки. Голова бессильно упала, мир уплыл во тьму.

Эта тьма нависла, как тень леса, как призрак бездны, и казалось, что она может все поглотить и от всего избавить. Она словно омыла Лютора холодом, заглушила ужас, содрала его, как старую кожу, и отбросила в зловещее небытие.

Последнее, что увидел Гусс, — это окровавленная копна светлых волос, сиротливая, больше не нужная этому миру грязи и крови.

«Мила».

А потом навалилась тьма.

— Что есть скверна?

— Ты знаешь, что она такое, — отвечал Тайсс.

— Я только читал об этом. Я ее не видел.

— Ты можешь видеть ее во всем, что тебя окружает. Она — это праздное безделье твоих соучеников. Она — это порча, поразившая урожай на полях. Она — это болезнетворная зараза, таящаяся в стоячей воде.

— Это скверна этого мира. Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей.

— Хаос.

— Да. Что он такое?

— Я не могу объяснить. Я могу только показать. Это и будет мой последний урок, и, наверное, так оно и должно быть.

— И?..

— Да, Лютор. Если ты выдержишь испытание, станешь священником.

Гусс стоял на холме, внизу виднелась деревня. Холодный ветерок забирался под латы. Они оказались не по размеру. В храме хранилось совсем немного оружия, да и то один ржавый, искореженный хлам. Нагрудник явно когда-то принадлежал человеку постарше и с более обширным брюхом, так что доспех неплотно прилегал к кожаной поддевке. Старый, еще Тайссов, боевой молот казался слишком легким, словно его навершие внутри пустое.

Гусс из всего этого уже вырос и знал это. Придет день, и он покинет храм и выйдет в большой мир.

Тайсс теперь редко вставал с постели и целыми днями оставался взаперти в своих покоях. Он стал слишком немощен, чтобы, как когда-то, отправлять службы для жителей окрестных земель. Слишком слаб он стал и для того, чтобы проводить церемонии перед алтарем. Поэтому часовню он закрыл и только сам подолгу молился там о своей душе. Гусс его почти не видел. А когда они встречались, на лице старика отражались тревога и участие. Он уже ждал, что смерть вот-вот явится за ним, и, несмотря на всю свою мудрость, вряд ли так уж радовался ей.

Раз молиться в часовне было нельзя, Гусс проводил большую часть времени вне обители. Древний храм стал ему чужим и больше не представлялся благословенным убежищем, как когда-то. С верным молотом на плече он исходил вдоль и поперек окрестные стылые пустоши. Теперь он благословлял новорожденных, провожал в последний путь умерших, предлагал защиту от хворей, заклятий и сглаза. Он скоро привык к этой тяжелой рутине, и смерть юных и невинных существ больше не представлялась ему вселенской трагедией.

Смерть, переход в мир иной, страдания — неотъемлемая часть жизни священника, и он сам принял это бремя, чтобы другим было проще справиться с жизнью.

Гирш, Кассель и остальные тоже выросли, но ни один из них и близко не достиг того, чего достиг Гусс. В те редкие моменты, когда он вообще о них думал, Лютор приходил к выводу, что все они так и проведут остаток жизни в обители. Даже если их посвятить в духовный сан, толку все равно не будет — они так и станут вести никчемную жизнь, полную пьянства, обжорства и разврата. В этих грехах погрязли многие сельские клирики в захолустных углах Империи, куда и дороги-то не ведут, — они ведь там далеко от всевидящего ока тех, кто мог бы их за это наказать.

То, что другие послушники когда-то ненавидели Гусса, давно утратило важность. Больше никто из них не смел даже поднять на него злобный взгляд. Они напоминали крыс, забившихся по чердачным углам: все сокрушаются, что они там есть, при этом все их терпят и все презирают.

Тайсс ни за что не дал бы никому из них своего соизволения. Даже в нынешнем своем надломленном состоянии важные дела старик мог доверить только Гуссу. Он так и сказал как раз перед тем, как Лютор собрался в путь.

— Нет никакого стыда в том, чтобы кто-нибудь другой взвалил на себя это бремя, — продолжил он свою мысль.

— Есть, и огромный стыд. И для вас, и для меня.

Старый наставник кутался в покрывало из козьей шкуры и дрожал. Кожа его стала нездорового цвета и покрылась пупырышками, в неверном свете свечей он напоминал зверька.

— Значит, ты возьмешь это на себя? — спросил Тайсс, глядя одновременно с надеждой и с опаской.

— Я молился, чтобы боги направили меня.

Наставник поднял брови, словно услышал что-то тревожное.

—И что тебе поведали боги?

— Что для меня все предопределено. Что это моя участь и мне нужно быть там.

— Не ищи свою участь во всем вокруг, юноша.

— Тем не менее.

Тайсс некоторое время смотрел с беспокойством, потом кивнул.

— Ну что ж, да пребудет с тобой, Лютор, милость Зигмара, — промолвил он слабым голосом. — Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью.

— Я вернусь, — сообщил Гусс в своей обычной манере — бесстрастно и серьезно.

И вот, шесть дней спустя, после долгого перехода сквозь продуваемые ветрами пустоши, Гусс стоял на холме и ежился от холодного сквознячка внутри доспеха. Он старался получше подтянуть ремни, закрепляющие латные пластины. Нагрудник оказался столь же неудобным, сколь и тяжелым. На поверхность пришлось поспешно нанести знаки очищения, но некоторые стерлись, пока он сюда добирался.

Гусс достал небольшой клочок пергамента и развернул. Манускрипт лежал на латной перчатке, и казалось, что массивные готические буквы своим весом придавливают листок к тусклому металлу. Гусс читал — медленно, внимательно водя глазами по строчкам и шевеля губами.

«Самое важное — помнить о главных добродетелях.

Это сила, чтобы выстоять в бурю.

Это мудрость, чтобы понять ее истоки.

Это достоинство, чтобы увидеть ее изъяны.

Это бесстрашие, чтобы презреть ее мощь.

Следуя этим заповедям, ты можешь больше не бояться бури. Ибо тогда воистину ты сам станешь бурей».

Гусс плотно сложил пергамент несколько раз, обернул полоской кожи так, чтобы получился ромбик длиной с его мизинец. Еще одной полоской кожи он крепко привязал получившийся пакетик ко лбу. Ромбик плотно прилег к голове, и с ним словно стало спокойнее.

Он посмотрел вниз, на деревню в долине. Судя по всему, донесения, поступившие в обитель недели три назад, совершенно правдивы.

Никто не мог сказать точно, откуда взялось чудовище. Одни болтали, что оно вылезло, все в какой-то слизи, из городского колодца; другие утверждали, что потихоньку прокралось от границы леса, до которой неделю идти пешком.

В чем никто ни мгновения не сомневался, так это в его мощи. Еще недавно Вайсмюнд по меркам здешних мест являлся вполне благополучным и бойким селением. Но чудовище сделало свое грязное дело, и теперь деревня лежала в руинах.

Гусс знал, что такое разруха, ему приходилось и раньше видеть жилые места, опустошенные войной или голодом. Но того, что предстало его глазам, он не ожидал.

Вот он каков, Хаос.

Сама земля вздыбилась, просунулась сквозь огромные плиты горной породы и расколола их. Из жирной почвы вылезли, словно змеи, побеги ползучих растений и обвили обрушившиеся стены и крыши. Лужицами стояла темная и вязкая, как смола, пузырящаяся жидкость; от нее на холодном ветру шел пар. Даже камни были истерзаны, уродливые разломы напоминали непомерно растянутые кричащие рты.

Над всей деревней висела странная пелена со сладковатым тошнотворным запахом. Над поселением клубились облака, хотя остальное небо оставалось ясным, и закручивались в крутую воронку, набухающую пурпуром, зеленью и желтизной. Из руин доносились непонятные звуки — то ли кто-то там захлебывался криком, то ли мучительно рыдал, а может, воинственно рычал и взревывал.

И больше ничего не слышалось. Немногие жители, кто не погиб при нападении чудовища, разбежались и попрятались. Теперь они могли только испуганно таращиться из убежищ да неразборчиво лопотать.

Гусс еще раз поправил на себе доспехи, взял на плечо боевой молот и твердым шагом пошел вниз по склону. Сапоги глубоко вминались в мягкую почву. Сладкий запах окутал его, когда он еще приближался к окраине деревни, и с каждым шагом усиливался.

В самом поселении дела обстояли еще хуже. Мухи черными тучами вились над истерзанными трупами. Мертвые тела уже распухли, кожа натянулась и кое-где треснула, ручейками сочились гной и кровь. Невидящие глаза уставились в никуда, лица свели гримасы невыносимой боли, растопыренные пальцы судорожно вцепились в рыхлую почву.

По самой земле, закрывая ее, медленно полз туман. Он, как живой, роился у дверных проемов осиротевших домиков, перекатывался и клубился, словно пар от вскипяченного молока. Ближе к центру деревни его дымка сгустилась и стала Гуссу по колено. Она казалась горячей на ощупь, словно свежая кровь.

Странные звуки словно шли за ним по пятам. Непонятные тени шарахались в сторону и на бегу сопели и гавкали. В лабиринте извилистых улочек, среди развалин, вдруг раздавались тяжелые и гулкие шаги, но кто там топает — видно не было.

Гусс шел вперед и ни на что не отвлекался. Его интересовало только одно существо. Исчадие скверны, которое все это устроило.

Которое принесло гибель деревне.

Существо Гусс встретил в развалинах старой часовни — оно высунулось оттуда, точно паразит из язвы на коже, и караулило, согнувшись и опираясь на витой посох.

Его позвоночник выпирал из спины и изгибался дугой, как боевой лук. Голова висела на растянутых сухожилиях и болталась, как у пьяного. Косматая вонючая шерсть сбилась колтунами, из нее выглядывала похабная козлиная рожа, голову венчали целых четыре пары острых, как пики, рогов. В темно-желтых мутных глазах плескалась неподдельная, беспримесная злоба. Ноги оканчивались раздвоенными копытами, а человеческие руки с длинными грязными ногтями впивались в витой посох. Со сгорбленных плеч свисал рваный плащ.

Из-под плаща и выползал странный туман, стекал по ногам существа, которые сгибались не как у людей, а в обратную сторону. Казалось, что оно непрерывно испражняется прямо на землю. Зловоние сгустилось и стало невыносимым, от одного только взгляда на этот кошмар съеденная Гуссом пища запросилась наружу.

Зрелище открылось невероятно мерзкое, но присутствовало в нем что-то неуловимое, от чего становилось еще тошнее. Чудовище казалось неправильным. Таких не существует. Земля отшатнулась, раскололась, расселась в стороны, когда оно возникло. Трава увяла и засохла. Насекомые сами по себе вылезли прямо из почвы, собрались в мельтешащие, жужжащие, рассерженные тучи.

Это не человек и не зверь — это воплощенный бред, гнойник скверны, порождение снов Темных Богов, застрявшее в этом мире, как заноза.

Чудовище посмотрело на Гусса с испепеляющей злостью.

— Смелый ты парень — пришел прямо сюда, — произнесло оно.

То, как оно говорило, оказалось страшнее всего — козлиная пасть, не предназначенная для произнесения человеческих слов, растягивалась и искажалась, словно лепила из себя каждый слог. Получалось понятно, но выглядело это несказанно дико и жутко.

— Тебе здесь не место, — отвечал Гусс. Его голос, обычно такой зычный, звучал приглушенно — словно застревал в мерзких миазмах. — Возвращайся туда, откуда явился, не то я тебя прикончу.

Козлиная морда не засмеялась, не зарычала, не осклабилась. Существо просто уставилось на Гусса, словно ему сроду не приходила в голову мысль, что кто-то его может прикончить.

— Ты священник? — спросил зверолюд с недоверием.

— Да, — ответил Лютор.

— Ну нет. Ты пока еще недосвященник.

Гусс прикинул молот по руке, оценивая его тяжесть и не сводя глаз с чудовища. Похоже, оно не умело быстро двигаться. Казалось, оно и пары шагов не проковыляет — завалится под тяжестью собственного сгорбленного хребта.

— Ты хоть знаешь, недосвященник, кто я такой?

— Исчадие оборотней, — ответил Гусс. — Ходячее извращение.

— Ну да, ну да. А еще?

— Да я не…

— Я священник, мальчик. В своем роде я тоже священник. То есть вроде тебя.

Глаза существа сощурились, и оно сделало шаркающий шаг к Гуссу. При движении все его искривленное тело заколыхалось. Стукнулись друг о друга крошечные черепа, свисающие на полосках чьей-то иссохшей кожи. Лапа с длинными ногтями указала на Гусса.

— Но я стар, очень стар, — сообщил монстр. — Я стар, как земная твердь. Я сжевал кучу людского мяса задолго до того, как ты зашевелился среди кишок твоей матери. Ты молодой, недосвященник, и твой жир и твои жилы послужат мне пищей еще до того, как ты умрешь.

Гусс внезапно почувствовал, что руки отяжелели, словно к каждой прицепили по железной гире. Он напряг мышцы, чтобы прогнать это ощущение.

«О душа Молотодержца...» — прошептал он заученные слова, которые его поддерживали и помогали действовать.

И бросился вперед, взмахнув молотом и целясь в вытянутую козлиную морду.

Его движения, всегда такие отточенные, вдруг стали неуклюжими и медленными. Молот прочертил по воздуху мимо цели, и атака пропала втуне. Он чуть не выронил оружие, и отдельного усилия ему стоило не грохнуться ничком.

Существо надвигалось и издавало странное сипение, словно надутый и продырявленный пузырь. С расстояния в два шага оно показывало когтем на Гусса и бормотало нечто труднопонимаемое — заклинания темной магии.

Гусс судорожно вдохнул и упал на колено. Вдруг померещилось, что воздух стал густым, как похлебка. Он хватал его ртом и давился ядовитой мерзкой взвесью. Голова опасно клонилась все ниже, к слою тумана у колен. Струи тумана извивались, как змейки, жадно тянулись навстречу, норовя забраться в ноздри.

— Гх-хм-м! — громко прокашлялся Гусс и с огромным усилием утвердился на ногах. В глазах плыло, сознание мутилось.

Чудовище все ковыляло, изрыгая гортанные богомерзкие заклинания. Земля под его копытами вдруг заходила ходуном, пошла волнами и трещинами, наружу полезла пузырящаяся жижа, из нее сами собой слепились некие подобия щупалец, пальцев, крючьев. Струи жуткого вещества крепко обвились вокруг бедер и туловища Гусса и потащили его вниз, в объятия отравляющего тумана.

Гусс отступил на шаг. Голова по-прежнему кружилась и соображала плохо. Мерещилось, что разрушенные здания бегут по кругу хороводом сливающихся, размытых пятен. Он застонал сквозь зубы и громко проговорил вслух слова завета. Ромбик манускрипта, привязанный ко лбу, стал горячим, а приторная пелена проклятого тумана чуть отпрянула.

Тогда Гусс перестал пятиться, собрался с силами и сделал мощный выпад молотом. Мускулы взорвались болью от давившей на них колдовской тяжести, но он все-таки смог быстро и сильно размахнуться.

Зверолюд отшатнулся и остановился, и Гусс почувствовал, что тяжесть, давящая на руки, слегка ослабла. Он скрипнул зубами от ненависти к враждебной темной силе и рванулся вперед, полный решимости воспользоваться любым ее слабым местом. Сделал еще выпад. Не самый мастерский прием — просто отчаянная попытка бороться.

Навершие молота просвистело сквозь пелену тумана и с силой врезалось в бок чудовища. Оно зашаталось, оступилось, топнуло копытами.

Гусс замахнулся молотом, готовясь ударить снова, но оружие вдруг промелькнуло по воздуху подозрительно легко и быстро. Тяжелое железное навершие внезапно разлетелось на десяток кусков. Гусс ошарашенно уставился на обезглавленное древко и тут же почувствовал, что опьяняющий туман опять тянет к нему жуткие пальцы.

Он снова попятился, швырнул в сторону бесполезную рукоять и нащупал на поясе нож. Чудовище уже снова шло на него, кривляясь и выплевывая заклинания.

Вылетело последнее заклятье, и земля под ногами Гусса вспучилась. Он тяжело рухнул навзничь. Туман тут же нахлынул на него, как прибой, и мир утонул в белой дымке. Он с усилием высунул из нее голову, отплевываясь и исходя слезами, и увидел, что чудовище приблизилось и возвышается прямо над ним. Зверолюд вытащил оружие — страшного вида обоюдоострый кинжал и торжественно занес над распростертым человеком, словно собирался совершить жертвоприношение.

Монстр обрушил удар на Гусса, целясь в сердце. Тот чудом увернулся — мешали струи колдовской жидкости. Они, словно длинные текучие пальцы, обвивали теперь весь его доспех. В сердце кинжал не попал, зато пробил латную пластину на левой руке и глубоко вонзился в мышцы.

Гусс закричал. Руке мгновенно стало горячо, словно в рану вместе с кинжалом проник рой жалящих насекомых. Снова нахлынули дурнота и отупение, голова погрузилась в толщу тумана и коснулась земли.

Дыхание перехватило. Мир вокруг смешался в кучу и уплыл в вязкую и гулкую пучину. Он видел только, как над ним склоняется огромная сгорбленная тень.

Кинжал рассек пласт тумана, вонзился в тело Гусса, словно никакой нагрудник его не прикрывал, и глубоко вошел точно в солнечное сплетение.

Все его существо возопило — избавиться от этой боли, как угодно! Нутро превратилось в ревущее пекло, и эту муку казалось невозможным вынести. Угасающим разумом он осознавал, что ему не одолеть палящий внутри огонь.

На миг он повиновался первобытному инстинкту и чуть не принялся отползать, отволакивать прочь израненное тело, как паршивая крыса.

Но в следующий миг опомнился, сжал кулак и выбросил вверх. Латная перчатка вылетела из колдовской дымки и ухватилась за костяные погремушки, обвешивающие существо. Гусс крепко сомкнул пальцы на жилах из кожи и отчаянно дернул вниз.

Зверолюд потерял равновесие, качнулся вперед и рухнул сверху. Разлетелись в стороны клочья тумана. Гусс за подвески притянул его к себе вплотную, преодолевая омерзительное звериное зловоние, и оказался нос к носу с козлиной мордой. Прямо в его глаза уставились очи древнего существа. Его захлестнуло вонючее, как давно протухшее мясо, дыхание.

Гусс сцапал чудовище за горло, обхватил латными пальцами худосочные связки и крепко сжал. Внутри по-прежнему бушевал ураган обжигающей боли, Гусс не забывал, что руки у существа свободны и оно может нанести ему новые удары. Превозмогая все эти мучения, священник свел вместе мощные ладони и сокрушил шею мерзкой твари.

Зверолюд тотчас забился, как в припадке, выгнул кривую спину, выпучил глаза в сеточке красных сосудов и вывалил распухший язык.

Для Гусса исчез весь мир, кроме жуткой морды прямо перед глазами. Он почти не почувствовал, как кинжал полоснул его в третий раз. Он почти не ощущал, как чудовище дергается, пытаясь вырваться из его хватки, и как на лицо шлепаются ошметки кровавой слюны из разинутой пасти.

Тем временем туман вползал в его легкие. В глазах потемнело, только в центре поля зрения осталось смутное пятно, а в нем маячила вонючая рожа врага, которого он держал мертвой хваткой.

Жилы чудовища набухли, а потом и лопнули, брызнула кровь. Его судорожные вдохи становились слабее и слабее, переходя в отчаянные всхлипы, в жалкий надрывный кашель. Но зверолюд продолжал бороться — вонзал в Гусса кинжал, драл когтями его лицо и лягал копытами.

Гусс не ослаблял хватки. Собрав последние крохи сил, он все сжимал шею чудовища, продавливал большими пальцами его узловатую глотку, покрытую наростами, выжимал из него остатки жизни.

В предсмертном взгляде налитых кровью глаз ужас мешался с изумлением; ненависти больше не осталось, ее сменило жалкое недоумение — как это жертва вдруг обернулась убийцей.

Существо разодрало себе горло когтями в последней попытке сделать вдох, но это не помогло — его конечности уже сводило судорогой. Оно затряслось, как в ознобе. Подбородок уперся в грудь Гуссу, а на нагрудник вывалился извивающийся язык, весь в нитях гноя и мокроты.

По телу прошла последняя конвульсия, и все кончилось.

Гусс все стискивал его горло — он не смог бы разжать пальцы, даже если бы захотел. Последние капли сознания утекали из головы, точно кровь из многочисленных ран, жгучий яд из колдовского кинжала разливался по всему телу.

Он откинулся назад и ощутил, что его накрывает всепоглощающая тьма.

Пошевелиться, поднять голову не получилось. Накатывало беспамятство, утаскивало его в небытие.

Напоследок он увидел перед глазами старое и усталое лицо Тайсса.

«Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью».

А потом провалился в бездну боли, дурноты и изнеможения.

Прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. Когда он очнулся, солнце уже садилось, удлинившиеся тени подбирались к тому месту, где он лежал.

Он, кстати, так и остался там, придавленный тушей зверолюда — она почти придушила его и все так же воняла. Тухлая башка покоилась на груди Гусса, на него пялились открытые глаза с помутневшими узкими зрачками.

Гусс полежал без движения, вытянувшись и часто дыша. Рана на животе болела не на шутку, как и раны поменьше на руках и боках. Глотка пересохла, каждый глоток причинял боль.

Наконец он собрал все силы и попробовал пошевелиться. Потихоньку, с трудом напрягая затекшие мускулы, он сумел спихнуть с себя грузное тело зверолюда. Оно откатилось в сторону и безжизненно замерло.

Колдовской сонный туман давно рассеялся, хотя над землей еще витал его тошнотворный запах. Казалось, что проклятие над Вайсмюндом — тем, что от него осталось, — висит так же, как в момент, когда Гусс только входил в деревню.

Каждый вдох приносил боль, а каждое движение — муку. Гуссу потребовалась куча времени просто для того, чтобы сесть. А когда он сел, рана на животе снова открылась, сквозь запекшуюся корочку просочилась свежая кровь. Он осторожно приподнял нагрудник и увидел, что рана воспалена.

Какое-то время он просто сидел, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как струится кровь. Потом все же отстегнул нагрудник, отбросил в сторону. Снял латные пластины с раненой руки. Оторвал от плаща несколько полос, стал перевязывать раны. Морщился от боли при каждом движении.

Сделал перевязку, поднялся на ноги. Тотчас закружилась голова и заурчал, как цепной пес, голодный желудок. Его взгляд упал на осколки так странно разрушившегося боевого молота — они валялись в нескольких шагах. Древко уцелело, от навершия же остались одни обломки.

Гусс, хромая, подошел ближе, наклонился, чтобы поднять древко, и тут неожиданно все понял. Следы на внутренней стороне обломков свидетельствовали, что навершие сверлили. Руны защиты, нанесенные на оружие, выглядели чуть-чуть не такими, а линии разлома, показавшиеся на осколках, оказались совсем гладкими.

Молот испортили. Кто-то сделал так, чтобы он сломался.

Гусс опустился на колени перед останками верного оружия. Это было больнее, чем все раны вместе взятые.

Он долго так стоял. Когда поднялся, лицо его побледнело, а глаза потемнели. Он оставил обломки молота лежать в пыли вместе со сломанными латными пластинами.

И тронулся, прихрамывая и кривясь от боли, в долгий путь домой.

Когда через восемь дней он дошел до обители, день клонился к закату. На западе простиралось темно-красное, как тлеющие угли, небо в полосках черных облаков. Еще пылали воспаленной раной последние солнечные лучи.

Гусс, прихрамывая, подошел к воротам. Он вдруг вспомнил, как поднялся по этому холму в первый раз, много лет назад. Проливной дождь хлестал ему в лицо, а он склонял голову и шел, сжимая кулаки. Теперь же он ковылял, словно ему сто лет, и боль от ран пронзала все его существо. Голова болела и почти не соображала.

В душе зарождался гнев, новый и непривычный. Одно за другим в голове проносились имена.

«Конечно, это Гирш. Хотя Кассель тоже порядочная скотина».

Гнев от подлого предательства пылал и жег сердце, как раскаленное клеймо. Трудный путь из Вайсмюнда, когда каждый шаг отдавался болью в измученном теле, нисколько не ослабил ярости. А ведь когда-то казалось, что старая вражда отринута и что послушники, хоть и никогда по-настоящему не примут его, по крайней мере поймут, что строить против него козни не имеет смысла.

«Альдрих? Он всегда такой тихоня. Я что, недооценивал его?»

При этом его поражало коварство и мелочность этого поступка. Их обиды на него такие пустяковые, такие заурядные.

Но, возможно, тогда он не осознавал всей степени их негодования. Наверное, им слишком тяжело видеть, как он купается в благосклонности старого священника, которого они все презирали за то, что он такой слабый и такой набожный.

Им, наверное, совсем не хотелось преклонять перед Гуссом колени, когда он читал проповеди вместо Тайсса. Им, видимо, показалось неприятным, что оружие старого наставника досталось Гуссу, а не им. А главное — им тяжело постоянно иметь перед глазами напоминание о том, какими они могли бы и даже обязаны были стать.

«Гирш».

Вот и ворота обители. Огни на внешних стенах не горели, и на фоне вечернего неба силуэты построек казались черными и плоскими. Гусс подошел к дверям. Стучать тяжелым железным молотком он не потрудился, а просто пробил полусгнившее дерево и отшвырнул выломанные доски в стороны. Пригнувшись, переступил порог. Оружия в руках он не держал. На мрачном лице застыла напряженная решимость.

Внутри не горело ни одной свечи. Воздух был холодным и застоялым, как в склепе. Камышовая солома на полу давно иссохла, ее резкий запах щекотал ноздри. Далеко впереди, за коридором и кельями, слышался неясный шум. Непонятно было, что это. Приглушенный крик? Мольба о пощаде?

И вдруг Гусс ощутил укол ужаса: он узнал голос Тайсса.

И вдогонку внезапно понял, зачем понадобилось столь долгое его отсутствие — старик остался один.

Гусс ускорил шаг, с трудом волоча себя вдоль колоннады к часовне и тяжело дыша. Ругался полушепотом: как он мог думать только о себе! Мишенью стал вовсе не он, а священник, хозяин скудных храмовых ценностей! Его, Гусса, смерть требовалась, чтобы расчистить путь к цели, к которой в действительности стремились другие послушники.

Путь его преградила еще одна запертая дверь. Он схватился за латунную ручку и потянул. Дверь прогибалась на петлях и не поддавалась, но наконец гнилая деревяшка вместе с замком с треском оторвалась и осталась в руках Гусса.

Он распахнул дверь и скользнул внутрь. Повсюду сияли огни и отражались в каменных плитах. Казалось, тут зажгли все, что было можно: светильники, факелы, железные чаши с раскаленными углями. Вход в часовню находился сразу за этой комнатой. Гусс приблизился и услышал голос Тайсса, отчаянно к кому-то взывающий. Он никогда раньше не слышал, чтобы наставник умолял, и сердце его сжалось.

«Мне надо было вернуться раньше».

Гусс стиснул кулаки, глубоко вдохнул и неверной походкой двинулся в часовню.

В нефе горело еще больше огней. Все заливал яркий красный свет, было жарко, как в печке. Из жаровен поднимались столбы дыма и уплывали во тьму, затаившуюся под сводчатым потолком, в полукружьях арок.

Тайсс стоял на коленях перед алтарем спиной к входу. Он облачился в одеяние, какого Гусс у него никогда раньше не видел, — черное, отливающее шелковым блеском. Оно заколыхалось, когда старик повернулся посмотреть, кто вошел, и по нему побежали красные, как зерна граната, отсветы.

Гусс захромал к учителю, озираясь и пытаясь понять, кого это тут Тайсс так горячо в чем-то убеждает.

— Наставник, — просипел он. Горло у него воспалилось после того, как он надышался вонючих колдовских миазмов. — Что это вы…

И осекся. Тайсс почему-то отпрянул от него, в страхе расширив глаза. Гусс замер перед ним, пошатываясь от усталости.

— Ты!.. — прошептал наставник, словно у него от ужаса перехватило горло.

Гусс ошарашенно уставился на него.

Тайсс сильно изменился. Глубокие морщины разгладились, кожа натянулась и стала упругой, как у молодого. Глаза повлажнели, глубокие и темные, словно зрачки расширились настолько, что поглотили даже белки.

Из рукавов высовывались руки, и были они вовсе не старые, а крепкие и сильные. Волосы, еще недавно седые, оказались темными, курчавыми. На полных щеках обнаружились бакенбарды, густые и пружинистые. Кисти покрывал редкий пух, словно там со временем собирались вырасти целые пучки волос. Но яснее всего его выдавало то, как он сказал слово «ты» — вытолкнул его, как ком. Так же разговаривало чудовище в Вайсмюнде. Он как бы споткнулся об этот короткий слог, точно рот его разучился произносить человеческие слова.

«Подменыш. Ходячее извращение».

Тайсс в изумлении молчал еще мгновение. Его кулаки сжимались и разжимались. Темные глаза смотрели на Гусса и мягко сияли, как у животного.

— Я умирал, парень, — прокаркал он сипло, жалким подобием своего обычного голоса. Видимо, он охрип, жалуясь и умоляя перед алтарем. — Ты бы этого никогда не понял.

Первое потрясение постепенно проходило, все прояснялось, и Гусс осознал: вот она, мерзкая картина погружения в скверну. Он тут же учуял, как пахнет пламя, горящее вокруг, — совсем не благовониями, которые используют в священных обрядах. Увидел груду костей животных, разложенную наверху алтаря, — лоскут ткани под ней весь перепачкался.

Он смотрел в лицо человека, который дал ему тайное знание священнослужителей, который подарил ему имя.

Это больше не было лицо человека. Он смотрел в лицо зверя.

В душе рухнул какой-то важный барьер.

Гусс заревел. Он в мгновение ока забыл о ранах и боли, мобилизовал всю силу, живущую в его мощном теле. Не в силах вынести такого надругательства над всем святым, он ринулся на наставника со сжатыми в бешенстве кулаками.

Тайсс, спасая свою шкуру, неожиданно проворно отскочил и перепрыгнул через алтарь, расшвыряв в стороны груду костей.

Гусс бросился за ним. Пламя в светильниках взвилось закрученными языками, словно хотело его подзадорить. Он теперь видел перед собой не старого своего учителя — он видел гадкую, исполненную скверны оболочку бывшего человека, приспешника Хаоса, пробравшегося в святая святых Церкви.

Тайсс стремительно шмыгнул, как юркий хорек, вниз с возвышения и устремился вдоль колоннады. Его одежды развевались и даже вспыхивали, когда на бегу он задевал пляшущее пламя светильников. Проглядывало жилистое тело с буграми мышц, усеянное островками растущих волос. Раньше, до превращения, старый священник ни за что не смог бы так бегать.

Гусс тяжко топал вдогонку, по пути сшибая жаровни, полные раскаленных углей, и срывая столетние гобелены, занавешивающие алтарь. Выбросил вперед руку и почти схватил бывшего священника за мантию — не хватило лишь дюйма, чтобы сцапать ускользающий подол.

Внезапно Тайсс свернул в сторону, пролетел вдоль стены и опрометью бросился назад в неф. Пытаясь повторить его трюк, Гусс потерял равновесие, растянулся и заодно с лязгом свалил высокий канделябр. Горящие свечи раскатились по полу и содранному с алтаря гобелену.

Гусс уже снова поднялся и гнался за Тайссом, грохоча сапогами. Священник прямо-таки порхал между колоннами, явно нацеливаясь на дверь в дальнем конце. Его босые ступни цокали по плитам, словно оканчивались не обыкновенными пятками, а голыми костями.

Стремительному как никогда престарелому телу Тайсса вообще не положено так уметь. Но Гусса подпитывало раскаленное добела, необузданное пекло гнева, которому он впервые дал волю. Он догнал наставника, когда тот уже уцепился за дверную ручку, схватил за плечи, развернул и толкнул на пол.

Священник ударился о плиты и покатился по центральному проходу. Он с трудом поднялся на ноги, но Гусс снова настиг его, схватил за шею, приподнял от пола и швырнул. Тощее тело кувыркнулось в воздухе, голова с мерзким хрустом впечаталась в угол алтарного камня. Кровь залила лоб.

Тайсс шарил дрожащими руками в воздухе, искал, за что бы ухватиться. Пальцы вцепились в железную решетку жаровни, он подтянулся, пытаясь подняться. Зашипели на коже ожоги от раскаленного металла, но он снес это без звука.

Гусс приближался с самым зловещим видом, смотрел, как Тайсс неловко опрокидывает жаровню, как рассыпаются горячие угли. К тому времени гобелены, сорванные с алтаря, уже кое-где занялись, появились язычки пламени. Угли из жаровни раскатились по разбросанным сухим стеблям камыша, пропитанным освященным маслом. Солома вспыхнула со звуком, напоминающим порыв сильного ветра.

С ужасом на лице Тайсс уставился на приближающегося Гусса.

— К тебе это тоже придет, парень! — завопил он, в страхе отползая от бывшего любимого ученика. — Ты видел, что такое смерть! Ты видел колодец душ! Погоди, вот страх поразит тебя — и к тебе это тоже придет!

Гусс не отвечал. Он не мог проронить ни слова — от ненависти у него свело челюсти, рот ощерился. Пламя, разгорающееся позади алтаря, словно подогревало в нем жажду уничтожения.

Он снова схватил старого священника, затащил на алтарь и швырнул навзничь. Тот пытался сопротивляться, но Гусс держал крепко.

— Этого никогда бы не случилось, если бы не твое дурацкое благочестие! — выкрикнул Тайсс уже не со страхом, а с отчаянным вызовом. — Ничего нет на свете настолько хорошего, как тебе бы хотелось, ничего нет настолько святого!

Гусс левой рукой надавил на грудь Тайсса, а правую занес над его лицом для удара. Он не сводил с бывшего наставника глаз, горящих яростью и отвращением.

Тайсс тоже смотрел в его глаза, не отрываясь. Жилы на выгнутой шее набухли, словно собирались лопнуть.

— Насладись этой святой местью, Лютор Гусс! — воскликнул бывший священник. — Это станет единственным, чем ты когда-либо насладишься! Никто из смертных не разделит этого с тобой! Никто не станет смеяться вместе с тобой, никто не полюбит тебя!

Его рот искривился в гримасе ярости, но в глазах читалось совсем другое: что он гневается на себя самого, на свою слабость и свою трусость.

— Ты будешь одинок, Лютор! — продолжал он выкрикивать. — Ты ничего про нас не понял. Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло!

Гусс остановил руку в воздухе. Кулак вибрировал, готовый обрушиться в любой момент.

— Священником ты будешь, о да! — произнес Тайсс с непонятным ликованием. — А человеком? Настоящим человеком? Никогда!

Тайсс выплюнул последнее слово, словно яд, который он копил всю свою незадачливую жизнь. Глядя в искаженную, уже нечеловеческую морду, Гусс вдруг словно увидел эту жизнь от начала до конца. Увидел юность, полную надежд, и как эти надежды угасали во взрослой жизни, полной тяжкого труда и разочарований. Как пришел ужас, всепоглощающий страх перед неминуемым исчезновением его души.

А потом кулак Гусса врезался в лицо Тайсса, как молот в наковальню.

Гусс поднял руку и снова ударил, потом снова. Обрушил целый град ударов, стремительный и страшный. Он бил уже обеими руками, колотил распростертое тело своего старого наставника, крошил то, что недавно было головой и шеей, пока не размолол все в кашу, пока не треснули все кости, не повисла клочьями кожа, а мышцы не превратились в кровавое вязкое месиво.

Гусс продолжал молотить. Он уже никуда специально не целился. И чем больше он наносил ударов, тем больше ему хотелось их наносить. Сначала он натужно вдыхал и выдыхал, потом захрипел, потом зарыдал, а потом и завыл.

Он больше собой не владел. Темная ярость захлестнула его, смела остатки рассудка. Гусс рвал в клочья тело Тайсса, швырял в стороны окровавленные ошметки. Он весь испачкался в крови: лицо, ладони, руки по локоть. Когда больше рвать стало нечего, он принялся за кучу оставшихся на алтаре костей. Он горстями разбрасывал их, черепа летели прямо в колонны, раскалывались вдребезги и поднимали тучи пыли.

К тому времени пламя занялось уже всерьез, оно бушевало в приделах часовни и достигало оконных проемов. От нарастающего жара треснули стекла.

Гусс развернулся и ринулся, припадая на обе ноги, вдоль нефа. По пути он крушил все, что ему попадалось. Обрушивал канделябры, они разлетались на куски. Повалил кафедру, разломал в щепки ее крышку, украшенную головой орла.

Он ворвался в личные покои Тайсса и вывалил из шкафа книги. Швырял их в огонь, даже не глядя на обложки. Сграбастал одежды священника и отправил в ревущее пекло, отчего оно вспыхнуло еще сильнее. Затем захромал назад в часовню — глаза потемнели от гнева, зубы скрежетали, как у буйнопомешанного. Тем временем стеклянный витраж над алтарем разлетелся на части, осколки брызнули на пол.

И тут главные двери, за которыми искал спасения Тайсс, распахнулись. Внутрь хлынул прохладный ночной воздух и донеслись тревожные, удивленные возгласы. В часовню втиснулась группа людей, они загораживали руками лица от жара. Гусс окинул их взглядом, и у него даже ноздри затрепетали.

«Гирш. Кассель. Альдрих. Вы разделите его судьбу».

Всего мгновение послушники в ужасе смотрели на Гусса, а потом опрометью кинулись наутек. Им оказалось достаточно одного взгляда на учиненный в часовне разгром и на страшную фигуру, сплошь перемазанную кровью, шагающую прямо на них.

Гусс выскочил из дверей и бросился за ними вдогонку через двор обители. После пекла внутри часовни ночной воздух показался на удивление холодным, порыв свежего ветра освежил его голову. Он ощутил в себе жесткую, смертоносную силу, ярость вскипела в нем еще неистовее и затмила прочие чувства.

Послушники домчались до противоположного конца двора и кинулись врассыпную: один резко повернул налево, к трапезной, другой устремился вверх по лестнице в скрипторий, третий — прямо по короткому коридору, ведущему к главным воротам обители.

Гусс побежал за третьим, бухая сапогами в узком коридоре — словно бил боевой барабан. Послушник ухитрился проскользнуть через перекошенные ворота и припустил по торной тропе через пустошь. Гусс рванул за ним, не сбавляя скорости и на ходу выломав остатки ворот.

Только теперь, при свете обеих лун, он разглядел, за кем гонится. Гирш всегда бегал паршиво — трудно ведь бежать, если у тебя такое рыхлое тело и если ты без конца пьешь пиво. Ему не удалось далеко уйти, да еще по пересеченной местности, — вскоре он рухнул ничком, не отбежав от ворот и пятидесяти ярдов.

Гусс настиг его, как раз когда пожар в часовне вспыхнул в полную силу, когда вылетели от жара оставшиеся стекла и бойкие языки пламени заплясали в ночи над обителью. Кроваво-красное сияние залило склон холма, отбрасывая длинные сполохи — оно словно торопилось вдогонку за Гуссом.

Гирш попробовал отползти подальше, но Гусс сгреб его одной рукой и приподнял — ноги послушника заболтались над землей. Он успел в ужасе уставиться на Гусса, а затем тот с треском впечатал окровавленную латную перчатку в перекошенную физиономию недруга.

Хрустнул сломанный нос, голова откинулась назад. Гусс разжал хватку, Гирш кулем упал на землю и получил остервенелый удар сапогом прямо в пухлое брюхо.

Он заорал благим матом, съежился и прикрыл голову трясущимися руками.

— За что? — взвизгнул он пронзительным бабьим голосом.

Гусс наклонился над ним, согнул и разогнул пальцы в перчатке, намереваясь покончить с давним врагом. Он отвел руки Гирша в сторону и крепко взял его за глотку.

Хлюп! — в переломанном носу булькали сопли вперемешку с кровью.

Гусс сдавил его шею сильнее, с удовольствием наблюдая, как из никчемной крысы вытекают остатки жизни. Вдруг порыв ледяного ветра обдул его, забрался под изодранный плащ. Его пробрал озноб.

В тот же миг в часовне что-то взорвалось, в небе словно расцвел громадный красный цветок. Яркий сполох осветил физиономию помертвевшего, задыхающегося Гирша. Все та же нездоровая, неприятная рожа, что и всегда. Изо рта воняет кровью, прогорклым сыром и кислым пивом.

Жалкая, убогая физиономия.

Человеческая. До смерти перепуганная.

Внезапно Гусс почувствовал, что его ярость пропала, словно ее унес ледяной ветер с болот. Неистовый гнев, порожденный смертельной усталостью и потрясением от предательства Тайсса, вдруг покинул его. Он посмотрел на свои руки, что душили живого человека, и в испуге отдернул их.

Гирш всосал воздух, откашлялся, выплюнул тяжелый комок мокроты с кровью. Снова судорожно вдохнул, трясясь всем телом и глядя на Гусса с ненавистью и страхом.

Гусс тоже смотрел на давнего недруга. Он вдруг понял, что его руки в крови и пахнут ею. К ней прилипли волосы — шерсть животных.

Подступила волна тошноты, столь же сильная, как в Вайсмюнде, когда зверолюд околдовал его. Он с трудом поднялся, вытянул перед собой перепачканные кровью руки.

Гирш заерзал, стал отползать назад, помогая себе руками и ногами.

— О кровь Зигмара! — захныкал он. — За что?

Гусс отступил, потряс головой.

Гирш сплюнул красной слюной и приподнялся, стараясь утвердиться на всех четырех трясущихся конечностях. Он глядел с той же ненавистью, с какой и тогда, в обители, когда послушники еще имели наглость издеваться над Гуссом.

«Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю где-то провалялся».

Они все знали про Тайсса. Знали гораздо раньше, чем узнал Гусс. В отличие от Лютора, им-то были известны мириады способов, которыми можно сгубить душу, поэтому они относились к старому грешнику и его обрядам с презрением, которого заслуживал и он, и они сами.

«Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает».

И только Гусс — суровый, набожный Гусс — оказался слишком одержимым своей праведностью, чтобы это понять, слишком глубоко ушел в строгий мир раздумий, переживаний и священных текстов.

«Ты все испортил... Все».

Впервые в жизни он почувствовал, что его грызут жуткие, переворачивающие душу сомнения. Он услышал грохот и треск — обвалилась внутрь себя башня часовни, и этот звук поразил его в самое сердце.

Гирш отползал прочь, с трудом волоча себя на четвереньках и все так же отплевываясь. А из обители торопливо выбегали люди: прислуга, повара, остальные послушники. Все кашляли и утирали слезы. При виде Гусса, стоящего посреди пустоши неподвижно, как статуя, они вытаращились в ужасе и заторопились своей дорогой — подальше отсюда.

Гусс их даже не заметил — его поглотил нахлынувший ужас. Ему казалось, что мир перевернулся и ему больше не на что опереться.

Он не знал, что делать. Впервые в жизни он не знал, что ему делать.

«Ты будешь одинок, Лютор. Ты ничего не понял про людей».

Это правда — он не понимал слабости других. Никогда не понимал, и это являлось его главной слабостью.

«Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло».

Как же он слеп! Всякий, кто станет ему близок, кто проломит стену его благочестивой темницы, окажется в опасности — именно из-за того, что он так слеп. Их ждет страдание — как послушников в обители, как Тайсса, как девочку с ангельским лицом из деревни Хнель.

Он этого не допустит. Больше никогда. Любого, кто подойдет слишком близко, кто отважится заглянуть в бездну, он тут же прогонит. Эта боль никогда не должна повториться — ни для него, ни для других.

Гусс увидел, что над пустошами протянулась бесконечная и бездушная ночь и ничего в ней нет, кроме завываний ветра. Ночь словно манила его, узнав родственную душу.

Он пошел прочь и больше не оглядывался. Широкие плечи опустились, он хромал. Боль вернулась, как только его оставило наконец воинственное помешательство.

«Священником ты будешь, о да. А человеком? Настоящим человеком?»

Он тронулся в путь и знал, что никогда не остановится. Это теперь его проклятие — оставаться в одиночестве, чтобы людям не навредила его роковая слепота.

«Никогда».

— Ну и где он? — поинтересовался Гартнер и устало повалился на заросший мхом склон, с которого открывался вид на всю долину.

Удо уже какое-то время сидел здесь, ногтями выковыривая застрявшие в зубах еще с завтрака кусочки колбасной шкурки.

— Все еще в руинах, — отвечал он.

— Что-нибудь слышно оттуда?

— Нет.

— И тебя это не беспокоит?

— Нет.

Гартнер смиренно покачал головой и еще раз осмотрел место битвы.

Солнце уже стояло высоко, но лучи с трудом проникали сквозь густой лесной полог. Пролитая кровь сделала ржаво-красным ручей на дне долины, а берега превратились в грязное месиво, истоптанное сапогами и копытами. Зверолюды лежали там, где их настигла гибель. При свете дня мертвые отродья скверны выглядели еще безобразнее живых.

Довольно много солдат оставалось на ногах, хотя они и пошатывались от изнеможения. Кому-то пришлось стоять в карауле, и эту обязанность возложили на бойцов из гарнизона Эйзенаха — из тех, кто меньше выдохся, и легкораненых. Они расположились группами вдоль склона и настороженно, хмуро оглядывали окрестности.

Фанатики спали. В сражении их подхлестывало неестественное боевое исступление, но оно поглотило все силы, и даже им потребовался отдых. Взошло солнце, последние зверолюды нашли смерть или удрали, и фанатики рухнули прямо там, где сражались, и мгновенно погрузились в тяжелый, похожий на обморок сон. Спящие изможденные лица вдруг стали безмятежными, как у младенцев.

В живых осталось не более двух сотен воинов-флагеллантов — примерно половина дошедших до Драквальда и меньше четверти внушительной армии, что поднял на борьбу священник-воин в Эйзенахе. Они совершили настоящий подвиг, но конец их славной борьбы близился. Еще одно сражение такого масштаба, и они все полягут.

Обычные солдаты, не фанатики, не гибли толпами, зато и врагов уничтожали гораздо меньше. И все же Гартнер с удивлением заметил, что эйзенахцы, даром что гарнизонные увальни, дерутся весьма стойко. Возможно, их закалила долгая борьба с агрессивной нежитью, в мирной жизни они бы сроду такого мужества не проявили. А скорее всего, им просто стало нечего терять — дома лежали в руинах, и очень скоро наступит зима.

— Безумие какое-то, — пробормотал Гартнер, обхватил колени и еще раз оглядел поле боя.

— Мы ведь победили, разве нет? — отозвался Удо, двигая челюстями.

Гартнер насмешливо фыркнул.

— Тебе только это важно?

Удо сделал неопределенный жест.

— Не совсем. Мне нравится сам процесс. В смысле убивать нравится.

Гартнер опасливо покосился на здоровяка.

— Ты бы это делал даже и без повода, что ли?

— Ага. Если бы мог.

— Тогда надеюсь, что сейчас тебе хорошо.

— Да уж, — ухмыльнулся помощник Эйхманна. — Знаешь, ты без конца повторял, какие ужасные эти зверолюды. И вот мы дважды дрались с ними и оба раза надрали им задницу. Место здесь не самое приятное, согласен, но все же не та преисподняя, которую вы обещали.

— Пока нет, — уклончиво ответил Гартнер, не желая попадаться на удочку. Ему не хотелось спорить о вещах, в которых собеседник ничего не смыслит. Удо хмыкнул и стряхнул с пальца ошметок, только что вытащенный из зубов.

— Ты ведь невысокого мнения об Эйхманне, так же? — вдруг спросил он.

Гартнер теперь поглядел удивленно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь думаешь, что он слабый, — уточнил Удо. — Что он уже весь выгорел на своей работе. Что у него не все дома.

— Нет, я так не считаю, — отчеканил лесник. — По крайней мере, не в точности так. Что я действительно думаю — так это то, что он зачем-то позволил втянуть себя в дурацкую охоту неизвестно на кого, а еще полагаю, что его не ждет ничего, кроме неприятностей, которые он, несомненно, найдет.

— Так я и говорю: ты думаешь, что он слабый.

— Нет, я не об этом. — Гартнер посмотрел на холм, где высились руины. Рядом сиротливо маялись часовые. — Мне кажется, он хочет что-то себе доказать. Похоже, он перестал верить в то, что делает, и в самого себя. Поэтому он станет упорно искать подтверждение тому, что он все это делает не зря. Он взроет землю носом, вынюхивая малейший запашок ереси, пока наконец не найдет что-нибудь поистине устрашающее, какое-то действительно страшное чудовище. Потом его уничтожит, и все станет на свои места.

Удо дернул плечом.

— Я тебе вот что скажу, — подвел он итог. — И ты и он — вы оба больно много думаете.

— Может быть. Наверное, нам в жизни нужно что-то большее, чем тупо лупить молотом по головам еретиков.

— А я все время ему говорю, — подхватил Удо, — что лучше-то все равно ничего не бывает.

— Что ж, у тебя очень скоро снова появится возможность позабавиться.

Гартнер отвел взгляд от руин и снова посмотрел в долину. К звериной вони потихоньку примешивался запах разлагающихся трупов. Скоро еще какие-нибудь чудовища учуют его и явятся сюда. Если не сняться с лагеря в ближайшее время, придется туго.

— Я надеюсь, что священник не тот. Очень на это рассчитываю, — сообщил Гартнер. — Вот бы это оказался никто, какой-нибудь странник, который по глупости забрел сюда навстречу своей смерти. Вот бы на этом все и кончилось. Мы бы тогда больше не понесли потерь и как-нибудь доплелись до Эйзенаха, пока это еще возможно.

Он снова обхватил колени.

— Кто бы ни был этот человек, я надеюсь, что он никакой не Лютор Гусс.

— Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара? — спросил Эйхманн.

Он говорил твердо, хоть и без угрозы. Не прошло и часа с того момента, как священник-воин пришел в себя, но надо было поторапливаться, и времени щадить его не оставалось.

Они сидели вдвоем в святилище разрушенного храма. Трупы зверолюдов уже убрали, хотя зловоние еще не выветрилось. Остатки стен забрызгала кровь, капли подсохли и стали мутно-коричневыми. Алтарь почти раскололся пополам под тушей кровавого быка, которого застрелил Эйхманн, и одна половина угрожающе перекосилась.

Эйхманн прислонился к части, что осталась неповрежденной, и скрестил руки на груди. Священник-воин сидел напротив, откинувшись к стене: плечи бессильно опущены, вялые руки неподвижны. Он с отсутствующим выражением смотрел перед собой и, кажется, нечетко видел предметы.

Охотник на ведьм внимательно разглядывал собеседника, изучал его, как исследовал всех своих испытуемых. На Гуссе живого места не осталось от ран, в том числе серьезных. Лицо в синяках, губы распухли. Искусно сработанный доспех искорежен, длинный плащ изодран почти в клочья.

Священник, видимо, дрался уже много часов подряд, когда появился Эйхманн с подчиненными. У его ног валялись тела зверолюдов, убитых ужасными, сокрушительными ударами боевого молота. Если бы Эйхманн не увидел это своими глазами, он бы ни за что не поверил, что можно в одиночку прикончить столько чудовищ.

— Спрашиваю еще раз, — произнес он, нарушая собственное правило — никогда не задавать вопрос дважды. — Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара?

Мужчина коротко посмотрел на Эйхманна. Глаза его были печальные и почти такие же темные, как у существ из леса, которых он убил. Во взгляде отражалось много разных чувств, и в том числе — ненависть.

— Да, это я, — промолвил он. Голос оказался низким и приглушенным.

— Вы знаете, кто я такой?

— Я вижу ваш медальон. Но имени вашего не знаю.

— Я из Мидденхеймской конгрегации, работаю под началом Фердинанда Горбаха, меня зовут Лукас Эйхманн. Я пришел сюда, чтобы найти вас. Какое-то время я задавался вопросом, не придется ли мне убить вас сразу, как найду. Теперь, когда я знаю, что вы сделали в Эйзенахе, я перестал понимать, что с вами делать. Вы для меня загадка, Лютор Гусс.

Священник бросил на него взгляд, полный усталого отвращения.

— Вы надо мной не властны, храмовник. Вы не можете меня задерживать, и я здесь не останусь, чтобы отвечать на ваши вопросы.

— Я спас вам жизнь, — напомнил Эйхманн.

— Ты погубил ее!

Гусс мгновенно переменился в лице — оно вспыхнуло гневом. Он удивительно ловко для раненого вскочил, сжал кулаки и сделал шаг к Эйхманну. Тот не отводил взгляд, подавляя желание выхватить оружие. Зрительный контакт был важнее.

— Вы о той девушке? — осведомился он спокойно и сочувственно. — Мне жаль. Я не знал, что вы так дорожили ею.

Еще миг в глазах Гусса пылал огонь. Он потряс кулаками, словно собирался пустить их в ход. А потом гнев его угас так же внезапно, как и разгорелся. Он сгорбился, поковылял назад к стене и снова сел. С лица сползло всякое выражение.

— Мы рисковали ею не просто так, — заговорил Эйхманн, тщательно подбирая слова. — Ей полагалось вас узнать. К тому же, если бы она осталась в разрушенном городе, вряд ли ей грозила бы меньшая опасность.

Гусс глядел с осуждением, не смягчаясь. Почему-то оказалось трудно смотреть в эти глаза: Эйхманн поймал себя на том, что ему стоит усилий не отводить взгляд. Несмотря на то что этот человек был изранен, убит горем и истощен, оставалось в нем что-то грозное, устрашающее.

— Зачем вы пришли? — горько спросил Гусс.

— Я уже сказал. Чтобы вас найти.

— Для чего?

— Ваше имя, или искаженный его вариант, упоминается приверженцами некоего культа, которые едва помнят и свои имена. Отсюда и до Мидденхейма они говорят о вас как о вестнике какого-то Зигмара-из-Леса и терзают себя разными обрядами, чтобы ускорить ваше пришествие. Ритуалы призваны воскрешать мертвых, пробуждать чудовищ, сводить их вместе во всепожирающем гибельном шабаше. Все это делается вашим именем.

— Что за бред! — ответил Гусс и презрительно скривился. — Вы ошибаетесь. Посмотрите на меня — вы видите признаки скверны?

— Совершенно не вижу, — согласился Эйхманн. — Я отнюдь не новичок и прекрасно знаю, насколько можно верить словам что еретиков, что зверолюдов, но не учитывать их не могу.

Он расцепил руки и коснулся холодного камня.

— Они все говорили мне одно и то же. В последний раз в Драквальде отродье тьмы, которое я потом убил, сказало, что вы появитесь в Висельникберге. Так я вас и нашел, и Висельникберг — это как раз здесь. Мы можем забраться в самую его середку еще до ночи. Как видите, предсказания оказались довольно достоверными.

Гусс слушал. Несмотря на недавнюю вспышку гнева, на все свои страдания и печали, он рассудительно оценивал каждое слово собеседника. Помолчал, переваривая информацию.

Потом испустил долгий, усталый вздох — словно из него душу вынули.

— Они пытались убить меня, — заметил он. — Чудовища, я имею в виду. Разве это ничего не доказывает? Вы ошибаетесь и из-за своих ошибок подвергли опасности тех, кого я стремился уберечь, и все впустую.

Эйхманн криво усмехнулся.

— Может, и пытались. А может, это они пришли забрать вас и отвести в назначенное место, где станет ясна ваша судьба. Возможно, вы даже знаете, что это за участь, и столь же вероятно, что и не знаете. Вы ведь ученый человек, отец. Вам не хуже меня известно, что пути зла неисповедимы и что судить о вещах по первому впечатлению — это одна из многих ошибок, что мы допускаем в нашем деле. В конце концов, все, что имеем мы в жизни, что есть у каждого из нас, — это вера.

Гусс смотрел пристально, еще сохраняя выражение обиды и неприязни. Но за всем этим виднелось серьезное отношение к тому, что ему говорят. Священник трезво взвесил каждое услышанное слово. Эйхманн понял, что это ему очень нравится, и вообще ловил себя на том, что за время короткой беседы проникся восхищением этим человеком. В отличие от отбросов общества и изгоев, с которыми ему обычно приходилось иметь дело, Гусс, несомненно, заслуживал уважения. Сложись обстоятельства иначе, они даже могли бы подружиться.

— Ну вот вы нашли то, что искали, — вымолвил наконец Гусс. — Что ваша вера велит делать дальше, уважаемый охотник на ведьм? Каков следующий ход в вашей игре?

Эйхманн сделал паузу, обдумывая ответ. Он не раз пытался представить, каким окажется Лютор Гусс. И вот этот человек стоит перед ним собственной персоной, он убит горем и не очень-то дружелюбен, и душу гложет червь сомнения. Если бы Лютор Гусс был еретиком, Эйхманн, несомненно, знал бы об этом. И все-таки в священнике-воине что-то настораживало. В его глазах проглядывала тьма, которую охотнику на ведьм случалось видеть у людей, балансировавших на грани безумия или проклятых.

Нельзя сказать, что это сильно меняло дело. Цель расследования оставалась в общем той же, что и раньше.

— Лес строит нам козни, — сообщил Эйхманн, снова прислоняясь к плите алтаря. — Даже если бы мы вздумали сейчас прорываться прочь отсюда, я подозреваю, что уже поздно — мы слишком далеко зашли. Но в любом случае спасти свою жизнь — это не главная и не самая благородная цель для слуг Зигмара.

Он снова усмехнулся, так же криво.

— Что ж, мы отправимся в этот Висельникберг, — сказал он. — Установим, что за темные дела творятся в самом его сердце, даже если нам не суждено вернуться. Наверное, для таких, как мы, не предусмотрено искупления грехов, но надо же в конце концов разобраться с этими секретами.

Звери перемахивали через стены, брызгали слюной, хрипели. В ужасе кричали женщины, плакали дети. Мертвенный, цвета гноя, лунный свет заливал крыши. Бесконечно бил барабан, воздух словно искрился, напоенный страхом.

Звери взмывали на парапеты, словно земного притяжения для них не существовало, переваливались через край с клинками наперевес, скалили кошмарные, острые, как кинжалы, зубы.

Он держался как мог и готовился отразить удары не хуже прочих защитников. В глотке пересохло, алебарда в руках ходила ходуном, но он все же воинственно задирал ее.

Зверь кинулся стремительно, ловко уворачиваясь от мечей и алебард, словно выбрал именно его. Он ударил, но места для замаха не хватило, и лезвие бесполезно проскрежетало по каменному краю. Из темноты возникли красные глаза, горящие неописуемой яростью. И тут же тяжелая дубина огрела его по плечу.

Он сорвался и, кувыркаясь, полетел к земле, а стена, к его ужасу, обрушилась следом. Это гигантские чудовища с ревом и завываниями крошили камень, прошибали насквозь. Он зажмурился, чтоб не видеть, как земля стремительно мчится навстречу…

Рикард Шлехт вскинулся, распахнул глаза. Вскочил, лихорадочно хватая ртом воздух.

Где он? В Гёрингене? В городе с высокими стенами, куда он пришел с Отцом, на который напали ожившие мертвецы?

Память возвращалась кусочками. Вспомнился человек в широкополой шляпе и с серебряным медальоном. Как шли маршем по пустошам, долго-долго, и как стремглав неслись через лес. Там попадались звери, такие же, как он видел раньше, только теперь он мог сражаться с ними.

Он бежал вместе со всеми, бросался в драку, как бешеный волк. Он убивал и убивал. До сих пор на губах чувствовался затхлый и густой вкус подсохшей крови. Не человеческой.

Что-то еще крутилось в голове, не давало покоя. Что-то важное, но никак не вспомнить.

Рикард огляделся, переводя дух. Уверовавших подняли, и они уже тронулись в путь. С ними стройными рядами шагали воины в тяжелых доспехах и со сверкающими мечами. Армия снова на марше. Охота продолжалась.

Шлехт обрадовался. Когда наступали вынужденные тишина и покой, он всякий раз боялся, что страшные сны вернутся. То ли дело идти строем под сакральные песнопения, бросаться в бой, чувствовать запах крови, когда сам воздух исполнен святости.

Он опустил глаза и увидел меч, который лежал с ним рядом, пока он спал. Старый клинок с глубокими щербинами, в потертых кожаных ножнах. Они пропитались кровью, но удивляться не приходится — в ней перепачкалось все вокруг.

Меч о чем-то ему смутно напомнил. Что же он забыл? Что-то или кого-то, кого почему-то нет рядом. Он поднял меч с земли и повертел в руках, наморщил лоб.

В какой-то миг почти вспомнил. Перед глазами возник неясный образ. Кто-то, кто был так добр к нему... Женщина? Лицо, обрамленное золотистым, как спелые колосья на ветру, переливающимся ореолом…

Лицо ангела.

Тут на него налетел здоровяк с вытаращенными покрасневшими глазами, хлопнул по плечу.

— Славь Зигмара! Шагай веселей! — выпалил он и поковылял догонять колонну Уверовавших, идущую навстречу очередному сражению.

Здоровяк сбил Шлехта с толку — ангельский образ исчез и уже не возвращался. Он больше не мог думать ни о чем, кроме грядущей славной битвы. Сглотнул слюну, снова уставился на меч и понял, что это прекрасное орудие убийства.

Шлехт рассмеялся и пустился бегом за колонной. Меч он на ходу цеплял к поясу и думал, как лихо станет рубить врагов.

Настроение поднялось. Кто-то уже запел священный гимн, он принялся подпевать.

Он забыл страшный сон и то, что пытался вспомнить. Осталась только радость, появившаяся вместе с даром Отца — знаком кометы на лбу.

Может, он скоро увидит Отца. Когда они бросятся в самое пекло, Отец возникнет в гуще боя со своим золотым молотом, и они победят.

Как он на это надеялся! Надежда вела его, придавала смелости и сил. Без надежды он оставался ничем. Без надежды они все ничто.

Для Рикарда Шлехта все остальное потеряло смысл.

С каждым шагом боль уходила. Она не исчезла совсем, но стала слабее.

Гусс шагал, глядя под ноги — просто не мог смотреть на людей вокруг. Отвернулся от верных фанатиков, когда они бросились к нему у выхода из храма и громогласно умоляли, чтобы он удостоил их прикосновения. Солдаты из Эйзенаха, которых он вдохновил стать на защиту городских стен, наоборот, держались на почтительном расстоянии. Их явно поразил его вид — израненный, в покореженных доспехах. Гуссу было все равно. Он никогда не нуждался в чьем-то благоговении. Он им пользовался, чтобы бороться со злом.

Он не знал, откуда у него эта способность — подчинять разум людей и обращать его в оружие. Пока он претворял в жизнь свою одиночную миссию, это был бесценный дар, гораздо более важный, чем мастерство владения оружием или сильное тело. Если он хотел, люди по его слову неизменно забывали о слабости и самоотверженно сражались во имя человечества. Когда-то он водил на битву целые армии таких фанатиков через земли, пропитанные злой магией, и они сметали в праведном гневе богомерзкие порождения скверны. Своим красноречием и собственным примером он будил в людях нечто внушающее страх.

Его самого это пугало. Он со страхом смотрел, во что превращались фанатики, когда бой заканчивался. Не находя с кем биться, они утрачивали смысл жизни: выплескивали энергию в самоистязании или принимались бредить. Надежда оказалась страшным подарком, и Гусс понял, что ее надо давать понемногу и только тогда, когда нет никакого другого выхода. Те, кого он обращал в фанатичных воинов, как правило, умирали вскоре после завершения миссии, и у него душа болела о каждом, кого он принес в жертву войне.

Гусс вспомнил, как разговаривал с Милой в лесу неподалеку от Хельгага. Он хотел это ей объяснить, ибо понимал, что она про него думает: такой же, как все священники, с легкостью посылает людей на смерть, а сам отсиживается. С самого начала ему хотелось, чтобы она хорошо к нему отнеслась и не презирала его за то, кто он есть.

Вот такие его одолевали тайные, стыдные мысли.

«Подумать только! Простая деревенская девчонка вскружила голову повелителю людских дум!»

Вспомнилось, с какой детской обидой она смотрела, когда догнала его в лесу после того, как он бросил ее в Хельгаге. Она же не видела его мучительных сомнений — возвращаться за ней или нет.

Он уже почти решил не возвращаться, идти дальше, а она пусть сама выкарабкивается.

Потом все же повернул назад, на ходу сто раз повторил то, что ей скажет. И в конце концов сказал совсем не то. С ним всегда так, если надо говорить не о вере и жертвенности, а о своих чувствах.

Он так много хотел ей сказать. О том, что у него сердце чуть не остановилось, когда он встретил ее в Хельгаге, испуганную и решительную, с гордо поднятой головой, с развевающимися волосами... О том, что увидел ее всю до донышка и она сияла, как звездочка в безоглядной тьме…

Он бы ей сказал, что у нее такая ясная, смелая и непокорная душа, что даже больно становится и слезы наворачиваются. Только однажды он встретил такую поразительно живую душу, и она на его глазах исчезла навеки…

Поэтому, сказал бы он, ей надо держаться от него подальше, потому что все, кто оказывается рядом с ним, теряют себя или гибнут. Он — как слишком сильное снадобье, которое убивает болезнь, но калечит больного. Он опасен, смертельно опасен, ибо всегда шел тропами тьмы и хорошо знает: эти тропы не для простых людей…

И еще сказал бы, что у нее душа ангела, она слишком драгоценна, чтобы напрасно погибнуть, и ей надо беречь себя и жить дальше, что ее ждет великая судьба — послужить примером для множества людей в эти непростые темные времена.

Он бы рассказал о том, как побывал в деревне Хнель и что там произошло.

И он сам себе боялся признаться, почему он всего этого не сказал. И вовсе не потому, что у него путаются слова, когда приходится изливать душу, хотя это и правда. И не потому, что постеснялся говорить с ней о ее душе.

Он ничего не сказал по той причине, что нуждался в ней. Он так долго один противостоял насилию, ужасам и недугам этого мира. Вдруг захотелось верить, что прекрасное живет в людях и есть смысл за него бороться. Без этой веры его суровое служение оказывалось, по сути, просто жестокостью, ничуть не лучше той, что проявляли его враги.

Поэтому он допустил, чтобы она осталась с ним рядом. Проявил слабость. Даже когда он сотнями убивал мертвяков, когда взвинчивал накал ярости фанатиков до предела, он все равно оставался слаб.

А слабость всегда карается. Таков уж этот мир и всегда таким был. Грозные силы, предвидевшие все наперед, установили этот порядок еще во времена, когда отцы человечества только-только слезли с деревьев.

Гусс шагал, и боль шла вместе с ним. Она ослабла, но не исчезла совсем. Он едва заметил, что темнеет, что деревья вокруг все более толстые и кривые. Он не увидел, что зажглись звезды и по земле зазмеились длинные тени. Он не слышал ни сигнала к построению — дроби и рокота барабанов, ни безумного лая существ, что явно готовились напасть и лаяли, чтобы не бояться.

Наконец охотник на ведьм по имени Эйхманн выстроил в каком-то порядке свое пестрое воинство, и по наспех подравнявшимся рядам пронесся первый воинственный клич. Тогда Гусс поднял взгляд и увидел, куда они шли все это время.

Вот он, конец пути. Впереди виднелись странные огни, торчали облитые лунным светом длинные вертикальные камни. Это был Висельникберг.

Сразу становилось понятно, что место — проклятое. Никаких башен тут не имелось и в помине, что бы там ни рассказывали страшным шепотом бабки. Зияла глубокая котловина, крутые покатые склоны охватывали ее по кругу, отчего она действительно напоминала гигантский котел. Внутри котловины виднелись исковерканные деревья, словно некогда из-под земли высунулись гигантские руки и согнули их невиданным и несуразным образом. Ветви закручивались спиралями, их покрывали наросты, похожие на клубни, — они подрагивали, словно хотели оторваться. Все сплошь заросло кустарником с шипами в локоть длиной, а перепутавшиеся плети плюща и вьюнка делали местность совершенно непролазной. Растения были темно-зеленые, цвета сосновых игл, и такие же гладкие. Свет обеих лун блестел на глянцевой поверхности.

Посреди котловины возвышались пять узких каменных плит прямоугольной формы, футов по пятьдесят в высоту: самая высокая в центре, четыре по краям. На вершинах четырех горели огни, яростно плюющиеся багровыми и пурпурными сполохами.

Каменные столбы сочились древним злом. Воздух между ними дрожал, как от жара. На поверхности виднелись выбитые древние руны, но безжалостное время почти сгладило их, и разобрать написанное не представлялось возможным.

У основания столбов земля шевелилась, как живая. Там горели костры, в их свете извивалось и корчилось множество фигур. Они кружились вокруг плит в жутком нескончаемом хороводе. В них узнавались люди, голые, перемазанные кровью и красками. Словно в насмешку над естественным порядком, их гнали вперед звери, вооруженные шипастыми плетями.

И не только людей. Вперемешку с живыми кучками хромала нежить со светящимися глазницами и разинутыми ртами. Из темноты выныривали уродливые пародии на животных — у каждого множество урчащих ртов и светящихся щупалец. За ними шаркали и скрипели кошмарные ходячие деревья. Стаями бежали, роняя пену из пастей, чудовищные гончие со скорпионьими хвостами и выгнутыми спинами. В воздухе лениво описывали круги и издавали печальные вопли бледные, полупрозрачные привидения. Огромные кентигоры с пьяным ревом поднимались на дыбы и пытались поймать призраков, но, не устояв, валились обратно в гущу жуткой толпы.

Все словно лихорадочно поклонялись неведомому и чего-то ждали. Крики ужаса мешались с исступленными возгласами восторга. Громадные меднокожие зверолюды вдруг впадали в пьяное бешенство и начинали бодать всех, кто попадался, а потом снова плясали на нетвердых ногах. Существа, похожие на скелеты, в черных одеждах и масках с изображениями черепов подскакивали, широко раскидывая голые руки, — так они призывали потустороннюю энергию. Шаманы с козлиными мордами высоко поднимали посохи, излучающие колдовское свечение, и между ними вспыхивали потрескивающие молнии.

В небе над каменными столбами стремительной воронкой крутились клочья облаков. Лунные лучи пробивались сквозь них и освещали все это буйство внезапными вспышками. Из огромных курильниц поднимались густые клубы едкого дыма, они меняли цвет и летели к вершинам столбов, словно те их всасывали. На стволах деревьев виднелись развешанные жестянки с кусками искажающего камня, жуткие булыжники светились желто-зеленым.

Эйхманн застыл над этим вместилищем безумия, пораженный его масштабами. Он читал о таких оргиях в манускриптах, тайно хранящихся в библиотеках ордена, но самые страшные рассказы всегда считал плодом чьего-то воображения. Однако теперь сомневаться не приходилось. Даже сюда, на край котловины, с глубины ярдов в двести долетало зловоние кошмарного гульбища. Воздух словно загустел, у Эйхманна першило в горле.

Все внутри «котла» слишком увлеклись вакханалией, чтобы заметить чужаков наверху. Войско Эйхманна беспрепятственно заняло позиции, осторожно наблюдая сверху за разгулом. Никто не говорил ни слова и не двигался с места.

Эйхманн смотрел вниз и тоже чувствовал оцепенение. Ветви деревьев вокруг шелестели, словно до них долетал ветер оттуда, снизу. Они словно шептали что-то непонятное, соблазнительное и издевательское одновременно.

Он вдруг понял, что предназначение этого места — высосать всю людскую кровь, сколько ее есть. И зверолюды, и потусторонние существа, и ожившие мертвецы, и деревья, и даже камни под ногами — все источали одну и ту же первобытную злобу.

Эйхманн посмотрел на ладони, мокрые от пота. Вспомнил свой сон: чудовище с козлиной мордой, с косой. Сердце запрыгало.

Это место пропитано ужасом. Весь лес на многие мили вокруг наполнен скверной, и источник ее — здесь.

Он так долго шел по следу еретиков и распутывал целую сеть культов и вот наконец нашел сердце скверны.

Теперь оно убьет его.

— Какие будут приказания?

Эйхманн резко обернулся, выныривая из мыслей, и увидел Гусса. Тот спокойно смотрел снизу вверх.

Он предпочел идти до Висельникберга пешком, хотя ему предлагали лошадь. Эйхманн сидел в седле и вроде бы был выше Гусса, но все равно казалось, что священник возвышается над всеми. Его безволосая голова блестела в свете звезд. Отчетливо виднелся свернутый манускрипт, плотно привязанный ко лбу.

Эйхманн вдохнул и выдохнул, чтобы мысли прояснились.

— Можем ли мы... могут ли вообще люди побороть это? — спросил он, хотя и не собирался говорить о своих сомнениях вслух. Страшный обряд подавлял. Да и в рядах войска слышался испуганный ропот.

— Люди могут побороть что угодно, — отвечал Гусс с ледяным спокойствием.

Удо тронул лошадь и поравнялся с Эйхманном. Посмотрел в котловину с неподдельным удовольствием.

— Я согласен, отец, — сказал он, поигрывая молотом. — Правильно вы говорите. Мы ведь за этим сюда пришли.

Эйхманн вдруг заметил внешнюю схожесть Удо и священника-воина. У помощника такие же широкие плечи, такое же решительное выражение грубоватого лица. Будь Гусс пониже ростом да будь он неотесанным и недалеким, они с Удо сошли бы за братьев.

Эйхманн помотал головой, стараясь стряхнуть пелену страха. Он знал, откуда накатывает ужас, знал и то, что поддаваться ему недостойно. Прежде всего он храмовник Зигмара, один из немногих избранных. За долгую службу он видел всевозможные кошмары и никогда не отступал. Даже если сомневался в своей вере, то все равно исполнял долг.

И всегда будет исполнять.

— Прикажите личному составу строиться, — распорядился Эйхманн. Голос обрел привычную твердость. — Боевой порядок как для штурма. Фанатики в авангарде.

Он обнажил рапиру. Холодно блеснула сталь.

— Никого не щадить. Пленных не брать. Всех убить.

Первым двинулся, конечно, Удо. Он яростно пришпорил коня, и тот взбрыкнул, пошел рысью, потом галопом, все быстрее. Помощник Эйхманна направлял скакуна вниз по крутому склону, приподнимаясь в седле, когда она перескакивала через препятствия и шарахалась от неясных теней. Тугой горячий воздух свистел в ушах и пах мускусом и чем-то еще. Пригнувшись в седле, Удо вытащил из-за пояса кувалду и завертел ею над головой.

— За Империю! — взревел он, слыша в груди первые волны нарастающей агрессии. Плевал он на самом деле и на Империю, и на идеологию, и на курфюрстов, и на законы. Просто надо же было крикнуть что-нибудь воодушевляющее.

Остальные всадники не отставали, конный отряд несся сквозь пылающую ночь плотным строем, лунные блики играли на мечах и наконечниках копий. Следом кипящей лавиной катилась толпа фанатиков — им не терпелось дать волю боевому пылу. Последними выступали эйзенахские солдаты, на ходу поспешно выстраиваясь боевым порядком. Они как раз особой храбрости не выказывали.

Требовался наглядный пример того, как можно побороть страх. Доказательство, что мерзких чудовищ, собравшихся в зловещем месте, можно уничтожить, можно поразить их заклятую плоть человеческим оружием из доброй имперской стали.

И Удо как раз мог послужить примером.

Всадники наконец доскакали до дна оврага, смяли задние ряды адептов скверны, и кошмарный хоровод, озаряемый сполохами пламени, обернулся беспорядочной кутерьмой: сверкали клинки, поднимались на дыбы кони, громко вскрикивали атакующие.

Удо на своем скакуне врезался в гущу врагов, как нож в масло. Он наносил еретикам удары, не давая им опомниться, и с наслаждением слушал глухой стук, с которым его молот раз за разом впечатывался в головы. Какая-то женщина в ошеломлении обернулась, и его оружие тут же впилось меж вытаращенных глаз. Из затылка вылетели осколки черепа, ошметки плоти и мозгов, тело рухнуло в грязь.

— Ух ты! — выдохнул Удо. Все его лицо забрызгала кровь, и он хищно облизнулся.

Тем временем у столбов зверолюды почуяли неладное, бросили плети и взялись за топоры. Все перестали плясать, даже призраки замерли в воздухе и повернули к атакующим вытянутые мерцающие лица.

Удо с разбегу мчался вперед, слыша перестук копыт, — остальные всадники скакали за ним по пятам. Он подумал, что это хорошо: в начале битвы самый большой урон врагу может нанести как раз ударный конный отряд.

Из мрака, вспыхивающего сполохами костров, наперерез его коню выскочило разом несколько зверолюдов. Конь ударил копытами, в одну сторону полетел гор с проломленной грудью, в другую — чья-то оторванная рука. Удо снова его пришпорил, намереваясь сокрушить прочих зверолюдов, но тут один из них, с мятой рожей и красными глазами, сделал обманное движение топором и с размаху вогнал лезвие в грудь лошади.

Скакун истошно заржал, взбрыкнул, приложил острыми копытами своего обидчика и заодно другого гора. Но рана оказалась смертельной, и в следующий миг конь уже заваливался набок. Удо успел выскочить из седла, пока животное в предсмертных конвульсиях не придавило его. Тут же не мешкая огрел бегущего на него косматого зверолюда молотом по морде, увернулся от другого, с тесаком наперевес, и отбил удар.

Конная атака между тем захлебывалась — слишком много оказалось противников. Удо увидел, как десятки рук чудовищ выдирают воинов из седел и живыми разрывают на части. Другие всадники сами спрыгивали с коней с мечами наперевес прямо на головы врагам.

Тем временем первые фанатики добежали до места и сразу кинулись в бой, задние теснили передних, и все неловко, но яростно махали самодельным оружием.

Перед Удо возник грузный гор с головой лошади и в плаще из грубо сшитых шкур, взмахнул алебардой на коротком древке и вызывающе затопал копытами.

Здоровяк быстро окинул противника взглядом, оценивая, как его лучше атаковать.

— Ну что, урод, — прорычал он, оскалившись и делая приглашающий жест. — Иди-ка сюда!

Гусс бежал, и ему становилось легче. Боль наконец глубоко спряталась, а мускулы радостно напряглись в предвкушении работы. Поврежденные доспехи грохотали на бегу, треснувший нагрудник грозил вот-вот отвалиться.

Разгорелась битва. Фанатики сошлись в рукопашной со зверолюдами и еретиками. Началась жуткая кровавая баня. Землю устилали человеческие и звериные тела, разорванные в клочья в свирепом раже. Кровь била фонтанами и поливала сражающихся, как летний ливень. Между пятью столбами сверкнула колдовская молния и на миг рельефно высветила картину битвы: яростные лица, гримасы боли и ужаса.

В начале атаки войско Эйхманна успешно продвинулось вперед — помогли разбег по крутому склону и внезапный натиск. Теперь бойцы увязли в мешанине ближнего боя, а в таком противник оказался сильнее. В темноте и неразберихе не удавалось понять, на чьей стороне численный перевес, но в любом случае все бойцы Эйхманна — просто люди, которых легко убить, а среди воинства темных сил дрались и зверолюды, и жуткие потусторонние чудовища.

Гусс пошел вперед, шепча одну древнюю молитву за другой. Он заметил, что эйзенахские солдаты отстали и свернули в сторону одного из каменных столбов — видимо, рассчитывали захватить позицию у его основания. Разумная тактика, это Эйхманн хорошо придумал, но Гуссу сейчас было не до того.

Священник шел прямо в середину, в самое сердце кошмара. Чем дольше люди бьются, тем меньше у них шансов победить. Единственная возможность — сосредоточиться на злом разуме, который этот ужас, направляет.

Гусс уже его чувствовал. От земли поднималось зыбкое облако темных чар. В воздухе висел тошнотворный аромат скверны и разложения. Все как давным-давно в Вайсмюнде. Он поднял взгляд на высокие каменные столбы, увидел, как между их вершин извивается багровая молния, и понял, что здесь действует та же сила.

«Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей.

Хаос».

Навершие боевого молота излучало золотой свет веры — так всегда случалось, если вокруг витали миазмы темной магии. Молот ожил и очистился, словно промытая рана, засиял спокойным светом, отбросил золотистые блики на фигуры людей вокруг Гусса.

Это оказались фанатики — они следовали за ним. Они не являлись регулярным войском и не пытались захватывать высоты, просчитывать атаки и соблюдать строй. Они поступали так же, как при осаде Эйзенаха и после нее, — беспорядочно и яростно бросались в драку. Бросались, как в безумную пляску, — и пели. Рубили, кололи чудовищные морды — и пели. У них выбивали из рук их смешное оружие — они пели. Их топтали — они пели. Их сбивали с ног — они отчаянно тянули руки, хватали врагов за плащи, за шерсть, старались повалить.

Перед Гуссом возникло громадное, словно раздутое создание, окруженное, как конвоем, странными безволосыми, розовокожими и к тому же безглазыми зверолюдами. Каждое мгновение тело существа искажалось, меняло форму: вылезали щупальца, тотчас же превращались в человеческие руки, потом сжимались в когтистые лапы и разлетались брызгами гноя. Тут и там отворялись пасти, окаймленные рядами изогнутых зубов, извивались многочисленные языки. Трясущаяся туша расползалась во все стороны, ее толкали вперед отрастающие где надо ноги, несколько хвостов молотили по земле.

Только высокие рога, почему-то оленьи, никак не менялись. Наверное, это последнее, что осталось от прежнего облика исчадия Хаоса. Чудовище нависло над Гуссом, открылся только что образовавшийся рот, и из него полилась толстая струя желчи. Желчь светилась. Гусс взмахнул молотом, зацепил поток жуткой слизи и разметал вокруг себя вихрем крутящихся капель. Фанатики, оказавшиеся поблизости, попали под брызги и повалились на землю, царапая обожженную кожу и визжа.

Страшилище поднялось на дыбы, и по всему его телу вылезли глаза. В каждом сверкали безумие и слепая ненависть. На лапах между перепонками вдруг отросли шипы — непроницаемо-черные, длинные и острые, как кинжалы.

Гусс шагнул прямо в чудовищные объятия. Он держал молот обеими руками и наносил удары, с каждым разом все сильнее. Металл раздирал покровы из шкуры и жира, обнажал пучки связок и пульсирующих жил.

Отродье Хаоса завопило, извергло новые потоки рвоты, забило шипастыми лапами. Желчь, попавшая на доспехи, яростно шипела, пузырилась и разъедала железо не хуже кислоты. Шипы звенели о пластины брони, сгибались и лязгали, но латы пока выдерживали.

Священник молотил, сплющивал и вырывал из трясущейся туши студенистые куски. Скоро осталась только всхлипывающая куча жира, гноя и крови. Крики ярости перешли в панический визг, туша старалась отползти от града смертоносных ударов.

Гусс и не думал ее щадить. Последним титаническим усилием он рубанул золотым оружием, вертикально вниз и рассек чудовище ровно пополам. Половинки тут же взорвались и разлетелись фонтаном полупрозрачной плоти и не успевших из нее высунуться рогов, шипов и наростов.

Фанатики, посчитавшие своим долгом вступить в схватку с безглазыми зверолюдами, приветствовали этот исход восторженными криками. Гусс стер с лица желеобразные ошметки. На коже остались красные волдыри — и все. Его лицо словно окружал защитный ореол золотого света, и казалось, что скверна каплями стекает с него, как масло с раскаленной сковородки.

Он зашагал вперед, расшвыривая ногами хлюпающие куски мертвого тела отродья Хаоса. Следом радостно бежали фанатики, даже те, кого сильно обожгло ужасной желчью. Снова раздалось пение и воодушевленные крики, как в Эйзенахе: «Смерть! Смерть! Смерть!»

Гусс словно не слышал. Он только шепотом молился. Настороженно огляделся: битва становилась все яростнее с каждым ударом сердца и взмахом меча.

Священник чувствовал: то, с чем он пришел сразиться, здесь. Все последние дни он ощущал это душой и разумом, хотя не знал пока ни его имени, ни как оно выглядит. Вспомнил, как чувствовал его злобу, когда входил в Драквальдский лес, а с голосом познакомился, встретив призрак ребенка-мутанта на поляне, где тоже стояли вертикальные камни, только поменьше.

И вот теперь оно совсем рядом и ждет. Все воинство Хаоса вокруг него — это просто задворки его темного сознания, демонстрация силы с целью завлечь Гусса в свои сети.

Священника внезапно озарило — он понял страшный смысл происходящего. Это не он искал источник скверны. Скверна сама охотилась за ним. В голове вдруг ясно прозвучали слова Эйхманна:

«Все это делается вашим именем».

Кто-то или, скорее, что-то с самого начала заманивало его сюда.

Перед Гуссом возвышался центральный столб, упиравшийся верхушкой в воронку облаков. Вблизи он оказался громадным, как колокольня величественного собора. Разряды потусторонней энергии пронизывали воздух и змеились по камню, корчились, словно тела в экстазе.

Гусс перехватил поудобнее молот и прибавил шагу. Верные фанатики шли за ним по пятам и что-то кричали, но он не слушал. Когда-то его глаза с печалью, серьезно и беспристрастно взирали на мир, а мир вечно не оправдывал его ожиданий. Теперь эти глаза сверкали смертоносным блеском. Священник смотрел перед собой с такой яростью, что с его пути шарахались и звери-мутанты, и околдованные еретики.

«Ты можешь больше не бояться бури. Ибо воистину ты сам станешь бурей».

Лицо его застыло маской ненависти. Фанатики отстали и крались в отдалении. С каждым шагом он приближался к обвитому молниями каменному столбу.

Гартнер попятился и чуть не споткнулся о растерзанный труп алебардщика. Последние капли мужества покидали его. С меча капала кровь горов, унгоров, людей, нежити. Чудовищам не виделось конца, и от одного их вида пробирал озноб.

Один за другим гибли люди вокруг. Большая часть отряда полегла, отражая атаку всего лишь одного пьяного кентигора: он скакал прямо по людям и расшвыривал их в стороны, орудуя и копытами, и копьем, пока его наконец не подстрелили. Кого-то разорвала на части банда шумных скачущих призраков с крючковатыми носами и острыми когтями. Другой погиб в схватке с ревущими горами, третьего убила незаметно подкравшаяся нежить, еще одного шаманы поразили трескучей молнией от искажающего камня. Некоторые противники не походили ни на одно известное существо, многие же оказались столь ужасными, что крепких мужчин охватывала паника, от которой подкашивались ноги.

Висельникберг оказался настоящим кошмаром. Сама земля сотрясалась от рева и рычания чудовищ. Даже отдельные фанатики не выдержали — кто бросил оружие и побежал, а кто в безумии кинулся на самых страшных противников, чтоб поскорее погибнуть. Но некоторые стойко бились до конца, даже с большим количеством врагов.

Гартнеру показалось, что вдалеке звучат выстрелы из пистолета Эйхманна, но потом все перекрыл шум битвы. Он ведь предупреждал этого охотника на ведьм. Но тот не слушал и настаивал, чтобы идти в самое сердце леса, даже когда стало очевидно, что никто не вернется. Гартнер вспомнил их разговор после Фиртурмбурга и снова пожалел о своем решении. Стоило отказаться. Тогда еще оставалась возможность, а вот теперь действительно поздно.

— Берегись!

Гартнер отшатнулся и увидел, как мимо летит сломанный тесак. Оружие просвистело в воздухе, кувыркаясь, и воткнулось в дерево в двух шагах от лесника.

К нему спешил Дехер. Физиономия его покрылась кровью и синяками и хранила выражение еще более кислое, чем обычно. Арбалет он потерял. Нож, что он сжимал в руке, предназначался явно не для этой битвы.

— Ну вот и все, — мрачно бросил Гартнер и стал пятиться — из тьмы наступала шайка горов. Несколько пар красных глаз уставились на лесников, раздалось довольное хрюканье.

— Ага, — отвечал Дехер, придвигаясь к товарищу и держа наготове нож. — Чтоб им провалиться, этим охотникам на ведьм.

Гартнер, наблюдая за зверолюдами, взял меч на изготовку, хотя и понимал, что толку это не даст. Кажется, только они двое и остались в живых. Хотя из глубины оврага вроде доносились вопли и визг фанатиков. Меч в руках лесника ходил ходуном, и он никак не мог унять дрожь.

— Кажется, полагается что-то сказать напоследок, — выдавил Гартнер, и голос его дрожал так же сильно, как и руки.

— Да ну, зачем? — отвечал Дехер с непроницаемым видом. На них, толкаясь, бежало около десятка горов, и каждый из зверей явно желал убить их первым. — Остается совсем немного — только умереть.

И тут зверолюды наскочили, топоры обрушились на головы, и ночь огласилась еще двумя предсмертными криками.

Эйхманн вертел головой, недоумевая, куда девался Гусс. Вроде только что мелькал в гуще рукопашной и вдруг исчез.

Что, если его убили? Тогда вся операция псу под хвост. После удачного начала наступление на монстров быстро захлебнулось, и неказистая армия Эйхманна оказалась под угрозой полного уничтожения. Солдаты не смогли справиться с несусветной жутью и безумием, большую часть их отрядов разгромили.

У людского войска нет возможности совладать с Быками Рока и другими крупными чудовищами. Убьют одного гиганта — его место тут же занимает другой, еще сильнее и опаснее. Одни только фанатики, как всегда, сражались самозабвенно и без тени страха, но они растеряли единство и бросались на врага маленькими кучками. Эти наскоки немного отвлекали внимание противника, но фанатики при этом гибли так быстро, что скоро их совсем не останется.

— Все за мной! — взревел Эйхманн, вонзил рапиру в глотку зверолюда и отшвырнул ногой унгора. — Воины Империи, за мной!

Самые боевитые из эйзенахских солдат и воинов Храма еще удерживали позиции под его командованием. Им стоило больших усилий закрепиться возле первого каменного столба, и теперь они хотели удержать захваченное.

— Ох и тяжелая оказалась работка, — пропыхтел Удо, свирепо отбивая атаки. Как и все солдаты, прискакавшие сюда верхом, он давно потерял лошадь и был вынужден вернуться туда, где его начальник сплотил вокруг себя последние силы. Он со злостью взмахнул кувалдой и снес череп ходячему скелету. Следом за скелетом к ним подбиралась, беззвучно разевая рты, еще кучка нежити. — Зверски тяжелая работка! — повторил Удо.

Вот тут-то Эйхманн забеспокоился по-настоящему. Помощник всегда сражался с воодушевлением, даже при малых шансах на победу. Если уж он пал духом, то ничего хорошего им точно не светит.

— Куда подевался священник? — проорал Эйхманн и отбил новый удар раненного им гора.

— Понятия не имею, — отвечал Удо, нападая на кучку нежити и колотя их молотом.

— Он нам нужен, — выдохнул охотник на ведьм, переходя в атаку. Несмотря на ранение, гор оказался слишком силен и упрям. — Без него…

Мертвец, вооруженный клинком, неожиданно достал им Удо. Помощник вскрикнул и упал, хватаясь за плечо. Двое воинов Храма кинулись ему на выручку и отогнали ходячих мертвецов, хоть и не слишком далеко.

Рапира Эйхманна ослепительно сверкнула, и гор наконец рухнул. Чувствуя боль в закоченевших мускулах, охотник на ведьм отступил поближе к Удо. Тот прислонился к камню и побледнел, сквозь куртку сочилась кровь.

— Биться сможешь? — Вопрос прозвучал более резко, чем Эйхманну хотелось. Помощник скроил что-то вроде улыбки, кивнул.

— Смогу, конечно. Мы ведь только начали.

В замкнутом пространстве котловины все истошнее кричали гибнущие солдаты. Эйхманн в отчаянии осознал безвыходность положения.

— Нельзя здесь оставаться, — решительно сказал охотник на ведьм, глядя на ряды монстров. Пока он это произносил, еще на одного солдата набросилась, роняя слюну, целая банда унгоров.

— Отступать мы не можем, — возразил Удо. Он отрывал от рубашки полоски, чтобы перевязать рану. — Нас прикончат.

— Именно, — мрачно кивнул Эйхманн. — Мы по уши в дерьме, и только одно может нас вытащить.

Он уставился на центральный столб, покрытый пляшущими языками пламени и зигзагами молний. Вокруг него собрались, кажется, самые жуткие чудовища.

— Перевяжи руку, а потом собери здесь всех, кого сможешь, — распорядился Эйхманн и вытер кровь с рапиры. — Надо пробиваться в самую середину. Это наша единственная, милостью Зигмара дарованная надежда.

Столб упирался в самое небо — громоздкий, темный, потрескавшийся. На поверхности камня танцевали зигзаги молний. Пахло мускусом, кровью и страхом.

Гусс широко шагал, круша на пути все и всех. Здоровенные горы разлетались в стороны, как тряпичные куклы. Шаманы бежали за ним вскачь и метали зеленые огненные стрелы, но они наталкивались на доспех и рассыпались нестрашными искрами. Вокруг священника рос золотой ореол и сиял, как королевские короны из древних легенд. Навершие молота, словно праведный огонь веры, оставляло в воздухе сверкающий след, и отродья тьмы в ужасе расступались.

Гусс чувствовал себя так, словно заново родился. Конечно, он изранен, и эти раны еще скажутся. Конечно, он много дней шел без передышки, потом сражался, потом снова шел и вымотался до крайности. Но все это сейчас не имело значения.

Священник впал в привычный боевой транс, забыл об усталости, двигался легко и энергично, и молот всякий раз неумолимо достигал цели. Мутанты наскакивали и громко вопили — бывшие человеческие истошные голоса мешались с кудахтаньем и ревом. Он отвечал им невозмутимым, гробовым молчанием. До столба, освещенного молниями, оставалось всего несколько шагов.

Путь преградила шайка повизгивающих унгоров. Гусс разметал тощих уродцев ударами молота и шагнул вперед.

И попал в другой мир. Словно прошел через завесу водопада. Только что его окружали враги и он с ними бился — а теперь он остался совсем один. Священник замер на месте и опасливо обернулся.

Смутно, словно сквозь морозные узоры на стекле, он увидел картину боя, схлестнувшихся противников. Фигуры неподвижно замерли, как стояли в миг, когда Гусс переступил странный порог. На лицах застыли ужас и ярость. Сквозь полупрозрачную завесу с трудом различалось, где люди, где нелюди, где звери.

С колотящимся сердцем Гусс снова посмотрел перед собой. За загадочной преградой все стало не так, как снаружи.

Столб упирался основанием в небольшую травяную клумбу. Никакие молнии не лизали его бока, камень стал новым и гладким, и руны на поверхности хорошо виднелись: некие письмена на незнакомых Гуссу языках, но наверняка богохульственные.

Над столбом простиралось почти черное и безоблачное небо, в нем мерцали звездочки и ярко светила одна только старая добрая Маннслиб.

Под ногами росла пышная свежая трава, совсем не истоптанная — здесь явно никто ни с кем не сражался. Пахло сеном.

— Ну что, человек, нравится тебе этот мир? — разнесся в теплом воздухе голос. Гусс огляделся.

У самого основания столба, опираясь на него спиной, стояла диковинная фигура со звериной физиономией: покатый лоб, узкое длинное рыло. Из-под серых складчатых век мрачно поблескивали крохотные глазки. Под глазами отливали черным мешки, тугие, словно надутые, все в прожилках. Длинные, как у обезьяны, руки вяло свисали почти до земли. Горбатую спину покрывали черные и пурпурные куски ткани, наброшенные один на другой и рваные, как рубище.

Существо источало то же терпкое зловоние, что и зверолюд в Вайсмюнде, и так же было обвешано высохшими человеческими головами — они болтались ниже раздутого брюха, почти у самой земли. Тварь двигалась — и головы словно поворачивали туда-сюда пепельные лица.

Жуткое создание грузно опиралось на длинный изогнутый посох, увенчанный головой быка из тусклой бронзы. По древку пробегали легкие огоньки и тут же исчезали.

На вид существо казалось щуплым, больным, говорило гортанно и натужно, гоняя во рту вязкую слюну. Можно было подумать, что оно при смерти; только горящие, злые глаза жили.

— Кто ты? — спросил Гусс, выпрямляясь во весь рост. Его боевой молот сиял золотом, только тускло. Земля здесь, как и Вайсмюнде, источала порчу.

Существо двинулось к Гуссу шаркающими шагами. Похоже, любое движение причиняло ему боль.

— Я — провозвестник, — ответило оно. — А вот кто ты?

Гусс не сводил с него глаз. Каждый нерв кричал: давай, нападай, порази мерзкую тварь! Но на него навалилось оцепенение: желание узнать, что случится дальше, странным образом подавило волю.

— Я — Лютор Гусс, служитель Зигмара.

— А вот и нет, — возразил зверолюд, засмеялся и почти сразу натужно закашлялся. — Твое имя мне известно, человек. Даже лучше, чем тебе самому. Известно, откуда ты взялся и что тебя ждет.

Тягостное оцепенение навалилось сильнее. Гусс шевелил мускулами, стараясь стряхнуть его, и не сводил взгляда с твари. В нем яростно боролись два желания — прикончить чудовище немедленно и послушать, что оно еще скажет.

— Это никому неизвестно, — заявил священник.

Зверолюд остановился в нескольких шагах, стали видны воспаленные, готовые лопнуть язвы на шкуре — каждая как ягода малины. Он ронял из пасти густую слюну пополам со слизью, из-под драных накидок сочился отвратительный, резкий запах экскрементов.

— Разве тебе, человек, не интересно твое прошлое? — прокряхтело существо. — Ты удивишься, сколько всего ты не знал, и это перевернет твою душу. Ты постигнешь твое истинное предназначение в этом дрянном мире. Правда, эти знания сделают тебя несчастным.

Гусс по привычке крепко сжал рукоять молота, и в голове немного прояснилось.

— Я бы не поверил ни единому твоему слову.

— Скорее всего, — согласился зверолюд. — Но слова — как семена: в самой скудной почве все равно прорастут. И станут мучить тебя. Ты, человек, вспоминая мои слова вновь и вновь, в конце концов поверишь им.

Гусс хотел ответить, но обнаружил, что рот не открывается. Попробовал, слушается ли тело — оно не слушалось. Нахлынули ужас, столбняк, ощущение бессилия. Золотой свет, омывающий его, замерцал, затрепетал, как свеча на ветру.

— Это место убивает тебя, смертный, — сказало существо невозмутимо. Оно явно не боялось Гуссова молота, находящегося на расстоянии взмаха от его хрупкого черепа. — Здесь переплелись каналы сильнейшей магии. И никто тебе не поможет, потому что это место — вне законов времени и пространства. Чтобы преодолеть эти законы, требуется большое мастерство. Я старался специально для тебя. Гордись.

От земли по ногам и всему телу пополз зловещий холод, и Гусс не мог ему сопротивляться. Вздрогнул — стало еще холоднее. Ни двинуться с места, ни пошевелить даже пальцем не получалось.

— Мы привели тебя сюда, потому что хотим, чтобы ты нам служил, — поведало чудовище. — Мы принесли в жертву тысячи жизней, чтобы сотворить заклятия, которые заманили тебя в Висельникберг. Здесь ты должен познать свою истинную природу. О, ты многое для нас сделаешь. Станешь убивать и уничтожать за нас. Станешь нашим рыцарем.

— Нет, — выдавил Гусс. Коротенькое слово далось ему с огромным трудом. Золотое сияние на навершии молота совсем погасло, а леденящий паралич почти добрался до горла.

— Это твое наказание, — продолжал зверолюд. — А заодно оправдание. Ты познаешь все, что знаем мы, и достигнешь сияющих высот. Главное, что надо понять: вера делает слабым. Она заставляет прятаться от жизни за вымыслами и легендами, а значит — отвергать истинных богов и придумывать призраков. Эти призраки тем не менее опасны. Ты многим заморочил голову проповедями и своим примером, поэтому взоры стражей мира обратились на тебя. Они изменят тебя так же, как изменили меня.

У Гусса уже закоченели и лицевые мускулы. Он боролся с оцепенением каждой клеточкой своего тела, но обессиливающие чары опутывали его все крепче. Он окинул внимательным взглядом фигуру зловещего создания, его амулеты и подвески. Вот голова вороны. Вот человеческие головы — крутятся и стукаются друг о друга.

— Мое... имя... — выдохнул он, собирая последние капли сил. Что-то сильное внутри него еще сопротивлялось. — Это... делается... моим именем…

Глаза чудовища весело и ехидно сверкнули.

— Твоим именем? Да нет же. Это еще одна выдумка старого дурня. Тебе ничего не говорит имя, которое повторяли мои последователи? Ты правда не понимаешь, кто я?

Гусс всмотрелся в злобную рожу, в звериные глаза и вдруг узнал мстительное выражение, столь давно ему знакомое.

«Гилейус...»

В горящих глазках читалась не великая, неисчерпаемая враждебность Темных Богов, а вздорная ребяческая неприязнь, пустячная обида…

«Гусс... Гс-с-с...»

Зависть, спесивость, лень, жадность — худшее, что таится в человеческих душах, все это особенно процветает в глуши, задавленной нуждой и убожеством, легко берет верх над неокрепшими умами, толкает на злодейства и низости…

«Гирш!»

Гусс, ошеломленный, снова уставился на болтающиеся головы... Как он мог не узнать! Бывшие послушники! Лица совсем иссохли, но это были они. Кассель. Альдрих. А посередине, изуродованная ожогами и без нижней челюсти... Голова Тайсса!

— Ты многое уничтожил в ту ночь, когда хотел убить меня, — проговорил Гирш. — Но не все. Старый осел из-за стыда и малодушия старался от нас все спрятать, но не тут-то было. В его покоях нашлись книги. Я потом спас их из пожара, который ты устроил. Ты-то думал, смертный, что я их не читал и не понимал? А я читал. Я многому научился, пока вы со стариком помыкали нами, как скотом. Эти книги поведали мне, в чем заключается истинная сила. Тайсс знал, в чем она, и в конце концов поддался. Я тоже знаю, и ты скоро узнаешь.

Гусс в ужасе смотрел в искаженное магией лицо. Теперь все понятно. И вправду, это Гирш — в морде мутанта видны прежние черты парня, который когда-то издевался над юным послушником Лютором. Та старая, затаенная злоба, наверное, дала начало нынешней глубокой ненависти, которую Гирш носил в себе десятки лет.

— Я пошел дальше по пути, который Тайсс не сумел преодолеть до конца. Я долгие годы разжигал в себе гнев, не давал ему остыть, когда терпел боль обновления. Теперь здесь, в сердце моего мира, зарождается новая сила, и она станет рабски служить мне, пока воля человечества к борьбе с нами не иссякнет.

Священник наконец опомнился. Снова отчаянно попытался двинуть руками и ногами, ослабить невидимые крепкие узы. Жилы набухли, по лбу струился пот и затекал под кожаный сверток с манускриптом.

— Сопротивляйся... — шепотом приказал Гусс и себе самому, и душе Гирша, спрятанной глубоко внутри падшего создания, в которое он превратился.

Зверолюд в ответ оскалился, обнажились острые зубы и розоватый крысиный язык.

— Может, и получится, — хихикнул он. — Но недолго.

Шлехт увидел, как Отец ушел за ледяную завесу, и закричал в отчаянии. Кинулся следом, размахивая мечом, который подобрал после ночевки. Наперерез с визгом выскочил еретик — бывший человек, весь в шевелящихся татуировках и маске с изображением черепа. Рикард клинком попал ему по шее и рассек ее, только брызги полетели.

Шлехт увидел, что каменный столб заключен в полупрозрачный купол и на нем еще виден след фигуры Отца. Битва кипела вокруг купола и никак его не касалась: стрелы отскакивали от гладких стенок, огонь им тоже был нипочем. За стенками неподвижно застыли фигуры — Отец и еще кто-то, какой-то сгорбленный урод с посохом.

Шлехт побежал к диковинному препятствию, врезался в него на полном ходу и отлетел, как мячик. При этом выбил себе зуб — рот наполнился кровью.

Битва, в которой он только что дрался как лев, вдруг потеряла значение. Он в отчаянии кричал и колотил кулаком по непреодолимой преграде. За ней скрылся Отец, человек, который дал ему смысл жизни и избавил от ужаса воспоминаний! Больше Шлехт собой не владел.

Он заметался, как бешеный. Разодрал одежду на израненном теле. Наперерез бежал унгор, перемазанный кровью, — спасался от другого фанатика. Шлехт его почти не заметил. Он в отчаянии соображал, как же проникнуть к Отцу. Снова с разбегу врезавшись в купол, Рикард отлетел, пошатываясь. На стенке даже вмятины не осталось.

Голова от удара гудела, но это его не остановило. Он, почти не соображая, выставил перед собой меч и в третий раз помчался на препятствие.

Лезвие соприкоснулось с куполом раньше, чем его тело, завибрировало, раздался странный гулкий звук. От рукоятки разлилось теплое золотое сияние, и на мгновение возникло лицо, вроде бы женское, но Шлехт не понял, кто это.

Меч проник сквозь купол, утонул в нем, как в воде. Рукоять выскользнула, пальцы Шлехта уперлись в твердую преграду.

Теперь оружие не достать. Шлехт застыл, завороженный. Меч виднелся сквозь барьер, словно сквозь запотевшее стекло, — он лежал на траве и светился золотом, как раньше светился боевой молот Отца. Это казалось потрясающе красивым.

Шлехт услышал за спиной рев — наверное, к нему бежал зверолюд. Повернулся — так и было.

Прямо на него несся огромный гор, косматый, весь в бугристых мускулах, башка опущена, вперед торчали целых четыре рога с изогнутыми остриями.

Шлехт едва успел подумать, что меча-то у него больше нет, и тут же понял: вот и конец его несчастной жизни. Горящие красные глаза стремительно приближались. Увернуться не получится, даже если очень захотеть. Стало вдруг радостно и интересно. Шлехт широко развел руки, словно обрадовался зверолюду как родному.

Гор врезался в него, прижал к изгибу прозрачного купола, все четыре рога вошли в тело. Было почти не больно. Когда раскаленное клеймо со знаком кометы впивается в лоб, это гораздо больнее. Чувства отключились, словно в ледяной воде.

Зверь торжествующе взревел и дернулся, чтобы вытащить рога, но Шлехт обхватил его за шею и с улыбкой прижал к себе, словно пылкую возлюбленную.

— Слава Зигмару, — нежно промурлыкал он, не давая гору освободиться. Тот заметался в попытке стряхнуть человека, поднял его на рогах. — Слава Отцу, сделавшему меня свободным, — прошептал Рикард. Его накрыло ощущением доброго покоя, отступили ужасные впечатления последнего времени, пришла уверенность, что все идет как надо. Глаза Шлехта остановились на загривке зверолюда. — Слава Ему.

Он оскалил рот, вцепился зубами в загривок и стал грызть быстро, хищно, разрывая жилы и связки, словно жадно поедал кусок жареного мяса.

Гор завопил от боли, замотал башкой, чтобы сбросить человека. Острия рогов почти выпотрошили туловище Шлехта, но он держал зверя мертвой хваткой и рвал зубами хребет, пока не перегрыз его.

Наконец они рухнули, сцепившись в смертельных объятиях, кровь их смешалась на рыхлой земле, а плоть перепуталась, словно они слились в одно целое.

Морда зверолюда уткнулась в развороченную грудь Шлехта, голова фанатика откинулась. Тускнеющие глаза уставились в небо, из открытого рта с бульканьем вытекала кровь гора. Лоб, вечно собранный складками вокруг страшного знака, что оставил ему Гусс, наконец спокойно разгладился.

Умирая на земле Висельникберга, один среди полчищ исчадий тьмы, Шлехт обратил взор к равнодушным звездам, мерцающим высоко в небе. Они выглядели так же, как в светлой, благодатной предыдущей жизни, когда мир еще был добрым и щедрым. Лицо Рикарда Шлехта озарила радостная улыбка. Он испытал абсолютное счастье.

Колдовской холод добрался уже до лица Гусса. Ему чудилось, что щеки у него твердые и хрупкие, как лед. Глаза пронзила острая боль.

— Ты ждал, что я позволю тебе действовать силой? — осведомился Гирш. — Это получилось бы несправедливо. Нет, это испытание для ума.

И тут же Гусс почувствовал, как в голову хлынул необъятный поток мысленных образов. Его охватило непреодолимое желание слушать, впитывать, понимать.

Он попытался зажмуриться, помотать головой, закричать, чтобы хоть немного облегчить жуткое умственное бремя. Но оно стало только тяжелее.

Душа Драквальда проникла в его душу, как в тот раз, когда он стоял на холме у границы леса и молил богов укрепить и направить его. Видения заполонили разум.

Он словно бы выходит во главе воинства Гирша из-под полога леса на залитые солнцем пустоши, воинство растет и растет, за ним следуют многие тысячи зверолюдов, и от их рева деревья клонятся, как трава. Они громят все на своем пути, опустошают новые и новые города, устраивают победные оргии, пьют людскую кровь.

Никто не пытается им противостоять. Наконец они у ворот Мидденхейма. Свирепые воины его армии уже не поддаются подсчету — они покрыли всю землю от горизонта до горизонта. Со стен в отчаянии смотрят защитники.

Гусс стоит во главе темного войска, мощный и величественный. У него теперь другое тело. На голове выросла блестящая развевающаяся грива. Вместо человеческих черт — широкие ноздри и тяжелый бычий лоб, из прорех в сапогах торчат раздвоенные копыта. На обнаженной груди красуются руны уничтожения, а вместо боевого молота он сжимает массивный топор с двумя лезвиями.

Рядом Гирш нашептывает что-то одобрительное и насмешливое. Они вместе смотрят на гору Ульрика и уверены в успехе — их ничто не остановит. Стены рухнут под напором их сплоченной ярости, и священное пламя погаснет навсегда.

«Ты можешь достичь могущества, о котором никто из людей никогда и не мечтал».

Слова проникли в разум сквозь слои сознания, как струйки дыма. Звучал голос Гирша, но не такой исковерканный, как в реальном мире. Проскальзывали интонации прежнего послушника: дерзость, обида, злость.

«Вот кем ты станешь».

В сознание ворвались другие видения, вытеснили прежние. Они накладывались друг на друга, размывались и путались.

Горит их обитель, старый Тайсс кричит от ужаса перед неминуемой гибелью. А Гусс убегает от пожара, и руки его в крови.

Гирш в прежнем обличье, избитый и несчастный, с трудом плетется назад в разрушенную часовню за гримуарами, что обратили Тайсса на сторону скверны. Руки Гирша тащат из огня страницы запретных фолиантов, на них кощунственные изображения и непонятные буквы.

Потом Гусс увидел, как Гирш долго и мучительно меняется: вместо покровов из человеческих тканей возникает жесткая звериная шкура, холодные голубые глаза становятся сначала розовыми, серыми и только потом черными. Он почувствовал, как нарастает сила в душе бывшего послушника, как ею овладевает темная магия.

«Трансформация не займет много времени, если ты решишься и признаешь, что так надо. Подумай о силе!»

Возникло новое видение. Деревня высоко в унылых горах на севере. Женщина кричит от боли в родовых схватках. Младенец, еще не спеленутый, лежит на грязноватой постели. Он яростно орет, весь красный и горячий, он мал и беззащитен, как все новорожденные.

«Знаешь, где это? Знаешь имя ребенка? Я могу сказать. Я могу рассказать тебе, смертный, кто ты такой».

Видения оставили Гусса, и он снова оказался на странном клочке земли в тени каменного столба. Ощутил, что его тело меняется, и испугался.

Гирш в обличье зверолюда по-прежнему смотрел с ухмылкой, и в ней появилось что-то пугающе притягательное.

— У тебя ведь всегда было мало общего с людьми, — сказал он. — Они не понимали тебя, а ты не понимал их. Ты всегда старался служить делу силы, а не слабости. Так служи!

Гусс чувствовал, как пальцы ног срастаются. На руках вылезли пучки волос. Дико чесалась кожа головы — он с ужасом понял, что это режутся рога.

— Страшно? — спросил Гирш. — Не бойся. Ты станешь бессмертным. Все звери станут тебе подчиняться, ибо они всегда чувствуют дух настоящего воина. Забудь о своей вере в призраков. Настоящая сила — вот она.

Замешательство и изнеможение на мгновение одолели его. Гусс не удержался и позволил себе подумать о даре, который ему сулили. Речи Гирша, насквозь пропитанные магией, околдовали разум. Они звучали так соблазнительно!

Он устал. Его тело изранено, а душа измучена горем. Он очень долго сражался в одиночку. Империя слишком непрочна и истощена, она воюет не первое столетие. Граждане погрязли в скверне и праздности и всегда готовы впасть в мелкие ереси в обмен на золото, удовольствия или защиту.

Они его недостойны. Ему подобает служить более могущественной силе, способной воздать должное его воинственному духу…

— Нет, — все же выдавил из себя Гусс. Замерзшие в ледышки губы потрескались.

Гирш качнул головой и ударил посохом о землю. Через тело Гусса хлынули новые волны парализующей магии, сильнее, чем первые. Ему захотелось зарыдать от боли, но даже рот открыть не получилось.

— Осторожнее, смертный. — Зверолюд блеснул глазами. — Или ты станешь рыцарем сил леса, или умрешь здесь в одиночестве, и никто не оплачет тебя.

Гирш придвинулся ближе. Было слышно, как он хрипит.

— Ты можешь стать верным слугой богов, самым непобедимым воином всех времен. Зигмаром-из-Леса, таким же могущественным, как вождь человечества. Перед тобой все падут ниц, умоляя о пощаде. Все станут тебе поклоняться.

Мутант пристально посмотрел в глаза Гуссу и улыбнулся.

— Ты так долго верил в человечество, — просипел он. — А теперь, пойми, человечество уверует в тебя.

Снова в сознание хлынули видения. Снова Гусс искал в себе силы сопротивляться их пагубному влиянию.

Слабость долгое время не позволяла ему сделать то, что давно следовало сделать. Он всего лишь человек и всю жизнь в одиночку противостоял скверне, которой нет конца.

Может, пора поддаться? Приобрести новый облик, как Гирш. Понять, каково же его предназначение с точки зрения извечных грозных сил.

Узнать свое настоящее имя, наконец! А заодно — почему и откуда он пришел в обитель той ночью, в грозу и ливень.

Теперь он колебался на миг дольше.

— Нет.

Произнести короткое слово оказалось еще больнее, чем в предыдущий раз. Во рту запузырилась кровь, потекла по подбородку. Показалось, что глазные яблоки сейчас лопнут и он ослепнет. В ноги словно втыкали, а потом вытаскивали раскаленные шипы.

— Значит, ты сделал выбор, — сказал Гирш разочарованно, но, кажется, и с облегчением. В голосе снова сквозила неприязнь, он более не утруждался убеждением и вразумлением. — Ты выбрал смерть.

Он поплелся прочь, тяжело дыша. Магические путы, охватившие Гусса, немного ослабли, он смог чуть шевельнуть рукой с молотом. Напрягая каждый мускул, он с огромным трудом сделал всего один шаг.

Гирш повернулся и потряс посохом. Над медной головой быка шаровой молнией закружился колдовской огонь. Мутант резко направил в сторону Гусса наконечник посоха, и сгусток огня полетел ему в грудь.

Ледяная оболочка раскрошилась, как стекло, священника с силой швырнуло на спину, он прочертил в земле глубокую борозду. Молот вырвался из пальцев и упал в траву шагах в трех. Магическое пламя побежало по доспехам, разгораясь и треща.

— Сначала боль, потом смерть, — сказал Гирш словно сам себе и послал еще заряд. Огонь жег распростертого на земле Гусса невыносимо, словно добрался до самого позвоночника. Боль захлестнула его непреодолимой горячей волной. Он выгнул спину, сжал кулаки, стиснул зубы так, что не смог бы их разомкнуть, даже чтобы закричать.

— Тебе стоило тогда убить меня, — спокойно проговорил Гирш.

Еще два заряда колдовского пламени разметали остатки доспехов Гусса. В глазах лопались кровеносные сосуды. Он словно угодил между чудовищных огненных челюстей и не мог даже пальцем пошевелить, не то что сопротивляться обжигающим волнам темной магии. В глазах все расплывалось и шло кровавыми пятнами. Он услышал треск и не сразу понял, что это его ребра. Зловоние обожженной плоти лезло в нос и мешало дышать.

— Я знал, какая судьба ждет твою душу, если ты откажешься от возможности обрести величие, — сообщил Гирш и издевательски зацокал языком.

Из посоха летели и летели заряды пламени, они прожигали дыры в коже Гусса и отбрасывали его все дальше, к полупрозрачной стенке магического купола. Он из последних сил попробовал приподняться на руках, опереться на стенку спиной, но пальцы только бесполезно вязли в грязи.

Что-то лопнуло внутри, стало горячо, кровь хлынула по животу. Его словно вывернуло наизнанку, мир вокруг закачался и померк.

— Весьма неприятная судьба. — Гирш явно наслаждался происходящим.

Очередной залп огня прожег незащищенную грудь священника, проник к самому сердцу. Боль — всеохватная, разящая — обрушилась не отдельными очагами, а неодолимой стеной.

Гусс запрокинул голову и наконец истошно завопил. Он никогда так не кричал — не с вызовом, не гневно, не воинственно, а так, как орут отчаявшиеся простые смертные в пучине агонии.

Ослабевшие руки упали и вытянулись, непроизвольно искали, за что схватиться. Пальцы уперлись во внутреннюю поверхность купола — без единой щелочки.

Вдруг обессилевшей рукой Гусс почувствовал что-то твердое. Не успев ни о чем подумать, он крепко схватился за непонятный предмет.

По всему телу вдруг побежала волна золотого пламени. Не обжигающего, а теплого и благотворного. Гусс из последних сил вцепился в странный оберег.

И в тот же миг все замерло.

— Как ты думаешь, кто я?

Гусс не отваживался отвечать. Он не двигался, не открывал глаз, слушал свое дыхание.

Боль ушла. С ней покинули его тело и все прочие чувства, кроме смутного ощущения тепла.

Он медленно, нерешительно разлепил глаза — и ничего не смог разглядеть.

Пылающий золотой свет ударил по глазам, ослепил, Гусс прищурился.

Свет сиял прямо перед ним, взгляд на него причинял боль, хотелось отвернуться.

— Не знаю, — ответил Гусс и поразился звуку собственного голоса.

Хрипловатость, оставшаяся с тех пор, как его подержал за горло кровавый бык, теперь исчезла. Теперь раны не болели, но все тело саднило, словно нарождалась новая кожа.

— Правда не знаешь?

Голос звучал еле слышно и был явно человеческий, хотя непонятно, мужской или женский. Гусс пытался рассмотреть странного собеседника, но мешал яркий свет. Мельком виделись развевающиеся волосы, белые одежды — и все.

— Я однажды встретил такую душу, как ты, — сказал он робко. — В одном поселении. На него напали ходячие мертвецы. Она была там одна.

— И что дальше?

— Я хотел прогнать ее от себя. Но она не желала уходить.

Свет тихо зашелестел, словно смеялся.

— И что потом?

— Потом она погибла, — произнес Гусс, и воспоминания причинили сердцу боль. — У меня не хватило сил уберечь ее.

— Смерть — это просто переход. Любую границу можно пересечь, если хватит сил. Если захотеть.

Гусс снова попытался рассмотреть, кто же с ним разговаривает, но не получалось — свет сиял ярче солнца, глаза застилали непрошеные слезы.

— Кто ты?

Снова раздался смех.

— Ты знаешь, кем я была. Ты знаешь, что я такое сейчас. Ты всегда это знал, даже когда твой разум брал верх над чувствами и говорил тебе обратное.

Гусс опустил взгляд на меч, что держал в руке, — старый, видавший виды, сделанный отнюдь не мастерски. Такие носили небогатые солдаты армии Империи. Клинок явно побывал не в одной переделке, длинное лезвие совсем затупилось и выщербилось.

Самое обычное оружие, не то что боевой молот. Каждый день в деревенских кузницах ковали тысячи таких клинков, и каждый день люди брали их в руки, шли защищать свой дом и погибали.

Гусс все же крепко сжал рукоять.

— Почему ты здесь? — спросил он.

Смех оборвался. Мгновение спустя ангел заговорил уже грустно:

— Один человек когда-то сказал тебе: «Мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати». Он говорил правду. В мире есть силы, противостоящие потустороннему влиянию, так что настоящие герои на самом деле никогда не остаются одни.

Гусс почувствовал, что благодатное тепло потихоньку покидает его, и услышал словно издалека звон оружия — где-то шла битва.

— Ты прошел испытание, Лютор Гусс, — сказал ангел. — Ты стоял перед выбором своей судьбы.

— Я чуть не поддался искушению.

— Да. А кто бы не поддался?

Золотой свет рассеивался, Гусса овевал холодный воздух, горький, пахнущий гарью.

— Ты сопротивлялся, — сказал ангел. — И это уже много.

Тишина сменилась странно приглушенными воплями сражающихся людей и зверей. Шум нарастал, как вой ветра в горах, и окружал Гусса плотной воронкой. Он словно падал в эту воронку с огромной высоты.

Свет тускнел, уже получалось глядеть прямо перед собой. Все терялось в тающей золотой дымке, но Гусс успел заметить, что на него смотрят яркие глаза, веселые, совершенно земные. Потом и они исчезли.

— Почему? — снова спросил он. Он хотел знать точно. Он не сомневался, что услышал правду, но подозревал, что не всю.

Ангел снова засмеялся, уже издалека, из исчезающего золотого ореола, похожего на закатное солнце.

— Почему я вернулась за тобой, Лютор Гусс? — переспросил голос терпеливо, чуть сердито, нежно. — Потому что когда-то, в прежней жизни, ты вернулся за мной.

Эйхманн, Удо и их маленький отряд — все, кто уцелел, меньше сотни, — беспорядочной толпой неслись к каменному столбу. На бегу приходилось еще и отбиваться от свирепо наседающих врагов. Звери явно не собирались пропускать людей к центральному камню, и ряды измотанных солдат редели на глазах. Эйхманн захлебывался прогорклым воздухом, силы подходили к концу.

— Что это там? — крикнул Удо, придерживая раненую руку.

Эйхманн посмотрел внимательнее.

Вертикальный камень возвышался до неба, а основание окружал полупрозрачный кокон. Внутри его мутных, как изо льда, стенок угадывались неясные силуэты. Эйхманн словно различил кого-то сгорбленного, уродливого, как крыса, и это существо убегало, размахивая руками, от высокой мощной фигуры. От купола расходились ощутимые потоки темной энергии.

— О кровь Зигмара! Я…

Эйхманн не закончил. Купол внезапно раскололся с оглушительным звоном, словно разом лопнула сотня больших церковных витражей. Выпуклые обломки магической материи разлетелись, сверкая и крутясь, далеко в стороны.

Пространство между каменными столбами снова пронизали неистовые молнии. Земля с грохотом содрогнулась и пошла трещинами, из них заструился дым. И люди, и зверолюды попадали на землю, закрывая головы.

Эйхманн тоже бросился лицом вниз, неловко нашаривая под собой рапиру, и тут что-то ударило его по голове — в глазах потемнело, по виску стекла струйка крови.

Он все же поднял отяжелевшую голову, стряхивая дурноту.

На месте, где только что темнел купол, показались два сошедшихся в схватке противника. В одном он узнал Лютора Гусса. Он был страшно изранен. Разломанные пластины доспехов бесполезно болтались. От каждого движения в стороны разлетались брызги крови. Непонятно, как он держался на ногах.

Только глаза сверкали яростью, как звезды, — кровь стыла в жилах от этого взгляда. В одной руке священник держал огромный молот, которым сражался еще в Эйзенахе, в другой — неизвестный старый меч с выщербленным лезвием. Вокруг него колыхался золотой ореол, при каждом взмахе мощных рук движущийся вместе с ними наподобие сияющих рукавов.

Перед Гуссом съежилось диковинное создание, покрытое шерстью и лохмотьями. Оно защищалось — лихорадочно, обеими руками орудовало посохом, изрыгающим магический огонь, явно слабее золотого щита священника.

Отряд Эйхманна потихоньку поднимался и приходил в себя. Удо морщился — кровотечение снова открылось. Он не отрываясь смотрел на Гусса, как и все солдаты. Даже зверолюды раздумали драться — многих ранили осколки купола, но куда больше их поразило невиданное зрелище. Священник-воин действительно внушал благоговейный ужас. Казалось, его совсем не беспокоили страшные раны — он с невероятной скоростью и мощью обрушивал на странное существо удар за ударом, круша защитные чары.

Наконец посох не выдержал натиска и раскололся на множество кусков. Мутанту, оставшемуся без колдовской брони, оставалось только спасаться бегством. С диким криком, не человеческим и не звериным, существо бросилось прочь, но Гусс настиг врага и обрушил на него убийственный удар молота.

Навершие вошло в спину мутанта и повергло его на землю. Гусс же продолжал наносить такие мощные удары, что все вокруг содрогалось. Молот прочерчивал в воздухе золотые линии, мускулы священника бугрились при каждом взмахе, на лице застыли гнев и боль, и он молотил уже бездыханного врага, словно не мог остановиться.

Чудовище превратилось в крошево из плоти и шерсти, перемешанное с влажной землей, но Гусс, казалось, хотел размолоть в кашу каждую мелкую косточку и прекратил бить, только когда осталась одна кровавая пена.

Тогда священник обернулся и словно впервые увидел всех, кто стоял и лежал вокруг. Непримиримая ярость снова зажглась в его глазах.

— Во имя крови Зигмара! — взревел он и взмахнул руками. Могучий голос разнесся по всей котловине, в нем слышались боль, вызов, неистовый гнев.

Даже ужасные зверолюды съежились в страхе. Золотое свечение величественным ореолом окружало Гусса и становилось все ярче.

Взметнулся вверх боевой молот, и пурпурные молнии, пронзавшие пространство между столбами, погасли. Тут же повалились на землю все шаманы, они хватались за виски и вопили, словно в мучительной агонии. По толпе зверолюдов пробежал неуверенный, испуганный ропот.

Корона золотого света вокруг головы Гусса слепила, как блики летнего солнца. Он по-прежнему был весь в крови, сверток с манускриптом на его лбу разорвался и теперь висел вокруг шеи, словно ожерелье.

Гусс приблизился, и Эйхманн поднялся на ноги, хоть и не без труда. Он многое повидал на своем веку, но этот живой святой в своем праведном гневе потряс его до глубины души.

С молотом и мечом в руках и с той же блаженной яростью на лице Гусс шагнул к Эйхманну и его отряду, и воины без приказа повалились ниц.

Эйхманн тоже стал на колени, смиренно глядя на слепящий ореол.

— Господь мой…

Гусс не услышал. Он не отрываясь смотрел на зверолюдов. Их осталось много, гораздо больше, чем способных биться людей, но это вдруг перестало иметь значение.

— Вставайте! — взревел Гусс, и его голос услышала каждая живая душа в этом котле тьмы. — Вставайте и забудьте о страхе! Забудьте о вашей немощи! Вставайте и покройте себя славой!

Потрепанные остатки войска Эйхманна поднялись и пошли за золотым сиянием, и стало вдруг неважно, что многие ранены; что всех их только что сковывал страх. Теперь они воодушевленно потрясали оружием.

Они забыли о страхе. Теперь у них появилась надежда, и она придала им сил.

Гусс устремился в атаку на зверолюдов, и ряды их дрогнули. Молот снова описывал смертоносные дуги и поражал противников.

Эйхманн посмотрел, как сражается этот удивительный человек, и вдруг ясно понял, что они выберутся. Впервые с тех пор, как он увидел Висельникберг во всей его ужасающей красе, он поверил, что не останется здесь навсегда.

— Во имя Зигмара! — возопил он вслед за своими бойцами и ринулся в битву с верной рапирой наперевес.

В глазах его вновь полыхал огонь, успевший остыть за долгие годы службы. Огонь истинной веры.

— Ну как ты, лучше? — спросил Горбах, откинулся на спинку стула и привычным жестом сцепил руки перед собой.

Зимнее солнце клонилось к вечеру, в покоях Горбаха стоял полумрак. В очаге потрескивал огонь и давал хоть немного тепла и света. С момента возвращения Эйхманна в Мидденхейм прошло два месяца, и уже всерьез похолодало.

— Гораздо лучше, шеф, благодарю, — ответил охотник на ведьм.

Он сидел у обширного стола напротив начальника, ровно на том же месте, что и три, месяца назад, когда получил приказ не трогать фон Хесслера. Большая часть ран почти зажила, но по всему телу остались на память шрамы, некоторые еще были красными и саднили.

— Ты и выглядишь получше, — похвалил его Горбах. — Больше спишь?

— Да, иногда получается.

— Ну, расскажи, как дело было.

Эйхманн замялся.

— Я сдал вам отчет, шеф.

— Знаю. Он прекрасен. Но я хочу услышать, что там случилось на самом деле, от тебя лично.

Эйхманн собрался с мыслями. Он решал, с чего начать.

— Не уверен, что сам понимаю. Я уже думал, что нам не суждено оттуда вернуться. Большая часть бойцов погибла, лес просто истекал враждебной магией. Я бы сам в такое не поверил, если бы не увидел своими глазами…

— Только факты, будь добр.

— Это все священник-воин, Лютор Гусс. Я в жизни своей не видал человека, способного так драться. Это он вытащил нас оттуда — можно сказать, в одиночку. Перед этим он надолго исчез, потом появился из какого-то колдовского места. Вероятно, он там с кем-то или с чем-то сражался. И что бы это ни было, оно явно чуть вконец его не добило.

— Он не сказал, что это было?

Эйхманн помолчал, стараясь точнее вспомнить разговор с Гуссом.

— Он уклонился от ответа. Вернее, на обратном пути через Драквальд, когда худшее осталось позади, он начал что-то рассказывать о святом предназначении и о некоем священнике, предавшемся скверне. А потом вроде как передумал. Сказал, что существо, которое он убил, — это шаман, так что он не уверен, что пережил все это на самом деле, а не поддался колдовству. И больше ни слова услышать не удалось. Я стал расспрашивать — он вспылил, и я не рискнул продолжить.

— А следовало выяснить всю правду, — заметил Горбах.

— Не спорю. Может, стоило проявить настойчивость. Но тогда мы еще не пришли в себя от того простого факта, что остались в живых. Кроме того, если честно, я думаю, что он не знает правду. К тому времени, как я оправился от потрясений и мог снова говорить об этом, его уже с нами не было. Он ушел.

— Даже так?

— Да, без всякого предупреждения. Судя по немногому, что мне известно об этом человеке, он всегда так делает. Когда мы вышли из леса и самое страшное осталось позади, он от нас ушел. Взял с собой старый меч — с начала битвы он обращался с ним как со святой реликвией, совершенно непонятно почему.

Эйхманн помолчал, вспоминая.

— В последний раз я видел его ночью перед самым уходом. Он стоял в одиночестве и смотрел на лес, из которого мы только что убрались. Я подошел. Хотелось что-то ему сказать, хотя я и не знал, что именно. Мы долго за ним гонялись, а поговорить толком так и не удалось. Я испытывал неловкость от того, как я к нему относился раньше, особенно после того, как увидел, на что он способен. Наконец я спросил, что он собирается делать дальше, по возвращении в Мидденхейм.

— И что он ответил?

— Сначала ничего. Он ведь был ранен, вероятно, его мучила боль, и я подумал, что он отмолчится, а мне не стоит напирать. Я уже повернулся, чтоб уйти, и тут услышал ответ. Если это можно считать ответом.

— А точнее?

Эйхманн вспомнил все до единого слова и улыбнулся.

— Он сказал, что ничего не изменилось. Что охотиться на ведьм легко, а вот искать святых — трудно, и в этом отношении он еще не все закончил. И тут я догадался, что он дальше с нами не пойдет, а вернется в это дикое место, как только восстановит силы. И последнее, что он мне сказал: надо помнить, что настоящая святость — не в деяниях всякой высокородной и испорченной ученостью публики, а в обычной жизни простых людей. Это их Господь наш Зигмар любил всей душой еще в своей земной жизни. Это они станут спасением Империи, если ей суждено устоять. Он так искренне говорил…

Горбах скорчил скептическую гримасу.

— Хорошо бы узнать об этом человеке побольше. Надо распорядиться в архиве, чтобы нашли записи, где он учился и нес служение.

— Можете попробовать, шеф. Но я искал сведения о нем с того дня, как вернулся, и ничего не нашел. Если он и несет служение, то единственное в своем роде.

— Похоже на то, — хмыкнул Горбах. — Чего только в мире не бывает.

Он встал и подошел к столику, где стояли хрустальный графин и два бокала.

— Выпьешь?

Эйхманн мотнул головой, отказываясь. Горбах налил себе и вернулся к столу.

— К твоему сведению, фон Хесслер-то пропал, — сообщил он. — Куда-то делся вскоре после того, как вы направились в Драквальд. Может, его захватили приверженцы культа, который ты раскрыл, или он удрал сам, почувствовав, что пахнет жареным.

— Я могу это выяснить, если, конечно, вы мне позволите.

Горбах посмотрел на него пристально.

— Ты уверен, Лукас? Я бы скорее предложил…

Начальник помолчал, подбирая слова.

— Ты уже долгое время выглядишь не лучшим образом. Жизнь охотника на ведьм много требует от человека. Может, тебе стоит подумать о…

— Я ценю вашу заботу, шеф, — тихо, но твердо ответил Эйхманн. — Но в этом нет необходимости. Я готов исполнять свой долг.

Горбах окинул подчиненного пытливым взглядом.

— Да, надо признать, что ты стал бодрее, — неохотно признал он. — В прошлый раз я едва удержался, чтобы не отправить тебя в отпуск. Причем бессрочный.

— Да я гораздо лучше себя чувствую! Даже Удо заметил!

— А, этот твой помощник... — с кислой миной бросил Горбах. — Я-то надеялся, что он выбыл из строя.

— Пока нет, шеф. Я передам ему ваше сочувствие.

Горбах в задумчивости сделал глоток.

— Ну и что это было? — поинтересовался он. — Ты испытал такое, от чего многие мои люди просто спятили бы. А ты бодр и весел, я тебя давно таким не видел. Как мне это понимать?

— Не знаю, — честно ответил Эйхманн и дернул плечом. — Я сам до конца не понимаю. Если бы вы стали допытываться, я рассудил бы, что, видимо, все дело в священнике. Он сумел взбудоражить сердца всех вокруг. Когда люди видели его в гуще битвы, они забывали о страхе. И даже когда больше не видели, частичка этой храбрости словно оставалась с ними. Он, наверное, знает, какую власть имеет над людьми, а может, и не знает. Кажется, он не заботится о том, чтобы проследить, какое впечатление он производит.

— Так он и на тебя произвел такое впечатление?

— Можно и так сказать.

Эйхманн зачем-то посмотрел на свои руки и тут же представил мощного, грозного Лютора Гусса, в справедливом гневе сметающего на своем пути всех врагов Империи.

— Какое-то впечатление, конечно, произвел. По крайней мере, я снова увидел, какие подвиги может совершить человек, одержимый твердой верой.

Горбах бросил на него проницательный взгляд.

— А разве твоя вера не тверда, Лукас? Без этого нельзя служить храмовником Зигмара.

Эйхманн уверенно выдержал взгляд патрона. На его лице, испещренном шрамами и ранними морщинами, отразилась гордость — совсем как в те давние дни, когда он впервые увидел над горизонтом белые башни Альтдорфа, освещенные ярким солнцем.

— Наверное, в какой-то момент моя вера пошатнулась, — произнес он. Перед глазами вновь возник образ Лютора Гусса — золотой ореол вокруг головы, праведная ярость в глазах. — Но теперь все по-прежнему. Это так приятно, шеф, — снова верить.