Матильда кричала.

Рыхлое тело тряслось, губы дрожали, брызгали мутной слюной, и она разлеталась по воздуху, поблескивая. Мужчины и женщины вокруг Матильды тоже кричали. Со всех сторон вздымались кулаки в ссадинах, выпростанные из перепачканных всякой дрянью лохмотьев, из ошметков кожи и шкур. Белели содранные костяшки, вены на шеях набухли, как канаты.

Они не боялись. Они забыли, как это — чувствовать страх. Они помнили только, что еще живы, помнили свою ненависть и гордость. Вся их жизнь воплотилась в этом крике — долгом, бесконечном крике ярости и решимости.

И вот они побежали. Вперед, вверх, по слякотному скользкому склону, они месили грязь, спотыкались об упавших — только бы добраться до врагов.

Матильда бежала в первых рядах, вопила что есть мочи, хотя и чувствовала, что уже охрипла. Карабкалась по склону, цеплялась одной рукой, оскальзывалась на потоптанной траве.

Дождь полил сильнее, и ухабистая почва под ногами окончательно превратилась в тусклую жидкую трясину. Низкое темное небо нависло над головами. Далеко на востоке по верхушкам Драквальдского леса, словно по чьей-то черной спутанной гриве, пробежала рябь.

Вон там, наверху косогора, зверолюды.

Вот они взревели и забили копытами. Качнулись клинки с затупившимися лезвиями, взметнулись знамена из драных шкур.

Их были сотни. От них несло смешанным запахом застарелой крови, мускуса и мокрой шерсти. Раскатился оглушительный хриплый рев — вызов.

— Смерть нечистым! — проорала Матильда. Она взобралась на гребень холма и теперь вклинивалась в расхристанную толпу по ту сторону.

Две армии схлестнулись, словно два потока грязных сточных вод. С каждой стороны примерно тысяча дерущихся, и никаких сверкающих доспехов и ярких вымпелов, развевающихся на солнце. Не прикрытые лохмотьями части тела были измазаны грязью и покрыты засохшей коркой струпьев, язвами и сочащимися ранами. Люди воняли так же отвратительно, как звери, а выглядели некоторые даже страшнее.

В этой схватке беспорядочно рубили, дубасили, лупили кулаками, рвали, кололи, душили. Какая там стратегия, какая тактика! Просто столкновение двух волн злой саднящей ненависти.

На Матильду неуклюже замахнулся лошадиноголовый гор, она пригнулась. Прежде чем она сообразила, что делать, конскую голову снес с плеч лысый мужчина с клеймом на лице — изображением кометы.

Перед Матильдой выскочил тщедушный унгор — просто кожа да кости на кривых ножках. Он огрел ее грязной дубиной и заслонился, ожидая, что она ответит ударом секиры.

Матильда смеялась, отвешивая ему зуботычину, смеялась еще пуще, когда голова унгора отскочила прочь. Снова смеялась, подхватывая голову, давилась смехом, запуская пальцы в глазницы, выдирая упругие шарики глазных яблок. Хихикала по-девчоночьи, когда разворотила ему глотку, с треском, свирепыми рывками отдирая сухожилия и вывертывая хрящеватые позвонки.

Все звери оказались на целую голову выше своих противников-людей. Они были сильнее, лучше вооружены и одержимы закоренелой, сатанинской жаждой битвы — неважно с кем. Но обезумевшая армия вопящих фанатиков накатила, как река в весенний паводок, оборона горов рухнула, и их атаковали лицом к лицу.

Десятки соратников погибли еще во время сумасшедшего бега по склону. Иных зверолюды зарубили, как только смогли достать своими клинками в ближней схватке. Многих оглушили ударами дубин, другим выпустили потроха железом или перемололи зубами.

Это все не имело значения. Это их не остановило. Они ринулись дальше, стирая кровь с вытаращенных глаз и хором вознося молитвы Зигмару. Они были одно тело, одно существо, одно мщение.

Матильда обернулась и увидела, как на нее бросается огромный воин-гор — глаза его пылали красным, с челюстей капала слюна. Она с силой взмахнула секирой, лезвие резко скрестилось с летящим на него клинком, и удар отдался дрожью в руке. Матильда шагнула вперед, ударила крест- накрест и вцепилась в эти красные глаза, стремясь выцарапать их, словно это были драгоценные рубины.

Гор вывернулся и одним ударом кулака сбил Матильду с ног, она упала на четвереньки. Кулак навис над ней, готовясь нанести смертельный удар, — он был размером с ее голову. Матильда съежилась, в глазах все поплыло. Сквозь дурноту она осознала, что ее вот-вот убьют, и ее внезапно захлестнула исступленная ярость.

— Зигмар! — вскричала она, снова вскакивая на ноги и таким образом облегчая задачу своему убийце.

Но гора больше не было.

Там, где он стоял, возникла необычная массивная фигура. Она возвышалась над остальными людьми — величественная, в мокрых от дождя тяжелых доспехах. В тусклом от ненастья свете вырисовывалось скорбное лицо — его рубленые черты казались твердыми, как чугун. Ко лбу полосками дубленой кожи был плотно примотан фрагмент некоего манускрипта. Мощные руки, обе закованные в кольца потускневшей стали, подняли гигантский боевой молот. По рукояти мутными ручейками стекала кровь. Кровь убитого гора.

Волна радости вернула Матильду к жизни. Она все это время и так кричала не переставая, но теперь завопила с удвоенной силой:

— Отец!

И почувствовала, как на лбу, где было клеймо в виде кометы, пролегла складка. Со всех сторон соратники один за другим подхватывали крик:

— Благословенный Отец!

Если он и услышал ее — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара, человек, который дал ей все и взамен требовал того же, — то вида не подал. Он выступил вперед, взмахнул массивным молотом, держа его одной рукой; лицо словно выковано из металла, рот сжат в жесткую решительную линию. Тонкие губы разомкнулись лишь раз, чтобы обронить только одно слово. Матильда была далеко и не услышала сказанного. Бой продолжался, она снова сражалась, наносила удары секирой в честь и во славу Зигмара, и слова утратили смысл в дыму и грохоте праведной битвы.

Но Гусс все-таки сказал одно-единственное слово; оно прозвучало тихо среди грома бойни, прежде чем воин снова взял молот на изготовку.

— Кольсдорф, — произнес он, и в голосе была горечь.

— Знаете ли, мне кажется, что вы просите невозможного, — сказал маркграф Боре фон Аахен.

Он говорил спокойно, даже мягко. Толстые губы, влажные от только что выпитого вина, изогнулись в доброжелательной улыбке. Священник посмотрел ему в глаза; его взгляд был само презрение.

— Я никогда не прошу невозможного, — сказал Гусс низким тихим голосом. — Хвала Зигмару, возможно все. Я прошу вас исполнить волю Зигмара. Стало быть, я прошу только о том, что возможно.

Фон Аахен оглядел присутствующих, и в глазах его мелькнула насмешка.

— Как мило, — сказал он. — Какой образованный священник.

Он откинулся на спинку стула, толстый подбородок колыхнулся. Маркграф был облачен в одежды из шелка, отделанного горностаем; они плавно ниспадали с круглого брюха. Влиятельные горожане, числом восемь, сидели полукругом по обе стороны от него на низких деревянных стульях. Хотя на дворе стоял белый день, на стенах зала приемов рядами горели факелы.

Гусс стоял перед ними, расставив ноги и развернув плечи, руки держал на рукояти перевернутого боевого молота. Толстая броня отражала свет факелов, как и бритая голова. Воин оказался на целый фут выше самого рослого из присутствующих мужчин, а плечи его по ширине могли сравниться с обширным чревом фон Аахена.

Небо в окнах нахмурилось в преддверии надвигающейся грозы. Солому на полу давно не меняли, камень, из которого были сложены стены, потемнел от копоти и кое-где крошился. Кольсдорф не отличался богатством.

Гусс пристально оглядел присутствующих. Когда его глаза скользили по лицам бюргеров, они один за другим опускали взгляд.

— Зверолюды вышли из Драквальда, — сказал Гусс. — Их можно победить, но сломить их нужно силой. Причем сейчас, прежде чем стадный раж выведет из леса еще больше этих тварей. Если вы дождетесь, когда они придут сюда, опьяневшие от убийств, то все неминуемо погибнете.

Фон Аахен ленивым жестом обвел стены зала.

— Толщина этих стен — пять футов, священник. Здесь у меня есть вооруженные люди, припасы, защита. Враги сюда не войдут, даже если их будет тысяча.

Гусс прищурился.

— Ваши люди беззащитны. Деревни уже горят.

Фон Аахен приподнял бровь.

— Мои люди? — Вид у него сделался слегка брезгливый. — Если те, кто жаждет помощи, сами промедлят или окажутся просто тупоголовыми и вовремя не укроются здесь, то они очень скоро поплатятся за свою глупость.

Фон Аахен покачал головой.

— Приказы уже отданы. Никто не пойдет с вами. Если вы выйдете за эти стены, то будете воевать в одиночку.

Гусс терпеливо выслушал. Его угрюмое лицо не дрогнуло, хотя взгляд глубоко посаженных глаз стал совсем мрачен.

— Я не буду воевать в одиночку, — промолвил он негромко. Фон Аахен поглядел на него даже с некоторым сочувствием, словно на деревенского дурачка, которому надо объяснять очевидное.

— Послушайте. Между нами и границей леса нет боеспособных войсковых гарнизонов. Звери могут разграбить наши деревни, на этом они исчерпают свое буйство и убьют только смердов. Останьтесь здесь. Переждите, пока буря не пройдет мимо.

Только теперь глаза Гусса сверкнули гневом. Только теперь, когда Аахен упомянул «смердов», он повысил голос.

— Это сыновья и дочери Молотодержца. — Гусс все еще говорил спокойно, но совсем другим тоном. — Они его возлюбленные чада, ради которых он проливал кровь и слезы. Они — душа его Империи. Они — наследники его славы.

Стены зала отозвались эхом на его слова, и бюргеры беспокойно заерзали на стульях. Вдруг показалось, что пламя факелов разгорелось ярче.

— Если вы не готовы им помогать, то я готов. Я покажу им, что из них может получиться. Я наполню их сердца святым огнем, а руки — силой их предков. Они забудут свою скорбь и вспомнят свой гнев.

Он взялся за боевой молот и поднял его двумя руками.

— Я приму бой с этими зверями. Я пойду на восток и очищу от скверны земли людей.

Фон Аахен сглотнул, едва в силах выдержать безжалостный взгляд Гусса.

— И когда я все это закончу, я вернусь сюда. — В голосе воина звучало презрение и грубость. — И молись, маркграф, чтобы я успел до того, как звери вырвут тебе глотку и пожрут твою жирную, глупую плоть.

Чад от костров поднимался во влажный воздух. По выщербленной земле стелились клубы грязно-серого дыма, густого и едкого. Ветер вздымал их вверх над местом кровавой бойни и рвал в клочья.

Соратники преклонили колени в молитве, не обращая внимания на то, что их лохмотья в крови, а порывы ветра швыряют в лицо колючий дождь. Тела зверолюдов сложили в кучу и подожгли. Перед тем как облить их горючим, каждому нанесли ритуальное увечье — выкололи глаз или оторвали когтистый палец. Маленький символический акт, но он так много значил для соратников. Только тела павших с честью людей-защитников Драквальда обретут вечный покой такими, какими их застала смерть.

Гусс стоял, сложив руки на груди, на гребне холма и смотрел, как серое от дыма солнце клонится к закату. Струи дождя стекали по его стальным доспехам, смывая кровь.

Четырнадцать дней он провел в лесных дебрях, собирал разрозненных местных жителей, уцелевших после вторжения зверолюдов, и лепил из них нечто похожее на боеспособное войско. Четырнадцать дней прошло с того момента, как он покинул поганое унылое захолустье с осыпающимися стенами и оставил там этого толстобрюха с его высокомерной уверенностью в собственной безопасности.

Только теперь он держал путь назад, вслед за бандами зверолюдов, которые стягивались вместе и устремлялись на запад, к столь желанной цели.

Как раз там, куда он смотрел, из сгущающейся темноты появилась вереница фигур. Они медленно плелись, хромая и таща тяжелые узлы с пожитками. Некоторые получили тяжкие раны. Взгляд у всех был усталый и пустой.

Гусс ждал, пока они приблизятся. Он молчал, но его темные, без выражения глаза теперь потеплели.

— Встаньте, — сказал он наконец, когда первые вновь прибывшие доплелись до света костров.

Армия его соратников как один человек открыла глаза и поднялась с колен. Они уставились на пришедших. На усталых лицах не читалось никакой враждебности. Здесь, в диких дебрях, у всех была одна беда.

Предводитель пришельцев подошел к Гуссу и остановился в нескольких шагах от могучей фигуры священника-воина. Худой, с грязной бородой и красными глазами. Одежда разодрана, словно когтями, в прорехах виднеются торчащие ребра.

— Ты — Гусс? — спросил он хрипло. Гусс кивнул.

— Зачем вы здесь? — осведомился он.

У человека поникли плечи. Казалось, что он вот-вот безутешно разрыдается. Такой же вид имели те, кто стоял за его спиной. Эти люди были раздавлены. В неспокойных землях на севере Империи давно говорили: если напали зверолюды, то что может быть хуже, чем погибнуть? Только остаться в живых.

— Я не знаю, — ответил человек надтреснутым от горя и бессилия голосом. Он опустил взгляд от жгучего стыда и гнева. — Господи помилуй, я не знаю.

Гусс подошел к мужчине и положил ему на плечо руку в латной перчатке. Ему пришлось наклониться, но так, чтобы не испугать человека. Той самой мощной рукой, которой он во славу богов недавно яростно разил зверолюдов, он мягко коснулся пришельца.

— Я тебе объясню, сын Зигмара, — сказал Гусс. Это прозвучало внушительно, хотя он не повышал голоса.

Пришелец поднял взгляд на Гусса, и горечь ушла из его покрасневших глаз. С надеждой посмотрели и его попутчики, съежившиеся от ветра в своих лохмотьях.

— Я дам вам оружие и укреплю ваш дух, чтобы вы применяли его как следует. Я сделаю вас снова сильными. Я превращу вас в орудия Отца Людей.

Гусс указал в сторону костров, в которых догорали остатки звериной плоти.

— Вот что мы сделали с ними. Это же мы сотворим с каждым из тех, кто еще дышит. Вручите мне свои жизни, позвольте мне учить вас, и вы тоже совершите это.

Священник наклонился ниже, не сводя глаз с измученного лица собеседника.

— Ты сделаешь это, сын Зигмара? Вручишь мне жизнь?

Беженец взглянул на Гусса с отчаянной, пронзительной надеждой. Глаза его были полны слез.

— Да, — выдохнул он истово. — Покажи мне, господин, как тебе служить. Покажи, как убивать за тебя.

В толпе соратников послышались одобрительные возгласы, они жаждали пополнения своих рядов свежими силами. Несколько солдат приблизились к Гуссу, хотя он не давал сигнала. Они держали в руках клейма на длинных металлических палках, уже раскаленные в кострах докрасна. Навершия были в виде фигуры, изображающей комету с двумя хвостами. Гусс взял одну палку. Он приблизил горячий металл к лицу пришельца, воздух возле клейма дрожал от жара. Глаза мужчины расширились от ужаса, но он крепился.

— Это знак служения, — сказал Гусс, держа раскаленное клеймо у самого лба трясущегося человека. — Это знак Марша Смерти.

Он прижал клеймо к коже.

— Постарайся не страшиться. Боль преходяща. Истинно тебе говорю — спасение вечно.

От границы леса они двинулись через разоренные равнины на запад к излучине реки, которая серой стальной лентой вилась по почерневшей земле.

Соратники шли маршем возмездия и пели. Они преодолевали моря черной грязи, продвигались без устали, несмотря на то что ветер швырял им в лицо дождь и мокрый снег, а старые раны никак не хотели заживать.

Во главе колонны четыре дюжих мужика в камзолах из толстой кожи несли на плечах жаровни. В их железном нутре пламя никогда не гасло, оно бушевало, красное, как сердце, и следом вились длинные струи дыма цвета темного торфа.

Они миновали множество деревень — все как одна были уничтожены. Стены разрушены до основания, соломенные крыши сожжены, колодцы загажены. Всюду лежала грязь — это тянулся вонючий след зверолюдов. Глину под ногами испещряли глубокие отпечатки копыт, заполненные водой.

Соратники останавливались только затем, чтобы ломать капища, поставленные на пути зверолюдами: облезлые жерди, увенчанные черепами и перьями, измазанные кровью. По символическому ритуальному приговору жерди обрушивали на землю, и Гусс изгонял духов разрушения, обитавших внутри.

И поход продолжался: грозное, как лавина, движение без остановки в единственном направлении — на запад, под громкие славословия и духоподъемные возгласы, прокатывавшиеся по толпе.

К ним все время присоединялись новые люди. Они приходили со всех сторон, заслышав шум и гам, производимые войском; кто-то натыкался на него случайно, кто-то примыкал к отряду, руководимый тайным умыслом. Армия Гусса разрослась, в ней было уже больше тысячи человек. Все до единого по очереди подходили к Гуссу, он благословлял каждого, спрашивал, есть ли у пришельца оружие и хорошо ли он им владеет, и каждому ставил на лоб знак кометы. По вечерам разжигались костры и раскалялись клейма. Некоторых из вновь прибывших Гусс спрашивал, встречали ли они шайки зверолюдов. Ответ был всегда один и тот же:

— Они идут на запад, господин.

И Гусс снова и снова кивал и отдавал приказ продолжать поход.

На десятый день после битвы соратники достигли того, к чему стремились. Они взошли на вершину невысокого лысого холма. Внизу простиралась долина, беспорядочно перемежаемая заросшими осокой унылыми болотами, жирно поблескивающими в закатном свете.

На горизонте догорал обнесенный стенами город. Дым пожарищ устремлялся вверх струями, как будто какое-то злобное божество протянуло с темных небес гигантские пальцы.

Гусс бесстрастно смотрел перед собой. Время шло, а он молчал. Вглядывался в темноту, сощурив карие глаза. Его соратники ждали приказа. Они едва могли устоять на месте, но ждали его слова. Так будет всегда — они станут ждать его слова.

Гусс выдержал в молчании еще некоторое время.

Он не был уверен, что Кольсдорф вообще заслуживает, чтоб его спасали. Отказ маркграфа помочь перехватить зверолюдов, пока они окончательно не обезумели от крови, обрек на гибель десятки окраинных поселений. Звериные полчища растерзали столько человеческой плоти, что запах крови, разносимый ветром, привлек еще больше горов из дикого леса. Тот факт, что фон Аахен ошибся, поверив в мощь своих стен, не утешал.

Все могло быть иначе. Можно было избежать многих бед.

Гусс обдумывал эту мысль, взвешивая по привычке все «за» и «против», зная, что верное решение придет к нему. Все вокруг послушно, благоговейно молчали.

И вот, решившись, он резким движением взялся за боевой молот и высоко поднял его обеими руками.

— Сыновья и дочери! — воззвал он, и голос раскатился над сомкнутыми рядами войска. — Во имя Того, кто в ореоле славы призвал на Свою сторону праведных!

Его тонкие губы растянулись в жесткой улыбке.

— Убить их всех!

Матильда была в задних рядах — она застряла среди старых и немощных, которые пытались бежать, но спотыкались и путались в собственных ногах. Многие недели в походе она почти голодала, кожа обвисла и стала дряблой, но жизнь еще теплилась в ней за счет запасов жира.

Передние ряды фанатиков уже вломились за городские стены, и она пробралась вслед за ними, спотыкаясь об останки кирпичной кладки и раздвигая шаткие гнилые доски. Ворвавшись в город, все устремились вдоль узких улиц с воплями, как озверевшие гончие. Всюду чувствовался мускусный звериный запах, и люди шли на этот запах, и глаза их сверкали бешенством.

Кольсдорф лежал в руинах. Все горело, и огонь не утихал. Ближе к центру слышались другие крики — крики боли и ужаса. Повсюду валялись в грязи мертвые тела — вывернутые шеи, сломанные кости. Все было перемазано нечистотами и ошметками внутренностей, вокруг вились тучи навозных мух.

Матильда не могла бежать быстрее. Ее трясущаяся туша была тяжела, короткие ножки оскальзывались в грязи. Она могла только смотреть, как более худые товарищи обгоняют ее и врубаются в битву, как мелькают тощие ноги, а лица, похожие на черепа, искажаются маской звериной ненависти.

Но она приложила все усилия. Присоединила свой голос к крикам остальных и рванулась вперед так быстро, как только могла, принюхиваясь к зловонию зверолюдов и обеими руками сжимая секиру.

Охота захватила Матильду. Она совсем забыла, что когда-то была другим человеком, жила в суровых землях Мидденланда, в лачуге с мужем-кузнецом, воспитывала девятерых постоянно галдящих детишек и как могла выкарабкивалась из нужды. Она позабыла, как тяжело таскать воду, как изнурителен труд на полях и как редко приходится смеяться — разве что когда сквозь тучи пробивается солнышко и на скудной земле распускаются цветы.

Они все погибли, ее дети. И муж тоже — его выпотрошил ржавым клинком и разорвал на части красноглазый зверь, пришедший из леса. Матильда тогда спаслась. Она убежала в дебри, давясь криком и рыданиями, полумертвая от ужаса, как и все, кого не вырезали, словно скот. Но потом она встретила Гусса, и жгучая боль от клейма, изображающего комету, изгнала ее страх. Теперь она ничего не боится. Теперь ничто не заставит ее бежать в страхе. Теперь она — дочь Зигмара, а Зигмар — пылающий путеводный свет во тьме гибнущего мира.

— Убить их всех! — эхом повторила она последний приказ Гусса, устремляясь в погоню. — Найти и убить их всех!

Она обогнула то, что осталось от старой таверны, и — вот оно! Ее желание исполнилось! Перед ней открылся двор, окруженный ветхими покосившимися домами и засыпанный слоем перепачканной полусгнившей соломы. В глубине двора, затянутые дымовой завесой, виднелись сложенные из грубых камней стены часовни Зигмара. Горожане держали здесь последнюю точку обороны, вокруг часовни толпились зверолюды, швыряли камни в окна со свинцовыми переплетами, колотили в двери железными топорами. Первые ряды фанатиков уже яростно набросились на гурт.

— Смерть! — завопила Матильда и ринулась прямо на зверолюдов. — Смерть, смерть!

Она взмахнула секирой, с которой брызнули частички засохшей крови. Продолжая вопить, широко разинув рот — так, что стали видны желтые зубы, — вытаращив глаза, горящие восторгом, она ринулась на врагов.

Гусс с помощью хитрого приема, вывернув кисть, описал дугу своим молотом, и тупая часть навершия ударила с мокрым хрустом. Гор с головой козла пошатнулся, грудная клетка проломилась. Он коротко заблеял, захлебываясь и задыхаясь в агонии, и десять цепких рук повалили его на землю. Соратники оседлали тело, они выдавливали ему глаза, отрывали лоскуты кожи с морды и куски шкуры с окровавленной шерстью.

Гусс уже широко шагал дальше, в самую гущу битвы, на ходу мощно отмахивая направо и налево своим сокрушительным оружием. Великанского роста, он возвышался как твердыня над беспорядочными грудами трупов.

А вокруг соратники продолжали наседать на зверолюдов. Двор был усеян телами, человеческими и нечеловеческими. Ни одна из сторон не давала пощады другой. Звери, возбужденные перспективой новой бойни, свирепо встречали наседающие ряды фанатиков, нацеливая рога, бодая и калеча. Соратники бросались в ответную атаку, не думая о грозящей со всех сторон смерти, карабкаясь по телам убитых, только бы подобраться достаточно близко, чтобы нанести урон оружием, кулаками, зубами.

Они погибали толпами, с полным равнодушием. Каждый их них не был больше личностью, со своей жизнью и стремлениями, а стал частью единой силы, зримым воплощением непримиримого противостояния. Они нападали и нападали, не видя и не слыша, как вокруг все утопает в крови, одержимые единственной мыслью, оставшейся в головах.

«Убивать. Убивать. Убивать».

Возглавлял атаку Гусс. На его доспехах плясали красные отсветы пожара. Он все глубже врубался в ряды врагов, и кровь струилась вокруг него, закручиваясь воронкой. Ему навстречу ломились здоровенные воины-горы и устрашающе ревели. Одного за другим он сшиб их на землю, с хрустом проломил шишковатые черепа, размозжил корявые конечности. Молот ходил вверх и вниз, как мощный колокол, когда его раскачивают, и водовороты крови закрутились еще пуще.

Гусс не издавал боевых кличей. Его губы двигались только в беззвучной молитве. Лицо застыло маской сосредоточенности. В отличие от своих буйных соратников, он был сама невозмутимость. Он дрался обстоятельно, с ожесточением, шаг за шагом продвигаясь по двору, пока не добрался до паперти и не встал под самым карнизом.

Двери уже были выломаны. Гусс отшвырнул ревущего гора, сломав ему спину о каменный дверной проем, и выбил ногой оставшиеся доски. Омерзительные звуки бойни эхом отражались от стен нефа.

Священник продвинулся внутрь, молотом описывая широкие дуги. Два гора возникли из полутьмы, присели перед прыжком, чтобы вцепиться в горло. Не останавливаясь, Гусс отмахнул молотом в обратном направлении. Золотое навершие мелькнуло, с хрустом врезалось в череп одного зверолюда, и тот полетел под ноги другому. Оглушенные звери, потеряв равновесие, покатились по полу. И тут соратники Гусса толпой ввалились через дверной проем. Они наскочили на поверженных зверей — пальцы скрючены, рты распахнуты, клинки наготове.

Гусс зашагал в глубину нефа, с застывшим лицом повторяя череду молитв. Внутри часовни еще оставались живые. В глубине, вокруг высокого алтаря с перепачканными полотняными покровами и потускневшими подсвечниками, человек десять или чуть больше еще отбивались. Кучка зверей наседала на них, и число обороняющихся убывало на глазах.

Один из зверолюдов явно отличался от других. Он был огромным, гораздо больше остальных горов. С приближением Гусса тварь повернулась в его сторону — вероятно, уловив звериным чутьем.

На голове быка с длинной мордой торчали изогнутые клыки, раздувались широкие ноздри. На коже чернели застарелые струпья, на всех заметных местах были грубо намалеваны магические знаки разрушения. На могучих плечах лежал исполинский топор с двумя лезвиями. Длинный изодранный плащ свисал на спину, грубо стянутый у шеи чем-то очень похожим на человеческое сухожилие. Крошечные глазки смотрели свирепо, он бил копытом, острым как бритва.

Зверь остановил взгляд на воине-священнике и тут же издал хриплый горловой рев, означавший вызов. Топор крутанулся в воздухе, лезвие блеснуло — существо ринулось в атаку.

Гусс принял стойку, взял молот на изготовку. Топор зверолюда со свистом полетел прямо ему в грудь, Гусс парировал, топор и молот скрестились с гулким стуком. Гусс крякнул, удар заставил его отступить на шаг. Зверь зарычал в предвкушении быстрой расправы и навалился изо всех сил. Гусс почувствовал, как его руки пронзает боль, и ослабил сопротивление.

Тварь устремилась вперед, клацая огромными челюстями. Гусс развернулся боком, чтобы зверь по инерции потерял равновесие. Сам же удержался на месте и взмахнул молотом, чтобы ударить сбоку по движущейся цели. Гор, быстро утвердившись на ногах, увернулся от атаки и отвел топор назад, размахиваясь.

Клинок рассек воздух прямо возле шеи священника. Гусс качнулся в сторону — режущий край не достал его всего на палец — и снова перешел в ближний бой. Он ринулся вперед, отшвырнул молот и с размаху, с дикой силой ударил врага головой.

Два черепа столкнулись с громким стуком. Застигнутое врасплох, существо отшатнулось. Гусс ударил свободным левым кулаком в латной перчатке, заставив зверя покачнуться еще сильнее, и только потом дотянулся до молота.

Навершие ударило зверолюда под челюсть, пробило и вырвало челюстную кость. Существо взревело и захлебнулось в агонии, из зияющей раны толчками полилась горячая черная кровь. Ухватившись за рукоять обеими руками, Гусс дернул молот назад, разворачиваясь на пятке, чтобы создать дополнительный рычаг.

Череп зверя раскололся на части, как глиняный горшок. Чудовище попятилось, странным образом удерживаясь на ногах, хотя на плечах остался только обрубок шеи и из него на грудь хлестала кровь. Наконец гор рухнул. Тяжелая туша еще некоторое время подергивалась, наконец вздрогнула в последний раз и затихла.

Тяжело дыша, Гусс огляделся. Во всех углах часовни его одержимые местью соратники наседали на оставшихся зверолюдов. В боковых приделах еще шла драка, но главарь банды был повержен.

Никаких криков триумфа, ни тени улыбки на суровом лице. Гусс бросил взгляд на алтарь, мгновение рассматривал священный камень и воздел обагренный кровью боевой молот в приветствии.

— Милостью Твоею, — прошептал он, все еще не в силах отдышаться.

И направился дальше, отмахивая молотом, ища ему новую работу.

Она никогда не была хороша собой. В жизни ее лицо выглядело грубоватым, да еще и в прыщах — сказалась суровая доля обитательницы севера Империи, и все это усугубили недели лишений в походе.

В смерти же ее лицо стало просто ужасным. Левая щека была оторвана, виднелась кость и зубы. Один глаз вытек, глубокую глазницу медленно наполняла кровь. Из разодранного платья выпирал живот — провисший мешок дряблой плоти, весь истыканный острым оружием.

Гусс наклонился, чтобы посмотреть на нее. Его глаза глядели с нежностью.

Он не знал ее имени. Он редко запоминал имена тех, кто служил ему. По правде говоря, имена вообще мало для него значили.

А вот дела, наоборот, значили очень много. Эта толстуха погибла, но ее окружали убитые ею звери. На том, что осталось от ее лица, все еще виднелась тень улыбки.

Она была восхитительна.

— Дочь Зигмара, — выдохнул Гусс и прикрыл оставшийся глаз уцелевшим веком. Некоторое время он стоял коленопреклоненный возле еще не остывшего тела, и его собственные глаза были закрыты. Надо будет как следует помолиться за нее.

— Господин Гусс!

Резкий и раздраженный голос маркграфа фон Аахена нарушил его сосредоточенность. Гусс стиснул зубы, разозленный таким кощунством. Медленно, чтобы маркграф точно понял по его движениям, что о нем думают, Гусс поднялся от тела павшей соратницы.

В часовне было множество убитых. Звери и люди лежали вповалку, застыв в холодных, судорожных объятиях. Вонь разложения уже явственно чувствовалась. Скоро соорудят костры, и они зажгутся — один для праведников, другой для проклятых. Звуки рыданий донеслись снаружи — слезы облегчения, горя и освобождения. Битва окончена, но возрождение еще не начиналось.

Гусс посмотрел на фон Аахена. Толстяк лишился своих шелковых одежд. На нем красовался камзол, не подходящий по размеру, седые волосы были растрепаны и грязны. Он укрывался за алтарем, и, без сомнения, многие люди погибли, спасая его жизнь.

— Господин священник, — выдохнул маркграф и упал к ногам Гусса. Он весь дрожал. — Мне очень жаль. Вы были правы. Мы пытались им противостоять. Клянусь богами, мы пытались, но…

Он поднял взгляд, его глаза наполнились жалкой смесью раскаяния и страха.

— Вы были правы, священник, — сказал он. — Что я могу сделать? Золото? Титулы? Они у меня есть. Скажите, что я могу сделать?

Гусс холодно посмотрел на него. Одним коленом маркграф придавил мертвое тело толстой женщины и даже не заметил.

Убить его, что ли, размышлял Гусс. Он вообразил, как сильно ударит его ногой по лицу, и еще, и еще, как размозжит его толстую морду и превратит ее в месиво мускулов и крови.

Это помогло бы почувствовать себя лучше. Это было бы заслуженным наказанием за то, что он погубил землю, которую ему доверили беречь.

Впрочем, это было бы лишь потаканием своему порыву. Это было бы... по-скотски.

— Ты можешь искупить вину, маркграф, — сказал Гусс и потянулся к кожаному поясу. Он вытащил из него длинный металлический прут. — Вот что ты можешь сделать.

Глаза фон Аахена расширились, как только он увидел знак двухвостой кометы на конце прута. Железо было холодным, цвета потухшего пепла.

Но он знал, что это. Знал, как быстро оно нагревается, делается все горячее от огня, пока не станет мерцающего красного цвета, словно закатное солнце.

— Что это вы…

— Все кающиеся носят этот знак, — сказал Гусс мягким голосом. — Ты раскаялся, маркграф? Ты стремишься к очищению души?

Фон Аахен затряс головой. Это было совсем не то, что он имел в виду. Снова ужас отразился на его побелевшем лице, он неуклюже попытался встать на ноги.

Гусс наклонился, придавил плечо маркграфа железной перчаткой и удержал его на коленях. Тень клейма упала на лоб человека, обозначая, где будет выжжен знак.

— Разведите огонь, дети мои, — громко велел Гусс, зная, что огонь принесут через несколько минут. — К нашему маршу присоединяется новый соратник.

Священник одарил маркграфа свирепой ухмылкой. Он вспомнил сейчас всех тех, кто освобождал Кольсдорф, их преданность. Краем глаза он увидел, как соратники кинулись выполнять приказ. Фон Аахен пытался сопротивляться, но был для этого прискорбно слаб.

— Постарайся не страшиться, — сказал Гусс, нацеливая клеймо и наблюдая за зыбкой тенью от кометы на лице толстяка. — Боль преходяща.

И тут его лицо по-настоящему озарилось сиянием блаженной улыбки. Всегда мрачное, оно мгновенно переменилось — словно солнечный свет вдруг пролился сквозь старинный витраж.

— Истинно тебе говорю — спасение вечно.