С чего все начиналось...

Первая часть этой истории излагается в книге «Меч Правосудия».

Лето 2523 года.

В провинции Аверланд нет курфюрста с того дня, как погиб Мариус Лейтдорф — Безумный граф. Выборы нового правителя идут туго; потеряв терпение и желая ускорить дело, император Карл-Франц посылает в Аверхейм своего Рыцаря-Защитника Людвига Шварцхельма, с ним отправляются подразделение рейкландских алебардщиков и личный тайный агент императора Питер Ферштолен.

На выборную должность претендуют два человека: младший сын предыдущего курфюрста Руфус Лейтдорф и некий Хайнц-Марк Гросслих, «темная лошадка» с неизвестным прошлым. Долгие месяцы соперничества между ними привели Аверланд к безвластию и полному беспорядку. Поступают сведения, что на востоке сосредотачиваются силы орков, так что большая часть войска Шварцхельма отсылается на защиту отдаленных приграничных территорий. В самом Аверхейме Шварцхельма ждут серьезные испытания. Ему докладывают, что его командир на востоке убит, и он немедленно отправляется мстить.

Тем временем Ферштолен пытается раскрыть источники и маршруты наркотрафика и неожиданно выясняет, что жена Лейтдорфа Натасья является главой приверженцев культа Хаоса. Едва не погибнув в ходе расследования, Ферштолен ищет спасения в стане Гросслиха. Он обещает тому поддержку на выборах, если он объявит войну Лейтдорфам, раздувает открытый конфликт между двумя лагерями претендентов и подает штатгальтеру идею послать донесение в гарнизон Рейксгвардии в Нульне. Там командует Курт Хельборг, извечный соперник Шварцхельма.

Шварцхельм быстро расправляется с орками и берет курс на запад, обратно в Аверхейм. По пути он натыкается на убитых гонцов и находит при них обгоревшие предписания, которые вроде бы обличают в их убийстве Лейтдорфа. Нульн там также упоминается, и это еще сильнее разжигает подозрения Шварцхельма относительно. Хельборга.

Тем временем в Аверхейме Гросслих и Ферштолен оттесняют силы Лейтдорфа к границе города. Прибыв, Хельборг и его Рейксгвардия видят, что Аверхейм объят пламенем, а люди Гросслиха неудержимо теснят противника. Хельборг отражает их натиск, берет Лейтдорфа под защиту и пытается взять Гросслиха в плен.

Когда борьба достигает кульминации, прибывает Шварцхельм. Увидев, что Хельборг выступает против Гросслиха, он решает, что Рейксгвардия пошла на предательство. Измотанный многими днями изнурительной борьбы, Шварцхельм приходит в бешенство. Он наносит Хельборгу серьезную рану. Гвардейцы ухитряются увезти своего вождя, пока Шварцхельм его не убил. Забрав с собой Лейтдорфа, они спасаются бегством из города под напором войска Гросслиха.

В результате перипетий все получается по слову Ферштолена: Шварцхельм коронует Гросслиха в качестве курфюрста Аверланда. Он возвращается в Альтдорф, но император недоволен и отстраняет его от обязанностей. Огорчённый Шварцхельм ищет утешения у своего старого наставника, мастера боя на мечах Генриха Ласса. Во время беседы Ласс невольно проговаривается: Хельборг и Лейтдорф невиновны, а Гросслих — адепт Хаоса, союзник Натасьи. Эти два приверженца Слаанеша собираются осуществить некий ужасный план в отношении Аверланда, и в их распоряжении все преимущества положения курфюрста.

Свободный от обязательств, Шварцхельм дает обет вернуться. Солдаты Гросслиха разыскивают Лейтдорфа и Хельборга, которым приходится перебираться от убежища к убежищу, спасаясь от преследования. Хельборг, окруженный врагами и раненый, балансирует на грани жизни и смерти, а недосягаемый для владельца Меч Возмездия тем временем лежит в стенах имперского дворца.

Дохлый номер — бежать от них. Они быстрее, в сто раз быстрее и не отстают. Анна-Хелена рванула за угол старой пекарни, из последних сил хватая ртом воздух, и вцепилась в камень, срывая ногти. В переулке за углом было темно, гораздо темнее, чем должно. Не видно, где он кончается. Это напугало ее, и она повернула назад.

Они тут как тут. Трое, урчат зверями. Сначала ей удалось высвободиться из их хватки; ткань платья затрещала, полетели лоскуты. Бежать некуда, только в глубину теней, прочь от этого ужаса, дальше в безопасный проем между безмолвными зданиями.

— Помилуй Зигмар! — услышала она свой пронзительный, панический, на грани истерики вопль.

Звук затерялся между равнодушными каменными стенами. Никто не проснется, не услышит, не придет на помощь. Какая глупость, да просто идиотизм — переправляться через реку после наступления темноты. Ведь ей говорили. Кто только не говорил. Но эта женщина с бездонными глазами шептала такие добрые слова, и она обещала достать косячок.

Босые исцарапанные ноги торопливо и беззвучно ступали по грязным булыжникам. Страх подгонял ее, разодранное платье облепило коленки.

Нет, не успела.

Анна-Хелена почувствовала, что ее сжимают как клещами, в мышцы плеча впиваются когти. В нее вцепились, потащили назад. Она изворачивалась, не замечая боли, пыталась стряхнуть их. Сердце колотилось как бешеное, к нему от испуга прилила кровь.

— Пустите! — завизжала она от ужаса, совсем как животное, попавшее в капкан.

Другой схватил за второе плечо, навалился. Они оказались страшно тяжелые, и под их весом она упала па колени. Попыталась дернуться — безрезультатно. Только дух перехватило. На нее пялился пустой шлем, смятый по форме звериного рыла. Из-за решетчатого забрала доносился прерывистый хрип.

— Ты кто такой? — всхлипнула она, слабея и поддаваясь стальной хватке.

Трое возвышались над ней, молча удерживали.

— Во имя Зигмара, кто вы такие?

Тут появился четвертый, он вышел из-за их спин. Раньше он не показывался. Невысокого роста, старый и сгорбленный, словно книжный червь, никогда не видевший солнца: бледная кожа, темные тени вокруг глубоко посаженных глаз.

Он оттолкнул одного из пленителей, ухватил Анну-Хелену за подбородок и повернул ее лицо к слабому свету луны. Трепеща, она вгляделась в холодные безжалостные глаза.

— Не надо... — запротестовала она, чувствуя, как горячие слезы полились по щекам.

Человек не отреагировал; он помял ее щеки, повертел лицо туда-сюда. Он рассматривал ее, как домохозяйка кочан капусты: годится или нет.

— Подходит, — сказал он наконец. Голос оказался тонкий и скрипучий. — Ну вот, теперь у нас их три.

Странные солдаты в шлемах грубо подняли Анну-Хелену на ноги. И повлекли обратно по аллее, туда, откуда они пришли, — к таинственной строительной площадке, про которую никому ничего не известно.

— Куда вы меня тащите? — закричала она, беспомощно трепыхаясь в железных лапах.

Сгорбленный мужчина грустно улыбнулся ей. Ишь какая бойкая — убежать хотела. Только это не спасает. Никто из них далеко не убежал.

— В другой мир, дитя мое, — тихо сказал он, наблюдая, как она исчезает в темноте. — В другой мир.

Аверланд слишком долго плавился под палящим солнцем, и наконец погода смилостивилась. Прохладный воздух сполз с вершин Краесветных гор, взъерошил высокие травы в долинах и поднял волну на реках. Это почувствовали и стада коров на выпасах, и крестьяне в своих домишках. Ветер переменился.

Аверхейм выглядел совершенно безмятежным в золотом свете дня. Недавние бои на улицах и площадях почти не оставили следа на щеголеватых фасадах. Больше вреда принесли предыдущие месяцы запустения, когда оглушенные корнем счастья люди валялись вдоль улиц, распахнув рты и роняя слюну. Тогда было ни пройти, ни проехать среди куч мусора, нечистоты, облепленные мухами, скапливались под жарким солнцем. Теперь вернулся порядок, ничто больше не пускалось на самотек.

После коронации Хайнц-Марк Гросслих перенес престол из родового замка Альптраумов в древнюю цитадель Авербург, самое высокое здание на левом берегу. Теперь на каждой его зубчатой стене висела обрамленная золотом эмблема — голова кабана. Целая армия чернорабочих тщательно зачистила следы столкновений, особенно заметные на Формейстерплац. Больше не случалось пожаров. По ночам улицы патрулировали группы вооруженных людей, вернулись купеческие гильдии, возобновилась торговля на реке.

Дагоберт Тохфель, штатгальтер Авербурга, шел по широкой улице, которая вела от цитадели к мосту Грифона, старейшей переправе через реку. Он чувствовал сырой прохладный запах текущей рядом воды. Большую часть мусора из русла убрали, и по реке снова плыли баржи. Шагая по набережной, Тохфель мог видеть их не менее десятка, теснящихся и сталкивающихся бортами в стремлении занять лучшее место поближе к складам.

Он позволил себе удовлетворенную улыбку. Тяжело пришлось, лучше не вспоминать. Как и всем остальным, ему хотелось верить, что худшее позади. Все признаки обновления замечены, одобрены и отражены в документах. Жители Аверхейма хотели вернуть свой город назад. Они хотели наладить жизнь.

Кожа Тохфеля стала чуть менее бледной, веки уже не такими красными, но он выглядел сгорбленным книжным червем. До всей этой истории со Шварцхельмом его жизнь сопровождали только пергаментные гроссбухи и своды законов. Почти так же, как и сейчас. Курфюрсты приходят и уходят, но порядок управления городом мало меняется.

Впереди он увидел капитана Эразма Эйлера, разодетого в багрово-золотые одежды правящего дома Гросслиха и с деловым видом наблюдающего за разгрузкой. Человек десять из его охраны торчали без дела поблизости; алебарды они небрежно прислонили к стене склада. Просто мир и благодать. Торговый люд стайками собирался вокруг, держа наготове документы на груз.

Тохфель подошел к ближайшей барже. Она называлась «Розалинда» и выглядела неказисто: потускневшая, с сильной осадкой. Большая часть команды ушла в увольнение на берег. Груз оказался предсказуемый — строительные материалы, много и разные. Каждый день откуда-нибудь привозили свежую партию такого товара. Гранит из шахт на востоке, мрамор из Сартозы, железо из Нульна. Аверхейм всасывал все это как губка, и Тохфель даже думать не хотел, во что это обходится. Он за эти средства не отвечал, что главное.

— День добрый, герр Эйлер, — сказал он, махнув капитану рукой.

Тохфелю показалось, что у того на лице мелькнуло раздражение.

— И вам добрый день, штатгальтер, — сказал он, вручая пачку документов своему помощнику. — Чем могу быть полезен?

— Да вот думал посмотреть, как продвигается проект. Да и вообще, засиделся я в цитадели, все время взаперти…

— Все идет хорошо.

Эйлер говорил не очень-то приветливо, но Тохфель собирался отнестись к этому снисходительно. До победы Гросслиха этому человеку едва ли доводилось руководить более чем десятком подчиненных. Теперь он отвечал за сотни людей.

Штатгальтер взглянул на реку. За «Розалиндой» ждали у причала две баржи. Под широкими пролетами моста Грифона виднелись еще суда. Да, очередь сильно затрудняет дело.

— А сколько еще барж мы ожидаем на этой неделе?

— Трудно сказать. Привыкайте, штатгальтер. Они пойдут одна за другой, это займет много недель.

Тохфель бросил на него горестный взгляд.

— О, я уже привык, капитан. Хотя я не могу делать вид, словно беспокоиться совсем не о чем.

Он исподтишка глянул, терпеливо ли слушает Эйлер. Говорили, что в последнее время этот человек стал раздражительным.

— Места для разгрузки ведь нужны не только для стройматериалов. Есть еще запасы для цитадели, но сейчас они на две недели запаздывают.

— Так разгрузите их ниже по течению.

— Я бы так и сделал, герр Эйлер, если бы вы показали мне там хоть один свободный причал. Кажется, проект курфюрста — вне всякого сомнения, важный — забирает под себя вовсе не пустяковые ресурсы.

Он намеренно старался говорить без нажима. Не имело никакого смысла провоцировать конфликт на этой почве. Эйлер взъерошил пальцами волосы. Выглядел он усталым.

— Кое-что изменилось, — сказал он. — Есть теперь дела, в которых вы больше не главный. Вам придется говорить напрямую с курфюрстом.

— Вы думаете, я не пробовал? Я подойти к нему не могу! Я не могу подойти даже к герру Альптрауму, я его больше двух недель вообще не видел. И я подумал, что, может, лучше сделать это через вас.

На мгновение, только на мгновение, в глазах Эйлера мелькнул страх. Тохфель заметил, как у него заиграли желваки и сжались губы.

— Курфюрст — занятой человек. Если вам угодно беспокоить его своими делами, вам ничто не мешает это сделать. У меня куча более важных занятий.

Тохфель подумал: надо принять к сведению. Это тревожный признак. Если даже такие люди, как Эйлер, не желают обратить внимание Гросслиха на некоторые вещи, то иметь дело с курфюрстом, скорее всего, сложно. Что бы там ни говорили о Мариусе Лейтдорфе, он, по крайней мере, понимал, что свободный проход торговых судов по реке — это важно.

— Понятно, — только и ответил он. Повернулся, посмотрел через реку. В полумиле, над теснящимися крышами бедного квартала, торчал объект всех хлопот. Грандиозный проект Гросслиха возводился с удивительной скоростью. Деревянные леса уже выросли выше окружающих зданий. Под дубовыми решетками начинал обретать форму каркас.

Тохфель не смог подавить недовольную гримасу. Конечно, пока неясно, как это все будет выглядеть в законченном виде, но начало не обещало ничего хорошего. Что за архитектор придумал башню целиком из железа? Может, что-то прояснится позже. Возможно, еще появится повод удивиться.

Хотелось бы надеяться. Хорошо бы хоть раз сюрприз оказался приятным.

Хайнц-Марк Гросслих сидел на троне в зале заседаний Авербурга. Облаченный в одежды багрового цвета, он надвинул корону курфюрста на самый лоб. Косые лучи послеполуденного солнца падали из узких окон на стены, обшитые темным деревом. Их, как и повсюду в цитадели, украшали развешанные знамена с эмблемой Гросслихов. Исконные гербы Аверланда и Солланда давно убрали с глаз долой.

В зале находились еще двое мужчин. Сбоку сидел помощник Шварцхельма, тайный агент Питер Ферштолен. Он оделся как обычно: длинный кожаный плащ, жилет и бриджи, льняная рубашка, все идеально подогнано по фигуре. Красивое лицо с тонкими чертами ничего не выражало.

Гросслих старался не встречаться с ним взглядом. Затянувшееся присутствие этого человека его раздражало. В какой-то момент придется что-то решать со Шварцхельмовым прихвостнем, но пока вопрос о респектабельном фасаде стоит остро. На него направлено внимание Альтдорфа. На него смотрит вся Империя.

Подтверждало эти факты присутствие второго человека. Посланника имперского дворца, преклонившего колени на каменном полу в нескольких ярдах от трона. Ждать его пришлось дольше, чем рассчитывал Гросслих, но все же он прибыл. Так выглядело начало, пробный шаг в сложной игре между тем, кого предстояло избрать, и тем, кто станет избирать. Даже будь он обычным наместником провинции с обычными для провинций запросами, все равно нарушение равновесия сил между Альтдорфом и Аверхеймом чревато неприятностями.

Но Гросслих не обычный наместник, и его претензии гораздо выше, чем может себе вообразить император. Скоро Карл-Франц это поймет.

— Встань с колен, — произнес он с расстановкой.

Посланник поднялся. Он был в доспехах и ливрее в красно-белых цветах дворца. Дублет украшал имперский герб — грифон, к поясу крепился тяжелый меч. Седые волосы стрижены коротким ежиком, плечи широки, и по всему видно — этот человек знает, как обращаться с оружием. Из рыцарей его назначили в дворцовый дипломатический корпус. Посланник смотрел на Гросслиха без тени страха во многое повидавших глазах.

— Я пришел с посланием от его наивысшего императорского высочества, императора Карла-Франца Первого фон Гольсвиг-Шлиштейна, великого князя Альтдорфа, графа Рейкланда, Защитника Империи.

— Очень мило, — сказал Гросслих и почувствовал, что Ферштолен насторожился. Наверное, стоило сделать над собой усилие и не издеваться. Нужно постараться еще немного уважить окружающий нудный сброд, хотя это тоскливо само по себе.

— Император поручил мне поздравить вашу светлость с победой в борьбе за этот трон, пусть даже одержанной высокой ценой. Так как война в последние месяцы стала препятствием для собрания сословий, его высочество просил меня поинтересоваться у вашей светлости, когда вы и ваш двор намерены совершить путешествие во дворец, чтобы его высочество мог лично засвидетельствовать вам свое почтение.

Прозвучал напыщенный язык имперской дипломатии, и для неподготовленного уха сказанное могло прозвучать как нижайшая просьба. Однако Гросслих имел достаточно опыта, чтобы понять, что это на самом деле означает: его вызывают в Альтдорф. Карл-Франц хочет убедиться, что его вмешательство в дела Аверланда принесло именно тот результат, которого он хотел.

— Передайте его высочеству мою глубокую благодарность за его любезную заботу, — ответил Гросслих. — Полагаю, он осведомлен о трудных обстоятельствах моего вступления в должность. Предатели, составившие заговор с целью уничтожить нашу провинцию, все еще не схвачены. В городе многое нужно сделать, и по-прежнему есть нужда в вооруженных людях. Я убежден, что он понимает: я не могу покинуть город в обозримом будущем. Когда мы приведем все в порядок, для меня станет честью принять его великодушное приглашение.

Лицо посланника не дрогнуло. Ответ казался ясным как белый день. С таким же успехом можно было прямыми словами рекомендовать императору сидеть в своем вонючем дворце и не высовываться, ожидая, когда Гросслиху заблагорассудится появиться там. Он позволил себе насладиться моментом.

— Могу ли я спросить вашу светлость, не будет ли более точного указания на время, которое займет эта работа? Вам следует принять во внимание, что у императора тоже множество насущных дел и его высочество лично заинтересован в приемлемом соглашении.

Что в переводе означало: как следует подумай, что ты творишь. Карл-Франц ни от кого не терпит дерзости. Как он помог тебе занять это место, так поможет и потерять его.

Какая трогательная простота.

— Когда Хельборг сдохнет, а Лейтдорфов вздернут на дыбу, — сказал Гросслих веско, — вот тогда я приеду.

Впервые па лице посланника мелькнула тень неодобрения.

— Не сомневаюсь, что вы помните распоряжение, отданное его высочеством относительно сеньора Хельборга. Он должен остаться в живых.

— Да, я принял к сведению это распоряжение. Если это будет в моей власти, Хельборг останется невредим.

Он хитро посмотрел на посланника. Повторил:

— Если это будет в моей власти.

Повисла пауза.

— Я понял. Именно так все и будет передано.

Гросслих не ответил. Молчание ознаменовало конец аудиенции. Посланник поклонился и попятился вдоль зала приемов, не сводя глаз с трона. Как только он достиг массивных двойных дверей в дальнем конце зала, они беззвучно отворились, и он скрылся из виду.

— Что скажете? — спросил Гросслих, поворачиваясь к Ферштолену с довольной улыбкой.

Шпион, по-видимому, не удивился.

— Это опасная игра. Не вижу никакого смысла дразнить Карла-Франца.

— Вы осмотрительны, как всегда, Ферштолен. Это хорошо. Затем я вас и нанял.

— Вы меня не нанимали.

— Ах, ну да. Все время забываю. Вы мне напоминайте, с какой целью вы здесь, хорошо? А то мне кажется, что вы были рядом всегда.

— Как только Шварцхельм напомнит об этом мне, я сразу напомню вам, — сказал Ферштолен. — Странно, что я все еще не получил от него вестей.

Гросслих старательно подавил раздражение. Полезность Ферштолена давно себя исчерпала. Если в ближайшее время он сам не найдет причин покинуть город, придется что-то придумать.

— До тех пор ваши рекомендации неоценимы, — сказал он.

— Есть новости о Лейтдорфе?

— О котором из них?

— Да о любом.

— С востока поступали сообщения о Руфусе, — сказал Гросслих. — Мои люди идут по его следу, но там труднодоступные земли, их сложно охватить все сразу. Не беспокойтесь. Это лишь вопрос времени. Их силы на исходе.

Ферштолен бросил на него раздраженный взгляд.

— Видимо, так вам хочется думать. Но время идет, и семена зла прорастут снова.

Гросслих поймал себя на том, что ему надоело напускное благочестие этого человека. Ну какое Ферштолен имеет представление о семенах зла и их возможностях? Да никакого.

— Мы удвоим усилия, — сказал он с самым серьезным видом, на какой только был способен. — Предателей найдут, справедливость восстановят. Поверьте мне — никто не хочет сильнее, чем я, чтобы род Лейтдорфов пресекся. И это случится.

Маркус Блох стоял, опираясь на алебарду и заслонив глаза от яркого солнца, на перевале высоко в Краесветных горах, вдали от теплого Аверхейма. Вокруг возвышались гранитные вершины, уходили в пустое небо, громоздились друг на друга, как бастионы древней великанской крепости. К югу и к северу горы поднимались еще выше, их круглый год венчали снежные шапки, сверкавшие искорками под безоблачным небом. Перевалы отлично виднелись сквозь прозрачный студеный воздух. Дома, внизу, случается благодатное лето; здесь об этом можно забыть, здесь всегда зима.

Армия, которую он с таким трудом привел в горы, расположилась в нескольких милях, в одном из путевых фортов, разбросанных вдоль по дороге к перевалу Черного Огня. В просторном форте все же места хватило не всем, и рядовые солдаты разбили лагерь под стенами. Блох командовал больше чем двумя тысячами человек, и вся эта рать без труда могла поместиться разве что в Крепости Черного Огня.

Маркус сейчас стоял далеко от дороги и от путевых фортов. На пустынном пятне выветренного камня посреди вершин. Широкое плоское ущелье, ярдов четыреста в поперечнике, с трех сторон огораживали отвесные скалы, потрескавшиеся от времени и покрытые пятнистыми лишайниками. Яростное солнце сюда не добиралось, возле скал залегли тени.

Блох долго ничего не говорил. Это третье такое место, которое ему показали. И раз от раза становилось все хуже.

Он повернулся к своему спутнику, командиру горной стражи Хельмуту Драсслеру, высокому и худощавому, бородатому и одетому в меха, как здесь принято. Драсслер озирался с тупой брезгливостью. Он уже увидел столько, что другой реакции ждать не приходилось. Рядом с Блохом и Драсслером стоял еще человек — Краус, капитан почетной гвардии Шварцхельма. На его лице застыло такое же суровое, холодное и непроницаемое выражение, как у его начальника.

— Здесь хуже всего, — пробормотал Блох. Драсслер молча кивнул.

Ущелье представляло собой естественную западню. Отвесные скалы со всех сторон превратили его в настоящий котел смерти. Какое бы войско ни оказалось в нем, путь наружу оставался только один — через узкую щель, в которой сейчас стояли трое мужчин. Если ее перекрыть, находящиеся внутри оказывались в ловушке без надежды уйти живыми.

Так и случилось с людьми, лежащими на камнях по всему ущелью. Они умерли много дней назад. Ветер высушил и выбелил клочья кожи, свисающие с оголившихся костей. Глаза давно выклевали высокогорные падальщики. Вот и сейчас жадные до мертвечины вороны кружили в холодном воздухе, снова собираясь на свой мерзкий пир.

Возле дальней скалы торчало бессильно повисшее знамя Аверланда, увенчанное солландской эмблемой — золотым солнцем. Штандарт окружали груды мертвых тел, словно именно здесь они приняли решительный бой.

Удача им не сопутствовала. Гордую летопись прошлых сражений на роскошной ткани знамени замалевали непристойными рисунками. Изображение солнца превратили в искаженный хищный лик луны.

Блох не знал, сколько там убитых. Сотни — это точно. Вероятно, многие сотни. Они лежали друг на друге — так, как падали мертвыми, поэтому сложно сказать, сколько их в этих утрамбованных кучах.

— Они дорого продали свою жизнь, — сказал Краус.

Это правда. На каждого погибшего человека приходилось по меньшей мере по одному убитому орку. Плоть зеленокожих разложилась еще сильнее. Два войска лежали вперемежку, в судорожных объятиях, длящихся гораздо дольше, чем сама драка.

Хотя зеленокожих погибло много, не возникало сомнений, кто одержал победу. Человеческие тела изуродовали, доспехи похитили. Привычный глаз легко отмечал, где враги спустились по скалам в ущелье, словно уйма ползучих насекомых; конечно же, они обрушили поток стрел на головы защищавшихся людей. На высоте футов сорока все еще висел труп гоблина: рука застряла в расщелине, безжизненное тело колебалось на ветру.

Вероятно, здесь случилась просто резня. Скорее всего, воины понимали, что идут умирать. Наверняка они сражались во имя долга, и ничего больше.

Блоха замутило. Все то же самое, как в других местах, показанных им Драсслером.

Они пришли сюда, чтобы их убили.

— Зачем? — спросил он горько, не ожидая, что ответ прозвучит убедительнее, чем в прошлые разы. — Зачем они ушли из фортов? Эти места — смертельные капканы.

— Я уже говорил, — ответил Драсслер. — Мы получили приказ. Вы все увидите в Крепости.

Блох в отчаянии покачал головой. Командовал он недавно, но сражался в армиях императора с совершеннолетия; он хорошо знал, как там все устроено. Иногда приказ отдастся, но не исполняется.

Он присел па корточки и присмотрелся внимательнее к мертвым у своих ног. Убитые бойцы гарнизона Крепости Черного Огня лежали по всей ложбине, истерзанные, в изодранной одежде. Пустые глазницы уставились в небо, подернутые корочками засохшей крови.

Они его не интересовали. Его интересовали орки. Вот перед ним лежал один — мелкой породы. Может, крупный гоблин — обладатель крючковатого носа и длинных желтых клыков, как у гоблинов. Его насадили на лезвие меча, как на вертел, и клинок все еще стоял стоймя в костлявой грудной клетке. Омертвелые когти словно вцепились во что-то невидимое в муках предсмертной конвульсии.

Блох внимательно рассматривал его амуницию. Как на всех зеленокожих, на нем была плотно прилегающая кольчуга. Воевал он, очевидно, коротким мечом, а не булавой или кистенем — обычным оружием орков. Амуниция сделана мастерски. У этих орков, как и у тех, с которыми приходилось иметь дело в Аверланде во время службы у Грюнвальда, оказалось превосходное снаряжение. Имперское снаряжение.

Он подался вперед, чтобы ближе рассмотреть лицо существа. Даже в смерти оно пугало. Длинный черный язык вывалился из оскаленного рта, костлявую морду исказил последний крик ярости. Рожа казалась выразительной и злобной, даже с трудом верилось, что в ней больше нет ни проблеска жизни.

Солнечный луч вспыхнул на блестящем предмете. В ухе гоблина висела серьга — монета. Блох потянул ее из мочки, и она легко выскочила. Это оказался имперский шиллинг с рельефным изображением Карла-Франца и отчеканенными датой и местом изготовления. Новехонькую монету выпустили в Альтдорфе в этом году. Такие деньги редко встречались — еще не успели войти в широкое обращение. Во всех местах смертельных схваток Маркусу попадались именно такие. Каким же образом орки из этой орды получили имперское оружие и партию недавно отчеканенных монет?

Блох поднялся на ноги, держа шиллинг в руке.

— Такая же, как те? — спросил Краус.

— Такая же.

Маркус повернулся к Драсслеру.

— Я увидел достаточно. Надо двигаться к Крепости.

— Они еще хозяйничают там, внутри, — предупредил Драсслер. — Я не знаю, сколько их.

— Мне все равно, сколько их, — прорычал Блох, потрясая кулаком с зажатой в нем монетой. — Всех поубиваем.

Железная башня была не единственной стройкой в Аверхейме, но точно самой большой. Чтобы расчистить место для ее возведения, снесли целый район бедняцких кварталов. Некоторые сгинувшие навеки дома и улицы помнили времена первых императоров, когда город еще не разросся настолько, чтобы достигнуть реки и поглотить деревни на ее западном берегу. Они растворились, словно тихий шелест в громком марше имперской истории.

Строительные работы разворачивались быстро. Настолько быстро, что вскоре получилось любоваться башней даже из Штрайссена и Нульна. И Лейтдорфы, и сменившие их на престоле Альптраумы тоже навыдумывали множество глупых начинаний, но на их воплощение уходили годы. Теперь же в считаные недели заложили фундамент, вскоре взметнулся в небо и металлический каркас Железной башни.

Несмотря на чудеса инженерной мысли, башню не любили. Вскоре после начала работ у простых людей из бедных кварталов, вошло в привычку обходить ее десятой дорогой. Мало кто по доброй воле заходил под сень громадного железного каркаса, обозначающего будущие очертания башни. Всякий, кому приходилось ходить близ нее в силу надобности, осенял себя знаком кометы. Ползли зловещие слухи, и в народе начали называть всю эту затею «Гросслиховым Сумасбродством».

Совершенно непонятно, почему башню так ненавидели. Ведь сам новый курфюрст обладал невероятной популярностью. В город вернулся порядок, золото вновь потекло в сундуки торговцев. По углам потихоньку шептались, что можно по-прежнему и корень счастья найти, хотя законом такая торговля строго пресекалась.

Однако слухи множились. Словно в одном доме, откуда видно башню, родился младенец с тремя руками и без глаз. Будто бы после закладки первого камня в ее основание во всем городе скисло молоко. Поговаривали, что на расстоянии мили от стройки и птица не пролетит, и будет в Аверхейме тишина с рассвета до заката. Все это, конечно, несусветные выдумки. Верить таким слухам нельзя, это болтают старухи-сплетницы, которым больше заняться нечем.

Но в мире столько всего неожиданного, и часто старухи-сплетницы не так уж и неправы.

Вот чего никто не стал бы отрицать — что время от времени пропадали без вести молодые люди и девушки приятной наружности. Не так много — один или двое, то здесь, то там, но эти случаи помнили. Случалось такое и до появления башни, и народная память относила эти происшествия к зловещим временам безвластия. Гросслих даже издал по этому поводу указ, согласно которому смерть грозила всякому, кого изобличат в гнусном преступлении — истреблении молодого поколения Аверланда.

Правда, это не помогло — люди исчезали снова и снова, как падают капли воды из прохудившегося крана. Поговаривали, что ближе к башне дела совсем плохи. Многие верили, хотя эти сведения ничем не подкреплялись. Просто кривотолки, догадки и пустая болтовня.

Хайнц-Марк Гросслих, даже не переодевшись после того, как принял посланника императора, спешил к башне и про себя посмеивался над этим. Дураки, невежды и дикари часто способны разглядеть происходящее у них под носом. А вот мудрые — слепы и не видят, какой кошмар таится за каждым углом. Вот именно, слепы и не прозреют, пока не станет слишком поздно.

Наступила ночь. Строительную площадку тщательно охраняли самые доверенные люди из окружения курфюрста, преданные солдаты, бывшие на его стороне в борьбе с Лейтдорфом с самого начала. Гросслих приблизился к зоне строительства, и человек пять при виде него вытянулись по стойке смирно. Их явно удивило, что правитель пришел без сопровождения. Чему они удивлялись? В последние две недели он по нескольку раз за день курсировал между башней и Авербургом, Когда работа закончится, здесь сосредоточится новый центр власти Аверланда. Авербургу придется уступить. Городу нужна новая отправная точка, новый образ жизни и действий.

Гросслих кивнул стражам, миновал оцепление и зашел на территорию. Никто и не думал следовать за ним внутрь — у них приказ патрулировать внешний периметр. Это не значит, что внутреннюю территорию не охраняют, просто там стража более специфическая.

Стоило миновать ограду, и здание показалось во всей красе. Оно походило на устремленный вверх острый коготь. Глубоко в землю уходили огромные железные сваи, на них и возводился каркас. В законченном виде башня станет похожа на гигантскую темную иглу, взмывающую высоко в небо и доминирующую над всеми окрестностями. Из особой башенки на самой вершине во всех направлениях протянутся шесть тонких спиц по двадцать футов длиной. В их перекрестье высоко над холмистой равниной будет его святилище. Сердце всего, точка опоры, на которой он построит новое царство — такое, какое захочет.

Впереди еще так много работы. Нижние этажи башни — пока не более чем переплетение голых металлических прутьев. На взрыхленной земле валялись как попало груды балок, стропил, каменных блоков, гвоздей, стержней и прочих строительных принадлежностей. Такой беспорядок травмировал утонченную душу Гросслиха, и он отметил про себя, что надо бы дать распоряжение здесь прибрать.

Когда он приблизился к центру рабочей зоны, в темноте показались очертания двери.

Она достигала внушительных размеров — более двенадцати футов в высоту и почти столько же в ширину, ее украшал фриз из простого темного железа. Тут и там взгляд выхватывал изображения искаженных мукой лиц, переплетения рук, ног и торсов. Сами железные двери сплошь покрывались филигранными изображениями магических символов и прочих образов, исполненными с поразительным мастерством и изяществом. Гросслих понятия не имел, что они все означают, по не сомневался, что скоро поймет. Его способности росли с каждым днем.

Стену за дверью едва начали, она поднималась не более чем на несколько футов над железной рамой. По ту сторону отчетливо виднелись похожие на костяк строительные леса. Казалось, что дверь никуда не ведет. Тем не менее ее охраняли два воина в тяжелых доспехах. Странных доспехах, совсем не похожих на обычное снаряжение, которое получили его люди в цитадели. Стражников заковали в панцирь из пластин, разделенных на сегменты и начищенных до блеска. Каждый держал по алебарде с двумя лезвиями, но не из стали, а из чего-то похожего на полированный кристалл. Оба коренастых, небольшого роста солдата стояли странно, словно колени их сгибались не в ту сторону, а плечи выворачивались из суставов. Больше всего обескураживали забрала на шлемах, вытянутые вперед и имеющие форму оскаленной собачьей морды. Для обычной человеческой головы такой шлем не подходил. Эти создания являлись не просто охраной, а творениями Натасьи, продуктами ее бесконечных экспериментов.

Глядя на плоды ее трудов, Гросслих почувствовал, как в душе поднимается волна обожания. Натасья значила для него все. Это она нашла его в сельской местности на границе со Штирландом, в семье мелкого землевладельца, и превратила в самого влиятельного человека в провинции. Он в жизни не встречал никого обладающего такой красотой и смелым умом. Особенно смелым умом.

— Откройте двери, — велел он. Солдаты подчинились в молчании, только напряженное хрипение вырывалось из их шлемов. Многие подопытные умирали, не вынеся превращений. Досадно, конечно, но это небольшая плата за ее мастерство.

Железные двери распахнулись, за ними открылась лестница, ведущая в нижние помещения башни. Оттуда доносился аромат жасмина — запах Натасьи. И еще кое-что приятное — например, едва слышные стоны в унисон, услаждающие слух. Насколько же все стало здорово, когда Натасья обрела время и возможности по-настоящему дать волю своим наклонностям. Это только начало, то ли еще будет. Скоро весь Аверланд услышит стоны.

Улыбаясь, Гросслих пошел дальше вниз, в глубины башни. Позади него с лязгом захлопнулись двери.

Людвиг Шварцхельм закончил писать и положил перо рядом с пергаментом. Он откинулся на спинку стула, расправил широченные плечи, чтобы они поменьше ныли, и поднял взгляд от стола.

Стены его кабинета в Альтдорфе в свете свечей казались чужими. Наверное, он не заходил сюда последние лет десять — все время воевал. Теперь эта комната стала его узилищем. Ему приказали оставаться дома и не вмешиваться в дела Империи до тех пор, пока император не простит его за случившееся. Как бы долго ни пришлось этого ждать.

Мебели здесь почти не было. Большинство людей его ранга любили селиться в пышных государственных палатах, с огромным штатом слуг и в окружении бесценных сокровищ со всех концов мира. Он так никогда не жил. Его обиталище располагалось близко к дворцу и отличалось простотой. Один-единственный слуга присматривал за домом, когда хозяин уходил на войну, и одну пожилую женщину, мать солдата, служившего и погибшего под его командованием, он нанял прибираться. Они оба были преданы ему, но после возвращения из Аверланда он с трудом мог смотреть в их глаза. Шварцхельма унизили, и он очень остро чувствовал этот позор.

Порывы ночного ветра влетали сквозь ставни. Огонь в камине почти погас. Дождь лил не переставая; слышно было, как он неутомимо барабанит за окном. Шварцхельм корпел над письмом многие часы, но красноречие никогда не являлось его сильной стороной. Составление послания императору заняло большую часть его дня и весь вечер. Тем не менее он сомневался, что правильно все изложил по пунктам. Он вдруг понял, что ему не хватает Ферштолена. Вот кто нашел бы, что посоветовать. Он всегда находил, что посоветовать.

Шварцхельм посыпал пергамент песком и сложил. Сунул в конверт, потянулся к разогретому воску для печатей, густо капнул на соединенные края. Воск растекся, и Защитник императора вытащил из бокового выдвижного ящика свою личную печать. На нее тоже оказалось больно смотреть. Ведь на ней Меч Правосудия обрамляли знаки императора рядом с инициалами Шварцхельма — «Л. Ш.». Как он раньше ею гордился! Теперь она, как и все остальное, осквернена.

Он вдавил печать в воск, наблюдая, как застывает красная жидкость, и положил письмо перед собой на письменный стол. Рядом лежал ключ, который он забрал из дома Генриха Ласса. Какое-то время у него ушло на то, чтобы узнать, что за замок он открывает, но не зря же у него в городе имелись друзья. Старый обманщик действовал осторожно, но не слишком. Он полагался на свою репутацию, и ее одной хватало, чтобы всех одурачить. Даже сейчас Шварцхельм единственный знал о предательстве этого человека. Пожар уничтожил доказательства его перевоплощения, и люди решили, что старый генерал пострадал в результате ужасного несчастного случая. Так пока и хотел Шварцхельм. Время для правды еще придет.

Он взял ключ и покрутил в пальцах. Металлическая поверхность отразила свет свечей. Даже теперь, когда прошло столько времени, он понятия не имел, почему Ласс так поступил. Насколько он знал, старый мастер меча никаких связей в Аверланде не имел и в преемниках заинтересован не был. Его никогда не заботили такие вещи, как положение или продвижение по службе. Именно поэтому его так почитали. «Была мне дана благодать покинуть поле брани и узреть остаток дней моих в мире». Так он и сказал Шварцхельму перед тем, как тот поехал в Аверхейм. Этакая легковесная, профессиональная ложь, еще и гладко поданная.

Шварцхельм сделал над собой усилие и вновь обратился к настоящему. Чем больше он переживал о своих многочисленных неудачах, тем меньше от него выходило толку. В глубине души известия от Ферштолена не давали ему покоя. Агент видел знак Хаоса в городе, и его сообщения подтверждались жуткой гибелью Ласса. Нельзя исключать, что Натасья еще жива. Возможно, Руфус Лейтдорф тоже. В любом случае, пока Ферштолен остается в Аверхейме, ему грозит серьезная опасность. Шварцхельм посылал зашифрованные сообщения с тайным гонцом, но не особо надеялся, что они достигнут цели. Оставался один способ повлиять на ход событий — вернуться туда самому. Воздать всем по делам их, погасить долги, раскрыть тайны.

Он пытался добиться аудиенции у императора, чтобы изложить свои опасения, но это оказалось невозможным. Никогда прежде Карл-Франц не отклонял ни одной его просьбы о встрече. Это ранило его сильнее, чем все остальные события. Возможно, император все еще сердился. Или пытался таким образом предотвратить дальнейшее вмешательство Шварцхельма в происходящее, полагая, что лучше ему сначала оправиться от пережитых испытаний. Не исключено, что преступный заговор добрался до самого сердца дворца и его просьбам мешали дойти до адресата.

В любом случае теперь это не имело значения. Решение принято. Он отправится в Аверхейм, как только закончит работу в Альтдорфе. До этого нужно сделать всего три вещи.

Он поднялся из-за стола, положил ключ и письмо в карман камзола. Снял с крюка в стене темный плащ и закутался в него. Бедром он ощущал прохладное касание Рехтшталя. Шварцхельм не обнажал меч с тех пор, как вернулся из Аверланда, он опасался вновь увидеть украшенную рунами сталь. Дух оружия был сердит и недоволен. Как всех выкованных гномами мастерских мечей, его касалось, чью кровь он пролил.

Шварцхельм направился к выходу из комнаты. Итак, три простые задачи. Оставить письмо так, чтобы император нашел его. Проникнуть в личный архив Ласса в подвалах дворца. Завладеть Мечом Возмездия и вернуть его хозяину, если тот еще жив.

Легко сказать, да трудно сделать. Осмотрев напоследок кабинет, Шварцхельм задул свечи и отправился покорять самую тщательно охраняемую цитадель Империи.

Гросслих спустился по лестнице. Крики перешли в великолепное многоголосье, они поднимались из глубины склепа, эхом отражались от стен и прокатывались по многочисленным коридорам и вестибюлям подвального этажа. Гросслих на мгновение остановился, чтобы вслушаться в эти звуки. Он словно вдыхал их аромат. Чудесное сочетание страха, отчаяния и полной обреченности. Они понятия не имели, как им повезло познать такую совершенную палитру ощущений. Это настоящее расширение сознания. Никто, правда, не спрашивал их согласия, но они все равно познали расширение. Иногда в буквальном смысле.

От нижних ступеней лестницы начиналась галерея длиной ярдов двести. Здесь, глубоко под землей, Натасья смогла наконец потрафить своему несравненному чувству стиля. Гладкий пол сверкал. Сквозь него пробивался нежный лиловый свет и подсвечивал детали в стиле барокко на стенах, покрытых резными изображениями, ажурными и затейливыми — такими же, как на дверях, что вели сюда. Изображения иллюстрировали то, что она всегда любила: гибкие тела юношей и девушек, застывшие в танце страдания. Благодаря мастерству исполнения железные фигуры можно было принять за настоящие тела, ввергнутые в вечную неподвижность и вплетенные в основание башни.

Через равные промежутки вдоль галереи вырубили арки. Все их украсили в том же стиле, на каждом верхнем камне выгравировали символы, посвященные Удовольствию. Из глубины арок слышались звуки. Гросслих пока не нашел времени осмотреть все комнаты лично, но он знал, что именно там Натасья оттачивала свое мастерство. В редких случаях, когда он набирался самообладания заглянуть внутрь, он убеждался, что это для него слишком. Он понимал, что часть его натуры все еще находится в плену человеческих слабостей. Даже теперь, после стольких усилий над собой, смотреть на некоторые... картины он не мог без дрожи. Над этим надо работать. Слабости в его душе, даже самые немногочисленные, могут стать последним препятствием на пути к величию.

В дальнем конце галереи в земле вырубили большой восьмиугольный зал. Когда башню достроят, зал окажется точно под центром оси силы. Пока же над ним находилось только переплетение железных волокон.

Гросслих прошел по стеклянному полу, с удовольствием слушая, как цокают его каблуки. Звук приятно сочетался с рыданиями и всхлипываниями, доносившимися из двери номер четыре. Он миновал ее и с радостью увидел, что Натасья уже ждет его внутри восьмиугольника.

— О, любовь моя, — сказал он, как всегда восхищаясь ее величественным видом.

Натасья сидела на обсидиановом троне в центре зала. Ее кожа, когда-то цвета слоновой кости, теперь мерцала бледно-голубыми отсветами. Лицо без изъяна, глаза словно черные жемчужины, зрачков не различить. Зубы белоснежные, как всегда, только резцы несколько удлинились. На ней было свободное одеяние из шелка цвета ягод белладонны, а шею сегодня украшало ожерелье зубцов из итильмара. Волосы, черные как смоль, разметались по плечам.

При приближении Гросслиха она поднялась.

— Что слышно из Альтдорфа? — спросила она, спускаясь с помоста и подходя вплотную. Она говорила спокойным голосом, хотя и слегка севшим, что выдавало волнение.

— Император требует, чтобы я явился. Приходится тянуть время.

Вид у Натасьи стал озабоченный.

— Он не станет терпеть вечно, — сказала она. — Шварцхельм в конце концов скажет ему правду, если еще этого не сделал.

Гросслих нахмурился. Вечно все об этом беспокоятся. Непонятно почему, тем более что настоящая сила на их стороне.

— Ты уверена, что Ласс выдал достаточно?

— Он был слабак, — зло бросила Натасья. — Даже теперь его душа продолжает исповедоваться. Я же вижу. Тысячу лет ему предстоит терпеть муки ада — достаточно, чтобы обдумать свою оговорку!

Ее голос дрожал от гнева.

— И да, он многое рассказал. То, что он вообще здесь был, выдает всех нас. Шварцхельм многое потерял, но он все еще силен.

— Но у тебя же, вне всяких сомнений, есть план?

— У нас еще остались агенты во дворце. Надо как можно дольше поддерживать иллюзию, что Руфус — предатель. Тем временем необходимо убить двоих человек. Один из них — Шварцхельм, и это непросто, потому что он далеко. Зато второй у нас под рукой.

— Ферштолен.

— Именно. Позаботься об этом.

— А как же, — согласился Гросслих. И подумал, что это будет отдельным удовольствием — брюзжание агента становилось невыносимым.

— Далее — поиски Руфуса. Вот что меня беспокоит.

Натасья говорила быстро и четко. Ни малейшего следа безумия в глазах. Во времена, когда Гросслих был обычным человеком, он считал всех приверженцев культа бесноватыми фанатиками. У Натасьи случались особенные моменты, но манера поведения оставалась ровной, как полированный камень. Видимо, здесь удивляться не приходилось. В конце концов, она уже сотни лет такая и все еще жива.

— Есть еще новости от твоих людей? — спросила она. — Как идет розыск?

— Непросто, моя богиня, — отвечал Гросслих, не считая нужным скрывать правду. — Он в своей вотчине, люди покрывают его. Я что ни день посылаю на восток новых бойцов, но обыскать каждый дом невозможно.

Натасья покачала головой.

— Слишком долго. Ладно, идем со мной. Хочу тебе кое-что показать.

Они вышли назад в галерею. С легким содроганием Гросслих понял, что его ведут в комнату. В комнату номер один. Туда его еще ни разу не допускали.

— Единственный ненадежный фактор во всем этом — Хельборг, — говорила Натасья на ходу. — Он не был частью первоначального плана, хотя и следовало извлечь пользу из его действий. У меня предчувствие, что он еще жив.

Она повернулась лицом к Гросслиху у самого входа в комнату, пристально взглянула в глаза.

— Я боюсь, как бы он не вмешался. Никто с самого начала не мог предвидеть его появления. Лучше бы его вовсе не было.

Пригнувшись, она скользнула под арку. Гросслих последовал за ней; какое-то мгновение глаза привыкали к темноте.

— Разве ты не использовала его? Чтобы спровоцировать Шварцхельма?

Натасья кивнула.

— Использовала. Мы с Лассом обсудили все возможные и невозможные ситуации. На каждом этапе мы старались создать впечатление, что Хельборг и Руфус заодно. Но это являлось не основной целью, а второстепенной. И я еще тогда сомневалась в этом решении.

Глаза Гросслиха начали видеть в полутьме, и он понял, что комната тянется далеко под землю. Дальняя стена терялась во мраке. По обе стороны от себя он разглядел длинные деревянные столы с кожаными привязными ремнями. Виднелись склянки с жидкостью лилового цвета, из них тянулись прозрачные трубки.

На отдельном столе слабо поблескивал металл разложенных хирургических инструментов. Каждый стол застелили пергаментом из человеческой кожи, его сплошь покрывала тщательно выписанная вязь букв. Встречались и некие схемы, вычерченные почерневшей от времени кровью. Подошвы прилипали к невидимому полу. Из темноты раздавался едва слышный дребезжащий звук. Там что-то шевелилось.

— Я видел, как Хельборга поверг мощный удар. — Гросслих пытался продолжить начатый разговор. — Такой вполне мог оказаться смертельным.

— Мог, вероятно. Но мы должны знать наверняка. Иди вперед!

Последние слова относились явно не к Гросслиху. Дребезжание стало громче. Что-то шло в их сторону, шаркая.

— Что это, моя богиня? — взволнованно спросил Гросслих. Несмотря на весь приобретенный опыт и приобщение к миру Темного Князя, он все еще волновался. Еще иногда сомневался, правильно ли выбрал путь.

— Моя новая забава, — отвечала Натасья, не отрывая взгляда от надвигающейся фигуры. — Более совершенные формы существ, над которыми я работала раньше. Я их называю «мои служанки». Как тебе?

Приблизившееся нечто когда-то было женщиной. Вероятно, красивой. Стройной, белокожей, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косы. Наверное, в прошлой жизни движения ее отличались легкостью и грациозностью, она любила улыбаться солнцу и строить глазки солдатам, идущим строем по улице.

Теперь она двигалась с усилием. Некогда безупречную кожу покрыли шрамы и швы. На месте глаз красовались плоские медные пластины. Накинутые на обнаженные плечи черные лохмотья почти не заслоняли следов вмешательства хирургического ножа. В лишенных плоти суставах бедер, коленей и шеи поблескивали обнаженные кости. Самое потрясающее — вместо пальцев у нее были длинные изогнутые когти. Они холодно отсвечивали в полутьме. То, что осталось от лица, исказила немая застывшая маска агонии. Не было ясно, способна ли она говорить. Во всяком случае, ходила она едва-едва.

— Впечатляет, — проговорил Гросслих, стараясь отогнать от себя кошмарную картину процесса трансформации. — И что она умеет?

— С ней пришлось много работать по пересадке, — сообщила Натасья хладнокровно. — Там, где было сердце, теперь железная капсула с тлеющим осколком Камня. Это поддерживает ее в тонусе, хотя позвоночник тоже удален. Один раз услышав приказ, она не остановится, пока не выполнит его. Для сохранения энергии этим созданиям больше не надо находиться около меня.

«Служанка» подошла вплотную. На вид — слепое, изувеченное создание. Видимо, каждое движение давалось ей с болью.

— Она не очень проворная. — Натасья улыбнулась и нежно провела пальцем по щеке «служанки». Щека была в шрамах. — Но пусть тебя не вводит в заблуждение то, какая она сейчас. Получив правильный приказ, она станет совсем другой.

Натасья ласково смотрела на «служанку», словно гордая мать на дитя.

— Сейчас она целиком живет в мире своей боли. Можно все изменить, если дать ей имя.

— Имя?

— Имя — вещь мистическая, Хайнц-Марк. Оно вступает в резонанс с эфиром. Мои создания могут этим пользоваться, чтобы найти добычу. Когда они будут готовы, я дам им имена.

— А она еще не готова?

— Пока нет, — сказала Натасья и погладила «служанку» по остаткам волос. — Их должно быть по крайней мере три — для начала. Создавать их долго и сложно. Но в конце концов я выпущу их по следу. Они прочешут весь Аверланд, как хищные птицы, нигде не останавливаясь, ни мгновения не отдыхая.

Она повернулась к Гросслиху, глаза ее сияли.

— Все, что для этого понадобится, — имя. Хельборг.

Руфус Лейтдорф вгляделся в измученное лицо Курта Хельборга. Маршал спал, не меняя позы, подоткнутый со всех сторон подушками на утином пуху. Мужчины вдвоем находились в спальне одного из домов Лейтдорфа-старшего, далеко на восточной окраине Аверланда. Комната, как и полагается такому жилью, отличалась пышностью, с высокими оштукатуренными потолками и тяжелой деревянной мебелью вдоль всех стен. Сама кровать размерами превосходила иную лачугу крестьянина; изголовье украшали прихотливые резные изображения драконов и хохлатых орлов.

Ночь шла на убыль. При свете свечей лицо Хельборга выглядело еще бледнее. Каменные черты, которыми так восхищалась и которых так боялась вся Империя, теперь выглядели изможденными, а знаменитые усы повисли жидкими прядями вдоль щек. Он прерывисто дышал, лоб покрывали капли пота.

Лейтдорф в который уж раз взял полотенце и промокнул влагу. Всего несколько месяцев назад он не мог и подумать, что опустится до того, чтобы кого-то обслуживать, даже такого прославленного человека, как Хельборг; но теперь все иначе. Он стал беглецом на собственной земле, и на него охотились те самые люди, над которыми он когда-то мечтал властвовать. Очевидно, что держаться за старые претензии на величие больше нет смысла.

Руфус положил полотенце обратно на низкий столик у кровати и некоторое время посидел, наблюдая, как грудная клетка спящего поднимается и опускается под покрывалом. Хельборг боролся со смертью. Рана на плече уже затянулась, но внутренняя борьба в теле еще продолжалась.

В дверь постучали. Лейтдорф поднялся с кровати и поправил простыни на месте, где сидел.

— Войдите.

Вошел Леофрик фон Шрамм, комтур Рейксгвардии. Он явился прямо в полном боевом доспехе и имел, как всегда, вид мрачный и похожий на зверя. Темные волосы свисали на лицо, испещренное шрамами — в соответствии с его именем.

— Есть перемены?

— Никаких.

— Он не просыпался?

— Пока я был с ним — нет.

Шрамм кивнул. На его шее висел осколок меча Хельборга. Для потерявшей надежду роты гвардейцев, оставшейся верной своему полководцу, он стал чем-то вроде оберега, знака будущего возрождения Рейксгвардии.

— Мы заметили еще один патруль вон там, за линией холмов, — сообщил Шрамм. — Мы их всех убили, но плохо, что они подобрались так близко. Еще немного — и нас найдут.

— Значит, мы снова переберемся в другое место.

— Этот дом не последний?

Лейтдорф снисходительно усмехнулся.

— Мой отец имел в Аверланде больше домов, чем в Вуртбаде шлюх.

Шрамм фыркнул.

— Без конца скрываться — это не выход из положения, — сказал он пренебрежительно и прислонился, словно к деревенским воротам, к драгоценному буфету работы Бройгслеттера. — Они в конце концов нас обнаружат, а у нас нет столько людей, чтобы от всех отбиться.

— Я об этом все время думаю.

Лейтдорф приблизился к письменному столу возле окна. На нем была расстелена карта Аверланда на тонком пергаменте, рядом стояли свечи. Карту явно выполнили по частному заказу — в уголке виднелась эмблема Мариуса Лейтдорфа. На ней отметили все многочисленные усадьбы и военные укрепления, принадлежавшие старому графу.

— Посмотрите.

Шрамм подошел.

— Мы вот здесь, — сообщил Лейтдорф, указывая на обозначение особняка. От Аверхейма он находился в нескольких днях пути. — Далеко, но не так далеко, как хотелось бы. Нам нужно добраться вот сюда.

Он указал на пустое место на карте. Ближайшим к нему объектом была обозначенная штрихами гористая местность, носившая название Дракенмоор.

— Я ничего здесь не вижу.

— Правильно, — согласился Лейтдорф. — Это одна из личных карт моего отца, и даже на нее это место не нанесено. Вот в каком секрете он его держал. Свое последнее прибежище. Место, где он спасался от собственных снов.

Шрамм смотрел с недоверием.

— Прибежище, значит.

— Что-то в этом роде.

— А ты откуда об этом знаешь?

— В некоторые семейные секреты меня посвятили, — отчеканил уязвленный Лейтдорф. Эти гвардейцы вечно относятся к нему как к никчемному пустоголовому пижону.

Шрамм все еще хмурился.

— Нельзя спрятать от всех целый замок.

— От всех нельзя, конечно. Те, кто живет совсем рядом, знают о его существовании. Но в округе очень мало деревень, а в самом прибежище почти нет прислуги. Отец поступил дальновидно, создав для себя замок, где его никто не смог бы найти.

— Это далеко?

Лейтдорф поджал губы.

— Учитывая состояние маршала, около трех дней, если идти напрямик. Как только мы туда доберемся, мы окажемся как в крепости. Даже если Гросслих пошлет своих людей в этом направлении, мы засечем их за много миль от места. В любом случае он наверняка отправит бойцов сначала в те наши усадьбы, о которых знает.

Шрамм все еще колебался. Он тщательно разглядывал карту и явно взвешивал варианты. Лейтдорфа это разозлило. Какие еще варианты?

— Ну же, приятель! — рявкнул он. — Соображайте, что к чему!

Шрамм повернулся и уставился на него, глаза пылали гневом. Лейтдорф отшатнулся. Вспыльчив комтур, ничего не скажешь.

— Никогда мне не приказывай, — прошипел Шрамм. На его лице появилось зловещее выражение, какое бывает у людей, привыкших убивать. — Это из-за тебя и твоих интриг мы оказались в этой чертовой передряге.

У Лейтдорфа вспыхнули щеки.

— Знайте свое место, герр рыц…

— Не забывай свое! Пустое место! Можешь сколько угодно воображать, что ты курфюрст этой вонючей провинции, но я-то знаю, что ты просто осел, устроивший приключения на нашу голову!

Шрамм побелел от ярости, в уголках его рта пузырилась слюна. Лейтдорф отступил в замешательстве.

— Сдать тебя, что ли, людям Гросслиха, — пробормотал Шрамм, остывая и презрительно отворачиваясь. — Но неизвестно, что сулит маршалу встреча с ними.

Услышав это, Лейтдорф потерял дар речи. Он открыл рот и закрыл его без единого звука. Ошеломленно застыл: сердце стучало, а слов не находилось.

— Шрамм! — прокаркали с кровати.

Комтур быстро повернулся, в его глазах забрезжила надежда. Хельборг открыл глаза. Мутные и слезящиеся, но все-таки он их открыл.

— Мой сеньор!

— Я все слышал, — проскрипел Хельборг. Голос его звучал так, словно кто-то волочил по полу лист ржавого железа. — Делай, как говорит Лейтдорф.

— Да, мой сеньор, — ответил Шрамм, мгновенно взяв себя в руки. Лейтдорф со своей стороны не знал, чувствовать ему облегчение или нет. Ему казалось, что его судьба еще висит на волоске.

— И его мы берем с собой, — продолжал Хельборг. Он говорил с усилием, от которого на лбу снова выступили капли пота. — Он нам нужен.

— Да, хотя я…

Шрамм замолчал на полуслове. Хельборг, измученный усилием, снова провалился в сон. Уронив голову на подушку, он все так же прерывисто дышал.

Лейтдорф с победоносным видом повернулся к Шрамму.

— Ну что же, вот вам и ответ.

Шрамм пронзил его взглядом, полным яда.

— Мы сделаем как говорит маршал. По неясной причине он, кажется, склонен проявить к вам милость.

Гвардеец смотрел на Лейтдорфа, и казалось, что каждой клеточкой своего тела он излучает угрозу.

— Но я предупреждаю вас, герр Лейтдорф, что вижу свою задачу исключительно в том, чтобы защищать жизнь Хельборга. Если вы сделаете что-нибудь — хоть что-нибудь, — что подвергнет его опасности, то я клянусь скормить вас волкам.

В Альтдорфе стояла глубокая ночь. Быстро текли бурные воды Рейка, разбухшие от дождя, который шел много недель. Пожары еще дымились по всему городу, испуская в небо едкие клубы, как от горящего торфа. В темноте мерцали огни, в том числе на шпилях многочисленных башен. Как всегда, верхние башенки Небесного колледжа испускали неяркое синее сияние, необъяснимым образом распространяющееся гораздо дальше прочих огней. Всякий, кто в этот глухой час оказывался не дома, старался не замечать их жутковатый свет и сосредоточенно глядел под ноги.

Шварцхельм, плотно закутанный в плащ, осторожно крался по Принц-Михаэль-штрассе и старался держаться в тени. Уличных оборванцев и воришек он не опасался — эти крысы предпочитали не связываться и искать поживу полегче. Даже без латных доспехов и шлема он все равно выглядел мощным.

Круглый лик Маннслиб в просветах между тучами проливал спокойный серебристый свет на мостовые. Шварцхельм прошел улицу до конца и остановился, определяясь на местности. Впереди виднелась южная стена дворцового комплекса. По своему долгому опыту знакомства с данным обширным объектом он знал, что эту стену сторожили хуже, чем остальные. На южной стороне комплекса не располагалось ничего особенного — только обиталища грамотеев, а еще склады, конюшни, хранилища кормов для дворцового зверинца и другие строения, куда люди нечасто заходят. Но все-таки массивные, из незыблемого гранита, увенчанные зубцами стены стремились ввысь. По верху их опоясывал парапет, вдоль которого время от времени ходили патрули дворцовой охраны.

Шварцхельм покинул укрытие в тени и свернул налево, держась вплотную к изгибу стены и одновременно окидывая взглядом каменную преграду. Ни ворот, ни окна, ни решетки, ни бойницы. Стена представала взору — гладкая, без малейшей трещинки.

Он пошел дальше вдоль нее. Время от времени с разных сторон долетали случайные звуки. Прошлепали шаги во тьме, вдалеке визгливо захохотала уличная девка, залаяла и загремела цепью собака. Он не обращал ни на что внимания.

Вот он и достиг цели. У самого основания стены виднелась канализационная труба с зарешеченным выходом, в нее собирались все стоки. Помойные воды дворца вытекали отсюда прямо на улицу и с бульканьем устремлялись по обочинам в лабиринт окружающих домов. Заметно воняло, но едва ли хуже, чем в душных, пропахших немытым телом жилищах альтдорфцев. Городские стоки нынче переполнились от дождей, и из выпускного отверстия грязная вода била потоком, покрытым пленкой и всплывшим мелким мусором.

Шварцхельм огляделся, проверяя, не заметили ли его. Улица пустовала, и стражи на стене не было. Он потянул с пояса связку ключей на кольце, обернутую тканью, чтобы не звенела. Оказанное императором высокое доверие дает преимущество.

Хотя теперь уже, конечно, о доверии речь не идет.

Он выбрал длинный железный ключ. Полукружье трубы поднималось над поверхностью тротуара не более чем на три фута. Погрузившись в пенящуюся жижу, он нащупал замок. Вот он, запертый и заржавевший. Попробовал ключ.

Нет, не тот. Ощупью нашел другой и попытался снова. Только с четвертой попытки удалось найти подходящий. И тот подходил неточно — пришлось с усилием всунуть его в замок и резко повернуть. Однако замок со скрежетом открылся. Шварцхельм схватился за основание решетки и поднял ее. Тяжелая железная решетка немного сместилась; пока он это проделывал, нечистоты забрызгали его грудь и лицо.

За решеткой темный канал стока уходил далеко вперед, высота просвета была всего несколько футов, сверху падали вонючие капли. Между поверхностью жидкости и верхней стенкой оставалось пространство, позволяющее дышать, но придется наполовину погрузиться в смрадную жижу. Шварцхельм улегся ничком на тротуар и стал вползать в дыру. Задача не из легких — требовалось, извиваясь, пролезть под решеткой и при этом удержать ее открытой. Наконец он проник внутрь, и решетка позади с грохотом стала на место. Запереть ее изнутри не представлялось возможным. Все, что он мог сделать, — уберечь рот и нос от погружения в сточные воды. Словно навозный жук, Шварцхельм стал с усилием протискиваться вперед, чувствуя, как тесные стенки сжимают его с обеих сторон.

Темнота окутала его плотным саваном. Шероховатый камень оставлял царапины на одежде, перевязи, обуви, Шварцхельм рывками тащил себя вперед, держа рот плотно закрытым, чтобы не хлебнуть поганой жижи. Преодолев еще несколько футов, он ощутил рвотный позыв и замер, стараясь пересилить его. Многие тонны каменной кладки давили сверху, словно расплющивали. На мгновение приступ страха обжег нутро.

Шварцхельм взял себя в руки и поднажал. Медленно, с усилием он пробирался сквозь узкий просвет. Получалось еле-еле, он почти совсем застрял, но тут обнаружилось, что русло стока резко поворачивает вправо и снова идет прямо. Он протащил себя за этот угол, вцепился в холодный камень и почувствовал ритмичный стук сердца. Наконец впереди показался дальний конец сточной трубы. Бледное полукружье неба, забранное такой же решеткой, как с улицы. Шварцхельм снова рывками пополз в ту сторону, крепко сжимая связку ключей. Снаружи виднелся небольшой двор. Из-за решетки он походил на задний двор кухни или, может, прачечной. Там и сям торчали бочки, некоторые без крышек, и из них выпирало их смрадное содержимое — отбросы и протухшие объедки.

На дворе не оказалось ни души, только луна освещала его. Шварцхельм возился с замком. Ключ подошел, как и в прошлый раз, решетка со щелчком открылась. Он поднял ее и протиснулся наружу. Поднявшись, убедился, что она аккуратно встала на место, и осторожно осмотрелся.

Никого. Его плащ, дублет, бриджи перепачкались нечистотами. Он вонял противнее, чем задница огра, а выглядел еще хуже.

Вот как низко он пал. В предыдущий раз он входил на территорию дворца в парадных доспехах и в сопровождении полного почетного караула. Теперь же он выглядел хуже уличного побирушки самого низкого пошиба.

Ладно, неважно. Зато он проник сюда. Теперь нужно найти то, что собирался.

Жаркие ночи в Аверхейме уступили место более подходящему по сезону мягкому теплу. Прохладный ветерок шевелил знамена Гросслиха, украшающие стены Авербурга. Маннслиб поднялась высоко.

Тохфель сидел в своей комнате на верхнем этаже цитадели и больше всего на свете хотел спать. Позади остался долгий день, начавшийся со встречи с Эйлером, не сулившей ничего хорошего. Запросы нового курфюрста ни в какие ворота не лезли. Хотя отловить Гросслиха лично практически не представлялось возможным, его заказы курьер исправно доставлял.

Большая часть касалась новостройки. Приходило не менее десятка заявок в день, на все — от кирпичей до металла и от вина до столового серебра. Гордый дом аверландских курфюрстов, обиталище династий Альптраумов и Лейтдорфов, совсем опустел. Скоро от него останется лишь холодная каменная скорлупа, бледная тень славного прошлого.

Но не мысли об этих треклятых заявках были причиной бессонницы штатгальтера. Он принимал посетителя — худощавого человека с растрепанными волосами и диковатым выражением в глазах. Это был Одо Хайдеггер, охотник на ведьм, ответственный за очищение Аверхейма. Он сидел перед Тохфелем, тонкие пальцы сжимали колени. Одеваться он предпочитал не в кожаный дублет и бриджи, как большинство его соратников, а в церемониальные одежды своей службы — темно-красные в черную полоску. Такую окраску придумали, без сомнения, чтобы скрыть следы крови.

— Я не понимаю, — повторил Хайдеггер тонким медоточивым голосом. — Когда список этих имен представили вашему ведомству, никаких возражений не возникло.

Тохфель провел рукой по лысеющей голове. Силы были на исходе. Действительно надо поспать.

— Как я уже сказал вам лично, герр Хайдеггер, я не видел списка до этой минуты. Я понятия не имел, что их так много.

В руках он держал список обвиняемых. В верхней части его красовалась печать Храма Зигмара в Аверхейме. Хайдеггера допустили в высшие круги местной иерархии вскоре после воцарения Гросслиха. С той поры официально его долг состоял в том, чтобы наблюдать за допросами оставшихся подозреваемых и назначать соответствующее наказание тем, про кого станет точно известно, что они помогали предателям.

— Да, ничего не скажешь, печально, что столь многие решили ввергнуть себя во Тьму, — сказал Хайдеггер. Можно подумать, его это действительно печалит. — Но они все признались. Сами видите — подписи.

Тохфель сглотнул, глядя на столбик второпях нацарапанных имен — это те, кто умел писать, вперемежку с простыми крестиками — это те, кто не умел. И имена, и крестики выглядели трясущимися — словно расписываться заставляли, когда руки уже не слушались. Некоторые имена почти скрылись под темно-коричневыми пятнами.

— Здесь есть известные мне люди, — не сдавался Тохфель. — Вот Морвен, это мой помощник. Что же за причина, по которой вы…

— Он признался, штатгальтер. Что вам еще надо? Вон, там все написано.

Тохфель и сам видел, что написано. «Организовал в Авербурге безрассудное сопротивление силам законно избранного курфюрста, тем самым создав помехи проведению кампании против предателя Лейтдорфа. Приговаривается к казни на костре». Это выглядело явным передергиванием. Тохфель сам передавал эти приказы. На том этапе кампании никто еще не знал ни масштаба вероломства Лейтдорфа, ни того, что Шварцхельм поддерживает Гросслиха.

Если на то пошло, он сам оказывался замешан…

Его пробрала дрожь.

— Я этого не подпишу, — отрезал он, откладывая бумаги. — Мне нужно разобраться. Ничего не проверили, экспертизу не провели.

На лице Хайдеггера застыло то же выражение печали. Ни намека на возмущение. Он сейчас смахивал на одного из странноватых Нефритовых магов — живое воплощение деликатного прискорбия. И все же Тохфелю хватало проницательности, чтобы разглядеть, насколько нестойко душевное равновесие у этого человека. Большинство охотников на ведьм рано или поздно повреждались в уме, и с Хайдеггером это случится совсем скоро.

— Как прискорбно, штатгальтер, — сказал Хайдеггер. — Я обязан сообщить об этом. Курфюрст не обрадуется, услышав о препонах на пути правосудия.

— Плевать я хотел, — бросил Тохфель, от утомления забывая об осторожности. — В этом списке есть люди, не виновные ни в каких преступлениях. Почему к судебным расследованиям не подключили представителей Храма из других городов? И я сам не присутствовал ни на одном допросе.

— Пожалуйста, я вас приглашаю. Только некоторым там... не по себе.

Тохфель покачал головой. Идти против позиции Храма Зигмара опасно, тем более что Ахендорфера больше нет рядом. Ему явно не хватает союзников.

— Я не сказал, что я против этих предложений, — осторожно проговорил штатгальтер. — Я просто хочу получше изучить их. Дайте мне время до конца недели.

Хайдеггер задумался, прежде чем ответить.

— Нет, я не согласен, — сказал он. — Нужно, чтобы все видели, что правосудие торжествует.

— Много костров уже запылало, — пробормотал Тохфель. — Передышка пришлась бы вам кстати, вы смогли бы пополнить запас дров.

Хайдеггер пожал плечами.

— Как хотите. Я проинформирую курфюрста о вашей позиции.

Он поднялся, шурша одеяниями. Его пальцы вечно беспокойно двигались, словно ему не терпелось взяться за орудия пытки.

— Спокойной ночи, штатгальтер.

— Спокойной ночи, герр Хайдеггер.

Дверь за ним закрылась, и Тохфель остался в комнате один. На мгновение он возмечтал забраться в свою холостяцкую кровать. Потом увидел кипу документов на столе и вспомнил, сколько у него еще работы.

— Что-то я теряю хватку. — От усталости он начал рассуждать сам с собой. — Поговорю-ка с Ферштоленом. Он точно знает, что делать.

Шварцхельм постепенно приближался к цели. Он крался, стараясь держаться темных мест, бдительно следя, не появится ли дозор. Он слегка почистил одежду от грязи — стало получше. Снова пошел дождь. Наверное, его послала сама благословенная Шаллья — дождь смывал с него вонь, да и страже не больно-то хотелось по такой погоде слишком старательно патрулировать территорию.

Внутреннее пространство дворцового ансамбля представляло собой обширную сеть построек, связанных переходами. Ни один смертный не изучил их досконально; пожалуй, как раз Шварцхельм знал их лучше, чем кто-либо другой. Он никогда не забирался так далеко в южные пределы гигантского комплекса зданий, но личные покои Ласса точно находились именно там. Скромные, меньше, чем обычно предоставляли военачальникам уровня Ласса. До недавнего времени Шварцхельма возмущало такое неуважение к его старому наставнику. Теперь он проклинал сам факт, что Лассу вообще дали жилье в пределах этих высокочтимых стен.

Покинув двор, он быстро переместился туда, где кучно располагались квартиры, предоставляемые заслуженным офицерам в отставке. Большая часть их жила в уродливой постройке из грубого песчаника, которую сплошь покрывали полуразрушенные гаргульи и видавшие виды щиты с изображением имперского герба. Словно желая загородить нелепые украшения, по камню расползлись мощные побеги плюща и затянули все здание, кроме крутой черепичной крыши с железными желобами. Когда-то строение окружал красивый декоративный газон, но со временем имперская бюрократия захватила это пространство и со всех сторон прижала к дому три готических здания переписных мастерских и мрачный сводчатый архив.

Шварцхельм остановился и осмотрелся. Дежурную дворцовую стражу вооружали арбалетами, и без привычных доспехов он чувствовал себя неуютно. Ему грозит нешуточная опасность наткнуться на гвардейцев. Впервые в жизни приходилось полагаться на хитрость, а не на внешнюю храбрость.

Он слился со стеной мастерских. Дождевые капли падали с прохудившейся крыши ему за шиворот и брызгами летели на неровные каменные плиты под ногами. Впереди, ярдах в тридцати от него, не торопясь шли двое часовых, обходящих здание по периметру. Капюшоны, защищающие от дождя, они низко надвинули на лица и шагали в полном молчании. По их повадке Шварцхельм заключил, что это не лучшие воины императора. Они прошли дальше, в сторону крепостной стены. Шварцхельм дождался, когда их шаги стихнут, и только тогда двинулся дальше.

Крадучись он стал пересекать открытое пространство, задерживаясь в островках тени. Зигзагами перемещаясь от одного дверного проема к другому, добрался до крыльца первой парадной. Двойные дубовые двери были сжаты с двух сторон колоннами из грубого песчаника, увитыми плющом и увенчанными гербовыми щитами какого-то давно умершего военачальника.

Он оглянулся назад. Тихо. Вынул ключи из-за пояса и стал поочередно пробовать их в замке. Ни один не подходил. Удивляться нечему — для тысячи замков в разных частях дворца существовала тысяча ключей, и большая их часть ревностно охранялась владельцами. Шварцхельм убрал ключи. Что же, если есть где-то время и место для деликатных действий, то не здесь. Он отступил на шаг, собрался с силами и ударил в двери всем телом. Они прогнулись от мощного толчка, но устояли. Он ударил снова, в ночи раздался глухой деревянный треск. С третьей попытки створки подались, резко отскочили назад и разлетелись от удара о стену. Шварцхельм быстро проскользнул внутрь и утянул за собой остатки дверей.

Внутри царила тьма. Ночью здесь никого не было, как в большинстве строений на окраинах дворцового комплекса. Темный центральный коридор тянулся далеко вперед, по обе стороны на равном расстоянии друг от друга открывались дверные проемы. В два высоких окна в обоих концах прохода заглядывали звезды, но почти ничего не освещали. Шварцхельм полез в карман камзола и добыл кремень и светильник размером с кулак. Металлический каркас светильника вырезали в виде красивых завитков, а прозрачные окошки сделали из хрусталя — это подарок одного эльфийского князя в знак благодарности за участие в битве лет десять назад.

Шварцхельм зажег фитилек свечи и закрыл лампу. Мягкий свет заструился сквозь хрусталь, по коридору заплясали смутные тени. В дальнем конце коридора Шварцхельм разглядел лестницу, ведущую на верхний этаж.

Тихо и быстро он направился к ней, мягко шагая по истрепанному ковру, словно большой зверь. В тишине он миновал дверные проемы по сторонам, над каждым было написано имя чиновника, занимавшего комнату за дверью. «Юлий Румпельскагг, канцлер», «Ф. X. Хайльстафф, магистр», «Эгбертус Шуман, младший секретарь Пятого архива». Шварцхельм знал, что ему нужно и где это искать.

Чуть-чуть не доходя до лестницы, он увидел в свете лампы имя на табличке из старой потускневшей латуни: «Эринием Гохе-Хаттенберг, хранитель ключей». Шварцхельм знал, что чиновника с таким диковинным именем никогда не существовало, но комната при этом вовсю использовалась. Он всунул ключ от комнаты Ласса в замок и повернул его. Замок со щелчком открылся.

Внутри царили порядок и чистота. Лампа осветила спартанскую обстановку. По стенам тянулись стеллажи с книгами. Большая часть — трактаты по военному делу и боевой подготовке. Шварцхельм сомневался, что Ласс их читал; этот человек знал о войне все, что только можно, из собственного опыта.

В дальнем конце комнаты располагалось единственное окно с занавеской. Возле него устроился письменный стол — массивная старомодная конструкция с полированной столешницей и совершенно без ящиков. На нем почти ничего не оказалось, если не считать чернильницы, перочинного ножика, промокательной бумаги и корытца с песком. Несколько использованных перьев в корзине сбоку от кресла. Ни клочка пергамента, никаких бумаг, сложенных в пачки возле книжных стеллажей.

На мгновение возникли сомнения в правильности догадок. Возможно, Ласс осторожничал. Шварцхельм опустился на колени и полез под стол, ощупывая пальцами нижнюю поверхность столешницы. Продвинулся дальше в поисках тайной кнопки, открывающей секретное отделение. Он уже собирался убрать руку, как вдруг пальцы нащупали место, чуть-чуть отличающееся по текстуре. Он сильно надавил. Внутри стола глухо звякнуло, словно стали на место части металлического механизма.

Шварцхельм тяжело поднялся с колен. Правая тумба стола отворилась: приоткрылась узенькая дверка на почти невидимых петлях. Сделано было на славу. В закрытом состоянии никто не заметил бы стыка даже при ярком свете дня.

Шварцхельм посветил внутрь тумбы и пригляделся, нет ли там ловушки с отравленными иглами. Ничего такого не увидев, он осторожно засунул внутрь руку и вытащил свиток пергамента, плотно обмотанный кожаными ремешками. Даже не разворачивая его, он разглядел, что это письма, написанные шифром. Шварцхельм знал большую часть военных кодов, используемых в Империи, но этот оказался незнакомым и непонятным. Генерал сунул сверток за пазуху и снова закрыл дверцу тумбы. Ну вот, первая задача из его списка выполнена. Он вышел и запер за собой дверь. В коридоре по-прежнему стояла тишина. Шварцхельм посмотрел в окно в дальнем конце коридора. Облака раздвинулись, снова светила бледная луна. Это, пожалуй, усложняло задачу. Он знал, где хранился меч, и добыть его явно куда сложнее, чем воровать письма.

Погасив светильник, Шварцхельм направился назад к главному входу. Теперь его путь лежал в Часовню Павших в самом сердце старинного дворца.

Питер Ферштолен смотрел на ясный месяц, совершающий путь по небу над Аверхеймом. Против обыкновения, он сидел не у себя в комнате в башне Авербурга. Его недавняя гостья жила в паре кварталов от него и любезно предложила ему провести ночь в ее спальне. Конечно, за это удовольствие пришлось заплатить. Точнее, за удовольствие разделить ложе с хозяйкой.

Питер посещал куртизанок и не видел в этом ничего особенного. Разумеется, он внимательно заботился о том, чтобы заполучить к своим услугам жриц любви классом повыше. Содержание, назначенное ему Шварцхельмом, а также ряд предусмотрительных вложений сделали его достаточно состоятельным. Он предпочитал в этой жизни первоклассные вещи: вкусную еду, дорогие вина, утонченных женщин. Хоть это и банальность, но она остается истиной — ум в женщинах он ценил столь же высоко, как и менее возвышенные достоинства. Таких, как он, со временем одиночество начинает пугать все больше. Питер стремился заполнить пустоту, даже если для этого приходилось поддаваться таким соблазнам, о которых хорошо бы вовсе не знать.

Он лег повыше на подушки, чтобы лучше видеть из открытого окна залитые лунным светом крыши. Прильнувшая к его плечу Элизабет пошевелилась. Она приподняла голову, лицо заслонили огненно-рыжие кудри.

— Что такое? — пробормотала она, отбрасывая локоны.

Ферштолен рассеянно погладил ее по волосам. Изумительное у нее лицо. Кожа как слоновая кость, россыпь веснушек, темно-зеленые глаза.

— Ничего. Просто смотрю на луну.

Элизабет нахмурилась.

— Прямо как одержимый.

— Так и есть.

Вид на город его успокаивал. Несмотря на все трудности, он ощущал определенную гордость от того, что ему и Шварцхельму удалось сделать. На улицах царило спокойствие. Аверхейм преобразился по сравнению со средоточием лихорадочного бардака, которое предстало их взору по приезде, в начале лета. Все-таки странно, что от Шварцхельма нет известий. С тех пор как он уехал, из Альтдорфа не пришло ни весточки. Это на него не похоже. К удовлетворению от хорошо выполненной работы примешивалось беспокойство.

— Тебя что-то тревожит, любовь моя, — сказала Элизабет, демонстрируя интуицию, присущую ее профессии.

Ферштолен напрягся. Только об одном он всегда их просил: не говорить слова «любовь». В его судьбе оставалась только одна любовь, и это чистейшая, неприкосновенная часть его жизни. Питер про себя заметил: больше не надо иметь дела с этой женщиной. Вполне неплохо получилось с ней отвлечься от забот, но вообще ему нужны компаньонки, которые умеют быть внимательными к просьбам.

— Просто жду письма, — ответил он. — Ничего существенного.

— Может быть, я могу помочь? Я знаю многих влиятельных людей в этом городе.

— Не сомневаюсь. Ты помогаешь всем своим клиентам?

— Только тем, кто мне по-настоящему понравился.

— Я польщен, — солгал Ферштолен. Когда он им нравился, это только все усложняло.

— Я серьезно! Ты умеешь обращаться с дамами, — сказала Элизабет, кажется, не заметив иронии. — Иногда встречаются такие свиньи, поверь мне.

— Охотно верю.

— Вот на прошлой неделе был один. Весь провонял дурман-корнем. Чуть не выгнала его.

— Корнем счастья? — навострил уши Ферштолен.

Элизабет улыбнулась.

— Ты как будто удивлен. А я-то принимала тебя за человека широких взглядов.

Питер не стал улыбаться в ответ.

— Я думал, Гросслих объявил это вне закона.

— Он только сказал, что объявит. Его предшественник тоже говорил. Но достать можно по-прежнему. Даже я могу найти, если хочешь.

— Нет, — сказал Ферштолен. — Не хочу.

Элизабет засмеялась девчоночьим журчащим смехом.

— Какой ты серьезный! Это ведь совсем не вредно.

Питер молчал. В голову лезли мрачные мысли. Торговлю контролировали Лейтдорфы. Раз эту штуку продолжают привозить, это означает одно из двух: либо они все еще имеют влияние в Аверхейме, либо за дело взялся кто-то другой. Ни одно из этих предположений не радовало.

— Послушай, любимый! — продолжала Элизабет, и в глазах ее заплясали озорные искорки. — Раз уж я проснулась, чем бы нам таким заняться?

Ферштолен не ответил. В голове крутилось совсем другое. Ему нужно с кем-то посоветоваться. Шварцхельма нет в городе, Блох занят в восточных землях. Как не хватает союзников! Что же, надо поговорить с Тохфелем. Наверняка он знает, что делать.

Шварцхельм пригнулся, убедился, что плащ укрывает его надежно. Двинулся к центру дворцового комплекса. Неказистые здания сменились грандиозными постройками, отделанными мрамором и позолотой, а патрулировали тут на порядок чаще. Полузабытые кельи каких-то там грамотеев в почти заброшенном южном крыле никого особенно не заботили; зато в центре дворцового комплекса сокровищ хранилось больше, чем могло присниться самому Ранальду, так что охраняли его как следует.

Очень кстати оказалось, что Шварцхельм знал во дворце все ходы и выходы. Это давало ему возможность пробираться такими путями, о которых мало кто догадывался, обходить стороной места, где, как он знал, стражи скапливаются в больших количествах, открывать потайные двери и проскальзывать мимо ловушек, в которые обязательно попался бы кто-нибудь менее осмотрительный. На многих воротах красовались выгравированные охранные символы против сил Хаоса, но он-то знал, что они собой представляют и зачем они. Шварцхельм затаив дыхание проходил под ними и словно ощущал, как заговоренные волшебные знаки пялятся в его спину пустыми глазницами. Казалось, что эти таинственные чары реагируют на пылающее в его душе чувство вины, и он старался лишний раз не задерживаться поблизости.

Опыт и хитрость помогли преодолеть отнюдь не все уровни бдительности стражи. Трижды на пути от бывшего жилища Ласса приходилось покидать спасительную тень, чтобы нейтрализовать зазевавшихся патрульных. Шварцхельм сдерживался и не убивал, хотя и существовал риск, что кто-нибудь из потерпевших очнется, и это делало его положение еще более опасным. Верные власти войска и так понесли большие потери, и он решил не вынимать Рехтшталь из ножен без крайней необходимости. Однако приемы боя исподтишка представлялись ему низкими и бесчестными, заставляя стыдиться каждого удара могучего кулака.

Где-то жутковато орали непонятные существа; замогильный рев прокатывался по безлюдным дворам дворцового комплекса. Это волновались потревоженные обитатели имперского зверинца, расположенного неподалеку.

С места, где он теперь стоял, открывалась затмевающая ночное небо рукотворная громадина Хофбурга Гольсвиг-Шлиштейнов, напоминающая торт, украшенный витыми колоннами и гравированными картинами. По левую руку один над другим располагались одиннадцать громадных банкетных залов, и каждый стремился перещеголять другие по части великолепия и безвкусицы. Когда здесь проходил какой-нибудь из многочисленных имперских приемов, залы наполнялись светом и смехом, искорками от драгоценных люстр и сверкающих ожерелий придворных дам. Теперь, пустые и мрачные, они печально застыли в темноте, словно покинутые возлюбленные.

Прямо впереди виднелась необъятная махина имперской часовни, в изобилии декорированная толстым слоем штукатурки и ощетинившаяся гаргульями. Именно здесь оканчивалось ежедневное шествие воинов-священников, и на пути к высокому алтарю все они возносили молитву Зигмару, размахивая умащенными благовониями боевыми молотами. Под этими мощными сводами давали благословения и произносили покаянные молитвы о гражданах Империи, сбившихся с пути истинного. Во внутреннем святилище перед неугасимым пламенем приносили в жертву животных, и кровь их стекала по железным канавкам, вделанным в мраморный пол. На цепях, тянущихся с высокого потолка, свисали и все время вращались тяжелые медные кадила; их приводили в движение особые устройства, доставленные из Нульна и даже Тилии. Позолоченные херувимы непрерывно изливали из бронзовых кубков потоки ароматных курений, дым заволакивал гробницы великих людей и придавал надгробьям угольно-черный оттенок.

Между тем священные своды храма культа Зигмара мало интересовали Шварцхельма. На южной стороне устремленной к небу часовни располагалось здание поменьше. Здесь не нашлось ни позолоты, ни хитрых вращательных устройств. Простой камень без всяких прикрас, да с водостока таращились два унылых железных орла. Даже днем здесь оставалось тихо и темно. Во мраке замерли на страже обсидиановые колонны, охраняя покой могил, рядами расположившихся под их сенью.

Это была Часовня Павших, место последнего упокоения прославленных защитников Империи. Стражей сюда набирали из числа служителей Морра, как и тех, кто присматривал за захоронениями. В этом месте никогда не пели хвалебных гимнов, только служили скромные панихиды. Мало кто навещал могилы, еще меньше людей задерживались здесь для молитвы. Словно тяжкая завеса смерти висела над этим местом.

Шварцхельм подошел совсем близко и мог разглядеть железных орлов, таращащих пустые глазницы на путаницу площадей и дворов. Прямо напротив виднелся дверной проем, загороженный металлической решеткой и увенчанный черепом; до него оставалось не больше тридцати ярдов мощенного булыжником двора, который, как назло, просматривался со всех сторон. Низкое жужжание вертящихся кадил в большой часовне маскировало шаги, и получалось прятаться в многочисленных пятнах тени. Шварцхельм ждал, проверяя, не появится ли патруль. Пальцы сами тянулись к эфесу меча. На площади не было ни души. Рассветет только через несколько часов, и еще какое-то время ни один священник не покинет кельи.

Двигаясь мягче, чем предполагало его телосложение, Шварцхельм подкрался с подветренной стороны ближайшей стены и приблизился к двери.

Почувствовав, как дыхание учащается, он отдышался. Череп скалился на него из темноты пустыми, словно чернильницы, глазами. Как и все двери во дворце, эта тоже запиралась на ночь. Шварцхельм снял с пояса связку ключей и стал пробовать их по очереди. Наконец один из ключей подошел, замок со скрежетом отворился, и дверь начала открываться внутрь.

— Что это ты здесь делаешь?

У Шварцхельма замерло сердце. Голос раздавался сзади, из-за правого плеча, и звучал развязно. Сквозь ткань плаща Шварцхельм отчетливо почувствовал, как конец меча упирается в его спину. Очень медленно он поднял руки, показывая, что не держит оружие на изготовку. Следовало подгадать момент.

— Я мог бы спросить тебя о том же, солдат, — сказал он, и голос принял привычный командный тон.

Он повернулся возможно более непринужденно, не пытаясь уклониться от меча и не приближаясь к его обладателю. Быстрота понадобится, когда придет время нападать.

Перед ним стояли двое в красно-белой форме Рейксгвардии. Оба обнажили клинки, тускло блестящие в неверном свете луны. Тот, что поближе, с проседью, смахивал на сержанта. Поодаль стоял его совсем молодой товарищ.

Вот когда боевая слава оказалась лишней. Сержант узнал Шварцхельма в лицо, и острие его меча дрогнуло.

— Мой госпо... — начал он.

Но так и не закончил. Шварцхельм ударил сержанта кулаком в висок, и тот рухнул на землю. Юноша бросился в атаку, целя мечом в живот Шварцхельма. Тот легко уклонился, на шаг отступил из-под удара и вытащил оружие. Меч Правосудия, выпущенный из ножен, сверкнул ледяным огнем. Младший гвардеец снова взмахнул клинком, на этот раз по режущей дуге. Шварцхельм парировал, и металл налетел на металл с гулким лязгом.

Тем временем сержант вскочил на ноги. Шварцхельм орудовал мечом быстро и осторожно, учитывая умения своих врагов. Они ловко отражали атаку, в лад работая мечами, с легкостью делая выпады и отскакивая. Под их натиском Шварцхельм пятился до двери. Поборов приступ страха, он осознал, что придется убить их. Если кто-то из них или оба уйдут живыми и поднимут тревогу, то ему ни за что не выбраться из дворца. Ничего не поделаешь, прольется кровь, и еще два хороших человека умрут.

Шварцхельм описал мечом сокрушительную параболу. Младший гвардеец парировал, но удар Рехтшталя оказался слишком мощным. Он смел его защиту, и тот растянулся на земле. Сержант снова перешел в атаку, подняв клинок необычным образом. Шварцхельм отлично знал этот прием — свой почетный караул он обучал той же технике. Рехтшталь сверкнул в резком ответном ударе, отбив выпад сержанта вверх. Шварцхельм выбросил вперед левую руку и нанес удар в туловище противника, а затем отвел клинок назад.

Лезвия ударились друг о друга раз, другой, третий. Сержант оказался молодцом — более проворным, чем представлялось сначала, и сильным, как ломовая лошадь, но длительную атаку Шварцхельма выдержать могли немногие.

Когда соперник уже с трудом стоял на ногах, Шварцхельм увидел уязвимое место, и Меч Правосудия попал в цель. Лезвие вонзилось между пластинами доспеха глубоко в подмышку. Хлынула кровь, и мужчина тяжело рухнул.

Шварцхельм вытащил меч и изготовился биться со вторым соперником, но не успел. С воплем ярости и пылающими ненавистью глазами молодой гвардеец бросился на него, дико размахивая оружием.

Шварцхельм вовремя выставил клинок, но сила удара заставила его пошатнуться. Он сильно стукнулся о незапертую дверь. Она раскрылась, и Шварцхельм влетел внутрь часовни. Гвардеец бросился следом, взмахивая мечом и нанося яростные удары куда попало, не целясь. Мальчишка явно пришел в неистовство от того, что его командир повержен, и в ярости даже стал опасен.

Шварцхельм парировал удары и наносил контрудары, встречая свирепость противника лицом к лицу и рассчитывая, что она сейчас иссякнет. Он отступал шаг за шагом, сдерживая грозного юного гвардейца и уводя его дальше и дальше внутрь часовни.

Внутри было тихо, холодно и мрачно. Звуки тяжелых ударов мечей заметались в боковых нефах, эхом отразились от каменных стен, словно дразнясь. Шварцхельм чувствовал резкий аромат смирны и слышал звон подбитых металлом каблуков о полированный мраморный пол.

Барельефы героев прошлого строго взирали с темных надгробий, как они машут и колют клинками. Однако долго длиться это не могло. Гвардейца переполнял боевой пыл, но силы его были не бесконечны. Он так старался довести дело до конца, что совершил слишком далекий выпад. Шварцхельм мощно замахнулся поперек движущегося клинка и выбил его из рук противника; меч покатился по полу. Прежде чем юнец успел что-нибудь сообразить, генерал отвел Рехтшталь назад, металлический наплечник прогнулся под ударом и раздробил лопатку соперника. Гвардеец рухнул на колени, крик боли разнесся под сводами часовни. Шварцхельм вонзил лезвие в третий раз, четко завершая дело. Безжизненное тело латника тяжело рухнуло на мраморный пол. Почти сразу же по незапятнанной поверхности стала растекаться лужа крови.

Шварцхельм бесстрастно взирал на тело и ждал, когда сердце вернется к нормальному ритму. Он не чувствовал в душе ничего, кроме досады. Он почти не сомневался, что шум привлечет сюда толпу служителей Морра и они сбегутся посмотреть, что это здесь творится. В глубине души он даже надеялся, что они придут — это, по крайней мере, придало бы смысл действиям гвардейцев.

Но ничего не случилось: ни единого звука, никакого отклика. Часовня, свет в которую проникал только через узкие, с тяжелыми решетками окна, оставалась холодной и неподвижной. Последнее эхо стихло.

Шварцхельм шевельнулся. Нужно хотя бы спрятать тела.

Он поднял взгляд. Прямо перед ним — случайность или каприз судьбы — как раз и находился объект его поисков. Почти до самого сводчатого потолка высился гигантский, черный как ночь монумент Магнуса Праведного, самого выдающегося императора после Зигмара. На суровом лице статуи застыло мрачное набожное выражение — по воспоминаниям современников, такое же воин-святоша имел и при жизни. У исполинских латных сапог находился Алтарь Памяти, вырезанный из камня, взятого из Прааги после великой осады и освященного сотней Аметистовых магов еще на заре существования их ордена.

На вершине алтаря на покрывале черного шелка возлежал меч. Лишенный ножен, он имел зазубрину на лезвии ровно посередине. По велению Карла-Франца ему предстояло оставаться здесь, когда Хельборг вернется и предъявит на него права, или когда маршал погибнет, или же когда вердикт самого Верховного теогониста окончательно заклеймит его предателем.

Шварцхельм взял меч в левую руку. Мгновение он держал оба клинка — Меч Правосудия и Меч Возмездия, как тогда, на Формейстерплац в Аверхейме, когда в воздухе витало безумие и ярость сковывала разум и отключала волю. На тусклом металле Клингераха руны едва виднелись в полутьме. От него веяло предательством, гневом, смертью.

Шварцхельм вложил в ножны свой Рехтшталь и взял крепче оружие Хельборга. Вынул из-за пазухи письмо, которое так усердно сочинял весь вечер, и положил на алтарь, откуда взял меч.

— Ну, вот и все, — выдохнул он.

Он повернулся к двери, не в силах снова взглянуть в суровое лицо Магнуса, не желая оглядываться на тела убитых им людей, которые он успел затащить подальше в полумрак часовни и убрать следы короткой неприятной схватки.

Он вышел вон тихо и быстро. Он сделал то, за чем пришел. Дела во дворце закончены. Его ждал Аверхейм.

Ночью воздух в Краесветных горах стал еще более студеным. Хотя холод и не пробирал до костей, как зимой, но в конце лета на перевалах все равно погода неприветливая, и каменистые тропинки прихватывало льдом.

Блох, Краус, Драсслер и старшие командиры сидели за грубо сколоченным дубовым столом в башне последнего путевого форта перед Крепостью Черного Огня. Большая часть армии спала внизу — одни вповалку на твердом каменном полу залов форта, другие, дрожа от холода, в палатках, теснящихся у ворот. Огромные костры, которые разложили для спасения от стужи, горели всю ночь и хотя бы немного согревали. Блох приказал поддерживать пламя, хотя это выдавало с головой и делало их присутствие в горах заметным на много миль. Они не станут красться незаметно, как воры.

На рассвете они снова пойдут маршем. Где враг — известно, и благодаря разведчикам Драсслера примерно понятно, сколько у него осталось живой силы. Шварцхельм на равнинах Аверланда хорошенько потрепал арьергард армии орков, но осталось еще много боеспособных зеленокожих, так что крепость не станет легкой добычей. Блох имел в подчинении две тысячи человек, включая остатки горной стражи, уцелевшие в первые дни вторжения. Драсслер подсчитал, что в крепость вернулись примерно столько же орков, но их преимущество составляла защита каменных стен.

— Нам нужно выманить их на открытое пространство, — сказал Блох, скользя взглядом по планам атак, которые его люди только что обсуждали. — Если они станут сидеть сиднем внутри, нам их не одолеть.

— С чего им выходить? — спросил Драсслер. — У них полно припасов, стены их надежно защищают.

Краус усмехнулся.

— Выйдут как миленькие, — сказал он. — Если наклевывается драка, то орки всегда тут как тут.

Драсслер покачал головой.

— Не в этом случае. Здесь они не сами по себе, а явно придерживаются какого-то плана.

— Как тогда, на равнинах, — пробормотал Блох под нос, вспоминая, как хитроумно заманивали враги все дальше на восток Грюнвальда.

— Вот я и говорю, — упрямо продолжал Драсслер. — Их вооружили люди, и приказы им отдают тоже люди.

Блох слышал эти речи сто раз с тех пор, как покинул Гренцштадт. Не хотелось верить, но от фактов не отмахнешься. Орки имели хорошо подогнанные доспехи и прямые мечи. Вместо того чтобы бесчинствовать на востоке провинции, они действовали так, словно имели четкий приказ выманить Шварцхельма из города. А еще монеты. Вообще зеленокожие не очень-то интересуются золотом, но на мертвых телах находили много монет. Они делали из шиллингов серьги и подвески или для потехи засовывали их в горло жертвам. Вот и выходит, что все это спланировали в Империи.

— Расскажите мне еще раз, — попросил он Драсслера, упирая подбородок в скрещенные пальцы, — как вы позволили им добраться до вас.

Вид Драсслер имел сердитый. Кому понравится снова рассказывать, как дал маху.

— Чего еще вам нужно? — спросил он. — Нам приказали, как и всегда. Капитан Нойманн сделал все как сказали. А сказали, что через перевалы идут четыре банды зеленокожих, каждая не более сотни голов. Приказ из Авербурга гласил: уничтожить их прежде, чем они осквернят памятные места.

Все это Блох уже знал. Потом оказалось, что бродячие банды орков насчитывали тысячи голов, что они действовали слаженно, что, как только защитники покинули форты, их зверски убили. Места, где их уничтожали, все еще стояли перед глазами.

— Кто отдал вам этот приказ? — спросил он, вновь пытаясь разгадать загадку. Шварцхельм сказал, что один из претендентов на место курфюрста, Руфус Лейтдорф, оказался предателем. Если это он организовал весь этот ужас, значит, он заслужил то, что, несомненно, подстроил для него в Аверхейме Защитник императора.

— Приказ поступил как обычно. Пергаменты в запертой шкатулке привез курьер из Аверхейма, одетый в униформу цитадели. С ним прибыла охрана, десятка два воинов, одетых в цвета гарнизона Авербурга. Зашифровано обычным шифром, подписано штатгальтером. Я своими глазами видел. Ничего особенного.

— Вам ничего не показалось странным? — спросил Блох, стараясь, чтобы в голосе не звучало недоверия. — Четыре вторжения, одновременно, но в разных направлениях? А как же защита крепости?

Драсслер напрягся.

— Сражения здесь — это образ жизни, командир. У нас не так, как у остальных коллег. Когда поступает приказ, мы исполняем его.

Краус покачал головой.

— Вас обдурили, — буркнул он.

Драсслер стукнул кулаком по столу.

— Да как вы смеете? — прошипел он. Казалось, его терпение подходило к концу. Все они балансировали на пределе. — Мы исполняли свой долг.

— Ваш долг — защищать крепость, — сказал Краус, и на лице его проступило презрительное выражение.

— Довольно, — сказал Блох, не желая, чтобы напряженный разговор перешел в бессмысленные препирательства. Сам он разделял точку зрения Крауса, но понимал, что копанием в прошлых неудачах горю не поможешь. — Так мы ничего не решим.

Он обхватил голову руками, попытался думать. Оказывается, он многого не знал. Противно думать, что аверландцы специально саботировали собственную оборону, но нельзя исключать, что все именно настолько прогнило. Ведь деньги поступили из Альтдорфа. Может, их и сейчас дурачат. Вероятно, стоило догадаться, в чем дело.

Тем не менее есть голые факты. У него приказ — отбить крепость. Его пестрая армия из аверландцев и рейкландцев, большая часть которых почти непрерывно воевала в течение многих недель, вымотана, у него нет осадных устройств и очень мало артиллерии. С тех пор как Шварцхельм отбыл в Аверхейм, из города не поступало вестей. Каналы снабжения слишком протяженные и ненадежные. Разумный командир отступил бы, отвел силы к Гренцштадту и подождал, пока ситуация в провинции прояснится и подойдут подкрепления. Поражение Грюнвальда лежало камнем на сердце Блоха. Нет смысла вступать в бой, если нет шансов его выиграть.

— До рассвета еще несколько часов, — сказал он, глядя на офицеров по очереди, пытаясь по их реакции оценить, насколько они готовы к драке. Ни один не отвел взгляд. — Никто не ляжет спать, пока мы не выработаем план, как отбить крепость и обезопасить перевал.

Он задержал взгляд на Драсслере, который посмотрел в ответ с вызовом. Несмотря ни на что, горная стража хотела отомстить за свое поражение.

— Нужны идеи, — проворчал Блох. Ему не терпелось действовать. — Надо выманить их из крепости. Так или иначе, но к завтрашнему вечеру мы отплатим зеленокожим ублюдкам вдвое против того, что они нам устроили. Неважно, как мы это сделаем, но перевалы должны стать снова нашими, и последний из этих выродков пусть подавится предательским золотом.

Фолькмар Мрачный, Верховный теогонист, выглядел внушительно даже без массивных боевых доспехов. Огромную часть жизни он провел на поле боя, отчего кожа огрубела, обветрилась и покрылась не сходящим загаром. Темные глаза пристально смотрели из-под кустистых бровей. Он, как и Шварцхельм, шутить не любил — улыбка редко шевелила вислые кислевитские усы. Мощные руки он обычно держал скрещенными на груди — если только не брал в них боевой молот. Бритая голова и татуировки до самых локтей довершали портрет угрюмого вояки. Чувствовалось в нем нечто устрашающее, словно он постоянно боролся с бушующей внутри стихийной мощью. Даже в мирном настроении он внушал трепет. Когда же давал себе волю на поле битвы, очевидцы ощущали уже не трепет, а панический страх.

Еще больше боялись те, кто хорошо знал этого человека и его историю. Фолькмар перешагнул грань между этим бренным миром и миром Хаоса и вернулся с того света. Муки, через которые он при этом прошел, оставили след в каждом его слове и движении. Никому никогда не выпадало таких ужасных испытаний при встрече с великим врагом, и этот опыт сделал Фолькмара еще более непохожим на других, чем раньше. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом взгляде. Под покровом строгого благочестия непрерывно тлел неистовый огонь, и ему еще придет время вспыхнуть. Когда-то Фолькмар Мрачный был воином. Теперь он стал оружием.

Глава культа Зигмара мало кому в этой жизни кланялся, но тому, кто сейчас предстал перед ним, поклонился низко. Согнулся так, что охряного цвета мантия укрыла плечи, а рука почти коснулась пола.

— Да ладно тебе, — прозвучал знакомый голос. — Сядь. Нам надо поговорить.

Император Карл-Франц сидел в том же самом кресле, в котором он принимал Шварцхельма и наделял его полномочиями для исполнения миссии в Аверланде. Тогда он производил впечатление человека, контролирующего этот мир, уверенного в нем и в себе. Теперь он имел бледный вид, под глазами залегли серые тени, потускнели знаменитые роскошные волосы. Самого могущественного из смертных в Старом Свете что-то очень заботило, и он не считал нужным скрывать этот факт.

Фолькмар разогнулся, кряхтя. Раны, покрывавшие его тело, когда он вырвался из лап демона Бе’лакора, заживали медленно.

Теогонист молча сел сбоку от императора. Их осталось только двое в комнате, уставленной роскошной, массивной и безвкусной мебелью. В оконные стекла плевался мелкими каплями дождь, занимался серый и тусклый рассвет. В углу методично тикали часы инженерной работы.

Карл-Франц разглядывал листки пергамента у себя на коленях. Судя по их виду, он просматривал их отнюдь не в первый раз.

— Почему он сам не приехал? — задумчиво спросил император.

— Простите, мой государь? — спросил Фолькмар.

— Шварцхельм. Он мог бы поговорить со мной. Да, я сердился, но ведь не без причин. Теперь я их обоих потерял.

Хельборг. Если бы рейксмаршал нашелся, то единственным священником, имеющим право допрашивать его, был бы Фолькмар. Но, хотя его и закалили огонь войны и яд Хаоса, эта задача вряд пришлась бы ему по душе.

— Может, он и пытался.

— Что ты имеешь в виду?

— Что у вас мало столь преданных слуг, как он.

Карл-Франц нахмурился — намек ему не понравился. Он снова посмотрел в пергаменты.

— Что ты об этом знаешь?

— Мало. Сейчас Аверландом управляет Хайнц-Марк Гросслих. Младший Лейтдорф — предатель, и Хельборг с ним заодно.

— И ты в это веришь? В то, что говорят о Хельборге?

Фолькмар презрительно фыркнул, показывая, что тут и говорить-то не о чем.

— Шварцхельм совершил ошибку, — уверенно сказал император. — И он это знает. Какие бы силы ни играли против него, они достигли своих целей.

Он поднял взгляд, и в глазах блеснула знакомая решимость.

— Судьба дает нам еще шанс, — сказал он. — Они допустили только один промах. Знаешь Генриха Ласса? Он выступал с ними заодно. Но он себя выдал. Шварцхельм убил его, забрал меч Хельборга и теперь, без сомнения, ищет возможность вернуть его владельцу. Вероятно, он уже в пути.

— А что творится в Аверланде?

— Мы не знаем. Полный туман. Единственное, в чем можно не сомневаться, — что великий враг действует. Они использовали преимущество, чтобы упрочить свое положение. Никакого очищения там не происходит. Скверна осталась на месте, и она расползается.

Фолькмар подождал, пока смысл сказанного уляжется в голове. Аверланд всегда оставался самой спокойной провинцией, совершенно далекой от распрей, терзающих остальную Империю. Ему следовало это предвидеть. Только война несет очищение, а в тихом омуте, как известно, черти водятся.

— Под силу ли Гросслиху справиться с этим?

Император пожал плечами.

— Кто его знает? На мои призывы прибыть сюда он не откликается. Может, он просто заносчив, а может, и что похуже. Как бы дело ни обернулось, реагировать надо в любом случае.

Ну наконец-то. Император приказывает. И без знания тонкостей искусства государственного управления Фолькмар догадался, что он прикажет.

— Я пытался поправить дела в Аверланде дипломатическими методами. И потерпел неудачу. Замешан Гросслих в этом или нет, ему нельзя позволить встать во главе своры предателей. Измену должно вырвать с корнем и уничтожить.

Император смял пергамент в кулаке, костяшки пальцев побелели.

— Ты возьмешь мои армии, Фолькмар. Вымети весь Рейкланд под метелку, если нужно. Золотой запас в твоем распоряжении. Возьми воинов-священников и самых преданных приверженцев Зигмара. Завербуй магистров из Колледжей Магии, возьми боевые машины и артиллерию. Возьми ветеранские полки и цвет рыцарства. Это не рутинное подавление небольшого восстания. Это новая война, и ей нужна своя армия.

Император посмотрел на Фолькмара как на последнюю надежду.

— Разберись, что там происходит, — припечатал он, еще сильнее сжимая кулаки. — Никакой пощады предателям. Сокруши их, выжги огнем и закопай в землю. Пусть лучше Аверланд провалится в преисподнюю, чем ударит в спину в случае опасности. Ты знаешь, что делать. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. Я могу довериться тебе, Фолькмар? Получится ли у тебя то, что не получилось у обоих моих генералов?

Фолькмар почувствовал душевный подъем, но тут же накатил страх, никогда его не покидавший. Он не водил армии в бой против врага со времен ужасного сражения под Мидденхеймом. И вот его просят снова сесть на коня, взять в руки оружие и показать преданность Зигмару именно так, как воин-бог всегда подразумевал. Он потерпел поражение от Архаона. Полное поражение. И теперь его запросто смогут разгромить, как любого обыкновенного военачальника.

— Да, мой государь, — ответил он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Доверьтесь мне.

В элитном ювелирном квартале Аверхейма запасы в кладовых торговцев не переводились. В провинции Аверланд приграничные области изобиловали шахтами, а Аверхейм стоял на перекрестье торговых путей между Карак-Ангажаром и сердцем Империи. И денежки тут водились; ведь у всякого жирного торговца, сколотившего состояние на перегоне скота с пастбищ на бойни, обычно есть жена или дочь, а им всегда хочется украсить себя нитками жемчуга и серебряным кружевом, так что ювелирное дело процветало.

Многие ремесленники были здешними уроженцами, которых вытащили из сельской глубинки и усадили за работу у кузнечных горнов или наковален. На протяжении веков слава ювелирного квартала росла, здесь селились мастеровые и выходцы из дальних земель. Большей частью они перебирались из Нульна и приносили с собой новые инструменты и общий вкус к техническим усовершенствованиям. Но некоторых гномов привлекала перспектива зашибить монету привычным и любимым способом: обработкой стали, железа, золота и громрила. Низкорослый народец держался особняком и избегал общества коллег-людей, если только не приходилось заключать сделку или пополнять запасы камней. Таким образом, они образовали в Аверхейме сообщество внутри сообщества, свой замкнутый мир, со своими договорами и обидами; местные терпели их, но общих дел с ними почти не вели. Такая изоляция приносила определенные преимущества.

Гномы не вмешивались в дела людей и соглашались работать при власти хоть Лейтдорфа, хоть Альптраума, хоть фон Раукова или Тодбрингера. Конечно — ведь их не облагали чрезмерными налогами и давали полную свободу в продвижении на рынок своих изделий.

Это сделало аверландских гномов-кузнецов полезными для людей определенной профессии. Если золотишко текло, они умели молчать как рыбы. Конечно, сложно убедить их довериться кому-либо, кроме представителей своего клана. Требовались настойчивость, терпение, владение хазалидом хотя бы на самом простом уровне, много денег и искусное умение убеждать. Мало кто мог похвастаться всем этим сразу. Но Питер Ферштолен мог.

И вот шпион сидел, задрав коленки почти до уровня груди, на низком трехногом табурете в кузнице мастера-ювелира Россика Валгринда. Перед ним жарко пылал отбрасывающий красные отсветы в темные углы очаг. Вокруг висели разные металлические предметы. Некоторые — понятного назначения: щипцы, зажимы, кузнечные мехи, молотки с миниатюрными головками. Другие Ферштолен определенно раньше никогда не видел и об их предназначении мог только догадываться.

Сам хозяин кузницы на гостя внимания не обращал, его поглотила работа в глубине комнаты: он делал нарезку по кольцу из громрила. Его узловатые пальцы работали с поразительной скоростью и точностью, они ласково плели узор из металла, словно из мягких детских волос. Голые руки гнома напоминали старую рубчатую кожу, перехваченную латунной проволокой и испещренную татуировками. От него пахло обожженной плотью, раскаленным металлом и перегорелым маслом, а жесткую и короткую бороду явно тысячу раз подпаливал огонь.

Он хранил молчание; из гущи бороды доносилось лишь удовлетворенное хмыканье, подтверждавшее, что украшение в его руках постепенно обретает желаемую форму. Он договорился с Ферштоленом только о месте встречи. За то, чтобы развлекать кого-то разговорами, ему не заплатили — он и не развлекал.

Раздался стук в дверь, ведущую из кузницы на улицу. Валгринд не обратил на это внимания и не оторвался от своего занятия. Ферштолен с усилием поднялся с низкого сиденья и открыл засов. Снаружи стоял закутанный в длинный плащ Тохфель. Питер жестом пригласил его внутрь и закрыл за ним дверь. Яркий дневной свет на мгновение ослепил шпиона, уже привыкшего к полутьме кузницы.

— Рад, что вы смогли прийти, штатгальтер, — сказал Ферштолен, пододвигая вошедшему табурет. Они вдвоем сели перед очагом. Позади них Валгринд даже головы не поднял, словно ничего не происходило.

— Здесь безопасно? Мы можем разговаривать? — шепотом спросил Тохфель, тревожно поглядывая в сторону гнома.

— Конечно, — обычным голосом отвечал Питер. — Это, я полагаю, самое безопасное для разговора место в городе.

Тохфель кивнул.

— Хорошо. Итак, я рад, что вы получили мое послание.

— Наши интересы, вполне возможно, совпадают.

— Вполне возможно. Что там курфюрст?

Ферштолен пожал плечами.

— С каждым днем я вижу его все реже. Подозреваю, что от моих усилий больше нет толку.

— Но что вы сами о нем думаете?

— У него меняется настроение. Иногда видны достоинства, которыми он обладал, когда мы со Шварцхельмом только прибыли сюда. А иногда все... менее очевидно.

Тохфель кивнул.

— Да, это так. Это все говорят. К нему все труднее пробиться. Я сам уже много дней с ним не разговаривал. У него словно ум за разум заходит.

Ферштолен почувствовал что-то знакомое! То же самое говорили про Шварцхельма. Может, какая-то скверна укоренилась в самом городе? Он тотчас подумал о Натасье. Ведьму ведь так и не нашли.

— Так что вы мне хотите сказать, штатгальтер? — спросил Ферштолен. — Ни за что не поверю, что вы пришли сюда, чтобы пожаловаться на настроения патрона.

Руки Тохфеля, лежащие на коленях, начали беспокойно елозить. Лицо словно перекосилось в неверном свете очага.

— Что-то здесь не так, герр Ферштолен. — Его голос заметно дрожал. — Я пытался предупредить вас еще перед коронацией Гросслиха. После взятия города никто не видел Ференца Альптраума. Никто не видел Ахендорфера. Еще многие исчезли.

— Так бывает, когда власть меняется, — сказал Ферштолен, внимательно вглядываясь в лицо Тохфеля — не лжет ли. Штатгальтер не главный игрок в этой игре, но и его положение оставалось шатким. Тохфель взглянул с обидой.

— Возможно, мне далеко до вашей искушенности в подобных вопросах, — сказал он, — но и я не такой уж наивный. Знаете, сколько за это время народу сожгли заживо? Две сотни человек. И вовсе не всех — публично. Я видел списки своими глазами. Это за гранью разумного.

— А проводили судебные разбирательства?

— Если это можно так назвать, — скривился Тохфель. — Этот Хайдеггер, охотник на ведьм, всюду запустил свои щупальца. Он собирается даже моих помощников затащить на костер. Никто из нас не в безопасности.

При упоминании охотников на ведьм Ферштолену пришлось сделать усилие, чтобы не фыркнуть презрительно. Приспешники культа, похитившие Леонору, служили Храму Зигмара. Он считал, что даже те из них, кто не попал под власть Хаоса, мало чем отличаются от отморозков и садистов; и его раздражало, что его часто с ними путали.

Тохфель подался вперед, его руки дрожали от волнения.

— Неужели вы не видите? — воззвал он отчаянно. — Мы привели к власти не того человека.

Ферштолен покачал головой.

— Да ну что вы! Я своими глазами видел, что Лейтдорф предался скверне Хаоса.

— Ну и кто теперь наивен, советник? Так много всего открылось, и вы же сами всегда говорили, что великий враг еще коварнее, чем кажется. Может, вам позволили увидеть то, что вы видели?

Ферштолен замер.

— Натасью так и не нашли, — сказал он. — Она может быть в городе. Ее силы огромны, и, пока она жива, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности.

Тохфель горько рассмеялся.

— Вы прямо помешаны на этой Натасье. Разве не понятно, что Гросслих — враг? Он нас всех надул. Видели жуть, которую он строит на месте бедняцкого квартала? Кто в здравом уме станет строить башню из чистого железа?

Ферштолен не ответил. Чем больше Тохфель говорил, тем сильнее поднималось беспокойство в его душе. Он был так уверен, что прав. Он всех убедил в вине Лейтдорфа. Даже Шварцхельма.

Кстати, где этот Шварцхельм? Почему нет ни весточки из Альтдорфа? Почему вообще не поступают вести из-за границ провинции?

— Не стану отрицать, что есть о чем беспокоиться, — сказал он. — Тем не менее Натасья — ведьма и к тому же женщина Лейтдорфа. Нужно найти ее и этого недоноска, ее мужа.

— Что мне сделать, чтобы доказать свою правоту? — жалобно спросил Тохфель. — Вы собственным глазам не хотите верить. И никто не хочет. У меня такое чувство, что я единственный, кто видит все это.

— Я поговорю с Гросслихом, — сказал Ферштолен, успокаивающим жестом водружая руку на плечо штатгальтера. — Есть вещи, которые я хотел бы прояснить сам. Поверьте — если на этого человека что-то здесь скверно действует, я смогу это разглядеть. Я не хвастаюсь, герр Тохфель. Если я ошибаюсь, я первым предстану перед вами и признаю это. И тогда мы решим, что делать дальше.

Тохфеля это явно не обнадежило.

— Чем дольше мы рассусоливаем, тем сильнее он становится.

— Даже если вы правы, что мы можем сделать? — спросил Ферштолен. — Можем мы вдвоем пойти и свергнуть курфюрста? Нам нужна информация. Империя не оставит Аверхейм в покое надолго. Все это требует тонкого подхода и не обойдется без помощи со стороны.

Мгновение казалось, что Тохфель собирается спорить дальше, но слова остались не произнесенными. Он выглядел подавленным и напуганным.

— Крепитесь, штатгальтер, — сказал Ферштолен, пытаясь поднять настроение и себе, и собеседнику. — Мы уже раз спасли Аверхейм от неминуемой гибели. Гнилой нарыв, который остался, со временем вскроется.

Тохфель посмотрел на него с сожалением.

— Если вы и вправду так думаете, советник, — сказал он, — тогда я не понимаю, почему вас считают мудрым.

Крепость Черного Огня внушительно высилась над окрестностями, как и задумывали ее строители. Перевал в месте, где она стояла, был меньше мили шириной. Крепость громоздилась на гранитной скале, вздыбившейся посреди ровной и безликой каменной пустоши. С верхней башни получалось держать под контролем местность на большом расстоянии и во всех направлениях. В мирное время здесь на двадцатифутовых флагштоках гордо развевались штандарты императора и Аверланда.

Голое каменистое пространство, тянущееся во все стороны от замка, возникло не по прихоти природы. После второй битвы у перевала Черного Огня целая армия людей и гномов потратила многие месяцы на расчистку окрестностей. В результате изнурительного труда нагромождения камней разровняли, а немногочисленную растительность, способную пережить зиму под слоем снега, вырубили и сожгли. Теперь приблизиться к крепости незамеченным стало невозможно. Горький опыт научил защитников твердыни никогда не терять бдительности.

Мощные стены поднимались в небеса на целую сотню футов, а их толщина равнялась росту человека. Камень, из которого их сложили, почернел, потому что их множество раз штурмовали, и следы происходившей при этом борьбы въелись навечно. В память о всей крови, что пролилась на эти обветренные камни, крепость никогда не оставалась без защиты — пока существует Империя. Перевал Черного Огня — это больше, чем торговый путь, больше, чем стратегический плацдарм в горах. Здесь зародилась Империя. Никогда не бывало недостатка в добровольцах, желающих пополнить ряды защитников укреплений путевых фортов и самой крепости, несмотря на ужасающие потери в живой силе и почти постоянную опасность нападения. На самом деле командирам горной стражи приходилось тщательно отбирать подчиненных, отделяя жемчужные зерна настоящих воинов от навозной кучи фанатиков и душевнобольных.

Замкнутый круг постоянной борьбы не получалось разорвать. За нападением следовал ожесточенный ответный удар, а за ним — новая атака. Людям не под силу избавить мир от этого бедствия — зеленокожих, но и врагам никогда не позволят прочно обосноваться на перевалах. Блох, глядя издали на стены крепости, обагренные кровью ее прежних защитников — людей, понимал, что он — отнюдь не последний, кто станет биться за нее. Победит он сейчас или нет — все равно противоборство продолжится еще много веков после того, как его не станет.

Эта мысль вдруг показалась ему утешительной. Он не знал в жизни ничего, кроме войны. Идея, что мир перестанет воевать, представлялась столь же несбыточной, как предположение, что гном угостит его выпивкой. И то и другое в принципе возможно, но Блох подозревал, что ни того ни другого ему не суждено увидеть своими глазами.

Он встал со своим войском в полумиле к западу от крепости, в виду валов, но достаточно далеко, чтобы его оттуда не достали. Рядом с ним, как всегда, были Драсслер и Краус. Позади в молчании стояла армия. Она выстроилась для битвы — поротно, стройными рядами. Держалась сплоченно. Аверландцы все так же гордо несли боевые знамена — и те, кого Шварцхельм завербовал в Аверхейме, и те, кого призвали на войну из Гренцштадта и Хайдека. Попадались среди них и рейкландские отряды, пришедшие маршем из Альтдорфа. Эти стойкие воины, закаленные годами непрерывных битв, с гордостью носили бело-серую форму богатейшей провинции Империи. Алебарды на длинных древках поблескивали в ярком свете дня.

Во главе выступал отряд самого Блоха. Все до единого — уцелевшие солдаты армии Грюнвальда, рейкландцы, неустрашимые в самом жестоком бою, такие же непоколебимые и упорные, как и солдаты всех регулярных частей армии императора. Ни тень страха не омрачала жесткие лица, только суровая решимость довести бой до конца. Многие их товарищи легли в жирную землю пастбищ там, внизу, и они желали отомстить за их смерть.

Блох посмотрел через море солдатских голов на обоз, стоящий в арьергарде. Резервные отряды держались наготове и тоже хранили молчание, как и основные силы. Запряженные лошади беспокойно переступали ногами, встряхивали головами от холода, из ноздрей валил пар. Они везли несколько артиллерийских орудий — разного размера, какие уж удалось реквизировать. Невеликая сила и не очень-то опасная для крепости.

Замыкала строй горная стража Драсслера. Их осталось человек двести, не больше, остальных убили или отбросили к вершинам гор потоки орков. Оставшиеся имели такой же боевой вид, как и люди Блоха, бороды у них были косматые, а лица угрюмые. Им предоставился шанс отомстить и, возможно, в какой-то мере искупить вину.

Все не сводили глаз с Блоха, ожидая команды. Армия застыла неподвижно, несмотря на резкий ветер.

Маркус отвел от них взгляд и снова посмотрел на крепость. С такого расстояния мало что получалось разобрать. На равнине — никакого движения. Твердыня, высокая и неприступная, вздымалась каменным утесом, выросшим прямо из сердца земли. Хотя проклятые твари пока не показались, Блох знал, что крепость кишит зеленокожими. Приказы Шварцхельма, так легко отданные после разгрома на равнинах Аверланда, непростые. Но это неважно. Приказ дан, и его исполнят.

Глубоко вдохнув, он повернулся к Краусу. Лицо капитана суровостью не уступало гранитным глыбам вокруг.

— Дать сигнал! — приказал Блох. — К бою!

Миновал полдень, солнце еще высоко висело в небе, но тени от ветвей деревьев уже становились длиннее.

Пастбища с высокой шелестящей травой, казалось, никогда не кончатся, но они все же уступили место возвышенностям с разбросанными там и сям клочками леса и дикого кустарника. Земли здесь были скудные, слой почвы — тонкий, а подлесок непролазный. С тех пор как Воргаз Железная Челюсть разорил эти края, местные жители не торопились возвращаться к своим хозяйствам; на горизонте торчало множество заброшенных домов с выцветшими от времени крышами. Трава на обочинах сменилась зарослями дрока, а сама дорога усохла до каменистой колеи.

Шрамм придержал лошадь; остановилась и колонна рыцарей. Он ехал во главе этой колонны в компании Эйссена, который после битвы в Аверхейме по умолчанию занял должность его заместителя. Сразу за ними двигался Лейтдорф. За ними под охраной Рейксгвардии везли Хельборга. Его поместили в карету, позаимствованную из последнего загородного имения Лейтдорфа. Экипаж богато и совершенно неуместно в этой ситуации украшали яркие гербы и изображения солнечного символа Солланда по бокам. Если бы Шрамм мог выбрать что-нибудь менее помпезное, он ни за что бы его не взял. Но тут он оказался заложником причудливого вкуса покойного графа.

Командирским оком он оглядел строй войска — не видно ли по ним, что они устали или разболтались. Ничего подобного. Отряд, хотя и насчитывал теперь меньше пяти десятков человек, выполнял задачу безупречно. Гвардейцы, с подросткового возраста натренированные в совершенстве исполнять волю императора, с похвальной стойкостью поддерживали в порядке доспехи и коней. Большую часть снаряжения и припасов они везли с собой, поэтому вьючных мулов и запасных лошадей в хвосте колонны оставалось совсем немного.

Руфус Лейтдорф поравнялся с лошадью Шрамма. За последнее время свергнутый наследник утратил несколько жировых складок на подбородке. Так он выглядел лучше, меньше смахивал на бабу. Перед лицом открытого презрения Рейксгвардии обычная заносчивость из него выветрилась.

— Еще долго ехать? — спросил Шрамм, снова уставившись на дорогу перед собой. Плохо различимая тропинка вилась по пустоши, грозя и вовсе исчезнуть. Лошади-то пройдут, а вот экипаж проехать не сможет. Да еще в таких глухих местах вдали от имперских дорог обычно водится нечисть, и она всегда готова напасть, если почует, что у путников трудности.

— Один день, — сказал Лейтдорф. — Не больше.

Шрамм хмыкнул. Многочасовое путешествие по дикому лесу никак его не беспокоило, зато заботило состояние Хельборга. Маршалу требовалось время, чтобы прийти в себя. Шрамму в свое время доводилось видеть, как Хельборг продолжал сражаться в бою, получив ранения, которые человека менее крепкого уложили бы навеки; но сейчас — другое дело. В лице у маршала не осталось ни кровинки. Даже когда он просыпался, остекленевшие глаза смотрели безразлично. Казалось, что-то в нем сломалось, причем не телесная сила. По многу часов он пребывал в беспамятстве. Сон был беспокойным, и, когда Шрамм оставался присмотреть за ним, он слышал, как Хельборг бормочет. Чаще всего он повторял имя Шварцхельм.

— Пойду проведаю маршала, — сообщил Шрамм, спешиваясь. Конные рыцари расступились; он направился к карете. Ее дверцы когда-то покрывал черный лак, но он почти весь облупился за время их поездки на юго-восток. Величавые эмблемы покрылись царапинами и поблекли, деревянный корпус заляпала грязь.

Шрамм взобрался на подножку и распахнул дверь. Хельборга, закутанного в одеяла, прислонили к задней стенке экипажа. Уложить его как следует не хватало места, и он, неуклюже скрюченный, полусидел в тесном нутре кареты. Хельборг не спал, смотрел в окно. Впалые щеки покрывала многодневная щетина, а усы совсем обвисли.

— Маршал, — обозначил себя Шрамм, осторожно присаживаясь напротив.

Комтур мало чего боялся, но Хельборг даже в нынешнем убогом состоянии всех приводил в трепет. Он не удостоил Шрамма ответом, продолжал смотреть сквозь стекло.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Шрамм и, как только вопрос прозвучал, тут же понял, что совершает ошибку. Хельборг не нуждался в сочувствии.

— Где мы? — Хриплый голос звучал даже хуже, чем в прошлый раз.

— Недалеко от Дракенмоора. Это земли Лейтдорфа. Ехать еще день, не больше.

— Мне надо сесть на лошадь. Зачем ты запихнул меня в этот треклятый фургон?

Шрамм медлил с ответом. Маршал не производил впечатления человека, способного пошевелить даже пальцем.

— Я распоряжусь, — солгал Шрамм. Наконец-то Хельборг посмотрел на него. Его взгляд пронизывал насквозь.

— Что-то я помню события... неотчетливо, — сказал он. — Что произошло?

Шрамм прокашлялся. Он не знал, что отвечать.

— На нас охотятся. Гросслих поднял против нас всю провинцию. Теперь он коронован курфюрстом, и у нас на хвосте целая армия.

— Так развернитесь и сразитесь с ней. Вы же Рейксгвардия.

— Их сотни, мой господин.

Хельборг неодобрительно хмыкнул, как бы говоря: а разве раньше это имело значение?

— С ними был Шварцхельм, — добавил Шрамм, и это прозвучало как беспомощная попытка оправдаться. Он ни разу не спасался бегством с поля боя, но тогда происходившее на Формейстерплац повергло его в ужас. Увидеть, как двое величайших сынов Империи вступают в противоборство, — такого и врагу не пожелаешь. И уж совсем последнее дело — удирать.

— Что собираешься делать? — просипел Хельборг. Когда речь зашла о Шварцхельме, голос его словно еще сильнее охрип.

— Поместить вас и Лейтдорфа в надежное убежище, а затем выяснять, что происходит. Предательство Гросслиха не удастся долго скрывать, и я найду способ передать сообщение в Альтдорф.

Хельборг вперил в него испепеляющий взгляд. Шрамм даже отшатнулся, узнавая хорошо знакомую повелительную, надменную повадку. Маршал недоволен.

— Черт возьми, Шрамм, мы сделаем гораздо больше, — прорычал он. Прямо на глазах возвращался его прежний лютый нрав, с трудом терпящий рамки. — Ты не видел тогда лица Шварцхельма. Он обезумел. Все они обезумели. Сам воздух наполнился безумием.

Хельборг с усилием подался вперед. Шрамм увидел, как из-под покрывала показалась рука, крепко сжатая в кулак.

— Мы соберемся с силами и ударим в ответ, — сипел он. — Ударим сильно, ударим быстро! За всякое предательство, что здесь совершилось, покараем нещадно.

Как почти потухший очаг мало-помалу разгорается вновь, так в глазах маршала оживало прежнее пламя. В это мгновение, впервые после битвы за Аверхейм, Шрамм твердо осознал, что Хельборг выживет и вновь станет его командиром.

— Мы все верны вам, мой господин, — сказал он, радостно вздрогнув.

— Забудь! — рявкнул Хельборг, и голос его сорвался от напряжения. — Забудь о верности. Сейчас важнее отмщение. Вот восстановлю силы — вернусь в город и найду того, кто все это со мной сотворил.

Он посмотрел на Шрамма в упор, и на лице его проступила беспощадная решимость.

— Зигмар оберегает сражающихся, Шрамм. Мы будем сражаться, пока Авер не потемнеет от крови. Мы будем сражаться, пока последний предатель не захлебнется ее сгустками. Мы будем сражаться до тех пор, пока ублюдка Гросслиха не низвергнут, а его душа не отлетит на все четыре стороны. Им тогда стоило меня убить. Пока хоть капля жизни остается во мне, я их сильнее. Я подниму против них всю страну. Я сломаю их стены и вдребезги разнесу любую защиту. Пусть горят синим пламенем их извращенные мечты, и да будут вырваны их предательские сердца. Вот что я сделаю, и даже еще больше, потому что я — Курт Хельборг, предводитель бесчисленных армий императора, погибель для его врагов, и само имя мое — Возмездие!

До чего же безобразна Крепость Черного Огня. Уродлива, как само уродство. Она задумывалась в форме звезды, но стены, образующие лучи, выпирали в стороны как попало, а слишком большие бастионы нависали над наклонными стенами снежными шапками на карнизах. Все почернело от времени и огня, и даже захватившим твердыню оркам не удалось еще сильнее испортить ее.

— Стройся! — проревел Блох, и сержанты передали его приказ по рядам.

Армия переместилась на ближние позиции. Отряды пехоты, развернутые широким полукругом к южной части форта, теперь располагались в прямой видимости зубчатых стен. Все стали строем поротно и по отделениям, в несколько рядов, аверландцы вперемежку с рейкландцами. Войско дислоцировалось на каменистой равнине длинной рваной цепью, с заметными промежутками между подразделениями. Вымпелы развевались над головами на сильном ветру, трепыхались и хлопали на древках.

Тяжелой кавалерии не было. Всю имеющуюся артиллерию отбуксировали на крайний левый фланг к юго-западу от крепости и разместили на узком уступе изъеденной ветрами скалы. В резерве оставили минимум бойцов — поддерживать основные силы с тыла остались всего две роты алебардщиков.

Пока войско держалось вне досягаемости стрел, но это ненадолго. Блох думал: вот бы удалось спровоцировать засевших в крепости орков тратить стрелы впустую, это был бы успех. Солнце все еще высоко в небе, и времени для штурма предостаточно. Если он станет действовать по своему плану, крепость падет уже к ночи. Все, что нужно, — это правильная тактика, терпение и щедрая доля удачи.

Блох, прикрываясь ладонью от солнца, осматривал бастионы. Вдоль них, пригибаясь, двигались силуэты. Зеленокожие явно были на взводе. Он знал — это они не от страха. Просто они оказались взаперти, блокированы за стенами. А они это ненавидели. И это чувство ему нужно обратить себе на пользу.

— Артиллерия, к бою! — взревел Блох, и приказ передали по рядам. Огневой мощью хвастаться особо не приходилось: несколько залповых пушек «Адское пламя», две ракетные батареи «Адский шторм» и еще пара легких орудий. Втащить их по склону горы уже было непростой задачей; теперь требовалось доказать, что они не зря старались.

С обеих сторон позицию артиллерии окружали резервные роты алебардщиков. Они с явным недоверием поглядывали на пушки. Артиллерийские расчеты, не обращая ни на кого внимания, хлопотали возле орудий. Вот наконец — стволы навели на цель, сделали последние корректировки, емкости с водой разместили на местах, горящие запалы поднесли к фитилям. Командиры расчетов ждали команды.

— Огонь! — рявкнул Блох, и вновь приказ передали по рядам.

Первые орудия дали залп с оглушительным треском, который эхом раскатился по перевалу. Ядра с ревом взлетели в воздух и ударились о стены на большой высоте; отдача отшвырнула орудия далеко назад. Следом со свистом припустили реактивные снаряды ракетных батарей, они крутились на лету и взрывались, превращаясь в шары огня. Эти снаряды толку почти не дали — они предназначались для атаки на пехотинцев, а не для разрушения толстых стен, но Блох все равно приказал стрелять ими. Задачи превратить стены крепости в груду камней не стояло, следовало вывести орков из себя. Маркус знал, что они не утерпят — нанесут ответный удар. Надо просто продолжать трепать им нервы.

— Целься выше! — проорал он, напоминая приказ, отданный им же ранее. — Нам нужно убить зеленокожих, а не разнести стены!

Стоявший рядом с Блохом Краус сделал знак командиру стрелковых рот. Лучников было немного — не более двух сотен, они с их дальностью выстрелов и количеством стрел не могли нанести серьезный урон укрывавшимся в крепости. Но солдаты все равно двинулись вперед под прикрытием тяжеловооруженной пехоты со щитами. Когда они подошли на дальность выстрела, из крепости донеслись первые вопли, выражавшие презрение и вызов. Орки впали в раж.

— Помните приказ! — прокричал Блох. — Стрелы зря не тратить!

Лучники заняли позиции, и на них тут же обрушился град вражеских арбалетных стрел. Закованные в латы тяжелые пехотинцы выстроились рядами перед лучниками, на которых доспехов не было, и старались как могли прикрыть их от смертоносного потока. Укрытые этой защитой, зазвенели имперские луки, и взлетели ввысь быстрые стрелы, попадая в окна и между зубцами стен, где стояли на страже враги. Сразу прозвучал второй залп из пушек.

Краус, не меняясь в лице, наблюдал, как летит шквал арбалетных стрел и пушечных снарядов. Смотрел с каменным лицом и Блох — вот солдат в незащищенном переднем ряду стрелкового батальона рухнул на землю с обломком дротика с черными зазубринами в груди. Обе стороны несли потери в перестрелке, но одних защищали стены, а других — нет.

— Мы так долго не продержимся, — мрачно сказал Краус. Блох и сам это отлично знал.

— Не прекращать огонь! — проорал он, брызгая слюной. Всем надлежит знать, что он здесь главный и что все идет по плану. — Вылезут, никуда не денутся, — прошипел он под нос. Только Краус мог это услышать.

— А что если нет?

Блох не ответил. Он даже думать об этом не хотел.

В Аверхейме занимался новый день. Реку уже запрудили баржи, они толкались бортами, стремясь занять место получше. С востока набегали тучки, небо больше не выглядело безоблачным синим куполом, как последнее время. Свежий ветерок гнал по реке волну, бросая пенные брызги в носы кораблей, стоявших на Авере.

Люди спешили из трюма в трюм, перетаскивали товар, что-то записывали в толстые книги. Повсюду сновали солдаты. Такое ощущение, что вооруженных людей в Аверхейме стало втрое больше. Некоторые смахивали на людей Альптраума, только в новой форме и с новым оружием. Другие выглядели вовсе незнакомыми, чужаками в этом городе, к тому же не испытывающими симпатии к его жителям.

Тохфель укутался в плащ — прохладный ветер продувал насквозь. Сегодня у него не имелось никаких дел на пристани, а после встречи с Ферштоленом он вообще оставил любые попытки вмешиваться в транспортные вопросы. Если никто, кроме него, не видит ничего особенного в том, что интересы целой провинции оказались подчинены процессу возведения одного-единственного здания, то это не его проблема. Самое время заявить протест на наиболее высоком уровне, пока ему придают вес его ранг и титул. Он сомневался, что надолго удержит и то и другое.

Он торопливо зашагал прочь от набережной, спеша скрыться с глаз солдат, явно торчащих здесь без дела. Люди Гросслиха стали назойливы, словно получили особое распоряжение останавливать и обыскивать всех подряд, не спрашивая согласия. Едва минул полдень, а некоторые из них уже находились в заметном подпитии. Тохфель знал — им неплохо платили, а всем ведь известно, что солдат тратит деньги только на две вещи. Дела питейных заведений и непотребных домов шли как нельзя лучше.

Миновав мост Грифона и набережную под ним, Тохфель направился в сторону бедняцкого квартала. Чем дальше он шел, тем меньше становилось людей вокруг. Даже патрули пропали. Не прошел он и полумили, как улицы и дороги сделались до жути безлюдными. Ни одной открытой таверны, ни одного горящего очага за свинцовыми переплетами окон, ни одного борделя, откуда обычно несутся песни и смех. Все зашторено, заперто на замки, задраено.

Тохфель храбро шел вперед, но старался не смотреть по сторонам. Он понимал, что распугало людей. Вот оно, впереди — башня. Казалось, она растет не по дням, а по часам. Железные ветви вымахали от основания как живые, изгибаясь в вышине и разделяясь на новые отростки. Каркас постепенно облицовывали, новые перекладины перекрещивались между опорными стойками, словно костяные спицы дамского корсета. Даже сейчас, на начальном этапе строительства, ясно, какая она выйдет гигантская, когда ее закончат. По завершении работ кошмарная игла из металла и камня, наверное, затмит Авербург и отбросит остроконечную тень на половину города. Тохфель взглянул на нее и вздрогнул. Почему никто не понимает, что она — зло? Почему Ферштолена это совсем не волнует?

Тохфель плотнее закутался в плащ и пошел дальше. Пришло время докопаться до сути. Если Гросслих не желает прийти к нему в Авербург, то Тохфелю придется навестить Гросслиха в его башне.

Он свернул на длинную прямую улицу, которая вела прямо к строительной площадке. Из домов по обеим сторонам не доносилось ни звука. Несмотря на яркое полуденное солнце, Тохфеля пробрала дрожь. Ни одно окно не было распахнуто. В дальнем конце хлопала на ветру покосившаяся дверь, и еще откуда-то доносился звук, словно кто-то открывал и закрывал створку на ржавых петлях.

В конце улицы старый деревянный внешний забор заменили на более надежную ограду — естественно, железную: кованые пики футов по восемь каждая, навершия тщательно заострены. Новый забор простирался насколько хватало глаз и, очевидно, огибал территорию полностью, включая все строительные службы.

Там, где улица упиралась в ограждение, возвышались высокие ворота, увенчанные стилизованной буквой «Г» внутри тернового венца. Изваяли там и другие образы, но было сложно понять, что именно они изображают. Хотя стоял белый лень, по обе стороны от ворот на двойных столбах горели яркие лампы. Внутри них плясало пламя странного цвета — темно-оранжевого с легкими розовыми отблесками по краям. Огонь двигался в стеклянных светильниках, словно там шевелились цепкие пальцы.

Тохфель остановился, внезапно оробев. Он слышал всякое про это место, много чего болтали. До реки, на которой кипела жизнь, было меньше мили, а здесь словно царил совсем другой мир. Решимость Тохфеля таяла на глазах. Может, и не стоило приходить сюда.

— Назовитесь, — раздался голос из ворот. Из-за одной колонны вышел человек с копьем в руке. Другой такой же показался из-за второй колонны. Оба они были одеты в багряно-золотую форму армии Гросслиха. Тохфель заметил, что они вооружены лучше, чем стража Авербурга, и на каждом плотно прилегающий нагрудник, поножи и высокий шлем. Не очень похоже на аверландский. Скорее на... эльфийский, что ли.

— Я штатгальтер, — сказал Тохфель, сбрасывая плащ с плеч и стараясь, чтоб голос не дрогнул. Теперь, когда его увидели, деваться некуда. Стражи узнали его и опустили копья.

— Вы пришли один, господин?

— А то ты не видишь! Открывай.

Стражники нерешительно переглянулись.

— Вас ожидают, господин? Курфюрст не любит, когда…

— Черт побери, открывай ворота, приятель. Ни он, ни я не любим, когда заставляют ждать.

Страж, видимо, старший, пожал плечами, вернулся к колонне и потянул за медный рычаг, вделанный в камень. Послышалось шипение, и створки поехали внутрь.

За ними обнаружилась прорубленная широкая тропа, заросшая по бокам у самой земли кустарником, похожим на терновник. Кусты незнакомого растения виднелись там и сям вдоль всей тропы, которая тянулась до самой башни, на несколько сотен ярдов.

Тохфель поспешил туда, более не обращая внимания на стражей. Ворота позади него затворились и негромко защелкнулись. От этого стало жутковато — здесь вообще от всего становилось не по себе.

Землю за оградой расчистили, разгладили и вымостили огромными тротуарными плитами из темного камня. Их уложили в порядке, образующем неясный и чрезвычайно сложный узор. Когда Тохфель присмотрелся, ему померещилось, что эти очертания ему что-то напоминают, но целостная картина ускользнула. Вроде бы он впервые видел такой узор, но одновременно он ему был смутно знаком. Камни разложили с поразительным мастерством; стыки между плитами и не заметить.

Штатгальтер направился дальше по территории. Тишина стояла уже абсолютная. Казалось, ее нарушают только его собственные шаги, на полированном камне почти не слышные.

Тохфель на ходу поглядел вверх. Небо утратило часть сияния, посерело. Странное ощущение. Он смотрел, и яркий оттенок уходил на глазах. Потерявшись, он опустил взгляд. Впереди маячила железная громада, но она больше не выделялась темным силуэтом на фоне неба, а почти сливалась с ним. Все заволакивало серым, словно, пока он шел, на местность упал туман.

Тохфель почувствовал, как сильно колотится сердце. Ладони вспотели. В воздухе вокруг странно пахло. На языке появился сладковатый металлический привкус. Он нес головокружение и дурноту. Действительно, не стоило приходить сюда.

Прерывисто дыша, Тохфель повернулся, шагнул назад. Проклятое место, нечего здесь делать.

Вдруг резкий звук заставил его вздрогнуть. От страха перехватило дыхание. Словно в сгущающемся тумане хрипло зарычала огромная собака, совсем рядом. Тохфель припустил назад тем же путем, которым пришел. Стражи у входа станут зубоскалить — плевать. Что-то не то в этом странном тусклом свете, что-то ненормальное. Вон всего-то ярдах в ста все так же виднеются темные контуры колонн у ворот, где горит огонь в светильниках. Через мгновение-другое штатгальтер окажется возле них.

Вдруг колонны пропали из виду. Обе. Словно из нутра башни отдали приказ — возник подкрашенный туман, стал подниматься кверху и растекаться в стороны. Все, кроме уложенных в узор камней под ногами, исчезло. Тохфель посмотрел на свои руки — бледные, как у покойника.

Штатгальтер поймал себя на том, что боится до безумия и у него плохо получается это побороть. Он бросился бежать. Слева снова раздался звук, как в тот раз — словно рычит собака, только теперь совсем близко, над самым ухом. Он шарахнулся в сторону и сразу потерял направление. Последние окошки в сером тумане, сквозь которые что-то виднелось, затянулись. Появилось ощущение, что во всем мире жизнь прекратилась. Сердце стучало, дыхание сбилось; штатгальтер брел спотыкаясь, как слепой, в ужасе вознося молитвы Зигмару.

Вдруг, непонятно как, от клубящегося тумана оторвался клок и пропустил на мгновение луч солнца из нормального мира. Тохфель увидел перед собой человека. Нет, не человека. Существо с нечеловечески длинной мордой, закованной в словно покрытый чешуей шлем, внутри которого таилась темнота. Он низко присел, словно его суставы могли сгибаться назад. Из намордника вырывались рычание и скрежет, обеими когтистыми лапами существо сжимало алебарду с хрустальным лезвием.

Тохфель закричал. В жизни своей он так не кричал. Из шевелящихся клубов тумана появились еще такие же, все они пыхтели и по-собачьи рычали, и все наступали на штатгальтера хромающей походкой, зловещие карикатурные гибриды человека и зверя.

Тут луч солнца угас, снова растворился в серой мути. Крик Тохфеля слышался еще мгновение, а затем стих, словно туман впитал его. На строительной площадке воцарилась тишина. Через минуту клубы вновь опустились низко к земле, они колыхались и перекатывались, словно тяжело вздыхали о несовершенстве бытия.

У ворот стражники изо всех сил старались смотреть в другую сторону. Они хорошо знали, что вмешиваться в происходящее возле башни — себе дороже. Вот и получилось, что никакого тумана они не видели. Его разглядел только один человек в Аверхейме, и теперь его не стало. Послышался слабенький, едва различимый звук. То ли ветер резвился, то ли смеялась женщина, роскошная и дерзкая.

Потом и он стих. Территория стала, как всегда, пустая и гулкая. На обширном каменном пространстве ничего не говорило ни о собакоголовых стражах, ни о Тохфеле. Если бы стражи-люди сглупили настолько, чтобы заглянуть туда — например, полюбопытствовать, чем все кончилось, — они не нашли бы ни тела, ни капель крови.

Крови и не осталось, потому что никого не убили. Это не в повадке башни. Она забрала жертву живой, как и всех других. Наступил отнюдь не конец, а только начало.

Стрелы сотнями сыпались на Крепость Черного Огня и без пользы отскакивали, усеивая землю у подножья стен. Раздавались пушечные залпы, но в каменной кладке снаряды проделывали лишь незначительные трещины. Твердыня была слишком древней, слишком прочной. Орки так и сидели внутри под защитой стен, и никакого вреда им причинить не получалось. Очевидно, это все больше злило солдат, зря торчащих на подступах к крепости.

Блох это прямо нутром чуял. Он сам только-только вышел из младших офицеров: после боя при Тургице его, ротного командира, вытащил и возвысил Шварцхельм. Так что он вполне понимал настроение рядовых алебардщиков. Еще немного, и они озвереют. Все видели, как с крепостных бастионов прицельно отстреливают лучников, и слышали, как скачут и улюлюкают на зубчатых стенах орки. Ряды бойцов редели, и это всех бесило.

— Командуйте отступление, — прошипел Краус сквозь стиснутые зубы. Больше двух десятков лучников лежали мертвыми, столько же получили ранения. Толку от их стрельбы почти не было.

— Нет, — сказал Блох, тупо глядя на поле брани. — Мы отвлекаем на себя их внимание, а этого-то мне и надо. Мы не отступим.

— Черт возьми, командир, велите им отступать!

Краус побелел от ярости. Его рука так и тянулась к мечу — ему мечталось обнажить его и броситься мстить за погибших.

— Закидывайте наживку, — сказал Блох и сжал челюсти, чтобы не выдать душевную боль. Его вера в выстраданный план подвергалась суровому испытанию.

Краус покачал головой, но отдал приказ. Рота аверландских копейщиков устремилась с резервной позиции к передним рядам. Они выстроились впереди основной массы алебардщиков, но все еще вне досягаемости стрел из крепости. Каждый нес тяжелый куль. Кто-то тащил груз за спиной, сгибаясь под его тяжестью, а некоторые мешки тащили по двое.

Их капитан — ветеран гарнизона Аверхейма, покинувший его вслед за Шварцхельмом, — взглянул на Блоха, ожидая подтверждения приказа.

— Действуйте! — скомандовал ему Блох и повернулся к Краусу: — Передайте по рядам. Армии удерживать позицию. По воротам не стрелять, ясно?

Приказ передали. Град стрел и артиллерийского огня продолжался, временами за ним скрывалась крепость. Стрельба велась все с той же целью — провоцировать.

На равнине, в непосредственной видимости мощных крепостных ворот, аверландцы начали исполнять задуманное. Они разом швырнули свою ношу на землю, стянули с нее мешки. Оказалось, это трупы зеленокожих. Большая часть — гоблины, тощие, с застывшим на мертвых мордах выражением злости. Другие тела принадлежали более крупным особям, и даже несколько огромных воинов, толстых, как стволы упавших дубов, — это их солдаты тащили по двое, а то и по трое-четверо.

Доспехи с трупов сняли, и их голая плоть в пасмурном свете казалась серой. Руки и ноги связали веревками, все они пропитались кровью. Почти сотня зеленокожих, лучшая часть их войска — мертвее не бывает. Как только из крепости разглядели тела соплеменников, оттуда донесся гневный вой.

— Не поможет, — упрямился Краус. — Очевидно же, что они мертвые.

— Им оттуда не разглядеть, — ответил Блох, мрачно глядя на равнину. — Вполне похоже, что мы казним живых тварей. Да даже если не похоже, вы на их месте стали бы спокойно смотреть, как кромсают тела ваших товарищей?

Командир аверландцев подождал, пока заинтригованные орки высунутся наружу, и опустил меч. По этому знаку тела одно за другим поволокли вперед и левее. Капитан принялся с максимальной торжественностью отсекать их конечности по кускам. Он не торопился и делал паузу перед каждым взмахом меча. Если бы такое проделывали с живым орком, он орал бы от страшной боли. Вот Блох и надеялся, что если смотреть из Крепости, то на расстоянии покажется, что так оно и есть. Капитан кромсал ломтями один труп за другим. Из крепости все громче слышались рычание и грязная брань. По стенам сновали взад-вперед фигуры, поток стрел с черным оперением стал еще гуще. Орки злились.

— Артиллерия, держать шквальный огонь! — прокричал Блох. — Лучники, не прекращать стрельбы!

Он осмотрел территорию между передними рядами своих солдат и воротами крепости. Места осталось много. Он намеренно освободил это пространство, а войско расставил в позиции, уязвимой в случае атаки. Орки должны подумать, что он плохой командир и по-дурацки подготовил операцию, так что теперь его люди в случае нападения окажутся как на ладони. Он прямо ощущал, как за стенами крепости закипает ярость. Конечно, тот, кто там главный у орков, постарается удержать воинство в узде, но ясно же, что найдутся горячие головы, которым не терпится нанести удар. На их месте у него бы тоже руки чесались. Зеленокожие явно предпочтут принять честный бой в чистом поле, чем отсиживаться в вонючих каморках берлоги людишек.

— Ну же, — выдохнул он, не сводя взгляда со стен. Раздался сдавленный крик — это упал еще один убитый лучник. До ушей Блоха донеслось, как в рядах алебардщиков негромко, но сердито зароптали. Тем временем аверландцы продолжали кромсать трупы орков, отрезанные конечности презрительно швыряли в сторону ворот. Они забавлялись с отрубленными головами, перебрасывались ими, словно играли в снежки. Снова прогремел выстрел пушки, бастионы содрогнулись от залпа.

— Ну же, ну…

Ворота и не думали открываться. Хотя из крепости доносились вой и скрежет зубовный: орки кипели от ярости. Блох понимал: время уходит. Краус взялся за меч, готовясь обнажить его. Его лицо потемнело от гнева. Блох знал, о чем он думал: безумию нужно положить конец. Надо отходить. Не сработало.

Блох посмотрел на бастионы. Авантюрный план разваливался на глазах, гибли хорошие люди. Вот еще воин со щитом упал в переднем ряду — булыжник, брошенный из-за стен, раскроил его череп. Он корчился от боли на земле, и его предсмертный стон переворачивал душу.

— Во имя Зигмара! — прошипел Блох и так сжал древко алебарды, что побелели костяшки. — Ну же!

Ферштолен ждал. Он ждал уже довольного долго. Трудно определить, сколько именно, но никак не меньше двух часов. Он сидел в приемной в Авербурге. Помещение практически пустовало. На стенах виднелись отметины там, где когда-то стояла мебель и висели картины; теперь от них остались выцветшие пустые места. У стены осталась только одна старая облупившаяся скамья. Комнату обобрали подчистую, превратив в зал с голыми стенами, в котором гулял сквозняк.

Ферштолен положил ногу на ногу и уставился в окно напротив. В голове роились сомнения. Вроде мелочи, а рождали беспокойство. Торговцы тихонько шептались, что на всем протяжении Авера очень много военных. Те немногие ростки инакомыслия, что еще оставались в Аверхейме после изгнания Лейтдорфа, нещадно выкорчевывались. Питер вспомнил, с каким лицом Тохфель сообщил о количестве казненных на костре — он словно сам себе не верил. Двести человек!

К тому же Натасья все еще жива. Скорее всего жива. Несмотря на заверения Гросслиха, что на нее и ее мужа идет охота, результатов-то нет. Он бы успокоился, только увидев ее мертвое тело.

Теперь Тохфель подозревает самого курфюрста. Одна часть души Ферштолена никак не могла поверить, что этот энергичный золотоволосый воин замешан в преступлениях; другая же непрерывно прикидывала такую возможность. Кажется, у аверландских правителей в последнее время успешно ехала крыша. Сначала Мариус, потом Шварцхельм, теперь Гросслих. Наверное, идут какие-то глубинные процессы. Однако при том, что он считал себя человеком острого ума, да еще с обширным опытом, он их не заметил.

Ферштолен вздохнул, уперся затылком в голую каменную стену. Работа перестала приносить удовольствие. Если честно, то никогда и не приносила. Он просто служил орудием в руках Шварцхельма, самым отточенным из его многочисленных инструментов. Вот Защитник императора пропал, и Питер оказался не у дел, как выброшенный на берег обломок корабля. Случается, люди сами создают свою судьбу. У него это не получалось со времен Леоноры. Рана от потери никак не хотела затягиваться, и никакой профессионализм не помогал. Ферштолен ведомый, а не ведущий, он вечно в тени. Теперь, разоблаченный, в открытую объявленный архитектором переворота Гросслиха, он стал бесполезен, превратился в обузу, в анахронизм.

— Мой господин?

Ферштолен вынырнул из мыслей в реальность. Что-то его занесло. Задумчивость сменилась раздражением.

— Что такое? — спросил он, вскинувшись.

Вошел чиновник в мантии Хранителя мудрости. Его лицо казалось на удивление белым и гладким, прямо как у женщины. Он взирал на Ферштолена с видом легкого самодовольства, словно радовался, что застал знаменитого тайного агента врасплох.

— Должен с сожалением информировать вас, что его превосходительство не сможет нынче дать вам аудиенцию. Мне чрезвычайно жаль, что вам пришлось понапрасну так долго ждать.

— Его превосходительство? Во имя Зигмара, что это значит? А вы кто такой?

— Я Холимон Эшенбах, — отвечал чиновник, спокойный и невозмутимый, как удав. — Я новый заместитель штатгальтера. Его превосходительство издал манифест о титулах и рангах, обязательный к соблюдению в новых исторических условиях. Вам стоило бы обратить на него внимание, советник.

Ферштолен почувствовал, как накатывает негодование. Его унижают, причем грубо. Или здесь другой смысл? Он плавно поднялся, запахивая кожаный плащ.

— Ну что ж, заместитель штатгальтера, — молвил он, позволяя себе с ноткой презрения произнести название должности. — Полагаю, мне здесь больше нечего делать. Надеюсь, вы передадите его превосходительству, что я очень хотел бы его увидеть, как только он сочтет возможным принять меня.

Эшенбах отвесил поклон.

— Так я и сделаю.

Ферштолен собирался проскользнуть мимо него, когда вдруг уловил слабый, знакомый запах. Агент замер на месте.

— Я правильно понял, что вы служите у Дагоберта Тохфеля? — поинтересовался он. Толстые губы Эшенбаха шевельнулись в едва различимой усмешке.

— Разумеется.

В единственном коротком слове содержалась уйма информации. Ферштолен прекрасно уловил смысл. Значит, Эшенбах присматривался к посту штатгальтера. Тохфелю стоило бы поостеречься.

Аромат едва чувствовался, но Питер достаточно долго охотился за тем, что его издает, чтобы безошибочно распознать его. Корень счастья. Этот человек либо употреблял его, либо продавал. Это не могло пройти мимо внимания Гросслиха. Вот цена его обещаниям.

— Что с вами, мой господин? — спросил Эшенбах нарочито безразличным тоном.

— Ничего, все в порядке, — ответил Ферштолен.

Голова быстро заработала, перебирая возможные варианты. Тохфель оказался прав. Этот Эшенбах явно не самая крупная фигура, но он оказался здесь не случайно. Возможно, выдавший его запах — результат оплошности. Или это предупреждение для Ферштолена, некое воздаяние за все, что он сделал, чтобы изгнать Лейтдорфа и передать трон Гросслиху. У Питера потемнело в глазах. Это значит, что он больше кого бы то ни было, больше Шварцхельма сделал для того, чтобы зло вернулось. Он — человек, ненавидящий Хаос с жаром, какой и не снился ни одному охотнику на ведьм. Какая убийственная ирония судьбы!

— Из нашего разговора я многое понял, — сказал Питер и толкнул дверь.

За дверью стражники вытянулись по стойке смирно. Лица испуганные. Как можно было быть таким слепцом? Страх никуда не делся, просто его какое-то время скрывали. Этого времени хватило, чтобы пришла беда.

Ферштолен устремился по коридору, желая скорее выбраться на свежий воздух. Запах корня счастья словно гнался за ним. В голове роилось множество мыслей сразу. Надо найти Тохфеля. Надо найти Шварцхельма. Нужна помощь.

Тут он вспомнил Натасью, маски на стенах, наваждение…

Он почувствовал укол страха и вдруг понял, что нужно делать в первую очередь. Они не посмеют убить его в Авербурге, пока его имя всем известно и пока хоть на каких-то должностях остались честные люди. Они придут за ним ночью, когда он останется один, когда расправятся со всеми его друзьями. Теперь нигде не безопасно, наверное, даже в кузнице у гнома. Он шел по извилистым переходам старинной цитадели, и до него мучительно доходил смысл того, что ему пытался втолковать Тохфель. Проклятую скверну вовсе не одолели, не изгнали, не подавили.

Она так и осталась здесь, и вот теперь она доберется до него.

Дождь наконец перестал поливать Альтдорф как из ведра. В сером небе по-прежнему висели мокрые облака, но отупляющая дробь дождевых капель по мостовым и черепичным крышам на время прекратилась. Однако зловоние, нависшее над старым городом, никуда не делось. Значительная часть воды ушла в разветвленную сеть подземных ходов и сточных колодцев под фундаментами тесно стоящих домов; но довольно много жижи, насыщенной грязью и навозом, туда не поместилось и разлилось прямо по улице, так что на всех городских магистралях стояли и распространяли дурные запахи обширные лужи. Людям приходилось пробираться по городу по колено в грязи, и все делали охранительный знак кометы, чтоб отогнать флюиды оспы и чумы. Это не очень-то помогало. В результате затопления пришли привычные дизентерия и холера и, как это всегда бывает, быстро распространились. Вскоре жители тесно примыкающих друг к другу террасами мазаных домиков начали наперебой захлебываться рвотой, надсадно откашливаться и отплевываться. Эпидемия оказалась на руку только гробовщикам и служителям Морра, которые, как обычно, богатели на людской беде.

На некотором расстоянии от просторного и великолепного имперского дворца, который, впрочем, дождь мочил так же, как все прочие строения, располагался собор Зигмара Воскресшего и Преображенного. Его намеренно построили в отдалении от имперской часовни, чьи священники составляли часть свиты императора и, следовательно, являлись преданными сторонниками коронованного правителя. Верховные теогонисты всю жизнь считались себе на уме и всегда видели опасность в том, чтобы императорские любимчики в Альтдорфе забрали на откуп служение богу-воину; поэтому отдельные средства шли на поддержание в городе святилища в противовес официальному культу. Краеугольный камень его заложили еще в 580 году — задолго до того, как Альтдорф признали поселением номер один в Империи. Сменявшие друг друга поколения блюстителей культа Зигмара надстраивали, изменяли, расширяли, разрушали и вновь восстанавливали сооружение, пока оно не поглотило почти половину квадратной мили самой дорогой земли Альтдорфа.

В огромный город понапихали множество внушительных и безвкусных нагромождений камней, и собор Зигмара Воскресшего и Преображенного мог всерьез претендовать на звание самого внушительного и безвкусного из них. Церковь в средствах стеснения не испытывала, поэтому на украшениях не экономили. Заказали огромные фрески, некоторые — самому де Буэносере, и оштукатуренные потолки разрисовали вплоть до последнего дюйма. Большая часть сцен изображала Зигмара, поражающего то или иное чудовище, хотя известный греховодник Микеланджелико ухитрился вписать между ними полупристойные зарисовки, на которых фантастически сложенные норсканские варвары похищают пышнотелых рейкландских дев в различных стадиях обнаженности, чтобы подвергнуть их участи куда худшей, чем смерть.

Каждую колонну инкрустировали золотыми лентами, усыпали самоцветами и окольцовали поверху серебряными пластинами. Пол выложили сногсшибательным количеством мраморных плит, все разных цветов, на некоторых виднелись выгравированные торговые знаки, указывающие, что камень прибыл из самого Катая. Витражи поражали буйством красок; большинство стеклянных картин иллюстрировали поучительные сказания о поединках с драконами, охоте на мутантов и сожжении ведьм. В самом центре колоссального здания, где четыре сводчатых нефа сходились под куполом высотой почти двести футов, возвышался великолепный алтарь Вознесенного Воина, а на нем — тридцатифутовая статуя Зигмара, вступающего в схватку с драконом Готмиром; ее отлили из бронзы, отполировали до блеска и окружили сорока двумя кадильницами с изысканными благовониями из Инда и Аравии.

Ежедневно, даже если дождь шел стеной или разгоралась эпидемия оспы, к священному месту сходились тысячи богомольцев. Некоторые успевали пасть ниц перед величавой святыней и пробубнить молитвы Зигмару, прежде чем маленький сердитый отряд священников прогонял их взашей. Другие застывали в немом изумлении, поражаясь, сколько же труда потребовалось, чтобы создать этакий ошеломляющий монумент человеческому духу. Третьи — снобы, развращенные учением Верены, или просто слишком умные — находили, что зрелище несколько одиозно, а трех шиллингов входной платы, отданных у северных ворот вооруженным до зубов поборникам культа, очень жалко.

Фолькмар Мрачный имел весьма низкое мнение об учении Верены и считал его убогим, но у него было нечто общее с этими полуеретиками. Он тоже ненавидел собор. Ненавидел его золото, блестящие украшения и богомольцев. Ломают из себя дураков — многие, если не все. С боевым молотом обращаться не умеют, и вряд ли кто-то из них хоть сколько-нибудь разбирается в священных текстах или таинствах. В собор они приходят сразу после того, как совершат свои мелкие грешки, и думают, что жертвование нескольких медяков и протирание коленок спасут их души от вечного проклятия.

Фолькмар-то знал правду. Он знал, что за бог Зигмар. Он не оценит оправданий, а тем более подношений. Он хочет, чтобы дух его адептов ковался из раскаленной добела стали, руки могли держать меч на изготовку, а ноги — без устали шагать по холодным северным пустошам, чтобы дать отпор разрушительной вражеской силе.

Знал Фолькмар и о проклятии. Ему довелось посмотреть в его лицо, увидеть, какая судьба ожидает человечество, если оно дрогнет. Посреди суровых равнин крайнего севера его поверг Всеизбранный Хаоса, Архаон Могущественный. Он ощутил, как жизнь уходит из него, и страшно закричал, когда его душу вырвали из бренной оболочки. Это Хаос вернул его к жизни, вверг его дух обратно в опустошенное тело и принудил идти впереди безумной армии разрушения. Ряды предавшихся скверне Хаоса простирались от одного края горизонта до другого и захлестывали северные земли кипящей волной ненависти.

Фолькмар Мрачный единственный из всех смертных знал, каково это — умереть и насильственно возродиться заново. Только он один ведал невыносимый ужас существования в пучине безумия, и только он один видел, хоть и недолго, мир глазами демона.

Большинство людей на его месте повредились бы в рассудке. Иногда он задавался вопросом: как он не сошел с ума? Несомненно, у него имелась причина держаться. За этим стоял план, некий высший умысел. Он пока не знал, какой именно. В любом случае возобновление войны со вместилищем скверны, которое причинило ему столько боли, — это подходящий способ рассчитаться с долгами. Говорят, чем ближе с чем-нибудь знаком, тем больше это презираешь. Фолькмара, единственного среди его современников, угораздило познакомиться с великим врагом, и он единственный среди своих современников питал к нему абсолютное презрение, которое испепеляло, жгло его изнутри.

Поэтому он этот собор ни во что не ставил. Ведь это просто зрелище, фасад для пустопорожнего соперничества между культом Зигмара и чиновниками имперского дворца. То ли дело Часовня Павших, или собор Зигмара Мстителя в Талабхейме, или аббатство Зигмара Сокрушителя Чудовищ в Мидденхейме — твердыня под сенью горделивого храма Ульрика, вырубленная прямо в твердой гранитной скале.

Он зашагал вдоль протяженного южного нефа, сердито огрызаясь в ответ на пустые славословия в свой адрес. То и дело попадались священники, которые при виде его искали, куда бы спрятаться. Не находя, они низко сгибались в поклоне, страшась, как бы их не настиг гнев теогониста. Даже тупое быдло, столь же невежественное, сколь и неопрятное, прекрасно понимало, что надо убраться с его дороги. С человеком-горой ростом в шесть футов, неповоротливым в меховой одежде и несущим древний Посох Командования, разойтись казалось непросто.

Наконец Фолькмар достиг цели — маленькой дверцы в противоположной стене нефа, едва заметной и замаскированной безвкусным фризом с изображениями Магнуса Праведного, поражающего неведомых чудовищных червей. В последний раз рыкнув на обступившую его толпу, Фолькмар толкнул дверь и, пригнувшись под притолокой, прошел внутрь. За дверью оказалась маленькая пустая комната. Много веков назад здесь был склеп. Теперь Фолькмар приспособил ее для приватных встреч. Стены из сплошного камня не имели окон. Хотя комната находилась в самом сердце Альтдорфа, ничто из охваченного моровым поветрием, пронизанного слухами города сюда не проникало.

Его уже ждали. Несколько мужчин собрались вокруг древнего саркофага в центре комнаты. На всех стенах горели факелы, отчего под сводчатым потолком клубились дым и копоть. Темно, холодно и ничего лишнего. Вот какой должна быть часовня, посвященная Зигмару.

— Приветствую тебя, теогонист, — сказал один из мужчин.

Фолькмар хмыкнул, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Затем выпрямился и осмотрелся.

Его ждали трое. Все в доспехах с зазубринами и царапинами — следами недавних сражений. Все они имели примерно такое же внушительное телосложение, как сам Фолькмар; смотрели они твердо, Как люди, видевшие в бою и смерть, и что похуже. Двоих теогонист знал почти так же хорошо, как самого себя. Третьего видел впервые.

Тот, что слева, — его духовник, Эфраим Ролл. Выглядит таким же старым, как надгробье, возле которого стоит. Борода длинная и всклокоченная, лицо покрылось сеткой морщин. Лысую голую макушку украшали старые шрамы. Темные брови воинственно торчали, подбородок выдавался вперед; он держался так, словно непрерывно боролся с приступами ярости. Доспехи на нем красовались древние, как любая броня в Империи, оставшаяся со времен, когда гномы изладили их для первого тайного собрания личного священства Зигмара. Их выковали из чистейшего громрила и украсили рунами разрушения и проклятия. Такой доспех идеально подходил Роллу, духовнику Фолькмара и единственному человеку в Империи, который мог ему приказывать, — кроме Карла-Франца. Мерцающий свет факелов делал его лицо, и так вечно свирепое, еще неистовее.

Справа располагался совсем другой персонаж. Одаин Майдир, огромный человек-медведь, краснощекий, со светлой бородой, рассыпавшейся по обширному нагруднику. Длинные волосы, заплетенные в несколько замысловатых кос, свисали на шипованные наплечники. Кожа, опаленная ледяным сиянием далекого севера, смахивала на старую жесткую конскую шкуру. Когда-то этот человек служил Ульрику и прославился, беспощадно разя норсов во время их бесконечных набегов на противоположные берега моря Когтей. Говорят, что однажды он в одиночку удерживал целую их банду на ступенях языческого храма, пока к нему на подмогу не подошло подразделение кавалерии. Вскоре после этого случая что-то произошло. Он никогда не рассказывал, что именно, но в результате ему пришлось отправиться на юг. Для Фолькмара история началась, когда этот здоровяк явился к его дверям и принялся лупить в них обоими кулаками, восклицая на рейкшпиле с жутким акцентом, что он пришел познать путь Зигмара. С тех пор он приобщился к тайнам культа и получил во владение боевой молот по имени Кроведаватель. Если он и тосковал по унылому учению Ульрика, то ничем этого не выдал. Он стал таким же преданным адептом Зигмара, как и сам Фолькмар, а это в Империи редкость — сплошные сомневающиеся, еретики и глупцы.

Последний персонаж стоял особняком. Очевидно, что в бою он ничуть не менее опасен, чем первые двое, хотя явно не имел отношения к Храму Зигмара. Волосы он имел длинные и темные, лицо худощавое. Как и у других, его доспех был древнего происхождения, но со свежими вмятинами от меча. Незнакомец производил впечатление надменного и величавого человека, казалось, он настолько в себе уверен, что не знает сострадания. Закаленный в самом пекле сражений, однажды он уже выступил против непримиримых врагов рода людского и хранил в душе достаточно твердости, чтобы сделать это снова. На поясе его висел длинный меч в ножнах с отметками о походах в Аравию и Тилию. Он находился в Альтдорфе первый день — с момента, как получил приказ отправляться бить врага в продуваемые всеми ветрами северные пустоши. Эти сражения оставили шрамы на его суровом лице. Никто из людей еще не сумел сразиться с легионами Темных Богов и не получить отметин.

В остальном он оставался тем же, кем был, когда стоял плечом к плечу с Шварцхельмом в битве у Тургицкого Котла. Леонидаса Группена, комтура рыцарей Пантеры, срочно вызвали домой, и тогда он понятия не имел зачем.

— И я вас всех приветствую, — буркнул Фолькмар. — А теперь к делу.

Драсслер лежал среди валунов, затаившись под серым плащом, так что к нему едва поступал воздух и виднелось не более дюйма окружающей поверхности. Он старался дышать через раз и слышал собственное сердце, словно оно колотилось прямо о камни. Со всех сторон, он знал, точно так же затаились остальные солдаты горной стражи, все оставшиеся — человек двести. Когда солнце стало садиться и на изломанный пейзаж легли тени, стало ясно, что спрятались они хорошо. Горные егеря из поколения в поколение передавали умение сливаться с этим однообразным ландшафтом. Сначала такой навык вырабатывался с целью охоты на диких зверей, потом совершенствовался в течение долгих лет войны. И вот теперь, распростершись ничком на твердой как лед скале, Драсслер ждал.

Крепость возвышалась, незыблемая как гора, всего в двухстах ярдах. Артиллерия Блоха держала шквал огня, тучи стрел бесперебойно летели на укрепления. Драсслер со своими людьми подкрался к восточной стене Крепости. Ворота попали в их поле зрения, и он увидел, что аверландцы продолжают изображать казни и истязание зеленокожих, провоцируя их соплеменников внутри крепости.

Драсслеру нс нравился этот замысел. Слишком много раз он видел, как зеленокожие используют тот же прием — выводят из себя защитников крепостей, мучая товарищей у них на глазах, под стенами. Но он понимал, что задумал Блох и какой шанс это дает им. Командир специально расставил силы в беспорядке, чтобы создать впечатление, что он неопытный и самоуверенный вояка. Орки увидят это. Они подумают, что Блох слишком растянул войско и оно не представляет угрозы для ворот. Скорее всего, им захочется вылезти наружу и напасть. Если бы Драсслер командовал защитой крепости, соблазн был бы велик.

Но он бы не попался на удочку. В отличие от орков, Драсслер знал, какие возможности дает нападение из засады, какие приемы умеет использовать горная стража, чтобы застать противника врасплох. Все его люди оделись в одинаковые плащи цвета серого камня в пятнах и полосах, имитирующих рисунок окружающей местности. Потребовалось несколько часов, чтобы проделать путь в обход к востоку от позиции Блоха, а затем переползти на животах через скалу, заработав ссадины на теле и прорехи на дублетах из прочной кожи.

Стоило какому-нибудь особо бдительному орку случайно посмотреть в их сторону с крепостной стены, и затея провалилась бы. Даже их камуфляж, какой бы он ни был отличный, не мог сбить с толку, если смотреть в упор. Для того Блох и поддерживал изматывающий огонь, чтобы как можно более эффективно оттянуть на себя внимание находящихся в крепости.

Вообще-то это опасная тактика. Если орки толпой внезапно хлынут из ворот, они запросто сокрушат первые линии обороны Блоха. То, что подразделения столь демонстративно расставлены как попало, могло обернуться катастрофой при решительном нападении противника.

Но риск того стоил. Пока ворота закрыты, шанс выдавить орков из крепости ничтожен. Как только они распахнутся, зеленокожие лишатся преимуществ.

Драсслер чуть повернул голову, оглядывая дальние ряды лучников. Зеленокожие из крепости задали им трепку. Они потеряли не меньше трети убитыми и ранеными, и у защищавших их пехотинцев со щитами дела шли немногим лучше. Вообще-то орки не любили пользоваться стрелковым оружием, если имелся выбор; но, когда надо, они вполне точно стреляли, что бы о них ни думали имперские генералы.

Драсслер почувствовал, как внутри все сжимается от злости. Ворота по-прежнему закрыты. Скоро подойдут к концу боеприпасы. Блоху придется отступить. Если так случится, то результатом его хитроумного плана станет кучка бесполезных пушечных стволов да восемь десятков убитых.

Драсслер осторожно дотянулся до меча за спиной. В любой момент он ожидал услышать сигнал к отступлению и что орки, так и не вышедшие из-за крепостных стен, тут же начнут орать и зубоскалить. Тогда их собственное положение станет угрожающим, и придется ретироваться, по возможности незаметно. Бардак. Долбаный бардак. Время уходит.

Вдруг раздался новый звук.

Громкий лязг железа, словно за воротами что-то расцепили. Артиллерия Блоха дала еще залп, не причинив, впрочем, никакого вреда стенам. У Драсслера сердце запрыгало. Наконец-то! Они поддались! Он повернулся к соратнику, лежащему ближе всех. Из крепости послышалось, как падают на землю запирающие брусья — еще и еще. В проем между тяжелыми зарешеченными створками хлынул дневной свет. Из-за ворот накатывал поток лая и рева. Уже никто и не надеялся, а они решились!

Драсслер приподнялся, готовый сломя голову броситься вниз по склону. Вся затея не сработает, если горная стража не прибудет к воротам достаточно быстро. Было видно, как громоздкие ворота раскрываются. Шум вражеской орды стал громче — ужасающий вой озлобленных существ, давших наконец волю агрессии. Орки обезумели, сейчас они накатят потоком, и начнется жуткая бойня. У Драсслера вспотели ладони, он вытащил меч, стараясь держать его под плащом. Он и его люди сейчас в явном меньшинстве, пока Блох не подойдет на помощь. Единственное, что играло им на руку, — неожиданность.

— По моему знаку, парни, — прошептал он, зная, что его люди — как он сам: готовы к атаке, понимают опасность, натянуты как тетива. — По моему знаку…

Раздался грохот, скрежет терзаемого металла, и ворота распахнулись, ударившись о стены. Орки хлынули наружу с ревом и рычанием, их глаза пылали красным огнем, они размахивали клинками, толкались и топтали своих же в воинственном исступлении.

Все, игры кончились. Теперь — настоящая драка.

Фолькмар направился к саркофагу, постукивая острием Посоха Командования по каменному полу. Остальные трое уже стояли там.

— Времени мало, — сказал Фолькмар. — Армия собирается, но это не случается мгновенно.

— И в какой она сейчас стадии? — спросил Майдир.

— Обещали двадцать тысяч солдат. А надо бы вдвое больше.

Группен тихо присвистнул.

— Ничего себе.

— Да, герр Группен. Надо бы и больше. И мне бы надо воинов-священников, а еще не помешали бы чародеи.

Ролл покачал головой с недовольным видом.

— Опять эти заклинатели? Во имя праха Зигмара, неужели на этот раз мы не сможем без них обойтись?

— Не сможем и не станем. Большинство магов задействованы на севере, но кое-кого можно найти здесь и в Нульне. Возьмем всех, кого найдем.

— А священников?

— Заберем всех из здешних часовен, а еще их целая толпа в Нульне. Она вся пойдет с нами.

Группен хмурился.

— Может, кто-нибудь из вас будет настолько любезен объяснить мне, зачем все это нужно?

Фолькмар повернулся к комтуру.

— Вы ведь служили со Шварцхельмом, верно?

— Верно.

— И как он вам показался?

Группен оторопел.

— Он вел себя как обычно? Не замечали вы каких-нибудь странностей?

— Нет. Не замечал. Он убил Быка Рока…

— Комтур, меня не интересуют доказательства его героизма. Меня интересует, в здравом ли он рассудке.

Группен вспыхнул. Он не привык, чтобы с ним разговаривали свысока.

— В здравом, как всегда. А почему вы меня спрашиваете? Где сам Шварцхельм?

— Да вот никто не знает, — вставил Ролл. — Мы думали, вам что-нибудь известно.

— Во всяком случае, нетрудно догадаться, куда он держит путь, — сказал Фолькмар. — Вскоре после того, как вы получили назначение на северный фронт, его направили в Аверланд. Там с ним что-то случилось, и он совершил серьезную ошибку. Потом его отстранили от должности, а после он вообще исчез.

Группен взялся за край гробницы. Он заметно побледнел.

— Какую ошибку?..

— Он нанес опасную рану, возможно, смертельную, Курту Хельборгу. Он помог обрести власть новому курфюрсту, который, как теперь считается, состоит в союзе с великим врагом. Он убил мастера боя на мечах Генриха Ласса и выкрал Меч Возмездия из Часовни Павших. Достаточно ошибок, чтобы убедить вас?

— Мирмидия праведная! — не сдержался Группен, качая головой. И тут он вроде бы что-то припомнил. — Откуда мне знакомо имя Ласса?

— Это человек, который приказал вам отправляться на северный фронт, — проворчал Майдир. — Мы проверили. Шварцхельм не имел на это полномочий, но сработал обычный порядок исполнения приказов, и подчиненные следовали инструкции.

— Я все не мог понять, почему мое назначение изменилось.

— Потому что вас отослали подальше от вашего начальника, — сказал Фолькмар. — Ласс знал, что Шварцхельм вам доверяет. Когда Защитник императора отправился в Аверланд, командование его армией поручили Андреасу Грюнвальду, человеку, чьи полководческие способности уже тогда вызывали сомнение.

— Он был хорошим солдатом.

— Не сомневаюсь. Но недостаточно хорошим для целой армии.

Группен явно быстро соображал. Сложно переварить столько информации сразу, и Фолькмар замечал, что для восприятия сказанного комтуру требуются некоторые усилия. Однако, к его чести, он ни на секунду не растерялся.

— Так как дела в Аверланде?

— Этого мы тоже не знаем, — сухо ответил Ролл.

— Весьма немного информации исходит из провинции и проникает в нее с момента победы Гросслиха, — сообщил Фолькмар. — Мы подозреваем, что новый курфюрст обучает армию, что у него есть золото и оружие. Пока он по-прежнему верен Империи, по крайней мере внешне, но есть основания предполагать, что это ненадолго.

— Почему?

— Шварцхельм, перед тем как исчезнуть, оставил письмо, в котором подробно описал все свои действия и что они означали. Теперь мы знаем, что в городе действует великий враг, и поведение Гросслиха не оставляет императору никаких сомнений, что мы имеем дело с предателем.

Группен тяжело оперся на холодный камень. Курфюрст оказался отступником — это неслыханно! Ладно дворяне помельче, даже герцоги и бароны, но носители рунных клыков — это же другое дело! Им принадлежат все ресурсы провинции. Жутко даже подумать, чем это может обернуться.

— И никто в Аверланде не восстал против него? — спросил он, явно пытаясь ухватиться за последнюю соломинку надежды. — Почему сословия терпят это?

Майдир фыркнул.

— В том-то и проблема, комтур. Они не знают. Если бы Ласс не проговорился Шварцхельму о своей роли во всем этом, то и мы бы не знали.

— В этом вся прелесть схемы, — вставил Ролл. — Они не просто захватили власть. Им ее поднесли на блюдечке. Всем в Аверланде известно, что Гросслих — законно утвержденный хозяин провинции и всего, что в ней есть.

— И он станет тянуть время, — добавил Фолькмар. — Копить силы, прячась под маской благопристойности, пока это возможно. Мы знаем, что он наращивает военную мощь, и есть сведения, что людей вербуют в далеких землях вплоть до Тилии. Мы должны действовать сейчас.

Группен кивнул.

— Все это я понял, но что вы хотите от меня? Я Шварцхельму не нянька и не могу сказать, почему он так поступил.

— Вы отправитесь с нами, — сказал Фолькмар. — Где-то же Шварцхельм обнаружится, и мне понадобится ваша поддержка.

Он подался вперед, темные глаза сверкнули.

— И роту своих рыцарей вы возьмете с собой. Их мечи не помешают. Это не просто мелкие беспорядки. Это новая война.

— Они в вашем распоряжении, теогонист, — без колебаний выпалил Группен. — И все прочие, кого я смогу собрать.

Он замолчал, рассеянно глядя на надгробье. Спросил:

— Но почему Аверланд?

Лицо Фолькмара сделалось мрачным, в соответствии с его прозвищем.

— Мы не знаем, — обронил он. — Пока не знаем.

Итак, ворота открылись. Из Крепости Черного Огня потоком хлынули наполнявшие ее твари, они вопили, улюлюкали и катились лавиной к линиям армии Блоха, обреченным первыми принять удар. С пугающей скоростью они преодолевали расстояние по ухабистой долине, похожие на стаю волков, жаждущую жертв. Блох шагнул вперед, сердце выпрыгивало из груди. Вот оно — то, к чему он готовился, то, чего так хотел; но нельзя забывать, насколько опасны разъяренные, как с цепи сорвавшиеся зеленокожие.

— Перенацелить орудия! — скомандовал он, зная, что артиллерийские расчеты уже делают то, что нужно. Они готовились к этому, вся армия знала, чего ждать, но все равно понадобилось время, чтобы оправиться от неожиданности. Он надеялся, что Драсслер на месте. Все зависело от его действий.

— Лучникам отступать! Назад, сукины дети!

Грянули трубы, перекрывая нарастающий рев орков. Расстояние между двумя ратями сокращалось. Зеленокожие волна за волной выкатывались из крепости, бешено и самозабвенно размахивая прямыми мечами.

Блоху за его долгую службу не раз приходилось воевать с этими зверюгами, и он ненавидел то, как они буйно упивались кровопролитием. Казалось, они относились к сражениям как к забаве — как люди, бывает, любят выпить или поохотиться на медведя. Однако на этот раз орки впали в неподдельную слепую ярость. Глумление над телами соплеменников взбесило их не на шутку.

— Алебардщики! Стройся!

Группы солдат, только что торчавшие кругом в беспорядке, моментально образовали четкий строй: каждый на своем месте, копья и алебарды на изготовку. Орки бешено неслись на людей, вот они уже совсем близко. Блох поймал себя на том, что ему не терпится ринуться в бой и пропороть клинком шкуры тварей, но он знал, что ему этого делать нельзя. Кто-то должен командовать армией.

Лучники кинулись назад, как вспугнутые птицы, и укрылись за линиями пехоты: луки они побросали и теперь хватались за оружие поосновательнее. Тем временем на левом фланге раздался новый залп «Адского пламени». Снаряды гораздо эффективнее поражали пехоту, чем разрушали стены, и неистовый натиск передней линии орков захлебнулся.

Правда, это не остановило остальных атакующих. Бессвязно и яростно вопя, огромные чудовища прямо по телам павших сородичей озверевшей толпой катились к передним рядам людей, обреченным на гибель. Из ворот прибывали и прибывали еще орки — в крепости их засела тьма-тьмущая.

— Ни шагу назад! — заорал Блох, видя, что зеленокожие преодолевают последние ярды перед линией его солдат. — Во имя Зигмара, держать позицию!

Орда вклинилась в строй алебардщиков.

Зеленокожие подмяли первые ряды с тошнотворным хрустом, бешеным напором смели и отбросили переднюю линию людей. Следом за ней и вторую сломили, раздавили, раскидали в стороны.

Третья держалась из последних сил. Орки неистово ринулись сквозь поверженные ряды неприятеля, они налетали на солдат как хищники и остервенело разили их клинками. Побоище, словно огонь, разгоралось по дуге — как стояла армия осаждавших крепость, и вскоре все южные подступы охватила свирепая битва. В атаке, похоже, участвовало более тысячи орков, они лезли в схватку, отпихивая друг друга, и все жаждали крови людей, которые так долго напоказ издевались над ними. Зеленокожих было меньше, но инициатива оставалась в их руках, и их подпитывал неистощимый гнев.

— Ввести резерв! — скомандовал Блох, видя, что непреодолимый натиск врагов грозит сломать его планы. Снова грянули трубы, и в сражение вступили свежие силы в отчаянной попытке противостоять атаке и хоть немного ослабить ее.

Блох вертел головой, пытаясь охватить взглядом поле боя. Обе противоборствующие армии вовлеклись в сражение целиком. Битва кипела в каждой точке дислокации. Ни одно из его подразделений не сломили, хотя многие держались на пределе сил. Им приходилось стоять насмерть, пока не иссякнет напор первой атаки.

Блох повернулся к Краусу. Тот наблюдал за битвой и по-прежнему выглядел мрачнее тучи.

— Я иду в бой, — сказал Блох, застегивая шлем. — Все знают свои задачи.

Капитан почетной стражи кивнул и обнажил меч, готовясь вступить в бой.

— А Драсслер?

— Самое время дать ему сигнал. Тут-то мы и узнаем, чего он стоит.

Драсслер вскочил, отбросил плащ и поднял меч. Лезвие сверкало серебром на солнце. Со всех сторон солдаты делали то же самое — фигуры возникали из скал, словно привидения. Некоторые имели пистолеты, большинство — мечи. Они сразу же разделились на две роты: одну возглавил Драсслер, а другую — его лейтенант Гохманн.

— Нам сигналят! — закричал он, когда в тылу основной армии прозвучали трубы. — Пусть сам Зигмар направит наши клинки!

Горная стража устремилась к воротам. В нескольких сотнях ярдов левее орава орков громила позицию Блоха, стремясь сломить противника, чтобы он уже не смог дать отпор. По своему обыкновению, зеленокожие никого не оставили прикрывать тыл. Те немногие орки, что оказались в задних рядах атакующей толпы, сдуру ломились в передние и слишком поздно заметили, что люди Драсслера заходят им в спину.

И что они уже близко.

— Огонь! — взревел Драсслер, и пистолеты в переднем ряду его солдат громыхнули пороховыми зарядами. С десяток орков у ворот с ревом свалились на камни, они ошеломленно терли глаза и хватались за животы.

Осталось пятьдесят ярдов. Драсслер ускорил бег, с удовольствием чувствуя, что меч в руке потяжелел, а кровь быстрее побежала по жилам. Слишком надолго его вынудили позорно скрываться и ползать на брюхе по собственной земле, не имея возможности дать отпор этим тварям — у него осталось мало товарищей, большинство полегли от рук зеленокожих. И вот теперь наконец-то пришло время для отмщения.

Двадцать ярдов. Орки, еще стоявшие в воротах, пытались построиться в подобие линии защиты. Некоторые отчаянно орали соплеменникам, увлекшимся потасовкой с солдатами Блоха, чтобы те возвращались. Драсслер прикинул на бегу, что его атаку встретит не более пары десятков орков; и правда, примерно столько их и выкатилось к воротам из глубины крепости.

Десять ярдов. Драсслер мельком глянул по сторонам и убедился, что солдаты горной стражи, как один человек, несутся к крепости вслед за ним. На бегу они выкрикивали ругательства на языке седых гор, древние разящие заклятья, которые эхо повторяет в ущельях еще со времен, когда никто и не слыхал ни о каких императорах. Лица солдат преобразила ненависть, тот самый неукротимый гнев, который превращает человека в смертоносное оружие. Драсслер мог ими гордиться. Ему подумалось: боевые товарищи заслужили это, пришел их час.

Наконец он оказался среди орков — рубил, крошил, разил клинком. Не отставали и остальные воины: они нападали группами и за счет стремительности атаки и превосходящей численности повергали наземь чудовищ, каждое из которых вдвое превосходило человека. Драсслер схватил меч двумя руками и яростным ударом разрубил первую жертву; приятно было видеть, как могучая фигура переломилась надвое под лезвием, а потом орка прикончил другой солдат.

Они взяли ворота. Уцелевшие противники прекратили сопротивление и ретировались назад во двор. Несколько солдат кинулись преследовать их, пылая жаждой мести.

— Стоять! — заорал Драсслер, не желая, чтобы они рисковали. Отряд горной стражи насчитывал всего двести человек, а орков на поле боя оказалось в пять раз больше. Он развернулся и всмотрелся туда, куда направляли атаку основные силы зеленокожих. Он ожидал увидеть, что схватка идет жаркая, что орки и люди смешались в кучу, но солдаты Блоха при этом сдерживают натиск и даже вот-вот обратят врага в бегство.

Однако взгляду открылась лишь сплошная масса зеленокожих, несущаяся прямо на него. Их морды исказило бешенство. Принять позицию защиты уже не осталось времени. Враги поняли ошибку и теперь возвращались, чтобы исправить ее. Тем временем донесся шум из-за стен — это толпа орков, оставшихся внутри, спешила на выручку. Драсслер, хоть и взял ворота, оказался меж двух огней: с одной стороны мчалась обратно рать, только что дравшаяся с солдатами Блоха, с другой — лезло стадо тех, кто еще оставался в крепости.

— Возьмите на себя тех, кто внутри, я управлюсь с остальными! — сказал Драсслер лейтенанту Гохманну; сам он собрался с духом перед неминуемым столкновением. Его подчиненные отчаянно пытались построиться, чтобы хоть как-то защититься. Они сгрудились под сенью ворот и смотрели, как приближается вражеская орда. И бежать некуда, и пленных орки не берут. Если Блох неправильно подгадал момент, то они все покойники.

— Мы свое дело сделали, — тихо сказал он, наблюдая, как лавина зеленокожих подкатывается все ближе. — Теперь вам нужно чертовски постараться сделать свое.

Блох низко нацелил алебарду и бросился в бой. Из охрипшего горла полетели ругательства. За командиром устремились рейкландцы, его преданные соратники с самого марша из Альтдорфа. Они действовали слаженно, твердой рукой направляя длинные алебарды.

Трудно на всей земле найти войско, способное противостоять массированной атаке сплоченной пехоты, вот и орки оказались не способны. Сталь пронзала их, разрывала шкуру, рассекала сухожилия, ломала кости.

— Вперед! — взревел Блох; его кровь вскипала от воинственного пыла. — Порвите их!

Драсслер и его отряд выполнили задачу. Когда орки увидели, как воины горной стражи словно возникают прямо из скал, их боевой дух поколебался. Теперь Блоху следовало развить преимущество и усилить натиск, прежде чем они успеют перегруппироваться и отвоевать ворота назад.

— Никакой пощады! — завопил он и побежал быстрее. Сплоченные линии солдат тоже стали действовать живее, они успешно теснили зеленокожих, так что контратака захлебнулась и обернулась беспорядочным бегством.

Вот теперь, когда люди погнали орков взашей, Блох увидел на их нечеловеческих мордах растерянность. Кто-то из них оставался на месте и все-таки пытался драться, другие покидали орду и улепетывали назад к крепости. Настало время действовать молниеносно. Если подмога не подоспеет к Драсслеру и его людям вовремя, то все, чего они добились, пойдет прахом.

Перед ним возник громадный воин-орк. Он присел, словно готовясь к прыжку, и во всю мощь глотки заревел, брызгая слюной, — это означало вызов.

— Ко мне! — скомандовал Блох, обращаясь к двоим алебардщикам справа и слева от себя.

Они вместе слаженно нацелились на зеленокожего урода, метя в грудную клетку, ноги и морду. Здоровенный, закованный в латы враг вертел над башкой могучим боевым молотом, словно с безумной радостью приглашал нападать на него.

Воин справа от Блоха сделал выпад алебардой вверх, стремясь попасть в плечо. Орк резко развернулся, отшвырнул нападающего молотом и отклонился назад, готовый отражать удары других лезвий. Блох пригнулся, услышав, как голова молота просвистела прямо над ухом, а затем двинул алебардой снизу вверх. Клинок попал ровно в середину туловища противника, но отскочил от брони и оставил на металле только длинную царапину. Блох отпрыгнул, руки гудели после мощного удара.

Алебардщик слева оказался более ловок, его лезвие глубоко вонзилось в руку орка с накачанными мускулами. Существо взревело от боли, стряхнуло хрустнувшее древко и замахнулось в ответ молотом. Соратник Блоха хотел отскочить, но не успел. Железная голова молота врезалась в его грудную клетку, переломав ребра, солдат растянулся на земле и испустил дух.

Блох оказался без защиты. Со всех сторон его солдаты бились с оравой врагов, но все слишком далеко, чтобы помогать еще и командиру. Он схватил алебарду у первого попавшегося убитого, на бегу взял ее на изготовку и ринулся обратно в гущу битвы. Орк увидел, что он возвращается, и широко занес молот для смертоносного удара. Блоху следовало поразить его сильно и наверняка. Если он промахнется, то уже не увернется — так же, как не смогли увернуться другие.

— Зигмар! — прокричал Блох и что было сил рванулся вперед, держа алебарду обеими руками и направляя ее острие вверх.

Сталь глубоко вонзилась между нагрудником орка и железным воротником; она пропорола плоть, полетели брызги горячей черной крови. Из ослабевших рук зверя вышибло боевой молот, он пролетел, крутясь в воздухе, над головами сражающихся. Блох вдавил алебарду глубже и повернул лезвие, кромсая плоть, отделяя голову от широких плеч.

Вокруг даже реветь перестали. Орк рухнул на землю, лязгнув доспехами о камни, увлекая за собой древко алебарды.

Задыхаясь, Блох огляделся в поисках нового оружия. Время уходило.

— Быстрее! — проревел он, нагнулся, чтобы подобрать алебарду другого убитого солдата, и пустился бегом. Его люди тоже прокладывали себе путь к крепости сквозь ряды зеленокожих, разя их и обращая в бегство. — Быстрее, черт возьми!

Впереди Блох видел крепость, они уже приблизились к ней, но их все еще отрезала орда зеленокожих. Бой кипел ожесточенный и яростный — обе стороны понимали, за что дерутся.

Блох поднял алебарду, с лезвия которой капала кровь, и с вызовом заревел. Со всех сторон люди подхватили рев и бросились с утроенной силой крушить бестолковую оборону орков, осыпая их проклятиями. Контратака успешно развивалась — тактика, которую Блох столько времени обдумывал, дала плоды. Теперь уж только Зигмар мог помочь.

Блох набычился и бросился в атаку, на ходу выбирая новую цель.

Отряд Драсслера блокировали, зажали со всех сторон зеленокожие, его пригвоздили к открытым воротам крепости. Две роты солдат выстроились в три шеренги у каждой створки под сенью мощных бастионов и бились, отражая нападение и снаружи, и изнутри. Орки, составляющие авангард атаки и теперь вернувшиеся на подмогу сородичам, оказались самыми здоровенными и злобными, к тому же доспехи они имели лучше, чем остальные. Так и не высунули носа из крепости зеленокожие более мелких пород и не такие откровенно задиристые, как их крупные собратья, но в ближнем бою их стоило опасаться не меньше. Сейчас, увидев, что ворота не отбить, они толпой ринулись через двор и напали на людей с внутренней стороны, но отряд горной стражи ощетинился мечами им навстречу.

Драсслер слышал, как орки заорали от боли, встретившись с железными клинками; но ему было не до них. Оборона с тыла — это задача Гохманна; у него же хватало забот с наступающими снаружи. Передние участники контратаки уже врезались в ряды солдат прямо перед ним, бешено прокладывая себе дорогу назад в крепость. Весь смысл жизни орков состоял в драке, но даже они смогли сообразить, что сейчас их дело плохо. Теперь они лезли обратно с той же свирепостью, с которой только что ломились вон из крепости.

— Стройся! — скомандовал Драсслер. Из числа своих солдат он сформировал команду. Два десятка человек, его земляки, все опытные и закаленные, всю жизнь сражавшиеся с зеленокожими. Перед лицом нового удара они образовали плотный строй: четыре шеренги по пять человек. Драсслер занял место в центре перед первой шеренгой, как всегда — во главе.

— В атаку! — взревел он и бросился бегом. Воины рванулись следом, по пути тесня в стороны товарищей. Все они были мастера боя на мечах, в руках они держали доставшееся от отцов оружие, оно передавалось из поколения в поколение и обагрилось кровью несметного количества орков.

Звено Драсслера вломилось в передний ряд врагов, разметав их в стороны и не давая опомниться. Зеленокожие, примчавшиеся к воротам сломя голову, вымотались и соображали плохо. Каждый из них силой и проворством вдвое превосходил человека, но сплоченность и слаженные действия давали отряду преимущество.

— Вон там! Всыпать им! — Драсслер указал вправо. Там здоровенный темнокожий урод без устали наносил удары по правому флангу горной стражи. Вокруг него толпились вооруженные человеческим оружием орки-воины в броне. Они орудовали мечами, палицами, боевыми молотами. Ни одной кривой сабли или тесака.

Держа строй, команда Драсслера двинулась в атаку на группу крупных орков. Сам Драсслер быстро встал в боевую позицию и отвел меч перед ударом. Он знал — его спину прикрывают товарищи.

Лезвие сверкнуло и отсекло вытянутую руку зеленокожего почти по локоть. Тот взревел от боли и замахнулся в ответ алебардой. Драсслер увернулся, а воин с мечом слева от него прыгнул на врага и тоже нанес удар. Истекая кровью, чудовище повернулось к новому противнику, тем временем солдат с правой стороны вонзил клинок глубоко в его спину.

Отряд Драсслера орудовал мечами слаженно, как по команде, наносил колющие удары, прорывался в самую гущу битвы. Враги отступали и падали, не в силах сопротивляться организованному жестокому натиску людей.

Но такая атака не могла длиться долго. Загнанные в угол зеленокожие перегруппировались и ударили в ответ. Увязнув в схватке, отряд не удержал строй и вместе с ним преимущество; они стали терять бойцов. Всякий раз, когда солдат в серой форме падал, его место тут же занимал другой, стремясь поддержать строй и отразить удары. Все-таки орки до ужаса сильные твари. В ближнем бою люди почувствовали сокрушительную мощь их кулаков.

Драсслер, как кузнец у наковальни, без остановки махал клинком, описывая смертоносные дуги. Впереди показался главный орочий воин — вождь. Драсслер опустил меч и издал клич, означавший вызов. Язык войны понимали все — неуклюжий зверь услышал и повернулся. Он был почти квадратный — в ширину чуть меньше, чем в высоту, весь в узловатых мышцах, обвешанный кое-как подогнанными доспехами. В одной руке он держал алебарду, в другой — топор. Видя, что Драсслер направляется к нему, орк широко распахнул клыкастую пасть и заревел как бык, отвечая на вызов.

Они сблизились. Орк начал схватку, сильно рубанув топором. Драсслер уклонился, отскочил в сторону и поднял меч для ответного удара. Орк взмахнул алебардой, два лезвия сошлись с лязгом и скрежетом. Драсслер отступил на шаг, держа клинок наготове и ожидая следующего удара. Просвистел топор, за ним и алебарда. Посыпались градом убийственные удары и контрудары. Драсслер отбивался как мог, но враг теснил его.

На выручку пришел солдат горной стражи, он колол орка алебардой, пытаясь попасть между пластин доспеха. Чудовище переключилось на него и замахало оружием.

Тут Драсслер не сплоховал — резким ударом вверх подцепил топор, не давая зеленокожему им орудовать. Теперь орк отступал, не в силах совладать с двумя противниками сразу. Алебардщик же наседал на него, управляясь со своим орудием с невероятным умением и точностью. Драсслер последовал его примеру, зная, что его люди поддержат его с флангов.

Воин с мечом и воин с алебардой вместе повалили могучего орка на четвереньки и обрушили на него град ударов; он безуспешно отбивался. Видя, что дела его плохи, он попытался высвободиться и мощным рывком снова подняться на ноги. Алебардщика это движение оттолкнуло в сторону, он попятился, с трудом удерживая равновесие.

У Драсслера появилась свобода для маневра. Он прыгнул вперед, перехватывая меч острием книзу, крепко сжал рукоять обеими руками и с силой рубанул. Острие вонзилось в грудную клетку орка, проникло между металлическими пластинами и глубоко засело в груди.

Зеленокожий взревел раненым волом и завертелся, бестолково взмахивая топором. Тут подоспел и алебардщик, размахивая своим оружием как косой. Лезвие просвистело по дуге, рассекло доспех орка и напрочь снесло его голову. Отрубленный шар из костей и плоти высоко подлетел, шлепнулся на камни и откатился прочь.

Обезглавленное тело дернулось, испуская в воздух фонтаны горячей крови, и наконец распласталось по земле. Драсслер вытащил меч из поверженного врага. Орки даже реветь перестали — вся орава ошеломленно замолчала.

Пользуясь их замешательством, солдаты горной стражи со всех сторон понеслись мимо Драсслера на растерянных врагов.

Драсслер повернулся поблагодарить того, кто помог ему одолеть зеленокожего. Это оказался Маркус Блох — он радостно скалился, по лицу стекали струйки крови. Только теперь Драсслер заметил, что подоспевшие аверландцы и рейкландцы уже врубаются в неприятельские ряды, расшвыривают орков направо и налево. Подкрепление подошло вовремя. Вражеская оборона лопнула.

— Расчет сработал! — воскликнул Драсслер.

— Это еще не все, — пробурчал Блох и ринулся снова в схватку. Вскоре суматоху боя напрочь перекрыл его грубый голос, выкрикивающий такие проклятья, каких никто из смертных еще не слыхивал.

Драсслер зло ухмыльнулся и стал похож на волка. Он бросился следом. Да, ожесточенная драка продолжится, пока не сядет солнце, но исход уже ясен. Орки в замешательстве, алебардщики, наоборот, в ярости. Скоро крепость возьмут.

Боль. Это все, что ему оставили. Иногда тупо, равномерно ныло и пульсировало все тело. В других случаях приступы становились острыми и внезапными. Долгие, затяжные сеансы сменялись милосердно короткими. Все зависело от ее настроения. Он перестал понимать, сколько прошло времени, и не мог с уверенностью вспомнить, как сюда попал. Может, он пробыл в башне несколько часов, а может — несколько недель. Он отчетливо ощущал только одно — боль.

Раздался тихий звук где-то совсем рядом. Тохфель с усилием разлепил веки. Его подвесили над полом. Он чувствовал, как саднят воспаленные, истертые веревкой запястья. Как напряжены мышцы живота. Он давно должен был умереть. И понятия не имел, почему этого до сих пор не случилось. На каменном полу под его мерно покачивающимися ногами виднелись лужи крови. Его крови. Ему уже даже не становилось дурно от этого зрелища. Со временем ужас вытеснялся тупым сонным оцепенением. Оставалось лишь кричать — как только может кричать человек.

Он осторожно повернул голову, стараясь не досаждать оголенным, с содранной кожей мышцам шеи. В комнате ничего не изменилось. Справа и слева от него стояли столы. На одном лежали инструменты — потрясающе красивые, мастерски выкованные из стали. Временами, когда они приходили позабавиться, он старался запомнить, какие из инструментов они чаще применяли. Именно мелочи, повторяющиеся звенья, подробности ритуала помогали удержать в голове хоть каплю здравого рассудка.

На другом столе располагались детали. Некоторые уже добавили к его телу. Другие, наоборот, являлись частью его тела раньше. Органы, липкие и поблескивающие, так и лежали в металлических мисках, в которые их плюхнули после того, как отрезали.

Прямо перед ним располагалась дверь — через нее они приходили и уходили. Когда его запирали здесь, наступала такая густая тьма, какой он себе даже вообразить не мог. Подвешенный на веревке, без надежды на помощь и спасение, он мог размышлять о разнообразии боли, с которой они его познакомили во время последнего сеанса. У него не осталось слов, чтобы все это описать, но очевидно, что у них-то слова есть. Им известны все пути страдания. Они мастера своего дела, гении восприятия. В сравнении с тем, что они ему показали, прежняя жизнь теперь помнилась ему удивительно пресной и тусклой. Он и представить не мог, что бывают такие жгучие, невыразимо острые, мучительные ощущения.

Дверь открылась. У Тохфеля плыло в глазах. Она или не она? Кричать или не кричать? Он уже ничего не соображал. Когда она здесь — это ад. Когда ее нет — тоже ад. Что с ним стало за это короткое время! Он почувствовал, что челюсть его отвисла и на голую грудь стекает нитка слюны.

— Зря вы тогда пришли сюда, штатгальтер.

Это не ее голос. Это голос мужчины. Вот этого — щуплого, сгорбленного, словно навеки согнувшего спину в поклоне. Глаза Тохфеля отказывались фокусироваться. Все расплывалось. Он напряг зрение.

— Ахендорфер? — прохрипел он и передернулся, когда голосовые связки дрогнули и соприкоснулись.

Вошедший подошел ближе. Да, Уриенс Ахендорфер изменился! Кожа, вечно сероватого цвета, теперь белела как снег. Мешки под глазами еще сильнее набрякли, стали странного пурпурного цвета и пульсировали. Зрачки — как красные булавочные головки, щеки все в шрамах. Казалось, что это вообще больше не Ахендорфер. Темно-красные одежды скрывали фигуру, но при движении под ними угадывались некие изменения. По своей воле или нет, Хранитель мудрости теперь не совсем человек, а что-то большее. Или меньшее?

— О чем вы только думали? — презрительно спросил Ахендорфер трескучим голосом. — Вы же, должно быть, знали, что вас здесь ждет.

Тохфель не ответил. Раньше здесь никто не задавал ему вопросов. Это, кстати, непонятно. Зачем они его мучают, если ничего не хотят выведать? Бред какой-то.

— Где вы были все это время? — снова захрипел Тохфель. Ахендорфер выдавил из себя подобие улыбки — словно его щеки растянули пальцами.

— Здесь, — отвечал он, очень собой довольный. Когда Альптраум взял Авербург, я понял, что надо действовать. Надо принести книгу сюда.

— А где Альптраум?

— Здесь, под номером семь, и даже еще не умер. Хотя представить это трудно, если знать, что она с ним сотворила.

Тохфель вдруг ощутил, как по щеке бежит слеза. Ну вот еще! Он-то думал, что выплакал все слезы. Нет, похоже, чуть-чуть осталось. Это нехорошо. Если они это поймут, то станут причинять еще большую боль.

— Но зачем?..

Ахендорфер вздернул сильно поредевшую бровь.

— Зачем? Вы действительно хотите это знать?

Тохфель кивнул.

— Могущество, Дагоберт. Вы не представляете, на что способны эти люди. На что она способна. Я знаю пока лишь малую часть. Все наши свитки, пергаменты, книги — это ерунда. Только одна книга оказалась важна — та, которую мне удалось доставить ей. Тех, кто хорошо ей служит, она награждает. О да, она умеет наказывать, но умеет и награждать.

Ухмылка исказила белое лицо, и по контрасту стали отчетливо видны почерневшие зубы.

— Я больше не просто ничтожный человечек, Дагоберт. Она сделает из меня бога!

Тохфель уже не слушал. Ему надоели разговоры. Ему все надоело. Его интересовала только боль. Больше у него ничего не осталось. Он ненавидел боль, страшился ее — и желал. Вот до него его довели.

В дверях возникла еще фигура. Тохфель без труда узнал ее по силуэту. В руках она держала что-то изогнутое, сверкающее в полутьме. Приблизившись, Натасья нежно потрепала Ахендорфера по макушке.

— Правильно, мой порочный дружок, — сказала она. — У меня на тебя большие планы. Как и на всех моих созданий.

Ахендорфер вздрогнул — непонятно, от удовольствия или от страха. У Тохфеля снова помутилось в глазах. На оставшихся лоскутах кожи выступила испарина. Сердце, трепещущее в оголенной грудной клетке, забилось быстрее. Ну почему он до сих пор не умер? Какая злокозненная сила удерживает его живым в этом аду?

— На меня у вас тоже большие планы? — спросил он, уставившись расширенными от ужаса глазами на инструмент, приближавшийся к его телу. Натасья улыбнулась.

— О да, и весьма необычные, — промурлыкала она, приступая к делу. — Очень даже необычные.

Над Аверхеймом занимался рассвет. Солнце только выглянуло из пелены тумана, поднимавшегося от реки, и еще не успело нагреть каменные стены домов на набережной. Его лучи едва добрались до причалов, а вдоль бесконечной вереницы барж уже сновали люди, вовсю шла погрузка и разгрузка. Начальники громко отдавали распоряжения, туда-сюда перемещались подъемные механизмы на колесах, тащили в поддонах железные болванки, кирпичи и камень.

Ферштолен наблюдал за этой сутолокой из окна обшарпанной съемной комнаты на восточном берегу реки. С высоты второго этажа он отлично видел, что там происходит. Он смотрел и задавался вопросом — как он мог не заметить столь очевидные вещи. В многих ящиках явно уложено оружие. Вот один упал, от удара отскочила крышка — внутри оказалась куча кривых сабель, снабженных зловещими наклонными зазубринами. Питер готов спорить на что угодно, что в Империи таких не изготавливают, да и из Нульна не привозят.

Ферштолен окинул взглядом длинную гавань. Чем выше вставало солнце, тем больше там суетились. И повсюду — солдаты. Как он не заметил, что их стало так много? Откуда Гросслих взял столько? Создавалось ощущение, что на каждом шагу торчит группа угрюмых стражей в идиотской ало-золотой форме личной гвардии курфюрста. Их, наверное, несколько сотен, слоняющихся взад-вперед, подгоняющих угрозами и тычками торговцев, занятых разгрузкой. Те старались. Похоже, аверландцы быстро научились терпеть и не противиться.

Он отвернулся от окна. Следовало хоть немного поспать. Они быстро выяснят, куда он делся, — быстрее, чем хотелось бы. Вероятнее всего, его комнаты в Авербурге уже обыскали. Возможно, отравили еду. Получилась бы настоящая шпионская смерть!

Ферштолен устало потер глаза. Ну и комнатка. Простыни в пятнах и воняют, а о выцветшие стены, похоже, кто-то вытирал жирные пальцы. Питер отошел от окна и упал на кровать, не обращая внимания на смесь мерзких запахов, которую источали льняные тряпки. Ему всю ночь не давала спать ругань картежников этажом ниже — чем сильнее они пьянели, тем ожесточеннее бранились. Да даже если бы не они, он все равно вряд ли бы уснул. Он просидел до рассвета, держа под рукой кинжал и пистолет и не сводя глаз со входа.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Ферштолен, взвел курок и спрятал пистолет под простыней.

В комнату проковылял толстяк-хозяин, имеющий подбородков столько же, сколько комнат он сдавал внаем. Его фартук когда-то, наверное, был белым, но теперь навечно приобрел цвет безбожно разбавленного пива. Кружку именно такого пива, причем несвежего и попахивающего кислятиной, он и держал в руке.

— Проснулись, значит, — пробухтел хозяин, ставя кружку на шаткий столик и вытирая руки о фартук. — Желаете откушать?

— Нет, спасибо, — отвечал Ферштолен. Откушай он здесь, и никакие отравители уже могут не беспокоиться. — Я на следующую ночь не останусь. Подготовьте счет, я оплачу его до полудня.

Хозяин безучастно уставился на него.

— Как вам будет угодно, — буркнул он. — С вас пять шиллингов.

Это непомерно дорого. Столько не берут и в самой изысканной гостинице. Мгновение Ферштолен колебался, не возмутиться ли, потом решил, что не стоит. Нужно быть тише воды ниже травы, пока не удастся выбраться из города.

— Я занесу вам деньги, когда соберусь уходить, — сказал Ферштолен.

Хозяин продолжал мяться, словно чего-то ждал.

— Что-нибудь еще?

Толстяк закашлялся и потер руки.

— Если вдруг у вас нет припасов... — Он замолчал на полуслове.

— Ну?

— Могу достать. Недорого. Лучшее качество на этом берегу реки.

Ферштолен глянул на него неприветливо. Если даже такие грязные типы могут достать корень счастья, то не стоило и надеяться хоть как-то контролировать эту торговлю. Из-за Гросслиха снадобье снова наводнило Аверхейм, в точности как раньше. Интересно, он в доле с Лейтдорфами? Или забрал все под себя? Сколько загадок!

— Нет, — процедил Питер в тихом бешенстве. — Пожалуй, еще рановато.

Хозяин пожал плечами и вышел прочь, неуклюже прикрыв дверь. Ферштолен вытащил пистолет и проверил механизм. Нужно держать его в идеальном порядке. Если в ближайшее время не удастся тайком покинуть город и направиться к северу, то, очень может быть, что пистолет скоро пригодится.

Руфус Лейтдорф смотрел по сторонам и понимал, что здешние места ему уже знакомы. До горизонта простирались заросли дрока и вереска, по ним с тихим шелестом гулял неутихающий ветер. Воздух здесь был студеный, не то что в долинах, далеко к югу едва виднелись вершины Серых гор, затянутые синей дымкой. В низинах у самой земли клубился зыбкий шлейф тумана, насыщенного испарениями; ветер с пустошей отрывал от него клочья и уносил прочь. Далеко на горизонте выстроились в ряд руины высоких башен из побелевшего от времени камня. Эти земли обустроили когда-то отнюдь не люди, и с давних пор их ноги сюда не ступали. На обширных пространствах между рассеянными по земле человеческими поселениями все еще встречались места, где дремали в забвении древние тайны. Дракенмоор полнился такими местами.

В прошлом Лейтдорф дважды бывал в секретном замке: один раз в детстве, когда возникло подозрение, что к нему хотят подослать убийц, и второй раз уже подростком. Тогда он путешествовал самостоятельно, если не считать толпы прислуги, свиты авербургских официальных сопровождающих и эскорта вооруженной охраны. Если ты подрастающий принц, то у тебя почти нет шансов побыть наедине с собой. Руфус затруднился бы припомнить случай, когда вокруг него не толкались курфюрстовы придворные, готовые выполнить любое его желание или передать ему важное распоряжение отца.

Жизнь, привилегированная и престижная, вдруг куда-то делась. А ведь меньше месяца назад он еще думал, что эти атрибуты настоящей власти останутся с ним навсегда. Они с Натасьей так хорошо все придумали, и казалось, что Аверланд готов, что во главе его снова станет Лейтдорф.

Он опустил взгляд. Воспоминания о Натасье отзывались болью. Без нее он чувствовал себя плохо, как наркоман без зелья. Наверное, он даже не осознавал, как зависел от нее, в какой степени она создала условия для победы и насколько значительная часть ресурсов ушла на поддержание ее стратегии. Корень счастья — это ее детище. Он понятия не имел, откуда она взяла первые дозы. Возможно, стоило расспросить ее получше.

Правда, ее мудрость и проницательность не помогли, когда грянул гром. Несомненно, Гросслих выследил ее, и сейчас она томится в темнице цитадели. Руфус почему-то не сомневался, что им не удалось сломить ее дух, но они могли сделать что-нибудь страшное с ее телом.

Очень не хотелось об этом думать. Он всех подвел: и ее, и своих предков. Лейтдорфа поражало до глубины души, что целая Империя ополчилась на него — надо думать, по воле Шварцхельма и его проклятого агента. Когда ему преподавали основы дипломатии, следовало старательнее учить уроки. И старого дурня Тохфеля стоило послушать.

Уж совсем загадочным являлось то, что учинили с Рейксгвардией. Он вполне понимал желание Гросслиха выследить и затравить его, Руфуса Лейтдорфа, но зачем преследовать личное войско императора? Какая-то бравада, граничащая с безумием, и она в конце концов наверняка дорого ему обойдется. Сам Лейтдорф никогда бы не осмелился на такое, даже если бы в Аверхейме все сложилось иначе.

Он оглянулся посмотреть, как трясется по неровной дракенмоорской дороге карета, везущая маршала. Руфус уже знал, что Хельборгу лучше. Об этом свидетельствовало настроение гвардейцев: они выступали важно и горделиво, не то что прежде — словно теперь никакая погоня Гросслиха им нипочем. Вот ведь удивительно — вернулся к жизни командир, и боевой дух солдат воскрес вместе с ним.

Лейтдорф поймал себя на мысли, что про собственных вассалов он не мог бы такого сказать. Воины из его ближайшего окружения, такие как Клопфер, вероятнее всего, погибли в аверхеймской мясорубке. Но даже останься они в живых, вряд ли они сейчас бросились бы очертя голову сражаться за него. Он знал, что сам виноват: половина соратников не смирилась с его вздорным характером. Руфус, как и его отец, отличался вспыльчивостью, то и дело срывался и говорил дерзости. Его никогда не учили следить за языком, да и вообще смотреть на себя со стороны и брать пример с достойных людей. Теперь жизнь заставила его разобраться в себе, и он увидел в зеркале ничтожную личность, хвастуна и самодура.

На дорогу легла тень — с ним поравнялся Шрамм, правящий лошадью с завидным изяществом.

— Кажется, вас что-то тревожит, мой господин. — Неприветливая физиономия комтура перекосилась, неумело изображая улыбку.

Обычная угрюмая молчаливость покинула Шрамма, когда стало ясно, что Хельборг идет на поправку. Комтур по-прежнему считал, что Лейтдорф виноват в случившемся на Формейстерплац, но теперь между ними установилось некое шаткое перемирие. По крайней мере, Руфуса снова называли «мой господин».

— Я здесь был всего два раза, — отвечал Лейтдорф, — а ощущение такое, что возвращаюсь в дом родной. Не знаю, отчего так.

Шрамм пожал плечами.

— Мне тоже тут нравится. Воздух получше, чем в городе. Теперь понятно, почему ваш отец так любил это место.

Помолчали. Лошади ступали по извилистой тропе между непролазных зарослей колючего кустарника. В небесной вышине еле слышались далекие птичьи рулады. Впрочем, как знать, может, это и не птицы…

— Знаете, а ведь отец не сошел с ума, хотя все про него так говорят, — сообщил Лейтдорф после паузы. — Да, характер у него был не подарок, но он никогда не терял разума.

Шрамм молча слушал.

— Когда он уезжал в эти места, он словно приходил в себя. — Лейтдорф вдруг захотел все объяснить, чтобы стало понятно, почему дела пошли именно так, а не иначе. — Все, кто его знал, говорили в один голос: причиной его странных состояний являлся Аверхейм.

— Сам город?

— Я ведь все видел. Он совсем не мог нормально спать. Ночные кошмары, словно…

Лейтдорф смешался и умолк. Было больно вспоминать, как отец кричал по ночам, и его крики эхом разносились по длинным коридорам Авербурга, и о том, чтобы заснуть, даже речь не шла. Никакие лекари не могли облегчить его страданий. Хотя Мариус прекрасно знал, что придворные потешаются над ним за спиной, он ни разу не уклонился от своего долга, оправдавшись измучившими его кошмарами. Ни единого раза, даже если из-за них разум отказывал ему.

— Говорят, Мариус был настоящим мастером боя на мечах, — обронил Шрамм, словно с неохотой признавая этот факт. — Маршал хотел вызвать его на поединок, да все как-то возможности не представилось.

Седой вояка снова улыбнулся — теперь получилось не так натянуто.

— Когда маршал снова придет в форму, может, вам стоит принять вызов?

Неуклюжая шутка задела Лейтдорфа за живое, от обиды кровь прилила к щекам.

Он постарался подавить порыв. Да, вот такая у него проблема. Даже самое добродушное подтрунивание в безобидном разговоре сбивало его с толку — он не умел отшучиваться. Вот почему его боялись, а не любили, и высмеивали, а не уважали. Но сейчас он изо всех сил постарался улыбнуться в ответ.

— Я не гожусь ему в противники.

Шрамм не нашел возражения — он только неопределенно пожал плечами. Лейтдорф поморщился.

— Вы ведь невысокого обо мне мнения, правда, комтур?

Шрамм сделал удивленное лицо.

— Какая разница, какое у меня мнение. Сейчас главное — выжить.

— Да, наверное.

Лейтдорф посмотрел перед собой. Дорога поворачивала направо и постепенно поднималась вдоль длинного пологого склона. Лошади месили копытами последние легкие и прозрачные клочья тумана.

Дракенмоорский замок теперь совсем рядом, там самые преданные отцовские слуги, и там им не грозит — во всяком случае, пока — назойливое внимание Гросслиха. Направиться туда — его решение, может, впервые в жизни принятое самостоятельно, без подсказки отца или жены. Надо же, только сейчас он это понял.

— Наверное, мне самому хватит думать только о себе, — сказал он. — Короля играет свита. Что-то я засомневался, с теми ли людьми я водил компанию, и всегда ли их интересы совпадали с моими.

— На войне люди меняются, мой господин, — заметил Шрамм. — Я сам такое часто видел. На войне отвечаешь на главные вопросы.

— А мы на войне?

— Несомненно. Маршал и не думает отступаться. Он хочет отплатить Гросслиху той же монетой.

Лейтдорф принялся обдумывать услышанное. Такой поворот мысли весьма опасен. В распоряжении Гросслиха — ресурсы всей провинции. Руфус предпочел бы улизнуть через горы в Тилию, зализать раны, заручиться поддержкой старинных союзников отца и не торопясь копить силы. Оставаться в Аверланде — это самый рискованный вариант.

Однако маршал недаром обладал репутацией, от которой не отмахнешься. Кстати, Руфус Лейтдорф — мягкотелый, неуравновешенный увалень — обрел возможность идти рука об руку с живой легендой.

«Что же, надо ждать вопросов, — сказал он себе. — Будем надеяться, что, когда придет время, я узнаю правильные ответы».

Железная башня все росла. В соответствии с чертовски сложной схемой каждый час занимали свое место новые металлические балки. Еще и наполовину не законченное, строение имело такой вид, словно собирается простоять тысячу лет. В небо упирались громадные вертикальные стойки, усиленные сотнями поперечных стяжек. Толстая внешняя оболочка, постепенно накрывающая конструкцию, напоминала твердый блестящий панцирь исполинского насекомого.

На середине чудовищного сооружения устроили небольшую комнату — некую пробу пера, образец будущих обширных залов, которые заполнят внутреннее пространство башни, если все пойдет по плану. Три из четырех стен представляли собой сплошные окна из хрусталя, в центре располагался трон с изогнутой спинкой. Никакой отделки, только гладкие железные панели. Натасья со своими эстетическими идеями сюда еще не добралась, здесь властвовал Гросслих.

Курфюрст стоял у окна на высоте сотни футов над круглой площадкой и любовался своим величественным творением. Натасья предпочитала обитать под землей. Вот и хорошо, с облегчением думал он. Она как наркотик, который сама же и создала, — без нее плохо, но и с ней нервы не выдерживали. Он видел, что стало с ее слугами, не оправдавшими ожиданий. Время от времени на краешке сознания возникали тягостные мысли.

«А что если я — следующий?»

Нет. Невозможно. Он — властелин этого царства, а она — его союзница. Они нужны друг другу, чтобы претворить в жизнь великий замысел. Хотя лак с действительности, как и следовало ожидать, порядком облупился, но в Аверхейме все еще сохранялась видимость нормальной жизни. Может, простым людям и не нравились новые правила и налог на войну — всего-то десятина, но они не могли подозревать, что на самом деле скрывается за хитрыми уловками власти. Они узнают правду позже, когда все будет готово. А пока — корень счастья снова широко доступен и успешно затуманивает умы.

Гросслих посмотрел вниз. Замысловатый узор каменной кладки во внутреннем дворе почти завершили. Он отличался потрясающей красотой. Еще большее впечатление он произведет с высоты трехсот футов — такой вышины достигнет башня, когда ее достроят.

Знак Слаанеша из выложенных круговыми рядами обсидиановых плит словно выгравировали на земле и оттенили серебром. Если стоять внизу, ни за что не поймешь смысл узора; только с высоты можно разглядеть рисунок целиком. Гросслих проводил глазами группу собакоголовых солдат — отсюда казалось, словно через двор ползут жуки. В свое время он заявил, что не желает, чтобы такие существа ему служили. Ну их к черту.

Он решил для себя: Империя на самом деле клуб привилегированных и знатных. Что с того, что его предки всегда честно снаряжали сыновей на войну, погибать на залитых кровью полях сражений? Что с того, что они на голом месте наладили торговлю между скотоводами и теми, кому нужна их продукция, что они всегда жертвовали огромные суммы церкви Зигмара и рыцарям Сияющего Солнца? Элита Альтдорфа все равно продолжала считать Гросслихов простолюдинами. Предвыборная борьба обернулась всего-навсего состязанием в знатности. Вероятнее всего, никого вообще не интересовало, что Гросслих набрал вдвое больше голосов, чем героический Лейтдорф.

Все изменилось, когда появилась Натасья. Пока она не предложила ему союз, он оставался всего лишь мелким землевладельцем и дельцом-неудачником. Именно она открыла ему, как заставить деньги работать, как влиять на полезных людей и находить лазейки в законах, как подкупать правильных союзников и избавляться от неподкупных.

Хайнц-Марк отлично усвоил уроки. Только потом появился корень счастья, а вскоре он узнал, что эта женщина — адепт Хаоса. Ночью она пришла в его комнату, окутанная только ароматом духов, и с этого начался греховный путь во тьму.

Гросслих не знал, что тогда он упустил последний шанс повернуть назад. Его к тому времени связала куча сделок и договоренностей. Да и Натасья увлекла его такими великолепными переживаниями, показала столь блистательные перспективы, что он не смог сказать «нет». Он вообще утратил способность говорить ей «нет» — она поймала его в мастерски расставленную ловушку, подсадила на удовольствия, которые отпускала скупо, как сладкое непослушному ребенку.

Гросслиху нравилось верить, что он ей нужен, ведь без его участия все дело застопорится. Возможно, отчасти это и было правдой, но не настолько, чтобы почивать на лаврах. Он явно занял место младшего партнера, и это положение опасно. Когда башню достроят и армию подготовят, Гросслиху, видимо, придется предпринять шаги для укрепления своих позиций. Натасья, безусловно, сильна, но она всего лишь женщина. А он — воин, с детства закаленный в боях и созданный повелевать. Конечно, Темный Князь наградит его, когда придет время. В конце концов, Гросслих так много сделал, чтобы ублажить его. Представились бы только возможности. Возможности — они всегда появляются.

В дверь постучали. Гросслих повернулся, темный плащ за его спиной дрогнул, словно сложенные крылья. По мановению руки двойные створки разошлись и скользнули внутрь железных стен. Вошли Эшенбах и Хайдеггер. Вдали от любопытных взглядов обитателей Авербурга они могли себе позволить не маскироваться под обычных людей. Радужки Эшенбаха снова обрели розовый оттенок, а мантия на нем все время слегка меняла цвет. Во внешности Хайдеггера не появилось ничего необычного, только в глазах отчетливо светилась одержимость. Бедный простофиля находился под тяжелым бременем запутанной сети заклинаний и все еще верил, что делает святое дело во имя Зигмара. Знаки Хаоса вокруг него так и роились, но часть его разума, способную отличить черное от белого, Натасья просто выжгла. Теперь он видел только то, что она ему велела видеть.

В этом Гросслиху пришлось довериться ее умениям. Так исказить разум охотника на ведьм не всем под силу.

— Докладывайте, — приказал он, вернулся к трону и уселся.

— Приговоры, насчет которых вы распорядились, исполнены, — отрапортовал Хайдеггер.

Его глаза непрестанно бегали. Он явно близился к полному помешательству.

— Возражения штатгальтера Тохфеля, видимо, оставлены без внимания, хотя я не имел возможности лично увидеть его, чтобы это подтвердить. В соответствии с вашими инструкциями раскрыто еще некоторое количество еретиков. Правосудие торжествует.

Старик покачал головой.

— Так много скверны, — задумчиво произнес он. — И когда только они поймут?

— И правда, когда? — посочувствовал Гросслих. — К счастью, вы оказываете нам неоценимые услуги, герр Хайдеггер. Продолжайте в том же духе. Нельзя останавливаться, пока всех вероотступников не обнаружат. Кстати, полагаю, вы пока не нашли агента Ферштолена?

— Еще нет, мой господин. Его след замечен в меблированных комнатах на восточном берегу. Определенно он еще в городе, поскольку в силу указа о передвижениях никакой несанкционированный выезд невозможен. Ему конец, и скоро, можете в этом не сомневаться.

— Хорошо, — подытожил Гросслих. — Тогда не стану отвлекать вас от работы. Идите, через два дня жду вас с новым докладом.

Заколдованный охотник на ведьм поклонился и направился к выходу, волоча ноги. Двери разошлись, пропуская его. Эшенбах смотрел в его спину с нескрываемой брезгливостью.

— Нам еще нужны его услуги? Мне дурно от его зловония.

— Вам следует сделать над собой усилие и считаться с ним, — предупредил Гросслих. — Как и во всех наших делах, здесь тоже важны внешние приличия.

— Да ну? — оскалился Эшенбах. — Давно нет Лейтдорфа и его сторонников, давно нет Шварцхельма. Шпиона скоро поймают и убьют. Мое чувство приличия как раз травмировано тем обстоятельством, что мы продолжаем эту глупую игру.

Гросслих нахмурился. Эшенбах его человек, один из немногих среди заговорщиков, которого привела не Натасья. Неужели он окажется таким дураком?

— Я думаю, что вам не до конца понятно положение дел, — сказал он. — На данный момент император считает, что мы преданы ему. Думаете, ему что-то помешает послать на нас армию? Да она уже движется, и войско там в десять раз больше, чем имел Шварцхельм. Пока мы к этому готовимся, нужно немножко хитрить, поддерживать в провинции видимость спокойствия и оставлять себе свободу для маневра.

Эшенбах покачал головой.

— Противно же. Приходится держаться с этими тупыми головорезами в Авербурге как с равными. А мне больше хочется вырвать их жирные желудки и заставить их сожрать на глазах друг у друга.

Гросслих слушал и понимал, как ему это надоело. Да, Эшенбах разочаровал его. Ему в соратниках не нужны садисты и сумасшедшие — по части страха и ужаса собакоголовым солдатам нет равных. А вот кто ему требовался, так это советники с ясной головой и стратегическим чутьем. Закралось подозрение — а не потому ли Натасья позволила ему продвигать Эшенбаха, что тот ей мешал?

— У вас на это еще будет масса времени, — сказал Гросслих. — А пока увеличьте вдвое поставки корня на рынки и убедитесь, что цена упала. И энергичнее набирайте новобранцев. Людей не хватает, ее терпение на исходе.

— Запасы золота заканчиваются. Это войско недешево обходится.

— Тратьте сколько нужно. Получите еще. Не разочаровывайте меня, штатгальтер.

Толстые губы Эшенбаха расплылись в масляной улыбке.

— Ну что вы, — невозмутимо ответил он.

Гросслих почувствовал, что этот человек его бесит. Он протянул руку, и вокруг шеи Эшенбаха мгновенно возник лиловый обруч. Толстяк в панике ухватился за него.

— Что это, мой господин? — выпалил он, выпучив глаза.

— Я что-то не уверен, что вы достаточно серьезно отнеслись к моему совету, штатгальтер, — процедил Гросслих, позволяя выплеснуться всем своим многочисленным обидам. — Возможно, надлежит преподать вам урок.

— Не надо, мой господин! — закричал штатгальтер, корчась всем телом. — Я все прекрасно понял!

— Даже если это так, урок не помешает.

Держа извивающегося Эшенбаха в захвате люминесцентного воротника, Гросслих взмахнул левой рукой. Железная стенная панель отодвинулась, открыв другую комнату.

— Посмотри-ка туда, Эшенбах.

Штатгальтер отворачивался, изо всех сил стараясь не смотреть в ту сторону.

— Это совсем не нужно, мой господин! Правда, нет необходимости…

— Посмотри туда, — скомандовал Гросслих, подпитывая обруч энергией и выворачивая мужчине шею, чтобы заставить увидеть соседнюю комнату.

Глаза Эшенбаха полезли на лоб, он посерел от ужаса. В комнате, словно паря в воздухе, висело тело человека. Его окружало красное сияние, словно лизало яростное пламя. Глаза человека вытаращились еще сильнее, чем у Эшенбаха. При всем желании он не смог бы зажмуриться, потому что его лишили кожи. Среди ярко-красного месива обнаженных мышц кое-где поблескивали белые кости. Ему давно полагалось умереть, погибнуть от болевого шока, но неведомая адская сила удерживала несчастную душу в живом состоянии. Лицо, вернее, то, что от него осталось, застыло в немом крике нескончаемой агонии. Зрачки вперились в Эшенбаха, в них стояла мольба. Измученный рот исторгал беззвучный и бесконечный крик. Больше несчастный ничего не мог. И никогда уже не сможет.

— Смотри внимательно, штатгальтер, — сказал Гросслих, увидев, что зрелище возымело эффект. — Этот человек когда-то думал сместить меня. Его семья держала провинцию в руках и рассматривала меня как инструмент для возврата власти. Вот что случается с теми, кто пытается использовать меня, герр Эшенбах. И вот чем они становятся.

Штатгальтер заскулил, не в силах выносить жуткое зрелище, но и не осмеливаясь отвести взгляд. Куда только делась его невозмутимость! Похоже, урок он усвоил на отлично.

— Я все увидел! — завопил он, отчаянно пытаясь отвернуться. — Я все понял!

Гросслих продолжал удерживать его. Пусть запомнит хорошенько и станет послушным. Курфюрсту сейчас как никогда нужны люди, которым можно доверять.

— Надеюсь, что так, — проговорил Гросслих, наслаждаясь ощущением силы, исходящей из кончиков пальцев. Вот в такие моменты он совсем не жалел о сделанном выборе. — А если вы забудете о том, что здесь видели, — попадете в такую же комнату. А этого ведь никому не хочется. Правда, Ференц?

Человек в комнате не мог ответить. Он представлял собой только страдание, боль, ужас.

Все это навело Гросслиха на мысль, что надо, пожалуй, отбросить сомнения и с радостью предвкушать будущую власть. Аверхейм понемногу подчинялся его воле. К тому времени, когда прибудет армия Империи, это станет полностью его территория, где он поселит легионы грозных войск. И он сам встанет во главе этого воинства, наполненный силой Темного Князя, готовый достойно встретить жалкую попытку Карла-Франца наказать его. Здесь раскинется его царство, могущественнейшее от самых гор до самого моря.

Гросслих сильнее сжал обруч на шее Эшенбаха и с наслаждением послушал его сдавленные рыдания. Такая перспектива стоила каких угодно сделок с совестью. Любыми средствами, ценой любых жертв, но он получит то, ради чего пришел в этот мир.

Всевластие.

Ферштолен чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается. Чем больше он предпринимал усилий, чтобы удрать из города, тем ближе подбирались преследователи. Все усложнялось на глазах.

Армия Гросслиха распухла до несуразных размеров, солдаты попадались на каждом шагу. В полуподвальном этаже бывшей резиденции Альптраума под неприютными дверями канцелярии выстраивались целые очереди: мужчины спешили записаться в многолюдные ряды соратников курфюрста, получая за это горсть мелких монет и обещание, что лавры победителей их уже ждут. По рукам ходило феноменальное количество денег. Новые пункты призыва появлялись как грибы после дождя, из них каждый час вываливалось по сотне новоиспеченных пехотинцев; они ужасно важничали и щеголяли формой алого цвета и кривыми саблями. Все шло к тому, что в Аверхейме станет больше солдат, чем простых горожан.

Но это бы еще ничего. Повсюду шныряли охотники на ведьм. Ферштолен в жизни не видел, чтобы они так себя вели. Они хватали людей не разбираясь и под вой и плач родных волокли их в подвалы Авербурга. В городе вновь царил страх. Постепенно становилось ясно, кого выбрали в курфюрсты, хотя вслух об этом говорить боялись. Некоторые заявляли, что сильная рука — это не так и плохо и лучше уж пусть будет курфюрст-тиран, чем никакого. Другие держали язык за зубами и по вечерам бегающими от испуга глазами следили за пустеющими улицами и прислушивались, не стучат ли в дверь — вдруг за ними пришли.

Все выходы из города теперь держались под наблюдением. Ферштолен осторожно, прижимаясь к стенам, сходил к каждым воротам и попытался прикинуть шансы улизнуть. Для прохода теперь требовались пропуска, которые выдавали офицеры, напрямую подчиняющиеся курфюрсту. Казалось, свободно впускали и выпускали только солдат да еще тщательно досмотренные торговые обозы, доставлявшие стройматериалы и оружие. Некоторые торговцы имели странные лица, и Питера брало сомнение — аверландцы ли это. Про иных думалось: да люди ли это вообще?

Получилось, что Ферштолену пришлось залечь на дно в Аверхейме, и вот уже два дня он носа высунуть не мог. Оставалось наблюдать, как все вокруг странным образом перерождается, как возвращается то, с чем он неустанно боролся. Он сам себя проклинал. Каким же он был самонадеянным, уверенным в своем опыте и умениях. По этой или другой причине — он проиграл. Все они проиграли.

С наступлением ночи он направился в сторону фешенебельных районов, прилегающих к Авербургу и старинному собору. Здешние богатенькие купцы могли позволить себе некоторую степень независимости, и по этим улицам ходило не так много солдат.

Ферштолен плотно закутался в плащ, под ним держа руку на рукоятке пистолета. Впереди лежала широкая улица, она уходила на юг, с обеих сторон высились трехэтажные особняки. Фронтоны зданий сплошь украшали пасторальные сцены, вырезанные в дереве лучшими столярами, — свидетельство достатка домовладельцев. Еще недавно в окнах светились по вечерам огни каминов; теперь окна закрыли ставнями, а двери заперли на множество замков.

Ферштолен остановился в нерешительности. Он не представлял, куда податься. На постоялый двор не пойдешь — опасно. Нельзя появляться нигде, где могут заподозрить его в связи с Тохфелем. Возможно, штатгальтера уже взяли. Если это так — вот еще одно доказательство вины Питера, свидетельство непозволительной беспечности.

Прямо перед ним замерцал и погас один из фонарей. Стало гораздо темнее. Далеко впереди светильники горели, но их свет почти не добирался сюда. Высоко в зыбком небе, расчерченном стремительно летящими с востока облаками, мерцала Маннслиб.

Ферштолен прислонился к стене дома. Надо что-то придумать. Всю ночь на улице не проторчишь. Можно вернуться в кузницу Валгринда, но если Тохфеля схватили, то и там так же опасно, как во всех прочих местах. От страха мысли путались. Сказывались два дня и две ночи без сна.

В памяти всплыл Шварцхельм. «Напасть на человека можно по-разному, есть много коварных способов». Это он сказал? Трудно припомнить.

Питер крадучись отошел от стены, думая идти дальше. Может, в бедняцком квартале открыта тихая таверна, где его не найдут. Нужно поесть и выпить, даже если это рискованно.

Погас еще один фонарь. Странно. Ферштолен оглянулся через плечо. Пустая улица позади него погрузилась во тьму. Он повернулся, поднимая воротник и ежась.

Вдруг посреди дороги показалась сгорбленная фигура в плаще — до нее оставалось не более ста ярдов, и она шла прямо на Питера. Фонари над ее головой один за другим мигали и гасли. Вскоре потухли все.

— Ферштолен, — зловещим шепотом произнес призрак, и из пасти его вырвались клубы пара.

Питер похолодел, ужас сжал его сердце словно ледяными пальцами. Он вдруг вспомнил Натасьиных «воспитанников», пленников темного мира собственных страданий.

Фигура в плаще приближалась хромающей походкой. Из-под одеяния высунулось что-то изогнутое, с когтями.

Ферштолен выхватил оружие и выпалил. По пустой улице заметался, отражаясь от стен, треск пистолетного выстрела. Существо пошатнулось, наклонилось. Ферштолен выстрелил еще раз. Фигура в плаще снова качнулась, согнулась ниже.

Затем медленно и жутко распрямилась. Внутри капюшона зажглись два лиловых огонька. Блеснул металл. Это призрак улыбался, обнажая зубы из стали.

— Ферштолен, — повторил он, как бы сам с собой соглашаясь. Голос его хрипел, дребезжал и мало напоминал человеческий, но при этом казался пугающе знакомым.

У Питера от ужаса перехватило дыхание, он словно прирос к месту. Ходячий кошмар снова двигался прямо на него и на ходу подпрыгивал, спотыкался, дергался. Длинные изогнутые когти блестели в лунном свете.

— Верена праведная…

Бежать! Ферштолен развернулся и что есть духу припустил по улице, на бегу вытаскивая еще и кинжал. Он затылком чуял, что чудовище не отстает ни на шаг. Оно оказалось проворнее других ему подобных, и очевидно, что оно долго может действовать вдали от Натасьи, потому что не нуждается в постоянной подпитке сил.

Ферштолен так быстро несся по улице, что в глазах мельтешило и ряды домов сливались в сплошную полосу. Он поскользнулся на какой-то гадости и чуть не грохнулся. Преследователь скакал за ним по пятам — издавая звук, словно он гремит костями о камни.

Питеру было не до того, чтобы оборачиваться и смотреть. Ему не справиться с этим ужасом. Не спастись. С ясностью, которая иногда приходит перед самой смертью, он вдруг увидел, как все случится. Сейчас оно его догонит. Чудовище поразит его. В каждой тени мерещились призрачные маски, которые таращились на него и потешались над его гибелью. Ведь были же знаки. Стоило их разглядеть. Чертова самонадеянность! Как он мог подумать, что он их одолел! Теперь все кончено.

Он задыхался, сердце выпрыгивало из груди. Ферштолен бежал, спасая свою жизнь.

Свеча догорала и света почти не давала. Лейтдорф взял еще одну, зажег, подержал над пламенем с другого конца, чтобы воск оплыл, и вдавил в латунный подсвечник. Теплое золотистое пятно легло на стол. Уже поздно. Ехали долго, Руфус устал. Он понимал, что нужно ложиться. Но что-то не давало расслабиться — наверное, ощущение знакомого места.

Они прибыли в Дракенмоорский замок ближе к вечеру. Старинные каменные стены возвышались посреди ровной местности — Руфус их такими и помнил. Вообще-то это не совсем замок, скорее укрепленная усадьба посреди нежилой пустоши. Осыпающиеся зубчатые стены стояли больше для вида и не выдержали бы атаки даже малокалиберных пушек. На остроконечных крышах не хватало черепиц, и некому было заменить треснувшие стекла. Но это все — дело десятое. Главное — никто не знает про это убежище, и до Аверхейма далеко. Немногочисленные здешние слуги обрадовались ему, как вернувшемуся блудному сыну, — да так оно и было. Старая няня Герта почти ослепла и сгорбилась под грузом лет; она так долго обнимала Руфуса и целовала в лоб, что ему стало неловко. Даже Шрамм расплылся в улыбке при виде этой сцены.

Теперь старый дом погрузился в тишину, догорали наспех разожженные камины. Хельборгу предоставили любимую спальню старого графа. Маршал поднялся туда без посторонней помощи, хотя это стоило ему большого напряжения. Но все же сила потихоньку возвращалась к нему.

Шрамм организовал дежурство. Всю ночь гвардейцам предстояло патрулировать окрестности. Впервые за много дней появилось ощущение безопасности. Во всяком случае, так хотелось думать, и это, видимо, ненадолго, но все-таки.

Лейтдорф устроился на ночлег в личном кабинете отца. На огромном столе слуги не осмелились наводить порядок, и на нем все еще валялись пергаменты. Рядом стояла у стены узкая кровать. Когда старик засиживался за работой допоздна, то часто ложился спать здесь, не в силах тащиться вверх по скрипучей лестнице в роскошную графскую спальню. В отличие от личных покоев Мариуса, обстановка в кабинете была скудная, а украшения отсутствовали. На стенах, выкрашенных в темно-зеленый цвет, висели старинные потрескавшиеся изображения Зигмара и Сиггурда.

Спать не получалось, и Лейтдорф принялся разбирать документы на столе. Это отогнало сон окончательно. По большей части ему попадались обычные приказы и донесения, описывающие скучные мелкие подробности жизни поместья. Спор по поводу земли на границе Штирланда, поправки к размерам податей для мелких хозяйств, прибытие делегации из Виссенланда для обсуждения ставки налога на винную торговлю. На всех бумагах разборчивым отцовским почерком — заметки или распоряжения секретарю. И всюду его подпись, размашистый росчерк.

Лейтдорф вспомнил, что однажды в детстве подсмотрел, как работает отец. В Авербурге ему удалось улизнуть от нянь и, таясь в тени, прокрасться по лабиринту коридоров к его кабинету. В то время маленький Руфус воображал, что папа только и делает, что восседает на золотом троне, объявляет войны или заключает мир, а армия рыцарей и магов-воинов повинуется его слову. Вместо этого он увидел Мариуса за столом, примерно таким же, за каким сам сейчас сидел. Отец склонился над пергаментом и что-то писал в колеблющемся свете свечи.

Руфус вспомнил, как он улыбнулся — по усталому лицу разбежались морщинки, — и подозвал его.

— Тебе это не грозит, юноша, — молвил он, небрежно указывая на груду листов пергамента. — И скажи спасибо. Это достанется по наследству Леопольду.

Конечно же, Руфус тогда не понял, за что тут благодарить. Шли годы, он мужал, и взрослый из него получился так себе: злопамятный, испорченный, жирный. Отец почти не замечал его. Руфус пытался привлечь его внимание как только мог: устраивал безумные пьянки и балы, тащил в постель всех женщин, каких получалось, и после прогонял прочь, объедался и упивался допьяна, пока крестьяне на полях гнули спину, чтобы у него не переводились еда и вино. Даже когда появилась Натасья, он продолжал удовлетворять свою разнузданную грубую похоть: ехал в отдаленную деревню возле какого-нибудь своего поместья и выбирал девушку для утех, не обращая внимания на недовольство бесправных холопов. В последний раз, несколько месяцев назад, девчонку оказалось очень трудно принудить к покорности. Она оставила ему на память несколько царапин. Он до сих пор помнил ненависть и вызов в ее глазах, мокрых от обжигающих, яростных слез.

Как же он жалок. Он стал посмешищем, объектом безотчетной ненависти. Любили его только те, кто, как слепая Герта, без остатка растворился в жизни рода Лейтдорфов и не видел, подобно ей, степени его грехопадения. Вдобавок, конечно, еще и отец начал терять разум, и все надежды пришлось оставить. Мариус тогда всюду видел заговоры и войну и кричал по ночам. Может, наконец одолев старика в схватке, Воргаз Железная Челюсть явил милосердие.

Лейтдорф отодвинул бумаги в сторону. Вот достояние его семьи, его наследство. Под кучей бумаг пальцы нащупали небольшую книжку в кожаном переплете. Лейтдорф прекрасно понимал, что пора ложиться отдыхать, потому что завтра силы понадобятся, но все же раскрыл находку. Почти все страницы пестрели рукописными пометками, в том числе сделанными почерком Мариуса. Некоторые оказались начертаны столь же уверенно, как его подписи на документах; другие — нацарапаны нетвердой рукой, словно в спешке.

Он стал читать. Некоторые записи не удалось разобрать, в других не улавливался смысл. Может, отец написал это, когда его разум уже давал сбои.

Вдруг Руфус заметил слова, словно специально здесь написанные, чтобы у него заледенело сердце. Он выронил книгу. Она со стуком упала на стол и раскрылась как раз на этой странице.

Лейтдорф замер, ошеломленный. Не пришлось перечитывать, чтобы осознать написанное черными чернилами, отчетливо, ясно как божий день.

«Ее зовут Натасья. И она убьет меня».

Ферштолен еще бежал, но силы начали оставлять его. Плащ развевался за плечами и довольно сильно мешал. Дома мелькали с двух сторон, он не успевал их разглядеть. Лунный свет посеребрил окрестности, но пятна тени казались темными как чернила и глубокими как омуты.

Вокруг не было ни души. Он понятия не имел, где находится. Может, страх вел его в определенное место. А может, нет. Некогда думать. Ноги подгибались, мышцы отказывали. Ему конец, это не вызывало сомнений.

Он свернул за угол и попал на небольшую площадь. Высокие здания со всех сторон загораживали свет, и Питер оказался словно в колодце темноты. Перестук костей стал громче — его настигали. То, что за ним гналось, уже совсем рядом, еще чуть-чуть — и оно его схватит.

Ферштолен резко свернул влево, пытаясь обманным маневром сбить преследователя с толку. Что-то зацепило его за полу, разорвало кожаный плащ. Звук шагов эхом метался в замкнутом пространстве, и казалось, что по площади бегут со всех ног сразу несколько Ферштоленов. Эта жестокая иллюзия только усилила ощущение одиночества.

Твердые, как у скелета, пальцы снова ухватили его за полу плаща, раздирая дорогую прочную кожу, словно тончайшее кружево. Еще один рывок, и призрак вцепится в него.

Питер резко повернулся и замахнулся кинжалом. Мельком он увидел физиономию чудовища. И чуть не промахнулся. Изуродованное лицо лишили кожи и глаз, утыкали латунными шипами, зубы выглядели острыми как иглы. Пустые глазницы светились во тьме лиловым светом, как адские огни. Лезвие Ферштолена оцарапало остатки плоти — раздался визг, совсем не похожий на голос человека.

Он снова пустился бежать, сердце колотилось, пот заливал глаза. Существо не отставало. Оно неслось следом и хрипело. На кинжале не осталось крови, только обрывки сухой кожи и сухожилий.

Ферштолен все разглядел. Этот ходячий кошмар сделали из человека, которого он знал. Лицо Тохфеля, точнее, то, что от него осталось, все еще узнавалось, хотя черты его искажали боль и внушенная ненависть.

Когти дотянулись до Питера, один разорвал одежду, процарапал сзади шею до крови. Ферштолен взвыл от боли, уворачиваясь от жуткого прикосновения, оступился и полетел на землю.

Он перекатился на спину, поднял кинжал, чтобы защититься от нового удара когтей, — как раз вовремя. Одеяние с бывшего Тохфеля сползло, и стало видно, как его перекроили. Под тонкой тканью он был совсем голым, от человеческого тела осталось немного. Он состоял только наполовину из плоти, наполовину — из костей и железа, его оживила потусторонняя сила, а поддерживали в активном состоянии некие злые чары. В истерзанные мышцы воткнулись изогнутые и зазубренные шипы. В грудной клетке прорезали глубокую дыру, сквозь которую виднелись ребра. Внутри изуродованной груди билось сердце, только ненастоящее. Оно зловеще светилось и пульсировало, его удерживали железные ленты и обрамляла восьмиконечная звезда. Остатки плоти вокруг жуткого органа свернулись и усохли, словно опаленные идущей изнутри адской энергией. Слышался резкий обволакивающий запах жасмина, такой сладкий, что хотелось умереть на месте.

Чудовище снова полоснуло когтями, как косой, возле самых глаз Ферштолена. Он отчаянно отмахивался кинжалом, движимый исключительно страхом.

Вот теперь уж точно конец. Переделанный Тохфель оказался втрое сильнее, его нечеловеческие лапы ловко прижали Питера к земле. Когти снова сверкнули у самого лица, Ферштолен едва успел отразить их лезвием. Удар — и кинжал полетел в сторону, закрутился на земле. Все, теперь он безоружен. Шпион посмотрел в лицо убийцы. Это уже не человек. Чудовище ощерилось, обнажив ряд острейших зубов, которыми его снабдила Натасья, затем ухмыльнулось еще шире, казалось, щеки его вот-вот лопнут.

— Ферштолен, — повторило оно в третий раз, как будто имя того, кто сейчас погибнет, придавало ему сил. Челюсти распахнулись, готовясь загрызть жертву.

Вдруг вспыхнул свет, Питер на мгновение ослеп. Кто-то, находящийся совсем рядом, нанес удар, и Ферштолен почувствовал, что жуткое создание подлетело в воздух. Обретя свободу, он засучил ногами и потер глаза. В поле его зрения из темноты шагнуло нечто огромное и тяжеловесное. Лунный свет засверкал на длинном лезвии меча, изукрашенного рунами, с выгравированным на поверхности знаком кометы.

— Тебя не так-то просто найти, — проворчал Шварцхельм и тут же бросился вдогонку за раненой тварью, раньше бывшей Тохфелем. Меч снова сверкнул во тьме, и началась схватка.

Глубоко под Железной башней теперь непрерывно раздавались крики. Они звучали в нижнем подземелье, отделенном от поверхности многими футами скальной породы, отражались от полированных стен, текли под неровными сводами и по шахтам и наконец выплескивались в тронный зал, объединяясь в жуткую симфонию страдания. Растущая по воле Натасьи армия рабов Камня высекала в толще скалы новые катакомбы, и места для экспериментов становилось все больше. Сколько симпатичных молодых людей, завербовавшихся добровольцами в армию Гросслиха, стали в результате служить не Войне, а совсем другой Прекрасной Даме! Несомненно, несколько монет, за которые они продались, теперь не казались им выгодой.

Натасья знала: Гросслиху не нравится, что она забирает десятую часть его новых воинов для своих целей. Как жаль, что он так непонятлив. Она-то сознавала, какому замыслу они служат, и причиняла боль не только для собственного удовольствия — хотя, разумеется, ей это нравилось. Таков уж способ достижения цели — накопление необходимого количества измученных душ. Придет время, и объект ее труда проявит себя. Еще не сейчас, но уже скоро.

Натасья спускалась в Зал Камня. Она уже глубоко ушла под землю, а пол все вел наклонно вниз. Коридор высекли в скале недавно, и она пока не успела украсить каменные стены. Очень важно поддерживать определенный эстетический уровень, надо бы без промедления направить архитекторов на работы на нижних этажах. Гросслих считал, что это вообще напрасный труд, лишний раз демонстрируя, как примитивно он понимает великий замысел.

Натасья приблизилась к арке, ведущей в зал. Слышалось, как внутри Ахендорфер что-то читает нараспев. Старается, ящерка. Такое усердие даже достойно награды. Возможно, ему достанется одна из девушек-рабынь с верхних этажей, пока над ней не проделана серьезная работа.

Натасья вошла под купол зала, чувствуя, как волны прирученной энергии подступают к ней, омывают ее тело первозданным естеством эфира. Камень узнал ее.

Совершенно круглая комната в диаметре имела примерно сорок футов, а в высоту — гораздо больше, так что потолок терялся в полутьме. На уровне пола отшлифованный камень отражал свет как зеркало. Высоко на стенах горели факелы, наполняя зал тусклым красноватым свечением. В сторонке стоял Ахендорфер и декламировал отрывки из книги, добытой им в библиотеке Авербурга. Он читал, и пламя факелов подрагивало и танцевало — словно понимало, о чем речь. Словно сама комната слушала его.

Натасья взглянула на Камень — центр и основу всего ее труда. Показалась только самая его верхушка, но довольно большого размера, она торчала наружу, словно вершина айсберга. Камень, черный как ночь, блеском и твердостью напоминал алмаз. Неведомо сколько лет он таился глубоко под землей Аверхейма, всеми забытый и остывший. Зато она точно знала, что это — гигантский кусок концентрата скверны, покоящийся здесь со времен давно минувших войн между великими силами добра и зла на заре существования мира.

Камень. Древний, исполненный пагубной силы, скрытый от глаз людских на тысячелетия, только два дня назад снова явился на свет. Уже сейчас он источал энергию, которая наполняла башню изнутри и овладевала ею. С каждым криком страдающих в подземельях душ дремлющий гигант близился к пробуждению.

Натасья глубоко вдохнула, воздух толчками наполнил легкие, она упивалась бурлящей вокруг невидимой энергией.

— Сколько ты уже трудишься, Уриенс? — спросила она, ласково глядя на свою старательную козявку.

— Шесть часов, — отвечал Ахендорфер. Он выглядел измученным.

— Иди отдохни, — сказала Натасья и рассеянно погладила его по лысине. — В твоей комнате ждет нечто приятное.

Ахендорфер закрыл книгу и поклонился. От усталости у него дрожали колени. На потрескавшихся губах запеклась кровь. Он поплелся к выходу в коридор, и Натасья осталась наедине с Камнем. Она приблизилась и провела пальцами по гладким граням. Камень оказался теплым на ощупь. Ее зрачки расширились, на красивом лице заиграла удовлетворенная улыбка.

— Ну вот, уже скоро, — выдохнула она. — Уже скоро.

Шварцхельм шагнул вперед и изготовился для удара. Жуткое создание тоже приготовилось нападать. Оно напоминало огромное чудовищное насекомое. Непомерно длинные и вытянутые конечности словно заплетались.

Существо уставилось на Шварцхельма и завопило. В нечеловеческом крике словно смешались до полной неузнаваемости мужские и женские голоса. Лиловые глазницы вспыхнули во тьме, клацнули острые зубы.

Тварь бросилась в атаку. Протянула когтистые лапы, целя в глаза Шварцхельма.

Тот сделал резкий выпад и пронзил мечом туловище чудовища, отклоняясь при этом назад, чтоб монстр не достал его когтями. Существо задергалось на острие меча, и снова, как незадолго до этого, на мгновение вспыхнул яркий свет. Кошмарное создание отлетело на камни мостовой, костлявые ноги хрустнули. Оно тут же вскочило, быстрое как демон, снова нацелило когти и рванулось на Шварцхельма.

Рыцарь-Защитник отразил атаку когтистых лап и отступил назад, теперь уворачиваясь от лязгающих зубов; его клинок работал с феноменальной скоростью.

Монстр пригнулся, намереваясь вцепиться в ляжку Шварцхельма. Он двигался быстро, но неуклюже: напоминал нелепого паука, запутавшегося в ногах, потому что их слишком много. Он кинулся вперед, вытянув конечности.

Шварцхельм отпрянул. Рехтшталь оборонял его идеально. Защитник императора казался как никогда спокойным и твердым, являя собой воплощение силы, сжатой как пружина, и нерушимой стойкости. Где уж с ним соперничать бывшему Тохфелю — несуразной смеси человека, машины и магии! В рубленых чертах лица Шварцхельма не отражалось ни малейших эмоций, в глазах — ни тени страха. В бою Рыцарь-Защитник был великолепен: неудержимый, как первозданный ураган, и незыблемый, как земная твердь.

Ферштолен вскочил на ноги с кинжалом наперевес. Но ему не дали шанса вмешаться — это не его бой. Чудовище атаковало снова, яростно вопя и тщетно пытаясь преодолеть стальную защиту Шварцхельма. Всякий раз, когда существо нападало, площадь на мгновение озарялась вспышкой света. Рехтшталь выковали как раз для того, чтобы поражать вот таких монстров. Ни один обычный меч не выдержал бы, если бы об него скрежетали эти когти и его грызли эти зубы. Но Меч Правосудия защищали охранительные заговоры, его зарядили смертоносными заклинаниями.

Шварцхельм спокойно наблюдал, как ходячий ужас без толку молотит конечностями, и не давал ему передышки, а сам ждал удобного момента. Существо снова наскочило на него, все так же размахивая когтистыми лапами и стараясь попасть в глаза. Он резко полоснул мечом, и тот жестко ударился об окованную железом грудь чудовища — оно отлетело, кувыркнувшись, и с силой грохнулось на камни; что-то отчетливо лязгнуло. Лиловые огни в глазницах существа на мгновение потухли.

Шварцхельм устремился следом, перехватывая меч из руки в руку и направляя его острие книзу. Монстр оказался неожиданно проворным. Как только его хребет коснулся земли, он тут же начал подниматься, чтобы атаковать снова. Только на краткий миг его истерзанное туловище подставилось под удар. Шварцхельм точным движением рубанул Рехтшталем вниз, пронзая плоть и кости. Острие прошло сквозь нечеловеческое тело, разрывая нутро гнусного создания и протыкая его, как насекомое булавкой.

Бывший Тохфель жутко взвыл, снова замолотил руками, растопыривая когти, как грабли, и не оставляя попыток добраться до глаз Шварцхельма. Рыцарь-Защитник с усилием как следует пригвоздил его к месту, чтобы позволить священному клинку изгнать скверну и вычистить зло.

Чудовище еще вскрикивало, выло и шипело, но огоньки в глазницах медленно тускнели и наконец померкли. Железное сердце перестало светиться, а изуродованные конечности застыли без движения. Шварцхельм так и держал его пригвожденным к земле, не решаясь вытащить меч, пока из порождения Хаоса не вытечет вся злая энергия. Пришлось подождать, пока не кончатся последние конвульсии. Наконец огонь погас, конечности, лишенные питавшей их силы, звякнули когтями о камни и замерли неподвижно, как никому не нужные железки.

Шварцхельм высвободил лезвие Рехтшталя и на всякий случай взял его на изготовку. Но в этом не возникло нужды. Монстра повергли. Рыцарь услышал, как Ферштолен, прихрамывая, идет в его сторону, и обернулся. Питер выглядел хуже некуда — изможденный, в лице ни кровинки, как и полагается человеку, только что смотревшему в лицо смерти. Рубашка и плащ намокли от крови, и он явно с трудом держался на ногах.

— Где вас носило? — сердито спросил он.

— Позже поговорим. — Шварцхельм поддержал Питера свободной рукой. Прятать Рехтшталь в ножны он не торопился. — А сейчас нужно выбираться из города. Пойдемте-ка.

Он потащил Ферштолена подальше от освещенных мест, прочь от этой площади, по направлению к восточным воротам. Понятно, что, спасаясь из города, придется еще не раз драться, но, по крайней мере, с людьми. Как только они покинули площадь, снова воцарилась тишина. Ни в одном окне не горел свет. О произошедшей здесь схватке напоминала только размазанная по мостовой кровь да изуродованное тело Дагоберта Тохфеля. Он не только больше не был штатгальтером — его земной путь, полный страданий, окончился навсегда.

Чтобы вычистить из Крепости Черного Огня всю мерзость, что осталась там после зеленокожих тварей, понадобились долгие часы изнуряющего труда. Солдатам не дали отдохнуть после битвы — им пришлось приниматься за мытье полов: обливать их водой и скрести, пока на руках не появлялись мозоли. Оккупанты оставили столько грязи, что и представить невозможно. Они вели себя хуже зверей: в каждом углу напачкали, все предметы обстановки, сделанные не из камня, разломали, на каждом открытом участке стены намалевали непристойные изображения и ругательства.

Стоял тяжелый дух, несмотря на то что всех остававшихся в крепости тварей отыскали, выволокли наружу и прикончили. В тесных комнатушках, где измученные пехотинцы наконец устроились на ночлег, смрад не поддавался описанию: словно кто-то смешал вонь неубранного скотного двора, бойни и общественной уборной из самой убогой и поганой трущобы в Альтдорфе, да еще усилил и сконцентрировал ее — так что получилось неискоренимое, ни с чем не сравнимое кошмарное зловоние, от которого голова шла кругом.

Все эти мелочи, однако, не могли испортить настроение Блоха, довольного тем, что у него все получилось и он выполнил приказ. Как только последняя ожесточенная стычка окончилась, он триумфально повел победившее людское войско через ворота, с которых тут же сбросили злобно ухмыляющийся лик луны и водворили на законное место герб Аверланда. Теперь солнце Солланда снова реяло над перевалом Черного Огня вместе со знаменами Империи, Рейкланда и подразделения горных егерей.

Закончилась битва, но не работа. Блох со всей решимостью лично распоряжался организацией защиты крепости вплоть до глубокой ночи. Только после многочасового труда он наконец удалился на отдых — занял комнату высоко в башне, поскольку внизу спала почти вся его армия. Едва добравшись до кровати, он уснул беспробудным сном. Маркус знал, что даже если какое-то количество орков осталось в живых и ушло в горы, то их все равно слишком мало; все, что они могут, — это расползтись по расщелинам и пещерам и ждать, пока не явится новый вожак, не сколотит вместе разрозненные банды и не поведет их снова бессмысленно проливать кровь.

Утро выдалось холодным и неприветливым, как всегда бывает высоко в горах. Небо висело низко, и всю ночь в вышине неслись темные облака. Ветер кружился меж голых вершин и мчался вдоль узких распадков к западу, в сторону равнин. Он принес с собой дождь, который почти без следов смыл со стен пакости, намалеванные орками.

Блох вздрогнул и проснулся. Нащупал оружие, потер глаза. Какое-то время он вспоминал, где находится и что происходит. Ему опять снились широкие луга и как они с Грюнвальдом шли в атаку на целую орду орков.

— По крайней мере, я за тебя отомстил, глупый ты сукин сын, — пробормотал Блох, спуская ноги с узкой койки на холодные как лед каменные плиты.

Комната была тесной. Изгиб стены свидетельствовал, что она находится со стороны внешней стены крепости, на верхнем этаже одной из пяти башен, которыми оканчивались лучи звезды. Здесь стояли только койка, шаткий стол и на нем кувшин с холодной водой. Единственное окно представляло собой даже не окно, а бойницу, не имеющую стекла. В него врывался прохладный ветерок. Из теплых вещей у Блоха нашлись только плащ да обрывки меха, которые он сам не помнил, где взял. Если в комнате когда-то и хранился запасной командирский мундир, то орки не оставили от него даже нитки.

Блоха пробрала дрожь, он плотнее закутался в плащ. Он чувствовал себя грязным и потрепанным, как гончая после охоты. Поднявшись, он плеснул в лицо водой из кувшина и помассировал глаза. Виски ломило, тело ныло от кровоподтеков, но зато он не хромал, так что все вышло не так уж плохо.

Крауса и Драсслера он обнаружил в одной из соседних комнат — они уже проснулись и сидели за длинным дубовым столом. Здесь оказалось целых четыре окна, таких же узких, зато дающих обзор окрестностей во всех направлениях. Горы уходили за горизонт, величественные, основательные, заледеневшие.

— Доброе утро, командир, — сказал Краус, осторожно поднимаясь. Он получил серьезный удар боевым молотом по ребрам уже под конец боя за крепость, и только доспехи уберегли его. Хотя старый вояка еще крепок, но тут его сшибли с ног, и он не смог быстро подняться. Пришлось аверландцам прийти ему на выручку.

— Доброе, доброе, — отвечал Блох, приближаясь к столу. Они с Краусом уселись, и Драсслер кивнул, приветствуя его. Командир горной стражи имел вид бодрый и воинственный, как всегда.

— Сладко ли спалось? — спросил он.

— Слаще не бывает, — ответил Блох. Он заметил на столе тарелку с сухарями и жадно схватил целую пригоршню. — Снилось, что я среди очаровательных барышень в заведении мадам де Гийом. Даже просыпаться было неловко.

Драсслер ухмыльнулся. Краус смотрел неодобрительно.

— Как дела в крепости? — спросил Блох с набитым ртом.

— Все в порядке, — ответил Краус сквозь зубы. Он походил на Шварцхельма, словно младший брат, только с юмором у него дела обстояли еще хуже. — Артиллерийские орудия и телеги с припасами мы нашли и доставили сюда, но все равно провизии мало, и вскоре придется посылать за ней. Водой мы обеспечены — колодцы есть прямо в крепости, а вот пиво на исходе.

— Это плохо, — заметил Блох. — Солдаты заслужили выпивку.

— Вахты назначены, ротные командиры отдали все приказы. Здесь безопасно, хотя и порядком воняет.

Блох удовлетворенно кивнул.

— Крепость снова ваша, герр Драсслер, — сказал он.

— Не моя, а наша. Это ваш дерзкий план сработал.

Блох пожал плечами.

— У меня просто не было другого плана. Теперь мы должны решить, что делать дальше.

— Возможно, вас заинтересует вот это, — сообщил Краус, передавая ему несколько кусков пергамента.

— Вы хоть поспали? — спросил Блох и взял документы.

— Немного. Мне хватило.

Блох крякнул и углубился в пергаменты. Судя по краям, почерневшим и неровным, кто-то пытался сжечь их. Их исписали инструкциями на рейкшпиле. Кое-где виднелись печати и официальные штемпели.

— Где вы это взяли?

— В кабинете командира гарнизона, — ответил Краус. — Орки там тоже похозяйничали. Это все, что удалось найти.

Блох пролистал уцелевшие документы. Все именно так, как говорил Драсслер. Приказ гарнизону разделиться и выступать сразу против нескольких наступающих банд. А вот переписка за несколько месяцев до этого. Задержка подкреплений, отказ в поставках. Если взять каждый пункт по отдельности, то это обычные мелкие сбои. Все вместе они означали серьезное ослабление обороны перевала.

— Это доставил курьер из Аверхейма? — спросил Блох у Драсслера.

— Да, как обычно.

Блох продолжил читать. Все выглядело штатно. Блох сам сто раз получал такие же инструкции, когда служил в гарнизонах в разных концах Империи. Тот, кто это писал, кем бы он ни был, хорошо знаком с имперской бюрократией.

— Это фальшивка, — заявил Блох, роняя пергаменты на стол. Краус приподнял бровь.

— Вы уверены?

— Шварцхельм знал. Он говорил мне, что нас используют. Орки перешли границу, как раз когда разворачивалась борьба за трон курфюрста. Все это часть плана, имевшего цель вывести его из игры.

Он сжал кулаки и стиснул ими виски, чтоб лучше думалось.

— Что-нибудь слышно из Аверхейма?

— Ни звука.

— Из Гренцштадта?

— Ниоткуда не слышно, командир. Мы предоставлены сами себе.

Очень удобно. Все войска стянуты к востоку, подальше от места, где принимаются настоящие решения.

— Сколько людей у нас осталось?

— Тысяча человек, способных держать оружие, плюс горная стража, — отрапортовал Краус. — Многие раненые скоро встанут на ноги, дайте срок.

— Не так много, как хотелось бы.

— Что вы задумали?

Блох отодвинул стул, тяжело вздохнул.

— Вот как мне это видится. Мы знаем, что у орков нашли снаряжение и деньги из Альтдорфа. Многие в столице сделали ставку на нового курфюрста Аверланда. Кто-то в армии мог отдать эти приказы, и нам не узнать, кто именно. Конечно, для этого надо знать коды, но за деньги возможно все. Может, они хотели, чтобы мы на многие месяцы увязли в сражениях с орками. Если так, то Шварцхельм поставил крест на этих планах, когда разгромил зеленокожих на равнинах. Так что они, возможно, не рассчитывали, что мы так скоро отобьем крепость, и это может сыграть нам на руку.

Драсслер молчал. Эти дела выходили за пределы его разумения, он не знал, что сказать. Краус внимательно слушал, прищурившись, глаза его блестели.

— Я был в Аверхейме со Шварцхельмом, — сообщил он. — Ферштолен говорил тогда, что в Альтдорф и обратно то и дело отправлялись письма, только он не знал их содержания. Его тогда больше занимал корень счастья.

— Чем он был занят?!

— Контрабандой. Он думал тогда, что это выведет его на что-то более важное.

— Возможно, и вывело.

Блоха вдруг взяли сомнения. Военная тактика — это одно, а необходимость принимать решения в более широких вопросах — это совсем другое, он этого не умел. Ему велели отбить крепость и ждать дальнейших приказов. После стольких трудов, стольких лишений это самый безопасный вариант. От него ожидали, что он примет именно такое решение. Не так давно он служил всего лишь капитаном алебардщиков, чуть выше по рангу, чем Драсслер сейчас. Иногда Маркус чувствовал, что им и остался.

— Я возвращаюсь, — заявил он.

— В Аверхейм? — поинтересовался Краус.

— Да, и вы со мной.

Он повернулся к Драсслеру.

— Мы возьмем две пехотные роты рейкландцев. Остальные останутся здесь. Вы возьмете припасы и артиллерию и почти столько же людей, сколько и раньше.

Драсслер явно растерялся.

— Но здесь столько всего надо сделать…

Блох кивнул.

— Хорошо. Мы останемся, чтобы обезопасить крепость и перевал. Нужно обеспечить персоналом путевые форты, а нанесенный здесь ущерб устранить. Несколько дней, не больше.

— Почему Аверхейм? — все так же настороженно поинтересовался Краус. — Можно послать гонцов в Гренцштадт. Если вы нужны Шварцхельму, он вызовет вас.

Блох покачал головой.

— Разве вы не понимаете, Краус? Кто бы ни устроил нам эту головную боль, он же устраивает все и в Аверхейме. Я хочу своими глазами увидеть, что происходит.

Он поглядел на капитана почетного караула и помрачнел.

— Здесь еще много работы, и я никуда не денусь, пока она не закончена, но мне надоело, что меня используют вслепую. Шварцхельм знал, что в Аверхейме что-то затевается, и его это беспокоило. Теперь, когда мы здесь все закончили, я тоже начинаю беспокоиться.

Краус имел такой вид, словно его это все не убеждает, но возражений он не высказал.

— Считайте, что у меня предчувствие, — сказал Блох, в душе чувствуя в два раза меньше уверенности, чем прозвучало в его голосе. — Что-то тут не то. Пора выяснить, что именно.

По небу полосами тянулись облака. На востоке у самого горизонта сгущались тяжелые тучи, предвещающие бурю. Холодный ветер трепал траву, словно ерошил чьи-то волосы. Под его порывами кроны деревьев раскачивались туда-сюда, и бесконечный шелест листвы мешал расслабиться.

Ферштолен проснулся поздно. Он пошевелился, и движение отдалось тупой болью в спине. Мало-помалу припомнились события прошлой ночи. Шпион вздрогнул. Лучше бы не вспоминать этого. Он осторожно поднялся и сел, стараясь не потревожить раны на спине, справа и слева от позвоночника. Пахло поджариваемым на углях мясом. Кто-то готовит еду?

В нескольких шагах от него Шварцхельм склонился над разведенным костром. На огне поджаривались две тушки кроликов, ободранные с них шкурки валялись в траве неподалеку. Местность поросла тонкими деревцами, между стволами просматривалась открытая всем ветрам холмистая аверландская равнина. Так себе они спрятались, но это лучше, чем ничего.

Здоровяк оглянулся через плечо. Ни улыбки, ни привета.

— Долго спишь, — бросил он ворчливо и снова уставился на кроликов.

Это правда: солнце уже стояло высоко. Ферштолен осторожно потянулся, и снова заломило спину. Он подполз ближе к огню, чувствуя, что ноги окоченели и затекли.

— Как мы тут оказались? — спросил он. События прошлой ночи Питер помнил обрывками. Помнил, во что превратился Тохфель и как он убегал от него по улицам Аверхейма. Помнил, что потом Шварцхельм убил каких-то людей, много. Помнил, как распахнулись ворота и они вдвоем побежали вон из города. А вот дальше зиял провал.

— Я притащил тебя сюда, — ответил Шварцхельм. — Когда ты лишился чувств, пришлось тебя нести. Мы в двадцати милях к востоку от Аверхейма. Хотелось бы оказаться подальше. Поэтому рассиживаться нечего.

В двадцати милях! Должно быть, Шварцхельм шел без остановки всю ночь и все утро! И скорее всего, совсем не спал.

Ферштолен пододвинулся еще ближе к огню. Как вкусно пахнет крольчатина! Он уж и забыл, когда в последний раз ел по-человечески.

— Я понятия не имел, где вы и что с вами, — сказал Питер, глядя на огонь. Только сейчас до него дошло, как долго они не виделись.

Шварцхельм не ответил. Перевернул дичь над огнем — вертел он сделал из ветки.

— Я совершил столько ошибок, — снова заговорил Ферштолен. Он вспоминал Натасью, Гросслиха, Лейтдорфа. — Кругом оказался неправ!

— Оба мы совершили много чего, — отвечал Шварцхельм. — И сколько теперь ни убивайся, это делу не поможет.

Он снял с огня кролика и разодрал на большие куски. Половину отдал Ферштолену, другую принялся уплетать сам. Питер набросился на еду, он глотал горячее мясо, почти не жуя, и ощущал, как становится тепло и возвращается энергия. Шварцхельм нагреб ногой землю на угасающий костер, чтобы не поднимался дым, затем сел доедать.

— Я посылал тебе сообщения из Альтдорфа, — проговорил он, не прекращая двигать мощными челюстями. — Ты их не получал?

Ферштолен только помотал головой.

— Через границы Аверланда почти никакая информация не просачивается — ни в одну сторону, ни в другую.

— И много ли тебе известно о последних событиях?

— Полагаю, гораздо меньше, чем вам.

— Правильно полагаешь.

Шварцхельм облизал пальцы, в бороде задержались капельки жира. Он постарел со времени их последней встречи с Ферштоленом. На лице застыла печать скорби — раньше ее не было.

— Хельборг никого не предавал, — сообщил Шварцхельм ровным голосом, без тени переживаний или осуждения; он просто излагал факты. — Зато вмешалась скверна Хаоса. Это все Генрих Ласс, мой старый наставник. Он устроил так, чтобы я там оказался. Он понимал меня лучше, чем кто-либо на земле. Знал, как заморочить мне голову и отключить здравый смысл.

Листья деревьев снова зашуршали под порывом ветра. Ферштолен молча жевал.

— Прежде всего, он знал, что я приму неправильное решение. Тебе позволили увидеться с Натасьей Лейтдорф, а затем дали сбежать, чтобы ты разгласил нужные сведения. Кое-что проясняется. Она и Гросслих — заодно. Я не знаю, в курсе ли ее планов ее муженек Руфус. Он погиб?

— Неизвестно.

— В любом случае, он больше не у дел. У Гросслиха есть все, что нужно. Вся провинция его, и с каждым днем у него все больше соратников. Натасья, можно не сомневаться, рядом с ним. Мы отдали Аверланд во власть Хаоса, ты и я. Честь нам и хвала.

У Ферштолена сказанное с трудом укладывалось в голове. По мере прозрения его собственная роль в этих событиях представлялась все более отвратительной и пагубной.

— А император? Он знает?

— Там уже собирают армию. Я сделал так, чтобы у него не осталось сомнения в серьезности угрозы.

— Но на что рассчитывает Гросслих? Ясно же, что он не сможет сражаться против всей Империи, когда его махинации раскроются. И вот еще что. — Он взглянул на Шварцхельма с подозрением. — А при чем тут Ласс?

Шварцхельм прожевал последний кусок жилистого мяса, вытер пальцы и полез за пазуху. Вынул пачку писем.

— Вот что я добыл в его личных покоях. Здесь ответы на все вопросы.

— И что там написано?

— Понятия не имею. — Шварцхельм перебросил пачку Ферштолену. — Они зашифрованы. Шифр мне неизвестен.

Ферштолен развернул пачку и стал просматривать письма. Почерк оказался неразборчивым. Он попытался сопоставить символы — яснее не стало.

— Мне тоже.

— Значит, тебе придется потрудиться. Шпион ты или кто? У тебя будет куча времени, чтобы изучить их, пока мы добираемся до места.

Шварцхельм поднялся на ноги и пошел к ближайшему дереву, на котором висел его меч. К стволу прислонился еще один клинок. Он был без ножен, посередине лезвия виднелась зазубрина.

— И куда мы направляемся? — спросил Ферштолен. Он понимал, что надо идти, но все его существо сопротивлялось. Вот бы проспать тут, в тени деревьев, еще целый день!

— На восток, — ответил Шварцхельм, пристегивая Рехтшталь к перевязи. Он взял другой меч и задержал взгляд на стальном лезвии. — Это оружие Хельборга. Его нужно вернуть хозяину.

— Но ведь неизвестно, жив ли он, — возразил Питер, с усилием поднимаясь. — Нет никаких вестей с тех пор, как…

— Он жив, — рыкнул Шварцхельм. Глаза его сердито вспыхнули. — Духу клинка не хватает целостности. Он приведет нас к тому, чего недостает.

Ферштолена одолевали сомнения. Аверланд очень обширен, и мистическая сила древних мечей представлялась не лучшим проводником. Шварцхельм с невозмутимым лицом перекинул через плечо сумку и тронулся в путь. Он выглядел человеком, которому уже нечего терять, — угрюмым и решительным. Ферштолену стало тревожно. Он опустил взгляд на пачку писем, которую все так же сжимал в руке. Черт знает что такое! Черт знает что творится много дней подряд!

— Ну как скажете, — пробормотал он под нос и поспешил догонять Шварцхельма, прихрамывая и стараясь не обращать внимания на боль в спине.

Плац Имперской оружейной палаты полнился народом. Полки один за другим вышагивали на него, разворачивались, маршировали по гравию наискосок, снова поворачивали, маршировали обратно. Сержанты громко отдавали приказы и подгоняли тычками тех, кто недостаточно ловко двигался. Темп задали жесткий. Одето воинство было в основном в белый и серый цвета Рейкланда, но виднелись и цвета многих других провинций.

Восемь с лишним тысяч человек шли, чеканя шаг. Сапоги грохотали, земля содрогалась, а ведь это едва ли четверть армии, собранной Фолькмаром. Когда вся эта масса, растянувшись, двинется в сторону Аверхейма, она запрудит дороги на многие мили. В одном только обозе с припасами обслуги почти столько же, сколько имел солдат Шварцхельм, когда выступал в Аверланд. Одно дело — гоняться за зеленокожими. И совсем другое — пытаться привести к покорности вероломную провинцию.

— Какой-то у них расхлябанный вид, — обронил Группен.

Они стояли с Фолькмаром на смотровой площадке на южной стороне плаца. Вдвоем принимали парад. Небо над головой бледнело и прояснялось, дождевые тучи уносило к западу сильным ветром с гор.

— Ну а чего вы ждали? — ответил Фолькмар. — Дисциплину подтянем по пути.

— Откуда их взяли? Я думал, что все полки на севере.

— Некоторых отозвали оттуда. Другие — резервисты. Какая-то часть — новобранцы.

Как раз в этот момент растяпа-пехотинец споткнулся, упал сам и сшиб с ног троих товарищей. Подразделение в замешательстве остановилось, к ним мчались сержанты и на бегу сыпали проклятиями. Группен покачал головой.

— Отправлять их в бой — почти то же самое, что на верную смерть.

Фолькмар нахмурился.

— Будь у нас больше времени, все вышло бы иначе. — Он отвернулся от марширующего войска. — Император желает, чтобы мы поторопились. Небесный колледж видит знамения надвигающихся грозных перемен. Мы не можем позволить себе задержаться, чтобы обучить каждого из них держать алебарду.

Группен неодобрительно прищурился.

— Почему же они не сообщили об этих дурных знамениях раньше? — процедил он. — Магов-то они нам дадут?

— Двоих. Итого у нас получается три огненных мага и трио магистров из Светлого колледжа. Не самые лучшие, конечно, — лучшие все еще в Мидденхейме. Но достаточно сильные, все одного уровня.

Фолькмар вспомнил, как он выступал во главе войска, заполнявшего долины Остланда до самых гор. Он командовал батареями тяжелой артиллерии, способными одним ударом уничтожать целые роты солдат. В Городе Белого Волка он стоял плечом к плечу с его защитниками, а стены осаждали бесчисленные полчища Архаона, и небеса раздирали беснующиеся призраки. Те боевые походы готовились в течение многих недель. На возвращение Аверхейма в лоно разума Карл-Франц дал ему считаные дни. К тому же его продолжали терзать сомнения. Еще предстоит выяснить, уничтожил Архаон во время того поединка только его тело или еще что-то важное. Фолькмар отбросил эти мысли, укрылся непроницаемой оболочкой железной выдержки.

— Не буду вас обманывать, Группен, — сказал он с каменным выражением на лице. — Будь у нас хоть сто тысяч таких вот солдат, это ничего не решит. Эта битва — для других. Для священников. Для магов. Для рыцарей. Вы уже сталкивались с великим врагом, поэтому знаете, чего ожидать.

Группен уныло кивнул.

— А многие ли из этих несчастных неумех знают, чего ожидать? — спросил он, указывая на усердно марширующее воинство.

— Они выполнят свой долг, — отвечал Фолькмар. — Человеку не стоит требовать от жизни большего.

На плац вступили другие воины. Это были мидденхеймцы, имеющие решительный вид, словно они победили всех на свете в боях на мечах и прошли уже тысячу битв.

Группен криво усмехнулся.

— Эти, пожалуй, получше, — обронил он. — Есть надежда, что они не побегут наутек при виде первой пролитой крови.

Фолькмар не ответил. Война — всегда дело грязное и мерзкое, но он никогда так не переживал. Самый низкий простолюдин в Империи видел в своей жизни, как убивают, и любого можно обучить держать позицию и не отступать. Другое дело — Хаос. Он читал отчеты Небесного колледжа, он видел страх на лицах очевидцев. В Аверхейме нарастало нечто ужасное, и, если это не задавить в зародыше, кошмар распространится дальше. Император прав. Им придется встретиться с этим лицом к лицу, и времени терять нельзя.

— Бежать не придется, Группен, — сказал он севшим голосом. — Ни им, ни кому-то другому. Придется выстоять или умереть.

Курт Хельборг хромал по лестнице замка Дракенмоор. Плечо пылало болью, на лбу выступили бисеринки пота. Он опирался на посох, как дряхлый старик, и при каждом шаге дергался. Недуг приводил его в ярость. Ему казалось, что часы, которые он тратит на восстановление здоровья, проходят впустую. В нем тлело и вновь разгоралось ощущение, что все это несправедливо и досадно. Надо бы вырваться отсюда, вернуть свой знаменитый меч, найти тех, кто все это ему устроил.

Рана, нанесенная ему Шварцхельмом, еще сочилась кровью. Лихорадка отпустила его, но сухожилиям надо как следует срастись, а на это нужно время. Ждать и набираться сил — вот все, что он мог сейчас делать. Вынужденное бездействие мучило его гораздо больше, чем все еще донимающие уколы боли в верхней части тела.

Ему не было дела до того, в каком шикарном доме он оказался. Дракенмоор оставался средоточием былого величия, хотя бюсты древних воителей покрывала пыль, а деревянные предметы обстановки явно изъел червь. Зато здесь лестницы широкие и просторные, пол выложен темно-серым сланцем, потолок оштукатурен и обильно украшен. Мариус Лейтдорф обладал богатством, значимым даже по меркам курфюрстов, и, ковыляя по дому, Хельборг то и дело натыкался на бесценные вазы, статуи, каких ни у кого больше нет, и портреты кисти величайших художников Империи.

Все это не производило на него ни малейшего впечатления. Он словно хромал по безлюдным развалинам. Хромал, и прерывисто дышал, и сильнее стискивал зубы. Знаменитые усы, его гордость, всегда любовно навощенные, были не подстрижены и растрепались, а темные волосы свисали на плечи спутанными прядями. Только глаза, ясные и светлые, покорившие сердца стольких женщин в стольких провинциях, по-прежнему сияли той же ледяной синевой.

Хельборг добрался до дверей бывшего кабинета Мариуса. Никчемный сынок старого графа торчал там взаперти почти все время с минуты, как они прибыли сюда. Так дальше не пойдет. Если они хотят пережить бурю, которая вот-вот разразится, то не принести ли ему чуть больше пользы?

Не постучавшись, Хельборг пнул дверь ногой. Она с грохотом распахнулась, ударившись в деревянную стену.

Лейтдорф сидел спиной к двери, сгорбившись над старым отцовским столом, среди вороха документов. Несостоявшийся курфюрст резко развернулся и захлопнул книгу, в которую смотрел. Он побледнел, словно читал страшную сказку. Глаза его покраснели, и Хельборг догадался, что он провел за этим занятием уже немалое время.

Маршал покачал головой. Да, парень не воин. И никогда им не станет.

— Нашли что-нибудь интересное? — проскрипел он, ковыляя в направлении узкой кровати у стены. Лейтдорф сунул книжку под кучу пергаментов.

— Мой господин, — отозвался он, не замечая вопроса, — как вы себя чувствуете?

— Как новорожденный ягненок теплым весенним утром, — хрипло ответил Хельборг, про себя уповая на то, что пот на лбу не слишком заметен. — Еще дурацкие вопросы есть?

Вид у Руфуса стал пристыженный.

— Что ж, я рад, что вам лучше, — промямлил он.

Последний раз Хельборг разговаривал с Лейтдорфом на Формейстерплац. Потом не представилось возможности. Маршал глядел на него со странным чувством. Смотри-ка, заметно похудел. Возможно, вместе с лишним весом улетучилась некая часть его высокомерия? Ну что же, это только к лучшему. Хельборг устроился на кровати; мышцы при каждом движении ныли.

— Что вы здесь делаете в одиночестве, герр Лейтдорф? — спросил он. — Как собираетесь помочь нам выкарабкаться из этой передряги?

— Я не воин, маршал. Но если вы прикажете сражаться за вас, я приложу все усилия.

Сама кротость, само смирение! Старший Лейтдорф, по крайней мере, проявил бы характер. Хельборг даже не знал, какой из образцов хуже.

— Еще как приложишь, демон бы тебя побрал, — прорычал он, не в силах сдержать раздражения. — Если бы вы не поставили провинцию на грань разорения, ничего бы этого не случилось. Клянусь костями Зигмара, я до сих пор не знаю, почему аверландский сброд ведет на нас охоту и почему полоумный Шварцхельм сделал то, что он сделал.

— Я знаю, — тихо сказал Лейтдорф. — Я тоже до сих пор не знал. На самом деле меня обвели вокруг пальца не хуже, чем вас. Но теперь мне стали очевидны некоторые вещи, которые стоило понять давным-давно.

Хельборг помолчал.

— Может, расскажешь мне, что знаешь?

Лейтдорф снова повернулся к столу и взял книгу.

— Не знаю, почему я попытался ее от вас спрятать, — признался он и печально поглядел на обложку. Потом раскрыл книгу и стал листать страницы. — Это дневник моего отца. Почти весь исписан. Есть и про последние месяцы его правления, на пике безумия. Заканчивает он записью о том, что скоро сразится с Воргазом Железной Челюстью. Через две недели он погиб.

Пухлая физиономия выражала полную потерянность. Как мало осталось от прежнего Руфуса, каким он был в Аверхейме, — с надменной речью и самоуверенной повадкой!

— Подозреваю, что многое из того, что здесь написано, заинтересует только меня. Но есть еще кое-что. Он пересказывает сны, кошмары, в которых к нему приходит великий враг, искушает его, зовет перейти на сторону Тьмы. Отцу виделась война за Аверланд, снилось, как огромные армии сражаются под сенью башни из железа. Раз за разом ему являлась некая женщина, она манила его к себе, соблазняла любовными утехами, только бы он поддался Тьме. Он сопротивлялся, и поэтому безумие захлестывало его. И он знал, что это его убьет. Вот почему перспектива драться с Воргазом Железной Челюстью стала для него в своем роде облегчением. Лучше пасть в бою, чем помутиться рассудком.

Хельборг внимательно слушал, не прерывая и борясь с искушением вставить слово.

— Он называет ее по имени, — продолжал Лейтдорф. — Натасья. Сами понимаете, не самое распространенное имя в Империи. Такое имя не забудешь. Он упоминает его снова и снова. Временами несет полную несуразицу, но постоянно возвращается к женщине по имени Натасья. Понимает, что она пытается склонить его на темную сторону, и ничего не может с этим поделать. Наяву он ее не видел, только во сне, но совершенно точно знал, что она сводит его с ума…

— Твоя жена! — Хельборг наконец вспомнил, где слышал это имя: о ней упоминал Шрамм, когда еще в Нульне вводил его в курс дела.

— Она самая, — грустно кивнул Лейтдорф и беспомощно уставился на маршала. — С той поры, как меня вынудили драпать из Аверхейма, и до этой минуты я не сомневался, что она — единственный мой союзник. Это худшая из моих ошибок, а я их немало совершил. Это она погубила отца. А теперь погубит и меня.

Хельборг подождал, пока информация уляжется в голове и прояснится до конца. Значит, вот как. Колдунья поставила цель свергнуть правящий род Аверланда. Раз она умеет сводить людей с ума, тогда понятно, почему Шварцхельма обуял такой гнев. А про Мариуса Хельборг всегда думал, что его безумие объясняется слабой психикой; да и вся остальная Империя так думала. Похоже, это слишком простое объяснение.

— Она твоя жена, — задумался он вслух. — Почему же ты говоришь, что не знал, что она на стороне Хаоса?

Лейтдорф покачал головой.

— Я думал, что Гросслих распространяет ложные обвинения. Во имя всего святого, маршал, во имя крови Зигмара и всех праведников — клянусь, я ничего не знал.

Казалось, он смотрит перед собой и ничего не видит.

— Я ничего не знал…

Хельборг с трудом поднялся с кровати и утвердился на ногах.

— Даже не думай распускать слюни, парень, — прорычал он. — Ты должен был отвечать за нее, а позволил ей наставить тебе рога. Колдунья заодно с курфюрстом! Клянусь зубами Морра, Лейтдорф, ты хоть понимаешь, что натворил?

В глазах Руфуса вспыхнула злость — как прежде.

— Вы что, забыли, с кем говорите? — крикнул он. — Может, я и потерял город, но я законный курфюрст Аверланда!

Хельборг усмехнулся про себя. Вот так-то лучше.

— Это ты так считаешь. Но что у тебя есть, чтобы подкрепить это заявление, кроме старого фамильного хлама и обветшалого замка? Не впечатляет.

Лейтдорф вскочил. Он смотрелся скорее комично, чем угрожающе: одежда истрепалась в дороге и висела мешком, тряслось отощавшее пузо. Но ярость в глазах не оставляла сомнений. Он обнажил меч своих предков, Вульфсклинге, и угрожающе взмахнул им.

— Вот что у меня есть, — прошипел он. — А где твой меч, могущественный герой Империи?

Их глаза встретились, и Хельборг выдержал взгляд. Мгновение Лейтдорфу, движимому гневом, удавалось не отводить глаза. Потом он сник и опустил голову. Все-таки в сравнении с Хельборгом он не более чем строптивый изнеженный хлыщ, и тут ничего не попишешь.

— Нет у меня меча, — спокойно сказал Хельборг. — И ты знаешь почему. Но у тебя здесь целый арсенал, и я возьму какой-нибудь из твоих. Остальными мы вооружим тех, кто примкнет к нам.

Он подался вперед и крепкой хваткой взял Лейтдорфа за плечо. Железные пальцы сжали пухлую плоть.

— Нас всех предали, — молвил он голосом твердым как лед. — Можно сидеть здесь и размазывать сопли, а можно искать способ отвоевать все назад. Само собой разумеется, что вы найдете здесь союзников — это люди, которые остались верны вашему отцу. Их преданность нам на руку. Сегодня у нас есть пятьдесят человек, готовых сражаться. Завтра мы найдем еще столько же в окрестных деревнях. К тому времени, как Гросслих доберется сюда, тут все окрестности будут кишеть его врагами.

Лейтдорф поднял взгляд. В нем теплилась надежда пополам с сомнением. Раньше Руфусу никогда не приходилось командовать. Хоть он и храбрился, но в душе испугался, и сильно.

— Вот за вами они пошли бы, — проблеял он. — А какой им резон идти за мной?

Хельборг все так же сжимал его плечо. Ему стоило усилий удерживать равновесие, рана снова обжигала болью, но он старался не замечать этого.

— А такой, что вы — курфюрст, герр Лейтдорф. Так вы сами о себе сказали. Вот, есть возможность перейти от слов к делу, и что? Собираетесь дальше скрываться? Закопаетесь в древние книги, чтобы найти ответы на вопросы? Или встретите врага лицом к лицу? Судьба испытывает вас, дружище. Ваш отец не уклонялся от испытаний. Теперь выбор предстоит сделать вам.

Лейтдорф застыл на месте, словно одеревенев. На лице его отражались муки сомнения. Он никак не мог решиться. На миг Хельборгу показалось, что все зря. Но тут Руфус собрался с духом. Он рывком освободил плечо от хватки Хельборга и стал вкладывать меч обратно в ножны, с трудом в них попадая.

— В записных книжках тоже кое-что есть. — Его голос стал спокойным. — Я изучу их. Но когда придет время, я сяду верхом и поскачу рядом с вами, маршал. Я найду того, кто нанес мне рану, а вы — того, кто нанес рану вам. Мы поправим дела в Аверланде, и я стану править им.

Хельборг снова улыбнулся, на этот раз без тайной неприязни. Испытания еще предстоят, но первое пройдено.

— Да будет так, — сказал он твердо. — Сядем верхом и поскачем вместе.

Герхард Маллерен тщательно запер двери и направился обратно на кухню. Гуси во дворе расшумелись, словно конец света на пороге, а он так и не разглядел, что их взволновало. Может, по границе фермы рыскает лиса, вынюхивает, не отбился ли цыпленок от курятника. Его верный пес Волчара пошел с ним проверить территорию, хотя ему явно больше хотелось вернуться к печке и отогреться. Похолодало, значит, зимой не жди ничего хорошего. Ледяной туман вдруг скатился с гор, хотя для него совсем не сезон и никто ему не рад.

Герхард уселся перед печкой, открыл железную дверцу и подбросил полено. Еще теплые угли занялись. Поздно, уже два часа как упала темнота. Старый фермер подался вперед, грея руки. Дерево потрескивало и плевалось искрами. Нужно немного отдохнуть. Вставать предстояло до рассвета, вместе со скотиной. Лето выдалось славное, но всегда ведь чего-то не хватает, что-то нужно покупать. Старый плуг как раз отдал концы; оставалась надежда, что немолодая уже лошадь-тяжеловоз протянет какое-то время.

Да и сам он уже староват для такой работы. Пришло, видно, время кому-то из сыновей брать дело в свои руки. Но они слишком любят пиво и женщин, пьющих пиво. Они давно упустили момент шагнуть вперед и взять на себя роль, подобающую мужчине.

Волчара устало фыркнул и лег перед печкой. Старый пес наконец перестал дрожать. Так-то лучше. Герхард не мог припомнить, чтобы собака так тревожилась. Наверное, это туман так на него действует. Пугает. Фермерская собака боится всего, что происходит не вовремя, не в сезон.

Позади послышался шорох, Герхард резко обернулся, и сердце сорвалось вскачь. На нижней ступеньке лестницы стояла Розамунда со свечой в руке и заспанным лицом.

— Морр тебя побери, женщина! Что ты тут делаешь? — раздраженно рявкнул он.

— Да вот не спится, — пробормотала она, приближаясь к огню.

Розамунда была женщиной в теле, причем смолоду. Когда она уселась рядом, деревянная скамья прогнулась под ее весом. Но грех на это жаловаться. К этой горе плоти уютно прижиматься холодной зимней ночью. Она подарила ему пятерых сыновей, двух дочерей и славное приданое. По крайней мере, хоть из кого-то из отпрысков должен выйти толк. Розамунда — превосходная жена, хотя и чуточку сварливая.

— Нацедить тебе молока? — спросил Герхард, вставая и направляясь в угол, где стоял ряд глиняных кувшинов, обтянутых кусками ткани.

На улице поднялся ветер. Гуси все так же шипели, и вдруг вдалеке послышался дикий собачий лай. Волчара навострил уши.

— Это же собака Дитера? — спросила Розамунда, стряхивая дремоту.

— Похоже. Ветрено сегодня.

Розамунда потрясла головой, чтобы начать соображать.

— Мне снился плохой сон.

Герхард принес полную кружку остро пахнущего коровьим выменем молока с пенкой.

— Забудь его. Это все буря, вот тебе и страшно.

Она взяла кружку и обхватила ее ладонями. Ее щеки, обычно румяные, побледнели. За окном что-то дребезжало. Розамунда застыла.

— Что это? — прошептала она, и ее глаза расширились. Герхард ощутил, как сердце снова заколотилось. Он уже слышал во дворе этот звук, это из-за него гуси так расшумелись. Они все шипели и гоготали, словно толпа фанатиков-самобичевателей в святой праздник. Ему и самому стало не по себе. Что-то там было, снаружи.

— Не обращай внимания. — У него плохо получилось скрыть страх в голосе. — Ложись. Я возьму Волчару, и мы пойдем посмотрим, что там.

Снова задребезжало. Собака заскулила и залезла под скамью, поджав дрожащий хвост. Толку от нее не было. Розамунда поднялась. Кружка упала на пол, молоко растеклось по камышовому половичку.

— Во дворе кто-то есть, Герхард, — упорствовала она, и с каждым мигом ей становилось все страшнее. Что же ей приснилось? — Возьми топор, — велела она.

— Он в сарае.

— И что он делает в сарае?

— Я его там оставил.

— Во имя праха Морра! Пойди и возьми его!

Герхард запаниковал. Он знал, что не выйдет во двор ни за какие сокровища. Подбросил в печь еще полено, и в кухне стало светлее. Он посмотрел на свои руки, только что державшие полено, и понял, как сильно они дрожат. Как страшно. Он не пугался так со времен службы в полку много лет назад.

— Что ты собираешься делать? — требовательно спросила Розамунда. Ее голос от страха становился выше и выше, срываясь на визг. За окном дребезжало все громче.

— Иди спать, женщина, — прорычал Герхард, берясь за кочергу, стоящую у печки. Волчара снова заскулил и отполз подальше в угол. Он совсем перетрусил. — Сейчас я разберусь. Сейчас это окажутся ребята из деревни, решившие нас разыграть.

Розамунда повернулась к окну в дальнем конце кухни и в ужасе приросла к месту. Окно медленно открывалось.

— Герхард! — Жена тыкала в окно трясущимся пальцем. Глава семьи остолбенел. Ноги его налились чугуном, их словно спаяли вместе. — Сделай что-нибудь! — завопила Розамунда, не помня себя от страха. Что-то лезло в дом. Костяные, как у скелета, пальцы шарили по подоконнику, царапали штукатурку. Существо сшибло вазу, стоявшие в воде цветы опрокинулись на пол.

— Волчара! — скомандовал Герхард, дрожащей рукой указывая на окно. — Взять!

Пес бросился не к окну, а к лестнице, ведущей наверх, в спальни. Его туда никогда не пускали. Ужас заставил его забыть все команды, к которым приучил хозяин.

— Кто ты? — воскликнул Герхард, чувствуя, что голос не повинуется ему. Он попятился к Розамунде и непроизвольно схватился за нее. Она тоже вцепилась в него, и они осели на пол посреди комнаты, прижавшись друг к другу.

Костяные пальцы дотянулись до пола, и оказалось, что они принадлежат тонкой руке. Раздвинув кружевные занавески, в окно просунулась голова в капюшоне.

Тем временем дребезжание повторилось в другом конце кухни. Что-то царапалось в дверь. Их несколько!

— Вон! — заорала Розамунда и вцепилась себе в волосы. — Вон из моего дома!

То, что лезло в окно, спрыгнуло на пол и растянулось на нем, напоминая раздавленного паука. На конечностях блестели железные колючки, а лицо, обрамленное свисающими волосами, даже отличалось изяществом. Существо походило на девушку, почти совсем раздетую. Она, должно быть, замерзла до полусмерти — кожа белела, как лунный свет.

Герхард хотел что-то сказать, хотел повести себя как герой, выгнать из дома эту жуть. Дверь тряслась и грозила слететь с петель — похоже, что-то там вознамерилось вышибить ее.

— Что вам нужно? — взмолился хозяин, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Дверь продолжали трясти снаружи, словно работал обезумевший механизм.

Первая подняла голову. На месте ее глаз тускло блестели металлические пластины. Она оскалилась, обнажились острые зубы, закрученные как сверла. Ее пальцы клацнули, словно ножницы, кинжальные лезвия замелькали, как ножи мясника, когда он точит их друг о друга.

— Хельборг! — прошипела она, и шипение поползло вдоль стен кухни. — Хельборг!

— Что? — выкрикнул Герхард. — Здесь Мофлиген, близ Руппельштадта! Никакой не Хельборг! Уйди!

Дверь с грохотом распахнулась, наконец сорвавшись с петель. Явилось еще одно жуткое существо, как и первое, одетое в лохмотья и так же шипящее и хрипящее. Его пальцы тоже выглядели как ножи, они скребли пол и оставляли на твердом камне борозды.

— Хельборг! — завопило оно. Следом лезло еще одно, ничем не лучше первых двух. Все втроем они приковыляли вплотную к Герхарду и Розамунде. Они неестественно скалились, щеки их едва не лопались, а зубы лязгали.

— Хельборг!

Герхард почувствовал, что сердце заходится так, что вот-вот взорвется. Розамунда отчаянно цеплялась за него и пыталась им прикрыться — хоть как-то защититься от ползучего кошмара.

Он знал, что пора бежать. Надо что-то делать. Попробовать спастись. Но ничего не мог. Он обливался потом. Жуткие существа, когда-то бывшие девушками, обступили его, растопырив кошмарные пальцы.

— Хельборг!

— Я ничем не могу вам помочь! — воскликнул Герхард, повалившись на колени и заливаясь горючими слезами. — Помилуй Зигмар, ничем не могу помочь! Пощадите!

Первый удар быстро и умело рассек плоть. Заработали все когти, кромсая двоих людей, прижавшихся друг к другу, — словно стая хищников разрывала тушу загнанного оленя. Несколько мгновений крики жертв перекрывали свист ночного ветра, гогот гусей и тоскливый вой пса Волчары. Потом наступила тишина. Кухня была все та же, только потрескивали дрова в печке, тихонько хныкал пес да по полу растекались лужи крови.

Три «служанки» отступили на шаг — полюбоваться своей работой. Плоть, разрезанная на аккуратные дольки, усеивала камышовые подстилки. Они застыли, почти не дыша, завороженные собственным мастерством.

Затем одна из них посмотрела на двух других, и улыбка сошла с ее лица. Она сделала знак, и все три поковыляли к дверям. Это оказалась не та добыча, за которой они охотились, но убивать им понравилось. Это напомнило им прошлую жизнь — не ту, что длилась сейчас, а ту, в которой оставалось что-то помимо бесконечной боли и приказов. Они не понимали, почему их тронули просьбы о пощаде, отчаянная мольба о помиловании. Наверное, они тоже когда-то вот так умоляли — до тех пор, пока у них не забрали ум и не погрузили их в вечную муку и вечный ужас. Они не помнили этого четко — лишь смутное ощущение.

Три страшных создания протиснулись в дверной проем, дребезжа на ходу. Снаружи завывал ветер, жутко хлопала выдранная из петель ставня. Надвигался ураган, северный штормовой ветер срывался с Серых гор. «Служанки» покинули ферму. Теперь они приблизились к цели. Эти существа никогда не уставали, не сдавались, не теряли надежды. Причина их существования заключалась в одном-единственном слове.

— Хельборг, — прошептала одна, прежде чем они растворились в ночи. Они шли на юго-восток, прочь от пастбищ, вперед к вересковым пустошам предгорий. Добыча уже близко.

Ферштолен снова поглядел на разрозненные фрагменты пергамента. Вечерело. Ноги ныли после долгой ходьбы по пересеченной местности, да и мозги соображали плохо. Ничего не получалось, шифр оставался тайной за семью печатями.

В последние два дня Шварцхельм гнал их вперед нещадно, он шагал и шагал по полям с непоколебимым упорством — как когда-то выступал во главе войска. Рот он раскрывал еще реже, чем обычно. Из всего снаряжения у него остался только висящий на боку Рехтшталь, без тяжелых лат он решил обойтись. Казалось, человек вымотан морально и физически, словно что-то в нем сломалось.

Он не объяснял, как понимает, куда идти, но явно знал дорогу. Иногда останавливался без видимой причины. Один раз вытащил меч Хельборга, подставил его солнечным лучам и стал вертеть, следя за отражающимся светом. Молча задумался и размеренно двинулся дальше, словно ничего особенного не увидел.

Они держались подальше от дорог, при появлении патрулей Гросслиха затаивались в траве. Однажды видели колонну человек из пятисот, державшую путь к востоку. Лапы нового курфюрста дотягивались все дальше.

Когда они не прятались, Ферштолен внимательно приглядывался к начальнику. В нем больше не осталось безумия, поразившего его в Аверхейме. Лишь холодная расчетливая одержимость, которую он держал в себе. Ясно, как ее можно излечить. Если Хельборг жив, Шварцхельм вернет ему меч. Питеру не хотелось думать о том, что может случиться, когда маршал получит его, — милосердием он не отличался. Тем не менее это дало бы толчок тому или иному развитию событий.

Редкие привалы давали Питеру время, чтобы ломать голову над зашифрованными письмами, украденными из жилища Ласса. Сначала он решил, что разгадать код — пара пустяков. Шифры для повседневных сообщений редко бывали сложными, иначе получателю пришлось бы тратить слишком много сил и времени, чтобы разгадать содержание послания, и вся затея теряла смысл. В обычных обстоятельствах, с учетом того, что грамотных людей вокруг мало, имперские коды использовались только для того, чтобы держать сообщения в секрете от случайных воришек.

А между тем шифр Ласса оставался совершенно непонятным. Ферштолен предположил, что используется код подстановки, и нарисовал угольным стержнем таблицу алфавитов на пергаменте, который Шварцхельм захватил из Альтдорфа. Затем принялся обрабатывать конкретную фразу, с которой начиналось последнее письмо. Однако при любом варианте подстановки снова и снова получалась тарабарщина. Имея больше времени, можно было бы все сделать тщательнее. Да даже не в этом дело. Пропыхтев над задачей столько времени, он понимал, что все равно что-то упускает.

Шварцхельм не хотел брать в голову эти трудности. Когда они пускались в путь, принимался на ходу требовать результатов. Защитник императора хорошо владел искусством боя на мечах, а литературщину и философствование ни в грош не ставил. Читать он умел, не без этого; но не очень-то любил вникать в словесную эквилибристику. Ферштолен затруднялся растолковать ему самую суть проблемы. Раз за разом он признавался, что не продвигается ни на шаг, и Шварцхельм не упускал случая попенять ему.

— Это важно, Питер, — повторял он.

— Я знаю.

— У нас нет времени строить пустые догадки.

— Да знаю!

— Тогда расшифруй, что там написано!

На второй день после бегства из Аверхейма они наткнулись на заброшенный фермерский дом на краю поля, похоже, оставленного под пар. Насколько хватало глаз, другого жилья видно не было. День клонился к вечеру, и даже Шварцхельм, похоже, не отказался бы от привала. Ферштолен уставился на здание без крыши, на каменную кладку, освещаемую вечерними лучами. Вокруг простирались поля, некоторые вспаханные, другие — нетронутые. За их пределами шелестела бесконечная трава, точно море. Шварцхельм имел такой вид, словно это ему что-то напоминает.

И определенно не счастливое мгновение.

— Насколько ты близок к решению?

— Сделаем здесь привал? — ответил Питер вопросом на вопрос. — Если да, я смогу подумать получше.

— Пойду наберу дров для костра, — бросил Шварцхельм, удаляясь. — А ты садись и старайся.

И вот Ферштолен сидел, забившись в угол и разложив перед собой обрывки пожелтевших документов. Буковки, нацарапанные мелким почерком, прыгали и расплывались перед глазами. Он снова попробовал подставить их и так и этак; на этот раз взял другую фразу, ближе к концу письма. Обдумывал предложения, пытаясь определить закономерность, возникающую при подстановке. Но как бы он ни старался, снова выходила сплошная ерунда. К тому времени, как вернулся Шварцхельм, он совсем выбился из сил и пал духом. Отнюдь не дурак был этот Ласс. Нужны время, место, стол, перо и математические таблицы. А так все без толку.

Шварцхельм присел в паре шагов от Питера и стал домиком складывать дрова для костра. Несколько мгновений — и он высек огонь, растопка внутри кладки запылала. Только увидев жаркое пламя, Ферштолен понял, как он замерз. Ночи в Аверланде становились холоднее из-за ветров с востока.

— Ну что, получается? — отрывисто спросил Шварцхельм и прислонился спиной к стене.

Ферштолен покачал головой, ожидая обычных упреков. К его удивлению, Шварцхельм не рассердился. Здоровяк мрачно смотрел, как разгорающееся пламя охватывает сухое дерево. Тени становились длиннее. Еще день миновал, а путники не приблизились к цели.

— Ну что ж, придется действовать, не зная, что в этих письмах, — вздохнул он. — Может, что-нибудь прояснится, когда мы вернемся в Аверхейм.

Ферштолен приподнял бровь. У Шварцхельма всегда все ясно наперед. Питер открыл рот, чтобы спросить, что имеет в виду начальник, но передумал. Он слишком устал. Насколько он мог понять, поиски Хельборга обречены на провал, а через эти поля они шагали для того, чтобы Шварцхельм справился со своими личными демонами. Он вздохнул и стал собирать обрывки документов. С утра можно еще с ними поработать.

— Нужно сориентироваться, — сказал Шварцхельм словно сам себе. — Это место кажется мне совсем незнакомым.

— Ничего удивительного, — пробурчал Ферштолен. — Многое изменилось со времен вашего детства.

Шварцхельм крякнул в знак согласия. Питер придвинулся к огню и протянул к нему руки.

— Вы никогда не рассказывали, как вам здесь жилось.

— Хочешь, чтоб я тебе всю свою жизнь рассказал?

— Всю не надо. — Ферштолен привык к колючей манере Шварцхельма. — Но вас сложно понять, мой сеньор. Есть ли на этом свете человек, который что-нибудь знает про вас?

Лицо Шварцхельма не дрогнуло.

— Он уже не на этом свете.

Ферштолен понял намек и замолчал. Какое-то время слышались только треск костра и звуки природы. Вдалеке низко по закатному небу пролетел гусиный клин, на лету птицы вскрикивали, словно плакали. Под ними расстилались луга, трава шелестела под неумолчным ветром. Ферштолен приготовился провести вечер в угрюмом молчании, но тут Шварцхельм, вопреки ожиданиям, заговорил.

— До места, где я родился, отсюда ехать дня два, — промолвил он, глядя в огонь. В его глазах плясали отсветы костра. — Обычная деревня, каких много по всей Империи. Меньше сотни душ, все бедные. Я мечтал попасть в солдаты, как и любой парень из деревни. Ничего особенного не хотел — лишь иметь шиллинг в кармане да вырваться из этой рутины. Потом оказалось, что у меня получается убивать. Мой единственный настоящий талант. Меня заметили, отправили в Альтдорф. После того как я попал в обучение к Лассу, я больше не приезжал сюда. До этого часа — ни разу не возвращался. Моим домом стала Империя, и казалось неважным, откуда я родом. Может, это ошибка.

По меркам Шварцхельма это была беспрецедентно откровенная и многословная речь. Человек, который редко соединял вместе больше двух-трех слов, да и то только для того, чтобы отдать команду, в ответ на вопрос Ферштолена прямо-таки излил душу. Видимо, он нуждался в этом. Может, раны в его сердце, не заживавшие со времен аверхеймского краха, желали очищения, чтобы затянуться. Даже Защитник императора может дать слабину.

— Вы про деревню, которая тут недалеко? — спросил Питер. — Так эта ваша деревня?

Шварцхельм кивнул.

— Она самая. Вененлих она называлась. Я даже не знаю, цела она до сих пор или нет…

Услышав название деревни, Ферштолен замер.

— Как она называлась?

— Вененлих.

Мысли в голове Питера помчались вскачь. Он слышал это слово не впервые. Кто-то недавно сказал его в каком-то важном месте. Он откинулся назад, уперся затылком в стену, напряг память.

— Святая Верена! — вскрикнул он, вспоминая. — Они говорили это слово!

— Кто?

— Это был пароль. Чтобы попасть в святилище Натасьи. Его спрашивал солдат у ворот.

Ферштолен вскочил, отряхиваясь. Он переменился в лице. Шварцхельм последовал его примеру, только помедленнее и с трудом.

— Да что такое?

— Есть идея, — сказал Питер, снова вынимая письмо. Выхватил грубую таблицу, которую сам набросал, и зачастил: — Предположим, у вас есть таблица символов, в которой вертикальные ряды — буквы в алфавитном порядке, а горизонтальные строки начинаются с букв, которые в крайнем левом столбце, — вот как здесь. Такой шифр использует Меннинг на основе системы, разработанной Вигниусом. Теперь, предположим, нам надо раскодировать букву «а». Берем первую букву ключа — у нас это «в». Ищем строку, начинающуюся с ключевой буквы, и идем по ней до буквы шифра. Буква наверху вертикальной колонки будет та, которую мы ищем.

Произнося все это, Ферштолен перевернул один из листков пергамента и стал царапать на нем тупым угольным стержнем. Шварцхельм выглядел совершенно ошеломленным, он явно не мог угнаться за мыслью Питера.

— Тебе виднее…

Ферштолен продолжал писать, то и дело сверяясь с оригиналом. Цепочка букв выходила ничуть не более понятной, чем раньше.

«jlyvrataakpnwgxmuzwkrpfdmpaoshxusqutwrtvhaxguerbwgwipkkryctccpdwpqvrxikuossgbxuuawjsavwtdlsmgllzcuvkrpeaywvoapcjrpttlcurxszzrhnxvrgsqudwwgmzpejljpbzropktwwfsapdgujsjhbywuadmaojttnininorlaksuiesppmfzfslvbzbfpoxeipommomgiqdmebniycnwtgsoivrulvfzpmypplcupkmkntvuadiyfbcodbpcbyzlsgusrzmaocrhbxrvzfkjdkvxkepmpzgmawepiffpscpnjxcyphtjrykgzsinorymftijhsyaoatlyfsoflngsuly»

— Главное — это слово-ключ. Оно раскрывает смысл.

— Но почему Вененлих?

Ферштолен искоса глянул на начальника.

— Возможно, они хотели пошутить. Ласс знал вас как облупленного.

Пальцы Питера бегали по таблице, сверяя буквы в письме с теми, на которые указывал ключ. Он выводил символы дрожащей рукой. Смысл все еще не прояснился, но это — уже не была полная чушь. Расшифрованные буквы ложились в ряд без пробелов.»

«Ndfundsrecbfksafehl»

«Исредствполкчовбезоп»

Ферштолен перестал расшифровывать и провел угольным огрызком по строчке.

— Некоторые слова обрываются, некоторые начинаются с середины…

Он стал отделять черточками понятные слова, искать сокращения и дописывать недостающие буквы.

— Это, конечно, отчасти предположение, но вдруг мы так докопаемся до смысла…

«и средства получены крепость черного огня безопасно»

Питер уставился на результат своего труда, сердце колотилось. Он разгадал код!

— Ну наконец-то, — сухо обронил Шварцхельм. — Пойду добуду нам что-нибудь поесть. Утром можешь начинать работать с остальным.

Ферштолен улыбнулся про себя. Его тяжеловесный начальник не имел привычки расточать похвалы. Гораздо важнее, что тон его голоса изменился. Холодный оттенок самоосуждения пропал. Вместо него, впервые с тех пор, как он вернулся в Аверланд, обозначилась надежда получить ответы хоть на какие-то вопросы.

Мобилизация завершилась. Войско Фолькмара Мрачного, наконец готовое к маршу, заполнило всю равнину к югу от Польбада в нижнем Рейкланде. Роты солдат двигались непрерывным потоком в течение нескольких дней и собирались недалеко от Альтдорфа, в обширном поместье герцога Ольсена Раффенбурга. С прибытием каждого нового подразделения количество солдат, располагающихся на огромных сортировочных станциях, увеличивалось еще на несколько сотен. Обозы с продовольствием и боеприпасами уже тронулись к югу под усиленной охраной. Из имперского дворца разослали адъютантов на резвых конях с ордерами на получение дополнительного снаряжения и личного состава. Новые предписания дали Оружейной палате в Нульне, которая и так трудилась с головокружительной скоростью, чтобы обеспечить войну на севере, а теперь предполагалось, что она должна в считаные дни вооружить еще целую армию. Ресурсы Империи, ее финансы и готовность к самопожертвованию подходили к концу.

Фолькмар стоял на ступенчатой смотровой площадке перед особняком герцога и оглядывал плац, на котором выстраивались ряд за рядом, полк за полком все те, кого он с таким трудом собрал. Знамена различных подразделений вяло болтались на древках. Утро выдалось пасмурным и тихим, и каменный особняк позади плаца неприветливо серел.

— Все ли мы хорошо сделали? — задумчиво спросил Майдир, наблюдая, как последние части занимают свои места на перекличку.

Он и Ролл стояли рядом с Фолькмаром. Верховный теогонист облачился в церемониальные одежды своей службы, грудь его украшал литой стальной орел Зигмара. Стоячий воротник церемониального темно-красного цвета возвышался над головой и делал и без того мощную фигуру еще более внушительной. Ролл надел мантию воина-священника и сжимал обеими руками боевой топор с двойным лезвием. На Майдире красовался латный доспех и кольчуга — те самые, что были с ним еще в Мидденхейме. Довершал наряд белый плащ с темно-синей каймой, традиционный для северной провинции.

— Там видно будет, — проговорил Фолькмар, не сводя глаз с войска. — Дайте сигнал.

Приказ передали, и с противоположной части плаца прозвучала труба, сигнал повторился со всех сторон. Солдаты вытянулись по стойке смирно, раздался четкий звук дружно щелкнувших каблуков.

— Воины Империи! — взревел Фолькмар. Его громовой глас долетел до самых дальних углов плаца. Мало кто умеет возвысить голос так, чтобы его слышали на обширной территории. Ораторское искусство Фолькмар оттачивал всю жизнь на ниве служения Зигмару, а сейчас оно подкреплялось еще и неистовой верой в правое дело.

— Вы знаете, зачем я вас здесь собрал. Не стану в сотый раз говорить про Аверланд и тамошние неурядицы. Вы должны знать только одно. Великий враг засел в Аверхейме как у себя дома, и мы выступаем в поход, чтобы уничтожить этот нарыв на теле Империи.

Фолькмар окинул взглядом войско. Почти тридцать тысяч пехотинцев, все как один, затаили дыхание и слушали. Никто не осмеливался даже мускулом лица шевельнуть. Верховный теогонист, хранитель мистических таинств Церкви Зигмара, казался им великим и внушал трепет.

— Не стану вас обманывать. Задача перед нами многотрудная. Прежде чем мы одержим победу, многие из нас погибнут. Пока мы здесь готовились к войне, они там тоже набирали армию, вооружали ее, муштровали для предстоящих битв. Тем самым они намерены взять нас на испуг, сокрушить наш дух, сломать нас в час испытаний.

Он шагнул вперед, схватился за латунные перила, навис над замершим строем.

— Ничего не бойтесь! — еще громче взревел он. — Ни за что не сдавайтесь! У нас есть то, о чем они и не подозревают, — скрытая сила человечества, источник его величия! Только в чистоте и стойкости наше спасение. Дух верного солдата страшнее для ложных божеств, чем вся мощь нашего оружия с его сталью и порохом. Пока мы исповедуем нашу веру, им нас не одолеть!

Войско восхищенно ловило каждое слово. Фолькмар понимал, насколько важны эти слова. Скорее всего, больше не представится возможности вот так говорить перед всей армией. Ему надо вселить в них мужество сейчас, пока светит солнце и жива надежда, потому что дальше их путь станет сумрачным и опасным.

— Оглядитесь кругом, дети мои, — воззвал он, широким жестом обводя пространство перед собой. — Посмотрите, что создано руками людей. Посмотрите на мощь, которая призвана защитить нас. У нас есть артиллерийские орудия из Нульна, способные снести стены любого замка. В наших рядах будут волшебники из Колледжей, каждый из них может подчинять себе магические ветры. Я сам поведу целый отряд воинов-священников, заклятых врагов ереси и демонизма. Плечом к плечу с ними станут рыцари Пантеры — самые смертоносные мечи Империи.

Он показывал на каждое элитное подразделение, которое упоминал, и, когда палец его протянулся в сторону славного строя рыцарей, стоящего ярдах в тридцати, он заметил, как Группен благодарно кивнул.

— Так вот, вы пойдете не сами по себе. Против каждого их острого меча у нас найдется еще острее. Против каждого предавшегося скверне колдуна выйдет благородный маг. Против каждого проклятого воина, изуродованного извращенным гением его темных хозяев, встанут латные рыцари в освященных доспехах и с мечами, перешедшими к ним от предков. И вот, когда настанет время, шагайте вперед без сомнения! Пусть, ярость вдохновляет вас, а не страх. Позвольте гневу вести вас, справедливому людскому гневу на дерзость тех, кто захватил нашу землю и разграбил ее!

Голос Фолькмара возвысился, давая выход негодованию, которое он сам чувствовал. Это пламя всегда тлело в нем, не так уж глубоко запрятанное. Пока он говорил, вспомнил искаженное лицо демона Бе’лакора, его звериную ухмылку и то, как она превратилась в печать ужаса перед лицом его неумолимого гнева. Он тогда одержал верх, и вкус этого триумфа чувствовался на губах до сих пор. Ему хватило сил победить.

— Не дадим им пощады! — снова взревел он, и по рядам воинов волной прокатился вопль одобрения. — Загоним их под землю! Растерзаем их ложных идолов, сожжем кощунственные святилища, вырвем души из их трепыхающихся телес! Промчимся через Аверланд, словно карающий ураган, с огнем святого Зигмара в сердцах и сталью Его Империи в руках!

Войско в едином порыве подалось вперед. Мужчины вскидывали кулаки, вдохновленные пылкой речью Верховного теогониста. Они были готовы хоть сейчас в атаку.

— Помните, кто вы такие! — проорал он, вцепившись в перила так, что суставы побелели. — Вы — люди, подлинные хозяева мира! Никто не станет на вашей дороге: ни зверь из дикого леса, ни орк из горного ущелья, ни сама скверна Хаоса! Мы очистим Аверланд так же, как очистили Мидденхейм, как очистили Праагу! И так же очистим каждый город, который осквернят эти выродки без веры, чести и будущего!

Крики согласия перешли в овацию.

— Вперед, воины Империи! Вперед, к славе, не ради себя самих, а во имя того, кто указывает нам путь! Во имя Карла-Франца! Во имя Зигмара! За Империю!

Все как один вскинули кулаки с воплем:

— За Империю!

Рев оглушил, словно стена звука взметнулась от гравия плаца и до самой высокой башни особняка. Земля содрогнулась от топота тридцати тысяч пар ног. Словно сам Зигмар внезапно послал порыв ветра, и знамена полков вдруг ожили, заполоскались, стали видны гордые девизы множества подразделений.

Сердце Фолькмара забилось сильнее. Справа и слева от него Ролл и Майдир потрясали оружием, чтобы вселить в войско еще больший пыл. Людское море перед ними всколыхнулось. Пусть это мгновение останется с ними во время предстоящего долгого марша, а когда придет час битвы, это воспоминание наполнит их сердца мужеством и поможет выдержать испытания.

Фолькмар поднял руки жестом, означающим вызов на бой. Отступил от края платформы. Войско продолжало с энтузиазмом выкрикивать слова одобрения. Фолькмар повернул к Майдиру мрачное застывшее лицо.

— Приведи моего коня, — велел он. — Пора выступать в поход.

В Железной башне высотные работы шли полным ходом. Металл сплетался с металлом, устремлялся все дальше и дальше вверх. Твердыня теперь возвышалась над всем в городе и отбрасывала на бедняцкий квартал тень, дотягивающуюся до реки. Не осталось места, откуда ее нельзя было заметить, высоко в небе виднелся похожий на скелет каркас верхних помещений. Уже тысяча рабов Камня трудилась на строительстве. Осколок зла, похороненный под землей, сокрушил их дух; их глаза остекленели, а воля умерла.

Наступала ночь. За забором, отделяющим башню, снова начиналась церемония. Сотни солдат прочесывали улицы, выбирая тех, кто исполнял долг с недостаточным рвением, и тащили их в загоны. На каждом углу горели железные лампы, отбрасывая на мостовую злые красные отсветы. Жители в оцепенении выходили наружу, чтобы выразить покорность новым господам и хозяевам. У большей части залегли круги вокруг глаз — красноречивые признаки регулярного употребления корня счастья.

Людям сказали, что церемония — это ритуал восхваления Зигмара, проводимый, чтобы очистить граждан от грехов, которые они совершили в период безвластия. Многие верили и пели нужные слова с благочестивым рвением. Другие, не знавшие рейкшпиля и говорившие на богопротивных иностранных языках, присоединялись поневоле. У них не оставалось другого выхода, кроме как подчиниться.

Многие люди все еще поддерживали Гросслиха, несмотря на то что он взял город в железный кулак. Деньги по-прежнему текли, было полно еды и корня счастья. В трущобах обрадовались ослаблению действия указов о запрете пьянства и блудодейства. Из тех дворян, которые раньше выступили бы против таких мер, одни перешли на сторону Гросслиха, кто-то испугался и не высовывался, иные и вовсе умерли.

Курфюрст смотрел на город из своего хрустального покоя. Ему нравилось наблюдать, как острые лучики света разбегаются из центра, словно огненная паутина. Далеко внизу виднелся ползающий туда-сюда по улицам народ и солдаты, сбивающие людей в кучки для исступленных песнопений. У многих на лицах царило выражение религиозного отрешения.

Они делали как он велел, и он не мог выразить, насколько он их презирал. У тех, кто пытался выступать против него, по крайней мере, оставался хоть какой-то стержень. До тех пор, пока они не попадали в руки Натасьи.

— Любуешься видом?

Он и не услышал, как она вошла. Понятно, что ей нравилось демонстрировать свои возможности, но это начинало раздражать. Он медленно повернулся, делая вид, что прекрасно знает, что она уже какое-то время стоит позади.

— Маски почти сорваны, — сказал он. — Мало кого удается дурачить и дальше. Стоит ли по-прежнему притворяться?

Натасья подошла, встала рядом и посмотрела на море сверкающих огней.

— Несомненно, стоит, — проговорила она. Ее кожа все больше приобретала голубой оттенок, глубокие черные глаза мерцали. — Зачем раскрывать карты, пока еще можно играть втемную?

Гросслих покачал головой.

— Не понимаю, почему они этого не видят.

Натасья пожала плечами.

— Потому что не хотят этого видеть. Тебя выбрали, чтобы ты положил конец беспорядку. До самого конца останутся те, кто так и не увидит, на что ты употребил власть.

Натасья отвернулась от окна. Как всегда, она держалась спокойно и невозмутимо. Несмотря на то что она все меньше походила на смертную женщину, она оставалась обворожительной, что трудно сочеталось с ужасом, который она способна вызвать.

— Продолжайте проводить церемонию, — велела она. — Песнопения помогают пробуждению Камня, и заодно есть чем занять этот сброд.

Гросслиху не понравился командный тон. Довольно долго он охотно позволял ей доминировать, потому что знал, что ему есть чему поучиться, но теперь его собственные силы возросли. Хотелось как-то уладить вопрос уважительных отношений.

— В зале внизу все готово? — спросил он. Натасья кивнула.

— Ахендорфер трудится не покладая рук. Скоро процесс пойдет быстрее, и тогда в твое распоряжение поступят инструменты, которыми никогда не располагали простые смертные курфюрсты.

— С нетерпением этого жду.

— Наслаждайся ими, пока можешь. Камень полезен и в других отношениях. Кстати, я видела огромную армию, направляющуюся на юг, ею командует глава церкви этого их божка. Они идут быстро.

— Они не представляют опасности?

— Все представляет опасность.

— Ты когда-нибудь даешь прямые ответы?

Тень улыбки скользнула по алым губам Натасьи. С внезапной болью Гросслих осознал, как ловко она с ним играет.

— Ты справишься с ними, любовь моя, — ответила она, придвинулась ближе и положила тонкую руку на его грудь. Несмотря ни на что Гросслих задрожал от желания, когда она коснулась его. — Ни одна смертная армия не сможет противостоять силе, которую я дам тебе.

Она оказалась еще ближе, губы приоткрылись, темные глаза сияли. Гросслих ощущал ее дыхание, наполненное ароматом сирени. Вот ее самое мощное оружие. Она сама. У него не было сил бороться с этим.

— Не бойся, — прошептала она и прижалась к нему всем телом. — Когда они дойдут сюда, это место уже станет частью Царства Боли на земле. Мы сокрушим их, любовь моя, точно так же как сокрушили Аверланд.

Снизу, из города, доносился нарастающий шум буйного веселья. Гросслих почувствовал, как слабеет его воля и исчезает решимость. Натасья никогда не казалась столь прекрасной. Мысль противостоять ее божественному очарованию показалась даже не дурацкой, а просто нелепой.

— А мы сокрушили Аверланд, так ведь? — пробормотал он, запуская пальцы в ее волосы.

— О, мы еще только начали, — выдохнула Натасья. Ее зрачки казались бездонными колодцами, манящими в царство новых, чудесных и жутких удовольствий. — Поверь, любовь моя, это только начало.

Блох на мгновение остановился и из-под ладони посмотрел на закатное солнце. Огромный багровый диск падал за горизонт, небо над головой пламенело и напоминало гигантскую кровоточащую рану. Они с Краусом вышли во главе небольшого, менее двухсот человек, отряда к устью перевалов. В нескольких милях позади осталась крепость; в ней достаточно людей и провианта, не зря они два дня трудились не покладая рук. Впереди земля резко уходила вниз каскадом скал и круто спускающихся ущелий. Дорога ныряла по этой неприютной местности и вилась змеей по плоскогорью в сторону далекого Гренцштадта. По обе стороны дороги громоздились до самого неба скалы, заснеженные вершины и склоны розовели от закатного солнца.

— Все в порядке? — поинтересовался Краус, пристально глядя на Блоха.

— Да, все отлично, — ответил тот и двинулся дальше. Его радовало уже то, что сейчас они уберутся с этих перевалов и скоро попадут в края, где потеплее. До следующего путевого форта оставался час ходу, и Блох хотел, чтобы они не теряли темпа.

Он вдруг понял, что ему не по себе от этого заката. Вспомнил лицо Шварцхельма, когда тот уезжал. Ничего хорошего его явно не ждет по возвращении в Аверхейм, а он зачем-то по своей воле туда суется.

— Давайте-ка ускоримся, — пробурчал он и сам зашагал бодрее. — В темноте здесь спускаться опасно.

Колонна позади него неохотно взяла оружие на плечо и двинулась дальше.

Шрамм прятался со своим отрядом в рощице, за деревьями, тянущими ветви к серому небу в плотных облаках. Лето уходило, становилось прохладно. Он и его солдаты припали к земле, держа клинки в ножнах и прикрывая доспехи. С ним были тридцать гвардейцев — большая часть отряда, покинувшего Аверхейм и сопровождавшего Хельборга во время перемещений по отдаленным глухим местам. Он чувствовал, что тело готово действовать, мышцы отзываются мгновенно, несмотря на долгие дни, когда он не воевал, а прятался. Пальцы крепко сжимали рукоять меча, чтобы вытащить его из ножен в любое мгновение.

Он прищурился. В паре ярдов от него рощица кончалась и открывался склон, поросший травой и можжевеловыми кустами. А еще в тридцати ярдах, на дне неглубокой впадины, шла дорога — один из главных торговых путей на восток в сторону Хайдека. На противоположной ее стороне тоже поднимался склон, затрудняя маневры вправо или влево.

Это место располагалось далеко к северу от Дракенмоора. Слуги Лейтдорфа слыхали, что по этой дороге люди Гросслиха перевозят оружие и припасы. В полной уверенности, что провинция полностью под контролем, охраняли обозы кое-как. Непростительная самонадеянность, за которую они и поплатятся.

Шрамм осмотрел спуск и отметил самые удобные тропинки вниз.

— Вон они, — прошипел Эйссен и присел слева от комтура.

С запада, с левой стороны от гвардейской засады, к расселине между холмами неторопливо двигался караван подвод и телег. С десяток крепко сколоченных повозок тащили четверки лошадей. Все тщательно укрыты, на деревянных бортах эмблема Гросслиха — алая голова кабана. Перед повозками выступал караул из двенадцати всадников, вооруженных копьями и круглыми щитами. Позади разболтанным строем шли еще человек двадцать пешей охраны.

Шрамм смотрел во все глаза, оценивал, на что способны караульные и как они смогут отреагировать на нападение со своей позиции. Во главе на вороном скакуне ехал командир — дородный мужик с бритой головой, широкие плечи укрыты кольчугой. Что-то он не походил на аверландца. Наверное, наемник, привлеченный в провинцию легендарной бездонной казной Гросслиха.

Караван повозок подполз ближе. Когда он приблизился к впадине, из головы колонны пролаяли приказ, и караул выровнял строй. В их передвижении не чувствовалось опаски, просто привычная осторожность, так уж тут полагалось. Они ничего плохого не ожидали — все знали, что в Аверланде спокойно.

Всадники авангарда вошли в зону досягаемости. Шрамм отдал Эйссену распоряжения боевыми сигналами Рейксгвардии — движениями кисти и пальцев указывая, кто куда пойдет и что будет делать. Эйссен и десять гвардейцев берут на себя замыкающих; сам Шрамм и еще десяток бойцов разбираются с латным авангардом. Остальные подождут и зачистят тех, что отстанут и разбегутся, чтобы ни одна живая душа не смогла добраться в Аверхейм и сообщить о нападении на обоз.

«Жди моего сигнала», — жестом показал он и снова уставился на дорогу. Мимо проехал командир и всадники, прямо перед отрядом оказались первые повозки — толстые оси прогибались под тяжестью груза.

Шрамм подал сигнал «Пошли!» — сжал кулак и махнул им вперед.

Не издав ни звука, словно призраки, гвардейцы как один рванулись из укрытия. Вытащив меч, Шрамм помчался вниз по склону прямо на командира конвоя.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы противник сообразил, что происходит. Когда затрубили тревогу, Рейксгвардия уже налетела.

— Засада! — завопил кто-то из всадников, и обоз встал как вкопанный. С тыла колонны спешили пехотинцы, хватаясь за оружие, торопливо натягивая шлемы и пристегивая болтающиеся нагрудники. Мгновение спустя гвардейцы Эйссена обрушились на их колонну, с ходу зарубили троих, прежде чем остальные поняли, что надо защищаться.

У Шрамма кровь вскипела от отчаянного восторга. Они так долго и скрытно, словно воры, шатались по окрестностям — и вот наконец настоящий бой!

Командир конвоя пришпорил коня и направил его на Шрамма, выкрикивая оскорбления на непонятном языке и на ходу вытаскивая из-за спины глефу с закругленным лезвием. Шрамм с мечом наперевес бросился навстречу. Справа и слева его товарищи расходились веером, на полном ходу устремляясь в самую середину конного строя. Хорошо известно, что кавалерия опасна, когда атакует, но надо еще помнить, насколько уязвимы животные, если нападать непосредственно на них.

Вороной направлялся прямо за Шраммом вверх по склону, взбивая копытами дерн. Комтур подпустил его почти вплотную и вдруг резко свернул вправо, пригнувшись и нырнув под удар глефы всадника.

Конь проскочил мимо, совсем близко. Шрамм молниеносно развернулся и резким движением меча аккуратно подрезал лошади поджилки. Вороной заржал, попытался встать на дыбы, изогнулся и рухнул набок, придавив всадника горой мускулов, сбруи и брони весом в полтонны.

Шрамм резко обернулся, услышав, как падает еще одна лошадь — его гвардейцы атаковали растерявшийся конный конвой. На него несся другой клинок глефы, которую держал всадник, пришпоривающий гнедого и направляющий его прямо на Шрамма.

Комтур перехватил меч двумя руками и развернул его как раз вовремя, чтобы встретить удар. Он парировал и отскочил в сторону. Когда всадник по инерции пронесен мимо, Шрамм вытащил из-за пояса нож и метнул в его спину. Он отвернулся, поискал другую цель и даже не стал смотреть, а с удовольствием услышал, как его клинок попал куда надо и сбил всадника на землю.

Гвардейцы тут и там рубили мечами лошадей, повергая их, или вытаскивали всадников из седел. Двое конных стражей, видя, что дела плохи, устремились по дороге прочь из этой переделки. Через мгновение оба корчились на земле, пытаясь ухватиться за кинжалы, с виртуозной точностью прилетевшие в их спины.

Оборона трещала по швам. Еще один конный воин попытался вступить в бой со Шраммом, пришпоривая перепуганную лошадь и замахиваясь глефой. Шрамм танцевальным движением уклонился от неумелой атаки и с презрением пронаблюдал, как алебарда просвистела почти в ярде от него. Скакун неудачливого воина споткнулся на неровной дороге, сбитый с толку мешаниной вздыбленных коней и сверкающей стали. Шрамм рванулся вперед, подпрыгнул и свободной рукой ухватил теряющего равновесие всадника за дублет. Тот вывалился из седла, и они вдвоем со Шраммом рухнули на землю. В мгновение ока гвардеец оказался верхом на поверженном противнике, лезвие меча придавило его горло и рассекло кожу.

— Пощады! — завопил мужчина, пытаясь при этом ухватиться за собственное оружие.

— Еще чего, — прохрипел Шрамм, полоснул мечом книзу и начисто снес голову противника. Снова поднялся на ноги, готовясь драться дальше и держа меч на изготовку.

Но схватка окончилась. Гвардейцы Эйссена уже расправились с арьергардом и спешили к голове колонны на помощь товарищам. Однако и здесь стремительный бой завершился: конный конвой лежал перебитый вперемежку с мертвыми лошадьми. Все-таки Рейксгвардия — самое несокрушимое подразделение армии Империи, надежды на победу врагу она, как правило, не оставляла.

— Придержите телеги, — бросил Шрамм Эйссену, вытирая кровь с лица и оглядываясь вокруг — нет ли убитых среда своих.

На земле лежал и стонал от боли все еще живой командир конвоя. Он наполовину застрял под тушей своего коня, и жалкие попытки выползти на волю успеха не имели. Комтур подошел и присел с ним рядом, держа клинок обнаженным. Лицо мужчины побледнело, из уголков рта стекали струйки крови. Похоже, грудная клетка вдавилась внутрь и повредила внутренности, он дышал часто и прерывисто.

Шрамм сгреб его за волосы и резко дернул назад.

— Кто вас послал? — прошипел он. — Ты не аверландец.

Глаза человека закатились от боли, но он каким-то образом ухитрился плюнуть комком мокроты прямо в глаза капитану Рейксгвардии. Шрамм зло рассмеялся.

— Славный парень, — сказал он, вытирая лицо и выпуская волосы врага, отчего его голова бессильно упала на траву. — Попробуй сделать так еще раз, и я отрежу твои яйца.

Он прижал лезвие меча к шее поверженного противника, заструилась кровь.

— Итак, повторяю еще раз: кто вас послал?

— Ты не аверландец тоже, — выдохнул командир конвоя. Зубы его кровоточили, речь путалась. Различался тяжеловатый северотилийский акцент. — Все для нее. У вас ни один шанс на это. Против шее — нет…

Он попытался криво улыбнуться, но это уже оказалось ему не по силам. Кровь и мокрота хлынули из глотки, его вырвало.

Шрамм отступил подальше, бесстрастно наблюдая, как человек умирает. К нему подошел Эйссен, на ходу вытирая лезвие пучком травы.

— Он что-нибудь сказал?

Комтур покачал головой.

— Псы войны. Ничего они не знают. Посмотрим, что в телегах?

Когда гвардейцы стащили убитых в кучу возле головы каравана и забрали уцелевших лошадей, Шрамм и Эйссен влезли на первую в ряду повозку. Возница отшатнулся в ужасе и побелел. В отличие от конвойных, этот выглядел вполне как аверландский торговец — пухлощекий, порядочно обросший жирком. Комтур не обратил на него внимания. За спиной возницы виднелась запертая дверца. Шрамм врезал по ней ногой, дерево раскололось, замок вылетел. Внутри фургона обнаружились ящики, окованные железом и надежно запертые. Они с трудом вытащили один наружу. Внутри тяжелого ящика позвякивал металл.

— Деньги, — догадался Шрамм.

— Причем много, — согласился Эйссен.

Он повернулся к вознице.

— И что, во всех фургонах полно такого барахла?

Мужчина часто закивал, желая выслужиться.

— И еще оружие. Курфюрст усиленно вербует людей.

В колонне слышалось, как гвардейцы взламывают остальные повозки. Шрамм хлопнул кучера по плечу, тот дернулся.

— Ты ведь славный аверландец, — сказал комтур. — Не надо тратить свою жизнь на прислуживание этим людям.

Возница в страхе уставился на комтура, пальцы судорожно сжимали поводья.

— Что мне делать? Что вы хотите, чтобы я сделал?

Шрамм улыбнулся, по лицу разбежались бледные морщинки.

— Сейчас мои люди повезут этот груз на юг. Мужайся, приятель. Наша армия растет, и мы принимаем тебя в ее ряды.

Похоже, возница не знал, радоваться ему или плакать.

— Сделай хорошо свое дело, и это может принести тебе много пользы, — продолжал Шрамм. — Сеньор Хельборг знает, как вознаградить тех, кто верно ему служит.

— Сеньор... Хельборг?! — выдохнул кучер, и глаза у него стали большие и круглые.

— Именно так. Привыкай. Теперь ты служишь рейксмаршалу.

Фолькмар Мрачный направил коня вдоль по склону над дорогой. Свежий ветер трепал его плащ. С ним ехал Эфраим Ролл, а также отряд из двадцати всадников, закованных в тяжелые латы и вооруженных боевыми молотами с отличительными знаками культа Зигмара. Сам теогонист облачился в бронзовый доспех, очень древний, испещренный рунами сокрушения. На нагруднике красовался бесценный нефритовый грифон с распростертыми крыльями.

Фолькмар не выпускал из рук массивный Посох Командования. Менее выдающийся командир, скорее всего, велел бы носить за собой посох специальному адъютанту, но Верховный теогонист не признавал подобных излишеств. Хотя тяжелое священное оружие из железа и ясеня уже натерло ладони, он крепко сжимал его, ни на миг не отпуская.

Внизу под склоном по дороге ползла его армия. В авангарде двигалось подразделение рыцарей во главе с Группеном. Следом за ними длинным караваном шли запасные лошади, ехали оруженосцы, везли доспехи и копья, так что рыцарский отряд представлял собой что-то вроде небольшой отдельной армии. Дальше тянулась долгая череда полков алебардщиков и копейщиков, выстроенных плотными шеренгами и одетых в цвета своих провинций. Барабанный бой задавал темп. Никто не перебрасывался обычными для рутинных походов шуточками и непристойностями. Фолькмар торопил всех и гнал вперед без пощады, так что сержантам приходилось держать подчиненных в узде.

Длинный строй пехотинцев шел и шел мимо Фолькмара. Он внимательно высматривал, как высматривает ястреб свою добычу, нет ли в их рядах признаков плохой дисциплины или других недостатков. Вместе с пехотинцами плотными группами по пять-шесть человек шагали и его воины-священники. Эти правоверные вояки не знали усталости и не требовали для себя особых прав.

Следом тянулся артиллерийский обоз. Упряжки лошадей, в некоторых и по шесть голов, тащили громадные штурмовые пушки, за ними двигались противопехотные орудия, митральезы и ракетные батареи. Сразу следом в особых повозках — артиллерийские расчеты, аркебузиры и механики; на их попечении находились фургоны, набитые порохом, запалами, боеприпасами и запчастями. Фолькмар неодобрительно нахмурился при виде всей этой рати. Он считал настоящим источником мощи не порох, а добрую сталь и истовую веру. Однако это оружие сделает свое дело, как и любая другая часть огромной военной силы.

За артиллерийским обозом шли резервные роты, лучники, нерегулярные подразделения, завербованные прямо перед началом похода. В людях, готовых идти на войну за пару шиллингов, никогда не бывает недостатка, а Фолькмар как раз имел возможности нанять всех желающих. Хотя в душе он ненавидел наемников.

За нерегулярными частями следовал основной обоз — вереница фургонов, груженных разными припасами. Были там телеги с нагроможденными на них пивными бочонками вперемежку с укрытыми тканью повозками с провиантом. Были тщательно упакованные связки стрел, штабеля дров, доспехи, теплая одежда, фураж. Все это неусыпно охраняли люди Ролла — несгибаемые и кристально честные, как святые угодники. Десятки солдат Ролла в алых одеждах Храма Зигмара Воскресшего и Преображенного в Альтдорфе выполняли важнейшую задачу: неотлучно состояли при повозках, груженных ящиками с монетами — жалованьем солдат, гарантией их преданности.

Наконец, обширное шествие замыкали три роты доппельзольднеров с двуручными мечами и отряд рейтар на нетерпеливо гарцующих конях. Время от времени от них отделялись человек шесть — группа разведчиков, они обгоняли к армию и взбирались на склоны по обе стороны от дороги, чтобы осмотреть окрестности, а заодно слегка разогнать скуку от монотонного топанья.

Армия составляла более тридцати тысяч человек, да еще в Польбаде к маршу присоединились около пяти тысяч псов войны. В назначенном месте к югу от Нульна подойдут еще: целый полк воинов-священников в подкрепление к тем, которые уже с ними, плюс дополнительные силы артиллерии и тяжелая кавалерия. Получится грозное войско, пожалуй, не меньше, чем многочисленные войска, бившиеся когда-то на севере Империи против наступавших всех сторон банд Архаона. Если предсказания небесных магов сбудутся, то именно такая сила и понадобится.

— Что-то у тебя недовольный вид, — сказал Ролл. Его лысина блестела. В голосе слышался легкий упрек. Больше никто в целой Империи не осмеливался в таком тоне говорить с Верховным теогонистом.

— Что толку от простых смертных? — тихо спросил Фолькмар. — Когда они вообще могли как следует противостоять великому врагу? Мы ведем их на верную гибель.

Ролл сплюнул.

— Ты же сам сказал. Они исполнят долг. С вражеской стороны тоже станут биться простые смертные.

Фолькмар не ответил. Ему вспомнилось, как он вел людское воинство в гибельную атаку в Стране Троллей. С неба истошно голосили демоны, реки текли кровью, и никакая истовая вера не спасла людей от захлестнувшего их безумия и страдания. И в особенности вспомнился ему демон Бе’лакор, его ухмылка во всю пасть, его глаза — не глаза вовсе, а окошки в мир абсолютного, парализующего ужаса.

— Все это нам аукнется, Ролл, — сказал он.

— Не забывай о Хельборге.

— О Хельборге? Даже если он жив, что он может?

— И о Шварцхельме.

Он посмотрел в сторону юга. Многие лиги темных бескрайних лесов остались позади, перед ними расстилалось открытое пространство. Вдали виднелась широкая лента реки Авер, петляющая по лугам.

— Шварцхельм уже и так натворил дел. Если он попытается сунуться в драку до того, как мы выполним задачу, у меня есть право помешать ему.

Он повернулся к Роллу, посмотрел мрачно.

— У меня есть для этого все полномочия. Защитник императора верно служил много лет, но все мы стареем, и он не исключение. Когда его найдут, я решу, что делать.

Ролл поднял бровь, но промолчал. Фолькмар застыл еще на мгновение на склоне, пришпорил лошадь и поскакал к головной части огромного войска. За ним устремилась его охрана. Склон опустел, остались только вздохи ветра и шелест травы.

Башню почти достроили. Скоро падет последняя завеса тайны. В шести точках опоясывающей город стены возводились ее уменьшенные копии, тоже целиком из железа и повторявшие остроконечный силуэт главной башни. Вид на Аверхейм изменился до неузнаваемости. Старинные здания снесли, камень утащили, чтобы подпереть новые укрепления, возведенные за линией старых стен и заслонившие их. Особняки торговцев заняли военные, Авербург, по сути дела, превратился в огромный склад оружия. Не стало проходу от солдат: одни шатались по улицам, другие группами торчали на площадях, третьи встали лагерем к северу от города вдоль равнин, простирающихся в сторону Штирланда.

Все это гордо осеняли знамена Гросслиха. Наконец доделали шестигранное навершие башни, и с трехсотфутовой высоты в обширный внутренний двор свисали длинные вымпелы с изображением багровой головы кабана. Цвета Гросслиха — алый и золотой — встречались на каждом шагу, словно город во все времена только ему и принадлежал. Что теперь вспоминать, кто такие Альптраумы и Лейтдорфы! Повсюду царил новый порядок.

С наступлением темноты становилось особенно заметно, насколько изменился город. По ночам башню от земли до вершины украшали лиловые огоньки — словно бусы из сверкающих звездочек. На вершине горело неугасимое бледное пламя. Фонари на улицах сияли множеством огней, рассеивая ночную тьму и окутывая город разноцветным туманом. Горожане, еще не утонувшие в наркотическом омуте, замечали, что стали беспокойно спать по ночам и часто просыпаться. Привычная неяркая элегантность города сменилась безудержной пестротой.

Немногие сохранившие здравый смысл осознавали без всяких сомнений, что Гросслих — тиран и он только начал коверкать имперские законы под себя. Протесты безжалостно подавлялись, огонь костров безостановочно пылал стараниями ненавистных народу охотников на ведьм во главе с Одо Хайдеггером. Любую самую слабую попытку мятежа тут же подавляли войска, в которых не имелось недостатка: из всех уголков пустошей к югу от Серых гор ежедневно прибывали наемники, привлеченные обещаниями денег и славы. Некоторым предлагали в уплату корень счастья, и, кажется, их это устраивало. Точно так же, как весной, по улицам слонялись и валялись люди, опьяненные дурманящим корнем, — с ничего не выражающими глазами, с распахнутыми слюнявыми ртами.

Все они в беспамятстве шептали одно и то же:

— Она грядет... Она грядет... Да будет благословен Ее путь, да будет вечно Ее царствование... Королева удовольствий, владычица мира... Она грядет... Она грядет...

Они шептали и шептали, пока не занемеют и не растрескаются губы, и тогда они ползком тащились за новой порцией корня счастья, чтобы принять его и ничего не чувствовать. Аверхейм видал всякую развращенность, но сейчас она превзошла стократ всю прежнюю. Город шел к собственной гибели прямой дорогой, словно сам Владыка Боли вел его.

Курфюрст Гросслих теперь редко отваживался покидать вершину своей драгоценной башни. Комнату на самом верху отделали щелками и обили тонкой мягкой кожей. Пол из полированного мрамора с прожилками напоминал плоть, с которой содрали кожу. Камень сверкал в свете двенадцати высоко подвешенных шарообразных светильников. В железных стенах открылось шесть окон, каждое из которых выходило на одну из массивных наклонных спиц.

Вид отсюда открывался необозримый. Войско Гросслиха, которое так долго набирали, теперь приходило в боевой порядок. Он сам поразился — сколько их собралось. Похоже, люди стремились туда, где властвуют тьма и сила, как стремятся мотыльки на свет свечи.

Сам Гросслих облачился в алые одежды, красиво отороченные мехом, украшенные монограммой — плавно вычерченной буквой «Г». В тайных подземельях башни для него выковали высокую корону из завихряющихся стальных полос с резьбой; надо лбом они сходились в точку, а тонкие металлические завитки змеились по щекам. Вообще-то это Натасья выдумала форму, а он просто присвоил.

Город он тоже присвоил и контролировал железной рукой. В подвалах башни создавались новые собакоголовые солдаты, и все они подчинялись ему. Там, внизу, рождались и другие существа, жуткие плоды воображения Натасьи, обретавшие форму под ее безжалостным руководством. Скоро все будет готово, и восстанет целый легион ужаса, он пересечет реку и уничтожит армию, которая, Гросслих знал, уже тронулась из Альтдорфа, чтобы привести Аверланд к повиновению.

За пределами комнаты зазвенел колокольчик. Гросслих отвернулся от окна и уселся на трон — обсидиановую глыбу, заключающую в себе переплетенные истерзанные конечности; такой же, как тот, при помощи которого Натасья одурачила Ферштолена.

— Войдите, — сказал он и сам удивился своему голосу. Ушла в прошлое грубоватая речь без красивостей, которая когда-то привлекала на его сторону простонародье. Теперь он говорил лаконично и изысканно, гладко, почти как Натасья. Темный Князь во многом изменил его, и не все Гросслиху нравилось. Но сожалеть об этом уже поздно.

Стеклянная дверь в дальнем конце зала бесшумно распахнулась, и вошел Холимон Эшенбах. В его внешности виделись новые перемены. Глаза полностью лишились белков и светились чуть приметным розовым светом. Кожа побледнела, губы обрели цвет старого вина. Он шел, заметно прихрамывая, как Ахендорфер, словно и под его переливающейся всеми цветами мантией происходят тяжкие преобразования.

Прежняя самоуверенность улетучилась, стерлась с его лица после того, как Гросслих жестко взял город под контроль. После злополучной истории с Тохфелем обязанности штатгальтера перешли к Эшенбаху, и это бремя оказалось тяжеловато для него.

—Вы желали меня видеть, ваше превосходительство? — шепотом осведомился он. Он сейчас мог издавать только свист и шипение — результат очередной манипуляции, проделанной с его телом, в прошлой жизни ничем не примечательным.

— Штатгальтер, не окажете ли любезность назвать мне имена беглецов, которых мы так усердно преследуем с тех самых пор, как пришли к власти?

Эшенбах затрясся. Он знал, что его ждет.

— Предатели Лейтдорф и Хельборг, а также шпион Ферштолен.

— Очень хорошо. А не могли бы вы теперь сообщить мне, насколько мы близки к тому, чтобы их схватить?

— Ваши войска с каждым днем продвигаются дальше на восток. В Хайдеке открылись суды дознания, скоро и в Гренцштадте откроются. Не может быть…

Гросслих вальяжно протянул руку и сжал пальцы в кулак. Эшенбах ахнул и упал на колени. Словно что-то невидимое сдавило его шею, на висках набухли вены. Не в силах вдохнуть, он дернулся вперед, пальцы царапали незримую удавку.

— Ты думаешь, я без тебя этого не знаю? — прошипел Гросслих, спокойно и с удовольствием наблюдая, как толстый штатгальтер корчится в муках. — В твоем распоряжении все ресурсы провинции. Приказ прост, как сама простота. Найди их и убей.

Гросслих ослабил тиски на шее Эшенбаха, тот повалился на пол, разевая рот, как рыба на берегу.

— Дома Лейтдорфа взяты штурмом, — прокашлял штатгальтер. — Его поместья прочесали вдоль и поперек, все, что можно, вычистили. Мои подчиненные непрерывно рыщут по всей провинции. Что я еще могу сделать?

— Слушай внимательно, — прорычал Гросслих, подавшись вперед на троне. — Дело принимает деликатный оборот. Планы госпожи близки к осуществлению. Империя тоже не сидит сложа руки. Их армия появится здесь через несколько дней. Крайне важно, чтобы мы решили этот вопрос, пока их здесь нет.

Эшенбах жалобно кивнул.

— Есть еще одна сторона этого вопроса, — продолжил Гросслих, тщательно подбирая слова. — Госпожа послала на охоту за Хельборгом своих... э-э... существ. Было бы... м-м-м... предпочтительнее, чтобы первыми нашли маршала мои люди. Что же касается щенка Лейтдорфа, я бы хотел сам вынести ему приговор. Для меня это очень важно. При этом я не уверен, что вы уделяете своей работе то внимание, которого она требует.

Эшенбах похолодел от страха. Больше ему не вынести наказаний от Гросслиха.

— Я уделяю, ваше превосходительство! Вот только сегодня на восток отправлена еще тысяча человек. У них приказ найти и доставить Хельборга и лжепретендента на трон. Поступили сообщения о нападениях на обозы снабжения далеко на юге, где начинаются болота. Если это они, их обнаружат еще быстрее.

— Пошлите не тысячу, а две. Скажите им, что у них есть полномочия спалить дотла всю округу, если это потребуется. Не жалейте денег и никому не давайте спуску. Хельборга надо найти!

Эшенбах кивнул. В его глазах отразилось страдание. Где взять столько солдат? Особенно с учетом того, сколько людей ему приказано выставить на защиту Аверхейма.

— А церемония?

— Проводить своевременно. Все должно идти как запланировано. В секретности смысла больше нет, что бы там ни говорила госпожа.

Он прищурился, представляя себе силу, которую вот-вот схватит за хвост. Его армия почти готова, и она обеспечит ему всевластие, которого он так жаждет.

— Следи, чтобы сонного корня хватало с лихвой, и отдай распоряжения священникам, — добавил он. — Тайное станет явным. Пора показать людям, с кем они связались, когда согласились служить мне.

Светало. Вересковые пустоши окутывал тонкий туман. Клочки облаков летели над зыбким покровом к западу, гонимые суровым ветром с гор. Над Аверхеймом сгущались тучи, словно все ветры мира вдруг втянулись в воронку над далеким городом. Однако на вересковых холмах воздух оставался свежим и влажным, холодным и прозрачным, как хрустальный бокал из имперского дворца.

Эйссен придержал лошадь. Всю ночь он скакал, чтобы скорее вернуться в Дракенмоор и сообщить маршалу приятные известия. Прежде чем Эйссен отправился в путь, Шрамм успел захватить три обоза с припасами и склонить на свою сторону жителей пяти или шести деревень. Теперь он имел более сотни вооруженных сторонников, и каждый день прибывали новые. В какой-то мере причиной этому являлся порядочный запас золота и оружия, обнаруженный в захваченных обозах, но сыграло роль и то, что Гросслиха в этой части провинции терпеть не могли, и добровольцы шли воевать не за страх, а за совесть.

Большая часть гвардейцев осталась со Шраммом, чтобы и дальше поднимать народ на борьбу в землях вокруг Хайдека, а также подавлять возможную агрессию. Несколько человек отрядили охранять обозы на пути в Дракенмоор. Эйссен же поспешил вперед, чтобы доложить обо всем Хельборгу. Он без передышки скакал всю ночь и преодолел много лиг.

Теперь он хотел дать скакуну отдых — спешился и повел в поводу через заросли дрока и вереска. Скотинка осторожно ступала между пучками травы, блестящими от росы. Из ее ноздрей вырывались клубы пара. Эйссен бережно вел лошадку по извилистым тропинкам вересковой пустоши, держась одной рукой за поводья, другую не отнимая от меча. Во всех направлениях простиралась завеса тумана, серого и мутного, как кисель. Одинокие деревья, перекрученные и растрепанные ветрами, появлялись и снова исчезали в похожей на кисею дымке, словно она их проглатывала. Только земля под ногами оставалась твердой, остальной мир казался зыбким и переменчивым, как клятва женщины в вечной верности.

— Держись, девочка моя, — прошептал Эйссен, заметив, как дрожат бока у его лошади. Ее бы сейчас вытереть, согреть, дать торбу теплого овса. Ну да Дракенмоор уже недалеко. Вот они подождут, пока рассеется туман, сориентируются и будут на месте еще до темноты.

Вдруг лошадь забеспокоилась, натянула поводья. Она косила глазом, переступала ногами.

— Тебя туман напугал? — спросил Эйссен у лошади. Принялся озираться. Не слышалось ни звука, кроме слабого шелеста вереска. — Ну что ты, не бойся!

Гвардеец покачал головой и засмеялся над самим собой.

— Что это я, с лошадью разговариваю? Ну и дела…

Он замер. Впереди что-то было. Эйссен почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Его пробрал озноб, он вдруг продрог в своем кожаном дублете.

Серая завеса, встревоженная ветром, заколыхалась — мутная и непрозрачная, как молоко. По-прежнему не доносилось ни звука.

Эйссен обнажил меч. В рассеянном свете сталь тускло блестела. После ночной скачки мускулы затекли и не слушались.

— Эй, объявись! — крикнул он. Туман поглотил его голос, как земля впитывает воду. Ответа не было.

Лошадь заволновалась еще сильней, она в страхе пятилась, только крепкой хваткой удавалось удерживать ее. С ее губ срывалась пена.

Эйссен без церемоний одернул животное, держа клинок наготове. Несмотря на опыт и умения, сейчас сердце его колотилось, как у невесты перед первой брачной ночью. По спине стекла струйка холодного пота. Он отступил назад, вертя головой и пытаясь что-нибудь разглядеть за переменчивой завесой.

— Хельборг…

Потусторонний звук — причудливая смесь голосов молодой женщины и ребенка, шипения змеи и царапанья металлом о металл. Услышав это, Эйссен мигом растерял всю храбрость. Он судорожно сжал меч, с трудом удерживая лошадь — та шарахалась и тянула поводья.

— Ну, покажись, чертов оборотень, — попытался он приказать, но слова прозвучали визгливо и по-дурацки.

Впереди из тумана медленно возникли три фигуры. Сгорбленные, как столетние старухи, в лохмотьях, они неуверенно хромали по бугристой земле. В двадцати шагах они смотрелись размыто и неясно, как тени, словно кутались в зыбкую полупрозрачную кисею. Только глаза виднелись отчетливо — шесть лиловых огоньков звездочками мерцали в дымке.

Эйссен почувствовал, что страх совсем сковал его. Лошадь поднялась на дыбы, пальцы гвардейца не удержали поводьев. Он протянул руку, попытался ухватиться за кожаные ремни, но не успел. Лошадь взбрыкнула и галопом пустилась прочь в туман, в мгновение исчезнув из поля зрения. Эйссен остался один. Он повернулся к идущим на него существам. Сердце прыгало.

— Хельборг, — вновь прошипели они в унисон. Голоса дрожали от ненависти.

Эйссен обеими руками вцепился в рукоять меча. Да что он так испугался — ведь не первый раз приходится сталкиваться с нечистью.

— Нет тут никакого Хельборга, — постарался он сказать спокойно. — Вы откуда такие?

Существа, казалось, не слышали его. Они медленно надвигались. Одно из них выпростало из-под лохмотьев то, что у него было вместо руки. Эйссен в ужасе увидел, как к нему тянутся длинные когти. Вытянуло руку и другое создание — обнажилась истерзанная плоть, белая как снег, пронзенная множеством острых железок. Торчали наружу суставы.

— Зигмар, защити! — завопил Эйссен, чтобы прогнать безотчетный ужас. Первое страшилище оказалось совсем близко, и гвардеец отчаянно бросился на него с мечом в попытке отсечь голову.

Раздались звуки, похожие на смех. Когтем существо успешно парировало удар, послышался скрежет стали о кость. Страшилище двигалось поразительно быстро и напоминало скорее не человека, а жуткое насекомое. Эйссен отскочил назад, держа клинок на изготовку и ожидая атаки.

— Хельборг! — снова зашипели существа в исступленном восторге. Их глазницы полыхнули лиловым светом, они распрямились и перестали горбиться. Страшилище, что было в центре, подпрыгнуло и кинулось вперед, растопырив когтистые лапы.

Эйссен отступил, взмахнул мечом в попытке загородиться. Снова проскрежетал металл, рука заныла от удара.

Другое создание тоже кинулось на него с ликующим воплем. Эйссен развернулся к нему в попытке отразить нападение и почувствовал, как острый и словно раскаленный коготь вспарывает его спину. Он заорал, задергался, когти вырвались из раны вместе с плотью, и он в ужасе увидел, как в лица страшилищам летят капли его собственной крови. Тут на него кинулось и третье существо, что-то вонзилось в живот и разрезало плоть, как горячий нож масло.

Эйссен задергался, пытаясь стряхнуть их с себя и нанести удары по прочным шкурам, укрепленным медными полосами. Ничего не вышло. Существа вцепились в человека все разом, они терзали его тело, отдирали мышцы от костей и восторженно кудахтали.

Меч гвардеец утратил только вместе с кистью руки, отрезанной от предплечья взмахом острых когтей. Он услышал крик, сразу угасший в тумане, и не сразу сообразил, что это он сам кричит. Потом его повалили на колени, и чудовища приступили к кошмарной работе. Они не просто убивали его, а кромсали, отсекая плоть ломтями. Эйссен лишился глаз и рухнул в темную пучину боли и ужаса. Давясь криком, он уже жаждал смерти как избавления. Наконец то, что от него осталось, осело на землю окровавленной бесформенной массой.

Существо, которое выступало за главного, неохотно и сожалением нанесло последний удар, прервав беззвучный вопль агонии. Как и в прошлый раз, они постояли молча, любуясь делом рук своих. Одно чудовище подняло лапу к изуродованному лицу и черным языком слизало кровь с когтя. Глазницы вспыхнули лиловым огнем еще ярче. Возможно, к нему на миг вернулось воспоминание, каково это — жить в смертном теле из плоти и крови. Когда страшная работа завершилась, существа снова сгорбились, сжались, огоньки в глазницах погасли. В стороне слышалось испуганное ржание, оно удалялось с каждым мгновением.

Затем одна за другой «служанки» повернули к югу и потащились на поиски своей истинной жертвы. Они не могли остановиться, пока не найдут того, чье имя они повторяли. Если они и могли чувствовать хоть что-нибудь, кроме ненависти, то это оставалось незамеченным. Вероятно, приглядевшись, и получилось бы уловить в их движениях что-то вроде возбуждения. Они долго искали, но теперь знали, что цель близко. Они скользили в тумане, волоча свои лохмотья и повторяя единственное имя, которое они еще помнили и могли произнести.

Они исчезли. Воцарилась тишина. Туман путался в высокой траве, бледный и полупрозрачный. Из грязи поднимался и разливался в холодном воздухе приторный запах смерти, смешанный со слабым ароматом жасмина. Кровь медленно впитывалась в землю.

Шварцхельм поднял голову и посмотрел вперед. Вересковые пустоши, все еще покрытые клочьями тумана, простирались до южного горизонта. Ему почудилось, что вдалеке слышен странный птичий крик, который повторился несколько раз, потом затих. Он насторожился — не прозвучит ли он еще раз, но ничего не услышал.

По серому небу разливался тусклый солнечный свет. Шварцхельм плотнее укутал широкие плечи плащом, хотя не так уж сильно мерз. Меч Возмездия ведет его правильной дорогой — он знал это так же твердо, как собственное имя. Где-то там, среди этих унылых, взъерошенных ветром пустошей — Хельборг. Дух клинка жаждал вернуться к хозяину.

Чем ближе становился миг их встречи, тем сильнее Шварцхельм ощущал, что его железная решимость тает. Во сне ему по-прежнему являлся старый воин.

«Зачем ты это делаешь, Людвиг?»

Он отвернулся от однообразной холмистой местности. Решение принято. Справедливость требует вернуть меч хозяину. Смыслом жизни Шварцхельма всегда являлись честь и необходимость держать слово; он сам олицетворял закон. Без этого он оставался никем, просто наемным убийцей при императоре. Он не знал, поднимет ли когда-нибудь снова имперский штандарт на поле битвы, но не сомневался, что если не выполнит долг, то вообще не вернет себе это право. Искупление никогда не дается просто так, его надо заработать.

Он зашагал обратно вверх по холму к рощице, из которой отлучался; на плече покачивались связанные вместе тушки зайцев. Лес укрыл их на ночь и обеспечил неплохую добычу. Как хорошо, что он умеет охотиться и ставить ловушки на дичь. Если бы пришлось полагаться в этих вопросах на Ферштолена, они бы питались исключительно воздухом и красивыми речами.

Вернувшись под сень деревьев, он обнаружил, что шпион дрожащими пальцами пытается разжечь костер. Видимо, он замерз; он скрючился над грудой свежих веток, плащ мешал ему и хлопал по худой спине. Здесь, на лоне природы, Ферштолен проявлял беспомощность настолько, насколько уверенно чувствовал себя в городе. Шварцхельм спрятал улыбку.

— Так, значит, ты расшифровал письма, — промолвил он, швыряя тушки на землю и доставая огниво.

Ферштолен бросил неудачные попытки разжечь костер, отчаявшись добиться толку.

— Совершенно верно. Интересное оказалось чтение.

Шварцхельм проигнорировал беспорядочную кучу веток, которую наломал Питер, и принялся разводить новый костер из сухостоя, притащенного с опушки леса.

— Рассказывай.

Ферштолен вытащил из кармана плаща пачку листков, вкривь и вкось исписанных угольными каракулями. Он тратил на расшифровку все редкие передышки, когда Шварцхельм позволял сделать привал и сосредоточиться на работе.

— В основном это ответы на письма, отправленные Лассом, — начал Питер. — Не знаю, кто их написал. Последнее — явно сам Ласс. Оно не закончено. Не сомневаюсь, что это вы помешали ему дописать и отправить его.

Шварцхельм наблюдал, как занимается растопка. Замерцали первые робкие, неяркие язычки пламени. Разгорающийся огонь жаждал новых веточек. Шварцхельм очень старался не позволить своим чувствам к Лассу загородить факты, излагаемые Ферштоленом.

— Тайный сговор начался не с него, — продолжал Питер. — У истоков всего стояла женщина. Здесь не упоминается ее имя, но я голову дам на отсечение, что это Натасья.

— Так ты это всегда утверждал.

— Я не знаю, входило ли в ее планы, чтобы я своими глазами увидел все эти обряды и ее в них участие. Но я и так догадался, что Натасья — колдунья. Из этих писем явствует, что она начала искать подходы к Лассу еще три года назад, вскоре после гибели Мариуса Лейтдорфа. В то время она еще не вышла замуж за Руфуса — они поженились только через полтора года. Эти двое, Натасья и Ласс, вероятно, нашли много интересных тем для обсуждения.

Огонь разгорался. Шварцхельм начал свежевать тушки зайцев, умело снимая шкурки пальцами.

— Лассу отказали в продвижении по службе, — говорил дальше Ферштолен. — Его уязвило такое отношение властей Империи. Возраст брал свое. Подозреваю, что от вас он это скрывал, но на самом деле сильно злился на них; его лишили почетного положения в иерархии и вытолкали в отставку, да еще и поселили в части Альтдорфа, которую он терпеть не мог.

Шварцхельм вспомнил слова старого наставника во время их первой встречи в Альтдорфе. «Существует отнюдь не один способ добиться успеха в жизни. Может, когда тебе исполнится столько же лет, сколько мне, ты это поймешь. Моя война окончена. Мне дарована благодать уйти с поля и провести остаток дней в мире». Тогда показалось, что это слова спокойной, умиротворенной мудрости. Только это была ложь, один из слоев многоступенчатого обмана.

— Способности Натасьи огромны. Она красивая женщина, а Ласс казался себе жалким неудачником. Понятия не имею, как она перетянула его на сторону Тьмы, но уверен, что ей это удалось. С тех пор он стал ее орудием и употребил свои деньги и влияние на поддержку ее целей и целей Гросслиха. Из писем ясно, что это Ласс организовал все так, чтобы Крепость Черного Огня осталась без защиты. Благодаря ему нашлось золото, чтобы побудить орков к нападению, и оружие тоже. Все рассчитали с потрясающей точностью. К моменту, когда он устроил вам задание обеспечить успешный переход власти, перевалы уже подверглись атаке.

— Зеленокожие дрались имперским оружием.

— Несомненно, для них это оказалось внове. И ума не приложу, что они делали с золотом.

Шварцхельм в раздражении содрал шкуру с заячьей тушки. Всплыли в памяти битвы на равнинах Аверланда, неожиданно вспомнился Грюнвальд.

— На что он рассчитывал?

— Он стал бы союзником Натасьи и Гросслиха в Аверхейме. Губительные Силы соблазняют глупцов обещаниями продлить срок, отпущенный им природой, так что он рассчитывал прожить еще сто лет. Посмотрите на дело с этой стороны, мой сеньор. Если бы вы его не убили, влиятельные круги в Альтдорфе только сейчас узнали бы об опасности, а Ласс под надежной защитой снова набирал бы мощь.

Шварцхельм хмыкнул. Ему пришлись не по нраву такие попытки унять его чувство вины.

— А потом?

— Не могу сказать, каковы их планы после коронации Гросслиха, но они явно не глупцы. Они знали, что обманывать слишком долго не получится. Им требовалось выиграть время, чтобы сделать еще что-то, связанное с Аверхеймом. Переведя стрелки на Руфуса и обвинив его в предательстве, они заставили всех вокруг поверить в то, что скверна в Аверланде искоренена, и это дало им пространство для маневра.

Шварцхельм помолчал, позволяя сведениям улечься в голове. Он обдумывал каждую каплю информации, сопоставлял с известным ему раньше. Этот процесс оказался болезненным. Получается, он сам стал орудием, при помощи которого Натасья и Гросслих ввергли провинцию в скверну Хаоса. Тяжело это осознавать.

— Значит, Руфус Лейтдорф невиновен?

— Именно так. Это я дурак. Моя вина, мой сеньор. Когда я разоблачил его жену, то решил, что и он замешан. Натасья и Гросслих отлично сыграли роли.

— Не без того.

Шварцхельм закончил свежевать зайцев, сдобрил приправами и насадил на вертелы. Костер разгорелся уже как следует, и наконец-то тепло перебороло промозглость раннего утра.

— Что-нибудь еще?

— Это уже не касается расшифрованного. Есть какая-то связь с Лейтдорфами, которую я пока не понимаю, и ума не приложу, почему Аверхейм так важен для них. Если вы действительно хотите бороться, нам надо возвращаться туда.

— Еще вернемся, — обронил Шварцхельм. — Сейчас меня в первую очередь занимает задача найти Курта.

Ферштолен помолчал.

— Вы все еще уверены, что это необходимо? Вы не обязаны. Может, его нет в живых, а может…

— Он жив, и он близко, — отрезал Шварцхельм, запихивая зайца на вертеле в огонь. — Не пытайся меня отговорить. Я кое-что знаю об этом, что тебе недоступно. Мне снились сны, наведенные этой ведьмой. Хельборг стал для них неожиданностью. Он — элемент мозаики, который они не смогли взять под контроль. Вот почему Гросслих так хотел его убить, и именно поэтому мы должны сначала его найти. Курт Хельборг со своим Мечом Возмездия станет для них соперником, которого не получится запросто обойти.

Ферштолен уставился на Шварцхельма в задумчивости.

— Снисхождения от него вы вряд ли дождетесь.

Шварцхельм кивнул, следя, как темнеет, поджариваясь, зайчатина.

— Конечно, — сказал он тихим и ровным голосом. — Он всегда таким был.

Он перевернул мясо над огнем, чтобы оно обжаривалось хорошенько.

— Потерпи, Питер, — попросил он. — Мы скоро его найдем. Меч и его хозяин не могут существовать отдельно друг от друга.

Лейтдорф глубоко вздохнул, готовясь ступить на балкон. Толпа внизу галдела — они ждали его слова и уже проявляли нетерпение.

— Сколько их? — спросил он у Хельмута Грама, опытного воина Рейксгвардии, которого отрядили ему в телохранители.

— Пять сотен, — ответил рыцарь, не дрогнув лицом. — Не так много. Но лучше, чем ничего.

Лейтдорф сглотнул. Вечно он боялся говорить с вооруженными людьми. Сам он не очень-то походил на солдата и всегда с трудом смотрел им в глаза. Свою природную скованность он маскировал напускным высокомерием, но знал, что ему мало кого удается обмануть. Он вдруг вспомнил, как мерзко повел себя с Шварцхельмом в Аверхейме, и передернулся.

— Мне взять меч?

Грам удивленно задрал брови.

— Вульфсклинге? А как же! Это священный клинок.

Вечно они носятся со своими клинками. Кажется, единственное, что объединяет всех воинов Империи, — единодушное почитание старинных мечей. Оружие его отца вряд ли такое же выдающееся, как рунные клыки или Меч Правосудия, но тем не менее у него тоже долгая и славная история. Как на всех таких клинках, на нем выгравированы руны, призванные усилить боевитость владельца и направить лезвие к цели. Руфуса никогда не тянуло к этому оружию, вот и сейчас оно тяжело повисло на перевязи.

— Да, конечно, — пробормотал он и подошел к выходу на балкон. Снаружи весь двор замка Дракенмоор заполняли новобранцы, которых Рейксгвардия так старательно набирала по окрестностям. Ему говорили, что еще сотни таких же стекаются к югу, чтобы их вооружили, обучили и взяли в его войско. В результате всей этой возни Гросслих наверняка уже обнаружил, где они находятся. Теперь остается только принять бой.

— Они ждут, мой господин.

Лейтдорф прочистил горло, распахнул двери и вышел. Под балконом, без остатка заполняя тесное пространство двора, толпились те, кто составит основу его новой армии. Они выжидательно уставились на него. Большая часть обладала отличным оружием — из его собственного арсенала и трофеями, захваченными Шраммом в результате налетов на обозы. Виднелись облаченные в сине-бордовые одежды дома Лейтдорфов и в черно-желтые дублеты Аверланда люди. Они станут капитанами и сержантами будущего большого войска, вождями крестьян и батраков, которые составят его ряды. Многие имели вид опытных и способных воинов. Остальные казались сущими недотепами, и это не радовало.

— Жители Аверланда! — начал Лейтдорф. Ему почудилось, что голос его похож на писк и не долетает до слушающих. Он постарался говорить басом. — Все вы знаете, для чего вас здесь собрали. Предатель Гросслих захватил нашу провинцию и планирует отдать ее в лапы великого врага. Мы здесь и вместе, и это только начало борьбы. Мы пойдем войной на север, к нам присоединятся новые сторонники, мы поднимем всю страну против тех, кто осмелился отнять ее у нас. Поведу вас я, Руфус Лейтдорф, потомок курфюрстов и хозяин этих земель!

Кое-где в толпе захлопали, раздались единичные одобрительные выкрики. Но вообще-то вышло неубедительно. Руфус понял, что поднять дух войска не получается, и похолодел. Попытался вспомнить, что еще он собирался сказать, но все слова вдруг вылетели из головы.

— Так вот, послушайте — не страшитесь! Сейчас вас здесь пятьсот, завтра на рассвете станет тысяча. Мы пойдем маршем, и по пути люди станут стекаться под наши знамена! Когда мы дойдем до Аверхейма, нас будет столько, что земля содрогнется от наших шагов!

Гул одобрения стих.

— Я уже дрался с Гросслихом! — продолжал Лейтдорф в попытке произвести впечатление. — Он крестьянин, простолюдин, повелитель навозных куч! Я — другое дело, я — благородный предводитель моих подданных, а значит, на мне благословение Зигмара. Идите за мной, и я верну Аверланд под руку тех, кто для этого рожден!

Выступление явно не задалось. Большинство новобранцев из крестьян как раз имели самое низкое происхождение, не исключая тех, кого прочили в командиры. Вот Гросслих всегда умел говорить с народом и поэтому был популярен. Руфус слишком поздно осознал, что городит, и растерялся. Повисла тишина.

Вдруг двери балкона распахнулись. Лейтдорф обернулся, увидел, как на балкон шагает Хельборг, и не сразу узнал его. Маршал снова облачился в тяжелую броню Рейксгвардии — рыцари вычистили и починили ее, она сверкала как полированный итильмар. На маршале красовался шлем с ястребиными крыльями, стальные спицы, на которых держались перья, блестели в лучах солнца. С плеч свисал плотный плащ, уложенный складками вокруг массивных наплечников. Забрало Хельборг поднял, открыв лицо с резкими чертами. Знаменитые усы вернули прежнее великолепие — подстриженные, навощенные и лихо закрученные, они вновь приготовились составлять предмет зависти для мужчин и восхищения — для женщин. Кожа утратила сероватый оттенок и приобрела здоровую упругость и румянец. Его глаза, две сапфировые точки, глубоко посаженные на худом красивом лице, решительно уставились на толпу внизу. Несмотря на внушительное телосложение, Лейтдорф ощутил себя неприметным и совершенно здесь лишним. Маршал с лязгом хлопнул латными рукавицами о перила балкона. Толпа загудела. Все они знали его, хотя большинство до этого и мечтать не могли когда-нибудь увидеть своими глазами самого Хельборга. Люди протискивались вплотную, стремясь хоть мгновение поглазеть на живую легенду вблизи.

— Люди Империи! — взревел маршал, и его голос разнесся по тесному двору и эхом отразился от высоких стен замка Дракенмоор. Мяуканье Лейтдорфа мигом забыли. Звучным голосом Хельборг годами отдавал приказы в шуме боя. Голос скрежетал, рокотал, обрушивался камнепадом и предполагал немедленное повиновение. Когда рейксмаршал заговорил, замолчали все. — Вы слышали слова вашего курфюрста. Повинуйтесь ему! Это законный наследник земель Сиггурда и истинный носитель рунного клыка! Аверхейм в руках предателя, продавшего душу великому врагу и теперь строящего планы разрушения этой славной провинции.

Голос стал тише, но глаза смотрели свирепо. Хельборг скользнул взглядом по толпе, и все почувствовали, как он выворачивает их души наизнанку и проверяет на прочность, сравнивая с собственной непоколебимой твердостью.

— Возможно, кто-то из вас поддерживал Гросслиха в первое время. Вероятно, вы думали, что человек из народа исправит ошибки прошлого и устроит для вас справедливую и удобную жизнь?

Латная перчатка сжалась в кулак и грохнула по каменным перилам. На головы стоящих внизу посыпалась крошка.

— Это ложь! — взревел маршал, брызгая слюной. — Этот человек — ничтожный червяк, мерзкое животное, потомок предателей и шлюхино отродье! Последний батрак стоит сотни таких ползучих тварей, потому что они предали сами себя и стали презреннее жуков в навозной куче! Безродный крестьянин, пока он помнит закон и слово Зигмара, выше этого нечистого выродка!

Хельборг сощурился и выпрямился во весь рост. Солнце играло на его шлеме, плащ развевался на ветру.

— Может, кто-то из вас вступил в нашу армию ради золота, или ради славы, или ради долгожданной клятвы верности? Если это так, можно прямо сейчас вернуться по домам и прожить остаток дней своих, съежившись от страха. Золото у вас будет, и слава вас не минует, но то, ради чего мы здесь собрались, — это честь! У вас украли землю, ваше наследие втоптали в грязь, а ваше будущее отдали на откуп переменчивой воле Темных Богов. Тебе не стыдно, народ Аверланда? Где твой гнев?

Толпа заволновалась. Речь Хельборга привела всех в восхищение.

— Вот за что мы идем воевать! — заревел он еще громче, выхватив и подняв над головой меч. — Чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву рождения! Чтобы гордо поднять голову и противостоять узурпаторам, еретикам и предателям. Я стану во главе вашего войска, наследники Сиггурда! Я, командовавший армиями, заставлявшими землю содрогаться! Я, чей клинок потемнел от крови врагов императора! Я, Верховный маршал Рейксгвардии, Молот, Поражающий Хаос, Кригсмейстер, Рука Возмездия!

Его голос звенел в ораторском раже. Толпа, возбужденная до предела, одобрительно вопила и сжимала кулаки. Они были готовы на все ради него. Лейтдорф с благоговейным страхом наблюдал, как Хельборг подчиняет войско своей воле. Вот, значит, как он вызывал в людях фанатичную преданность.

— Возвращайтесь в свои деревни! — орал маршал, взмахивая мечом и указывая острием на всех по очереди. — Приведите ко мне земляков, и я научу их убивать. Если я поведу вас, ни одна армия не осмелится выступить против нашей мощи. Мы не отступимся, пока не очистим город от скверны, которая в нем поселилась. Своим предательством они посеяли семена войны, а пожнут бойню! Двадцать раз отплатим им их же кровью! За мной, народ Аверланда, и я приведу вас к победе! За Империю! За вашего курфюрста! За святую кровь Зигмара!

Люди во дворе как один подались вперед, потрясая кулаками и громко повторяя последние слова Хельборга. Толпа кипела как котел, и каждый был готов немедля отдать жизнь за сказанное. Уже не толпа, а армия. Пока весь двор скандировал: «За Империю!» — Хельборг перевел властный взгляд на Лейтдорфа.

— Как вы это делаете? — спросил Руфус, не в силах оторвать взгляд от разъяренных людей.

— Учись, пока я жив, — отрезал Хельборг. — И учись поскорее.

Шагнув прочь с балкона, маршал поморщился. Раны еще давали о себе знать.

— Я здесь больше не задержусь, — проскрипел он. — Пришло время возглавить этих людей. Я слышу зов войны, герр Лейтдорф, и иду на этот зов.

Бургомистр Гренцштадта был тертым калачом. Город располагался восточнее Хайдека, а близость к Краесветным горам закаляла. Клаус Мойнинген, худощавый, угловатый, седой и чисто выбритый, обладал военной выправкой. В молодости он командовал полком горной стражи и хорошо знал военные реалии. Когда Блох, соратник Шварцхельма, проезжал через город по пути к перевалу Черного Огня, он из своего гарнизона отрядил ему в подмогу всех, кого только смог. Горькой наградой за этот дружеский жест стало известие, что ни один из его людей не вернется назад.

— А что я должен делать с защитой Гренцштадта? — спросил он, солидно ставя пивную кружку перед собой. Он сидел за столом в своих покоях, и напротив снова устроился Блох. Командир выглядел так, словно в горах потерпел еще несколько поражений. Он похудел, коренастое тело словно состарилось. Его помощник, Краус, держался рядом. Он не снимал доспехов и выглядел, как обычно, мрачнее тучи.

Блох пожал плечами.

— Зачем вам здесь целый гарнизон, бургомистр? — Казалось, ему не терпится, словно его подгоняют срочные дела. — Перевалы безопасны. Мы сделали то, для чего пришли.

Мойнинген вздохнул. В последнее время так много забот легло на его плечи, и вот только этой проблемы ему еще не хватало.

— Пока вы утрясали ситуацию на перевалах, жизнь шла своим чередом, — сказал он. — Поступило известие, что в Аверхейме новый курфюрст, граф Хайнц-Марк Гросслих. Вопрос решился.

— Что же вам не нравится? — спросил Блох. — Шварцхельм устроил все как надо. Его для того туда и направили.

Теперь Мойнинген пожал плечами.

— Шварцхельм? Мне сказали, что он куда-то делся из провинции. Мы снова здесь сами по себе, остальной Империи нет до нас дела, как всегда.

Его собеседник нахмурился. Несмотря на грубоватые манеры и вызывающий вид, Блох не уступал начальнику в сообразительности.

— Вы чего-то недоговариваете.

— А то как же.

Мойнинген дотянулся до свитка пергамента на столе и развернул его. В четвертый раз пробежал глазами сообщение.

— Это привез вчера курьер из Авербурга. Подписано самим Гросслихом. Если я раскрою вам содержание документа, я нарушу первый приказ, данный мне моим новым сеньором. Теперь вам понятно, почему я чувствую себя здесь неуютно без гарнизона?

— Просто скажите, что там написано.

— Курфюрст знал, что вы направлены на перевал Черного Огня. Знал и то, что вы вернетесь сюда. Он приказывает мне задержать вас в Гренцштадте до прибытия его людей. Утверждает, что хочет доставить вас обратно в Аверхейм с почетным караулом. И, между прочим, мне запрещено посвящать вас в эти инструкции. Как хотите, так и понимайте.

Блох словно оцепенел. Словно некие подозрения, покоящиеся в глубине его души, подтвердились.

— Это что же, я арестован? — спросил он, и на обветренном лице появилась кривая ухмылка. — Ну и награда за наши подвиги! Я ему не подчиняюсь, бургомистр. Пока я не получу распоряжений от Шварцхельма, я волен идти куда пожелаю и когда пожелаю. Мы кровью заслужили это право.

Последние слова Блох выплюнул со злостью. Мойнинген его вполне понимал. Ему тоже приходилось терять солдат.

— Полностью с вами согласен, командир, — сказал он. — Если бы я не согласился, думаете, я сообщил бы вам все это?

Он сделал еще глоток пива. Заметил между прочим, что у него дрожат руки. Староват он уже для подобного риска.

— Я давно на службе в Аверланде, — продолжил он, вытирая рот. — С возрастом человек кое-что уясняет по части государственного управления. Рано или поздно Гросслих захочет поставить на это место своего человека. Он уже направляет сюда батальон солдат, и я не настолько глуп, чтобы думать, что они станут мне подчиняться.

Мойнинген наклонился вперед. Хоть бы Блох оказался достаточно умен, чтобы сообразить, о чем с ним толкуют.

— Мы в Гренцштадте в долгу перед вами. Считайте, что этим советом я возвращаю долг. Гросслих вас не любит и к тому же не хочет иметь в своей провинции армию, которую не контролирует. Вам нужно уходить. Прямо сейчас. Найдите своего Шварцхельма, если сможете, или же скройтесь. В Аверланде есть место только для одного победителя.

Блох откинулся на спинку стула, стараясь, воспринять сказанное. Он не слишком удивился, хотя известие о пропаже Шварцхельма обеспокоило его.

— А вы что станете делать, когда мы скроемся? — спросил он, потирая обросший подбородок. — Гросслих не замедлит прислать еще людей.

Мойнинген холодно улыбнулся.

— Попробуем выйти из положения с пользой для себя. Что тут еще можно сделать?

Блох повернулся к Краусу.

— Как скоро мы сможем покинуть город?

— Можем отправиться в путь на рассвете. До этого времени будет трудновато вытащить ребят из таверн. Они слишком долго обходились без выпивки и девок.

Блох, против обыкновения, даже не улыбнулся.

— Я тоже, — сказал он с сожалением.

— Куда направитесь? — поинтересовался Мойнинген. Блох вздохнул и провел рукой по коротко стриженной голове.

— Я сказал своим людям, что мы возвращаемся в Аверхейм. Еще какое-то время станем двигаться на запад, может быть, до Хайдека. Нас мало, и до тех пор неприятностей нам, скорее всего, ждать не придется. А когда подойдем ближе, посмотрим. Я больше не собираюсь бегать по полям, как бродяга. Нас двести человек, все опытные воины. Если Гросслих хочет взять нас за задницу, ему придется постараться.

Мойнинген кивнул.

— Ну что ж, хорошо. Да пребудет с вами милость Зигмара. Вы это заслужили.

— Вы тоже, бургомистр, — искренне ответил Блох. — Так что надеюсь, что у него достанет милости на нас обоих.

Крестьяне сбились в кучу. На тупых бестолковых физиономиях проступало недоверие. Поселок Урблинкен выглядел убого, как и большинство деревень у подножья гор. Благоденствие, царившее ниже в долине Авера, сюда не добралось, и деревенька выживала на скудной земле как могла. В этом она походила на многие затрапезные места на севере Империи, вместилище нищеты, грехов, болезней и суеверий.

«Идеальная площадка для вербовки», — сказал себе Шрамм, окидывая взглядом настороженно гудящую толпу, собравшуюся на плеши, которая здесь у них считалась рыночной площадью. Вокруг нее теснились низкие захудалые дома. Плетни и мазаные стены, перепачканные какой-то гадостью, покрылись пятнами копоти от очагов. Куры клевали отбросы, в грязных лужах возились дети. Огораживала все это полуразвалившаяся неухоженная стена, в проеме болтались хлипкие железные ворота.

Воины Рейксгвардии, числом двадцать семь, смотрелись как неземные посланцы могущественного божества, на которых сбежалось поглазеть грязное простонародье. Доспехи сверкали в лучах полуденного солнца, гордо развевалось знамя полка с железным крестом. Жители поселка понятия не имели, что такое Рейксгвардия, но вообще про рыцарей слышали — про их силу и добрую славу. Если бы Шрамм сказал крестьянам, что его послал сам император, те запросто поверили бы.

— Сколько человек ты можешь собрать? — еще раз спросил он старосту. Глаза этого небритого жлоба с отвисшей челюстью смотрели в разные стороны, а из пасти неописуемо воняло.

— А сколько вы заплатите? — снова ответил вопросом на вопрос жлоб, не способный думать ни о чем, кроме барыша.

— Не о том ты беспокоишься, — холодно отвечал Шрамм. — Тебе известно, что такое честь? Вашу землю узурпировали. У вас есть возможность своими руками вернуть ее обратно!

Жлоб застыл в недоумении.

— Да заплатят всем твоим новобранцам, — неохотно добавил комтур. — А еще их станут кормить. Если они постараются хорошо сражаться, сеньор Хельборг найдет способ их вознаградить.

При упоминании маршала толпа оживилась.

— Хельборг! — раздались вздохи там и сям. Шрамм не переставал удивляться: даже в самой дальней глухомани это имя знали и произносили с почтением.

— А правда, что он может вызвать огонь с небес? — выпалил грузный кузнец. Обладатель всклокоченной бороды, обритой башки и мускулистых рук, украшенных железными клипсами. Страшный, как орк, при упоминании Хельборга он вдруг глянул любопытно и совершенно по-детски.

— В нем правда двенадцать футов росту?

— А он может холмы превратить в равнину?

Шрамм посмотрел на толпу презрительно. Вот просто поговоришь с такими — и словно испачкался, опустился до их тупоумного уровня.

— Да, и еще много чего он может, — сообщил комтур. — Если вы пойдете с ним, то сможете рассказывать об этом детям своих детей.

У нескольких парней нетерпеливо загорелись глаза. Выбраться из деревни — обычная мечта молодых забияк, еще не задавленных рутиной сельской жизни. Они еще к чему-то стремились, хотели произвести впечатление на девчонок, лелеяли мечты о богатстве и приключениях.

Даже давешний жлоб вдруг принял заинтересованный вид.

— У нас тут способных держать оружие — человек пятьдесят. В долинах к северу отсюда найдутся еще желающие.

Шрамм кивнул. Войско прибывает. Гросслих еще не забрался так далеко на восток. Пока он этого не сделал, Хельборг возьмет свое.

— Тогда собери всех, кого сможешь, — сказал он старосте. — Каждый должен сам обеспечить себя обувью и быть готовым выступать в поход через час после объявления об этом. Оружие мы выдадим.

Комтур подпустил в голос суровости.

— Теперь ты подчиняешься мне, староста, — добавил он, буравя толстяка взглядом. — Не подведи. Через два дня я снова приеду. Если твои люди не будут готовы, гнев Хельборга падет на ваши головы.

Мужик в страхе вытаращил глаза. В толпе испуганно зашептались.

— Не сомневайтесь, — промямлил староста, озираясь в поисках поддержки. — Мы приготовимся.

Шрамм отвернулся от него и дал знак своим солдатам, чтобы они прошлись вдоль толпы и точнее оценили, сколько там возможных новобранцев. Если хотя бы половина деревень предоставит столько, сколько обещано, то он добавит к списку маршала больше тысячи человек. Всюду в этих землях находились желающие идти в поход, хотя бы ради золота.

К нему подошел Адро Форстер, занимающий должность его заместителя в отсутствие Эйссена. В руке он сжимал свиток с приказом.

— Из Дракенмоора сообщают, — начал он. — Маршал снова на ногах. Нам велят усилить работу по набору добровольцев к югу от Хайдека, но при этом поторопиться.

— Я уж думал, не дождусь этого приказа, — проворчал Шрамм и счистил с плаща приставшую к нему неведомую дрянь. — Меня тошнит от этих людишек.

Форстер понимающе улыбнулся.

— Они — быдло, господин, — согласился он. — Но это наше быдло.

— И хвала Зигмару за это, — пробормотал Шрамм, кивая.

В Аверхейме царила ночь. По всему городу горел в жаровнях огонь. По узким улочкам разносилось приглушенное монотонное пение. Над вершиной Железной башни кружили рваные облака; когда вокруг шестигранной короны вспыхивали и метались всплески колдовской энергии и все массивное тело башни вибрировало, облака разлетались в стороны.

Твердыня обрела законченный облик. Из самого сердца города, зараженного скверной Хаоса, взметнулась громадная, зловеще мерцающая игла из скрученного металла. Она вздымалась с круглой площадки и вонзалась в небо, господствуя над всей долиной.

Теперь ни один человек в здравом уме не усомнился бы, что она возведена с чудовищной целью. Из глубоких ям в толще земли вырывались лиловые языки пламени и облизывали ее. Десятки изуродованных магией рабов секретно сконструировали огромные механизмы и нанесли на них светящиеся знаки разрушения; а страдания сонмов скованных мучеников в чреве башни вызвали их к жизни. Жуткие машины крутились с низким вибрирующим рокотом, выбрасывая угольно-черные струи дыма; он столбом вылетал сквозь глубоко утопленные вентиляционные отверстия и загрязнял воздух у самой земли. Старинные здания Аверхейма содрогнулись от мощной тряски, рухнули многие стены, стоявшие с самого основания Империи, обратились в руины особняки богатых торговцев.

Из глубины подземелий шеренгами вышли солдаты-псы. Они двигались плотным строем, рычали и хрипели на ходу. Их людские лица давным-давно сменили маски из покореженного металла, пригвожденные прямо к изувеченному скелету и измазанные человеческой кровью, чтобы они скорее находили свою живую добычу. Солдаты в лад взмахивали алебардами с лезвиями из хрусталя — их в изобилии изготавливали толпы рабов Камня в аду подземных кузниц, из которых уже не надеялись спастись. Солдаты-псы рассыпались веером от башни по улицам, их были тысячи — безмолвных, неумолимых, смертоносных, давно забывших, что когда-то они являлись людьми.

Всех жителей Аверхейма одурманил дым корня счастья, который теперь постоянно поднимался лиловыми столбами от жаровен по всему городу. День и ночь исторгали ядовитые пары все шесть уменьшенных копий главной башни; этот туманящий разум коктейль, созданный в огромных подземных котлах, заливал дома, казармы, таверны. Когда адские солдаты маршировали по улицам, повинуясь приказу, люди в экстазе приветствовали их — они оставались во власти видений и ничего не соображали. Никто в городе не спал. Никто не спал уже несколько ночей. Дома опустели, все вышли на улицы и площади. Безумие охватило Аверхейм, и люди упивались им, забыв, что они не скоты.

На самой вершине башни, этой огромной твердыни, на открытой площадке стояли двое — Натасья и Гросслих.

Натасья достигла апогея темного могущества. Ветер, рождаемый скрытыми силами, бушующими под Аверхеймом, окутывал ее, надувал темную мантию и трепал длинные, черные как вороново крыло волосы. Ее тело теперь отсвечивало глубоким, переливающимся голубым цветом, на открытых участках кожи извивались чернильно-черные татуировки. Глаза, лишившиеся белков, блестели в ночи, губы приоткрылись. Она не отрываясь смотрела в воронку, а воронка, казалось, не отрываясь смотрела на нее.

— Начинается, — тихо сказала Натасья.

Гросслих облачился в новый доспех кроваво-красного цвета из непонятного сплава, созданного в кузницах Натасьи. Подогнанный с удивительной точностью, он покрывал все тело от шеи и сиял, как панцирь фантастического насекомого. Вместо меча Гросслих держал тонкий костяной жезл, составленный из фрагментов черепов, образующих канал для магической энергии. Он теперь стал магом — его наделил этим даром Темный Князь в награду за то, что он стал врагом Империи, которую когда-то называл своей родиной. На лице Гросслиха отражалось нетерпение с примесью неуверенности.

— Зажигаются малые башни, — сообщил он.

Шесть железных игл поменьше, торчащих из старых городских стен, вдруг одна за другой вспыхнули ярким жгучим пламенем — на каждой своего цвета. Как только они зажглись, переливающиеся оттенки смешались и прорезали тьму над городскими крышами, словно глубокая ночь решила прикинуться причудливым и невиданно ярким днем. Один цвет затмевал другой, бешено метались тени. Весь Аверхейм пылал, охваченный буйством колдовских, пугающих красок. Только центральную башню, громадную, перламутрово-черную, не затрагивали взбесившиеся цветные сполохи. Она словно ждала, медлила до поры до времени.

Следом за солдатами-псами из ворот у основания башни вышли солдаты-мутанты, напоминавшие «служанок» Натасьи плотью, тут и там пронзенной бронзовыми шипами. Они тоже направились к местам в городе, к которым им велели идти. Казалось, что войску, появившемуся из подземелий и хирургических комнат башни, не будет конца: сотни и сотни изуродованных существ, бывших людей. Обычные аверхеймцы приветствовали их как родных — сознание людей затуманилось, они ничего не чувствовали, кроме радостного волнения непонятно от чего. Безумие распространилось повсеместно, пропитало стены, расшатало самые основы.

Внизу, под всем этим ужасом, ждал Камень, обладающий живым, разумным, неспокойным духом. В потайном Зале Камня Ахендорфер без устали читал нараспев заклинания, кровь стекала по его подбородку и капала на гладкий пол. Камень оставался черным, как душа, предавшаяся скверне Хаоса. Заклинания звучали, и Камень все больше чернел, словно свет уходил из него. Такого не случается в мире, не оскверненном колдовством. Ахендорфер на миг запнулся, и тут же исчез глянцевый блеск, сменившись непроницаемой чернотой — он такой никогда не видел. Камень словно сам становился тьмой, для которой существовало одно имя — небытие.

Натасья на вершине ощутила это. Она вздохнула, пошевелила пальцами с длинными ногтями. Энергия эфира поднималась по корпусу башни и резонировала с телом Натасьи, подпитывая его трансформацию. Она чувствовала, как долгожданная нежная пульсация приходит в гармонию с ее душой.

— Вот оно... — прошептала она.

Облака рассеялись. Высоко в небе плыла Луна Смерти, зловещая, круглая, желтая, как зуб гоблина. Моррслиб, источающая скверну, заслонила полнеба. Последние облачка разлетелись, жуткий свет залил пораженный недугом Аверхейм, он смешивался с цветными сполохами на стенах и пропитывал долину Авера новыми слоями миазмов.

— Ах... — выдохнула Натасья, чувствуя, как энергия скверны от Моррслиб изливается на нее. Знаки на ее коже пришли в движение, они меняли форму и извивались, как клубок змей.

Внизу, в охваченном лихорадкой городе, снова с воодушевлением запели. На башнях простирались к небу языки пламени, они тянулись к светящемуся диску, стремились оплести его, словно колдовские сверкающие пальцы.

— Скажи же слово! — попросил Гросслих, теребя пальцами жезл. На его лице восхищение мешалось с испугом.

Натасья вряд ли его слышала. Она ушла на другой уровень чувствования. Под ней пел Камень. Над ней плыл по небесам огромный шар искажающего камня. Между ними высилась башня, связующий стержень, на который все опиралось. Натасья ощущала, как мощные волны энергии прокатываются по пропитанному магией железу — словно звонили громадные бронзовые колокола. Земля кричала, но только она могла слышать этот крик страдания. Преграды, отделявшие ее от первозданного естества Хаоса, стали не толще пальца.

Наступил момент соединения всего, ради чего она потратила море усилий. После стольких мучений, стольких лет тяжелого труда ее замысел воплощается. Не беда, что ничего не вышло с Мариусом. Не беда, что Ласс ничего не смог. Она имела все, чтобы завершить Великое Делание. Сейчас на ее зов откликнутся слуги совсем другого рода, чем любые до этого.

Она высоко подняла руки, и из ее ладоней полилась искрящаяся энергия. Башня содрогнулась, когда огромная, неудержимая сила внезапно хлынула по ее корпусу.

— Давай, — свистящим шепотом велела Натасья.

И Аверхейм заполыхал.

Ферштолен проснулся в холодном поту. Стояла глубокая ночь. Он заворочался, путаясь в плаще. По вересковой пустоши гулял ветер, трепал кустики травы. Надвигалась буря. Но не это его разбудило.

Шварцхельм не спал — он стоял, скрестив руки, и смотрел на северо-запад. В вышине стремительно летели облака. И, как тогда на Формейстерплац, виднелась Моррслиб. Все небо словно ожило.

— Приснится же... — начал Ферштолен и тут же замолк. Снова те же кошмары. Ему виделись демоны, скачущие по крышам. Несмолкающие крики боли, людская плоть, отдираемая от костей, солдаты с собачьими головами. Над всем этим — высокая тонкая башня из темного металла, царящая над бойней, накрывающая мир тенью безумия.

— Это не сон.

Ферштолен вскочил на ноги, дрожа от холода. Далеко-далеко в западной стороне на горизонте ярко горел язык пламени. Он напоминал кровавый столб до самого неба или стоящую ровно, как часовой, колонну огня. Он высился над землей, не мерцал и не ослабевал.

— Верена праведная... — выдохнул Ферштолен, делая возле груди знак весов. — Что это?

— Это Аверхейм, Питер, — сказал Шварцхельм мрачно. — Это то, что мы натворили.

— Не может быть. До Аверхейма больше сотни…

Питер не договорил. До него доходил страшный смысл происходящего. Это горит город.

Они с Шварцхельмом смотрели молча, не отрываясь, не в силах пошевелиться. Колонна не менялась, кровавого цвета облака над ней словно кипели. Все возможные сомнения рассеялись. На город пало проклятье. Холодея от собственной проницательности, Ферштолен понял, что никакая сила во всей провинции не в состоянии побороть эту чудовищную магию. Теперь уже неважно, получит ли Хельборг свой Меч Возмездия.

Сила, противостоять которой не может никто из простых смертных, прорвалась в мир живых.

Чародей заходился в крике. Он забрызгал слюной пол в палатке. В припадке катался по земле, отчего красивое небесно-голубое одеяние изорвалось в лоскуты. Глаза его вытаращились, ноздри раздувались. Из ушей тонкими струйками текла кровь, пальцы хватали что-то невидимое в воздухе.

— Что это с ним? — недовольно рявкнул Фолькмар и вскочил. Он и сам ощущал что-то тревожащее, но магистр Алонизиус фон Хеттрам, небесный маг и Магистр Предвидения, очевидно, почувствовал это отчетливее.

— Она грядет! — лихорадочно вопил он, пытаясь выцарапать себе глаза. — Она грядет!

Эфраим Ролл решительно шагнул вперед, поднял мага с пола и встряхнул, как куклу. Другие соратники Фолькмара, собравшиеся в его палатке на самом высоком месте лагеря, брезгливо отступили в сторону. Хеттрама вырвало, руки и ноги его тряслись и не слушались.

— Она... гр... грядет! — выпалил он между спазмами.

— С меня хватит, — отрезал Фолькмар, откинул полог палатки и вышел в ночь. В темноте светились огни лагеря. Воины спали, расположившись по рангам, отряды часовых несли вахту. Далеко на юге уже несколько дней собиралась буря и вот наконец разразилась…

— Кровь Зигмарова! — прошептал Ролл, вышедший следом. Во многих милях к югу горизонт разрезала отвесная линия — тонкий огненный столб. Сверху воронкой крутились кровавые облака, напоминающие воспаленную открытую рану. — Где это?

— В Аверхейме, — догадался Фолькмар и почувствовал, как сердце словно сжимают холодные пальцы. Все повторяется, как тогда в Стране Троллей. Хаос рвется в наш мир.

— Ты уверен?

— А что еще это может быть?

Сверху над огненным видением висел среди рваных облаков зловещий шар Моррслиб. Столб огня устремлялся к нему, струился в небеса, казалось, он хочет прожечь сам небесный купол. Огненный карнавал находился далеко от них, очень далеко; но даже оттуда зловоние темной магии достигло ноздрей Фолькмара. Что-то там вырвалось наружу, что-то грандиозное, и обычный мир в ужасе раздался в стороны.

Они вернулись в палатку. Небесный волшебник пока не пришел в себя и невнятно бормотал. Весь лагерь уже не спал — первобытный нюх подсказал людям, что происходит нечто жуткое. Солдаты смотрели на огненную колонну вдали и тревожно переговаривались.

Фолькмар вдруг растерял всю уверенность. Силу, которая вот так рвет пополам небеса, не победит порох и не напугает алебарда. Что за кашу Шварцхельм тут заварил? Насколько все охватила скверна Хаоса?

— Теогонист, — обратился к нему Ролл. Его голос звучал, как всегда, ровно и строго. — Что прикажете?

Фолькмар молчал. Он не знал, что сказать. В лагере волновались все больше. Из палаток вышли командиры и тоже уставились на далекое огненное свечение. В том числе Майдир, в кои-то веки потерявший дар речи. И Группен. Все смотрели на Фолькмара.

Он сжал посох. Это не помогло. По сравнению с кошмаром, который они видели на горизонте, все их оружие представлялось кучкой побрякушек и мелких железок. Подступило отчаяние, точно как тогда, на севере, когда он противостоял Архаону. Великий враг слишком силен.

— Теогонист? — снова обратился к нему Ролл.

Фолькмар отвел взгляд от огненного столба. А вот это помогло. Пока он глазел на колонну яркого пламени, надежда бежала от него. Он опустил взгляд. Ладонь повлажнела — так крепко он сжимал ясеневую рукоятку Посоха Командования. Ему вспомнились последние слова Карла-Франца в Альтдорфе. «Я могу довериться тебе, Фолькмар? Получится ли у тебя то, что не получилось у обоих моих генералов?»

— Да, мой государь, — повторил он сквозь зубы свой прежний ответ. — Доверьтесь мне.

Ролл опешил.

— Мой сеньор?

Фолькмар обратил на него взгляд.

— Разожгите-ка костры здесь, в лагере. Надо изгнать тьму, и люди перестанут бояться. Найдите лекаря для небесного мага и сами ему помогите чем сможете. Нельзя позволить ему умереть — он нам еще понадобится.

Он повернулся к остальным соратникам, лицо его озарилось мрачной решимостью.

— А чего вы ожидали? — зарычал он и почувствовал, что к нему возвращаются и вера, и ярость. — Что нас тут встретят с распростертыми объятиями? Осознайте опасность, но не бойтесь ее. Такова наша цель. Вот горнило, в котором закалится наше мужество.

Он снова посмотрел на огненный столб и на этот раз ощутил присутствие духа.

— Мужайтесь, люди. Гоните от себя слабость. Надвигается буря. Если мы потерпим поражение, то весь мир познает ужас, охвативший сейчас Аверхейм.

Кроваво-красные огненные шары взлетали высоко в воздух и крутились ошеломляющим вихрем вокруг башни. Снизу неслись крики, они словно раскалывали воздух и рвали его на части, обнажая искрометное кружево эмоций, незамутненную ткань Хаоса.

По всей высоте башни отодвигались железные панели. Внутреннее пространство твердыни светилось ярким багровым светом, словно раскаленные угли. Из вдруг открывшихся тайников появились существа.

Натасье они виделись воплощением неописуемой красоты — воздушные крылатые создания, обладающие благородством и непостижимой мудростью, почерпнутой в царстве непознанного. Они парили как ангелы, плыли как рыбы в искрящемся воздухе и впитывали высвободившуюся энергию, пронизывающую пространство.

Простые смертные видели их как летучих женщин с лиловой кожей, когтистыми лапами, мясистых, с суетливыми движениями; их покрывали полосы кожи и железа, из пастей торчали клыки и вырывался вой, а их раздвоенные копыта болтались во время полета как гири. Они воплощали похоть и смерть, смесь неожиданной боли и томительного удовольствия, олицетворение развращенности Темного Князя, осколки его священных желаний.

Они бросались, как гарпии, сверху на крыши домов, разбивали черепицу, впитывали беснующиеся вокруг сполохи пламени; при этом чем больше эфира вливалось в материальный мир, тем они становились крупнее и реальнее — это поддерживало их существование и создавало незримые связи.

Неба над Аверхеймом больше не существовало. Воздух покраснел как от крови, из него выткался огромный столб ревущей энергии эфира. В сердце этого светопреставления возвышалась башня, она концентрировала и направляла поток, проводила неодолимую волю Камня.

Натасья захохотала, упиваясь напором огненного ветра, который накатывал на нее, вздымал одежды и трепал волосы.

— Узрите же Камень! — воскликнула она. В сотнях футов ниже нее, в глубине зародился и эхом покатился по всему городу раскатистый гул.

Гросслих отшатнулся от нее, его лицо вытянулось. Потоки эфира льнули к нему, цеплялись за доспех и обрывками опадали с него. Налетели демоны, принялись дергать его за волосы и хихикать.

— Лапы прочь! — приказал Гросслих, взмахнув жезлом. Они покатились со смеху, но трогать его больше не осмелились. Вместо этого стали кружиться над головой, как реют чайки над затерянным в океане кораблем. При этом они делали неприличные жесты и хрипло орали. Их голоса меняли тембр и напоминали то визг взбалмошных девчонок, то глубокий голос преисподней. Гросслих повернулся к Натасье, его глаза горели гневом и ужасом.

— Что происходит? — требовательно спросил он.

Повелительница Аверхейма взглянула на него насмешливо.

— Это союзники, которые нам нужны, — сказала она. — Разве какая-нибудь армия из простых смертных дерзнет сейчас приблизиться? Камень поддерживает портал, который может просуществовать столетия, если на то будет моя воля. Это ткань Хаоса, Хайнц-Марк, исходный материал для воплощения замыслов. Придут еще демоны. Пока держится огненный столб, они жизнеспособны, ужасны и смертоносны. Мы создали то, что хотели, любовь моя! Оплот Царства Хаоса в самом сердце Империи Зигмара!

Гросслих все равно имел недовольный вид. Доспех сделал его почти неуязвимым, да и собственные силы у него появились. Он оказался бы грозным врагом, случись ей вступить с ним в схватку. Грозным, но не всемогущим.

— Я не этого хотел! — прокричал он сквозь гул потока. — Я хотел господства над людьми, а не победы царства магии! Какая мне от него польза?

Глаза Натасьи зловеще сузились. Она переполнилась силой, в нее влилась вся ревущая энергия Камня. Одно время Гросслих приносил пользу, и когда-то она его даже любила, но сейчас он играл в опасную игру.

— Мир простых смертных твой, бери и владей, любовь моя. — Она старалась говорить спокойно. — Только демоны не могут выйти из столба огня. Все остальные мои создания станут служить тебе в обычном мире, где работают только пять чувств.

— Но ты же их уничтожила!

— Оглянись вокруг, дурак! — рявкнула Натасья, доведенная до бешенства его глупостью. — Разве горят дома в городе? Разве гибнут на глазах толпы народу? Это огонь неземной природы. Пламя сжигает души, а не тела.

Гросслих постоял в нерешительности, затем приблизился к краю площадки. Обхватив массивную опору из железа и камня, он далеко высунулся за край, нависнув над пустотой. Натасья приблизилась. Упасть она не боялась. Физические увечья ей уже не грозили.

— Смотри на них, любовь моя, — промурлыкала она. У нее не получалось долго сердиться, особенно теперь, когда она столь многого достигла. — Смотри, как им нравится то, что мы для них сделали.

Далеко внизу по улицам Аверхейма шли и шли солдаты-псы, они расходились от ворот и занимали оборонительные позиции за стенами. Между тем преобразились и сами люди, могущество Камня придало им другую форму, исказило, превратило в нечто иное. У них не стало глаз — на их месте тлели огоньки, светились в дыму жаровен наподобие звездочек. Люди стряхнули с себя прошлые беды и недуги, распрямились и упивались потоками эфира. Тысячи их стремились влиться в ряды армии Гросслиха, и без того многолюдной. Камень владел их волей, он исцелил их тела и подготовил к войне.

— Ну вот, видишь? — прошептала Натасья, ласково погладила его по щеке и приблизила губы к самому его уху. — Демоны — это для меня, они не покинут башню. Твое же царство раскинется на много лиг во все стороны — на север, на юг, куда только захочешь. А первозданному естеству мира кошмаров мы позволим существовать только здесь.

На Гросслиха это явно произвело впечатление, но он все еще дулся. Тем временем внизу толпы новообращенных рабов Камня принялись строиться в подобие отрядов и двигаться к внутреннему двору под башней. Солдаты-псы готовились выдать им оружие, как только они подойдут. О таком смертоносном войске даже сам Архаон, Всеизбранный Хаоса, не мог и мечтать. Корень счастья сделал людей податливыми, а Камень довершил в отношении них Великое Делание.

— Я-то думал, мы будем править Аверландом вместе, ты и я, — пробормотал Гросслих. Он разрывался между двумя противоборствующими страстями. — Мне казалось, ты тоже этого хочешь.

— Конечно, хочу, любовь моя, — молвила Натасья, взяла его голову в ладони и повернула к себе. Он мгновенно забыло о криках, огне, клубах дыма, скачущих демонах. — Мы сделали это все, мы вместе, — сказала Натасья и обняла его. — Что тебя не устраивает?

— Все устраивает, моя королева, — ответил Гросслих. Ее глаза поймали его взгляд, и в них моментально утонул весь его гнев. У него не получалось ей сопротивляться, даже теперь, когда он сам многое умел. — Просто... я это видел иначе.

— Тогда наслаждайся тем, что мы имеем. Вообрази, каких сияющих высот мы достигнем. Наши имена поместят в анналы истории, но не истории этого гибнущего мира. Их впишут в божественные летописи, которые высекаются в мраморе и хранятся в залах вечного благоговения. Ты делаешь шаг в новый мир, Хайнц-Марк. Гони от себя сомнения, потому что назад пути нет.

Гросслих нерешительно кивнул. Все его сопротивление испарилось. Его волю всегда было легко сломить. Хайнц-Марк совсем не то, что Шварцхельм или Мариус, — они слеплены из другого теста. Она говорила с ним и чувствовала, что он колеблется. Неужели так было? Возможно, она в свое время что-то упустила.

— Запомни, — сказала Натасья твердо, чтобы до него хорошенько дошел смысл ее слов. — Это теперь будущее, наше и всего человечества. Если ты вдруг плохо меня расслышал, повторяю еще раз: назад дороги нет.

Курт Хельборг беспокойно заворочался в кровати. Это раньше он спал сном настоящего воина — здоровым и беспробудным. Однако с определенного времени пламя Формейстерплац не давало ему покоя. Перед самым пробуждением ему снились лица, плохо различимые во тьме, но издевательски ухмыляющиеся. Снился Руфус Лейтдорф со своим брюхом и бледной физиономией, он зло радовался тому, что Курт не смог защитить город. Снился даже Шрамм, который глумился над Куртом за то, что он где-то потерял рунный клык. Шварцхельм тоже снился, он с перекошенным безумным лицом размахивал Мечом Правосудия и снова вызывал Курта на поединок. Хельборг в жизни никогда не испытывал насмешек и презрения, а во сне почему-то увидел их.

Когда привиделся Защитник императора собственной персоной, маршал тут же проснулся. Простыни липли к телу — рана снова кровоточила. И все время ныла, тупо свербила вся сторона тела. Если бы пришлось сражаться, он бы и не думал про эту рану, как раньше не думал про множество менее серьезных повреждений. А вот прогнать мысли о человеке, который его поразил, никак не получалось.

Хельборг лежал неподвижно, восстанавливая дыхание. В комнате было темно и холодно. Рассвет еще нескоро, ставни заперты на засов. У изножья его обширной кровати с балдахином висел одолженный у Лейтдорфа меч. Славный клинок, хорошо сбалансированный — мастера из Нульна постарались. Но что он стоил в сравнении с рунным клыком!

Хельборг поднялся, подошел к окну и открыл ставни. Лунный свет хлынул в комнату. Маннслиб висела низко над горизонтом на востоке, почти не видная. Однако высоко в небе красовалась Моррслиб, Окаянная Луна. Хельборг осенил себя знаком кометы — по большей части по привычке. Луны Хаоса он не боялся, он вообще ничего не боялся в этом мире. Далеко на северо-западе он вдруг заметил слабое красное свечение. Наверное, горит что-то посреди мрачной пустоши.

Он, прихрамывая, вернулся к кровати и тяжело опустился на нее. Как же трудно одному, когда ты больше не в составе имперского командования! С ним такого двадцать лет не случалось. Даже в самых неистовых битвах он не терял связи с Альтдорфом и всегда знал, что там происходит. Теперь все изменилось. Насколько ему известно, Шварцхельм продолжает выслеживать его. Если так и есть, душа этого человека наверняка проклята.

Лейтдорф рассказал ему о найденном в дневниках Мариуса: скверна, порча в самом сердце Аверхейма. Он сам это видел на Формейстерплац. Если некая сила перетащила такую глыбу, как Шварцхельм, на сторону Тьмы, то она действительно могущественна. Да, старый зануда вечно всех бесил своими упрямством, мрачностью, неразговорчивостью, негибкостью, гордостью и колючестью, но никогда его преданность Империи и ее правителям не подвергалась сомнению. До сих пор — никогда.

Чтобы занять руки, Хельборг взял позаимствованный меч и вытащил его из ножен. Стал не торопясь вертеть, любуясь бликами лунного света на лезвии. Слабое оружие, но придется довольствоваться этим. В нынешней ситуации все не слава богу. Лейтдорф — самодовольный глупец, вечно жалеющий себя, люди в его подчинении — неумехи, только и жди, что они кинутся наутек при первой же опасности; к тому же Хельборг понятия не имел, чего хочет и как намерен действовать Гросслих.

Ну и ладно. Жизнь без испытаний его и не интересовала. Положение Верховного маршала Империи несло с собой определенные преимущества: верность сильных мужчин и расположение прекрасных дам, — но не это побуждало его действовать. Гораздо важнее вера, идеалы, что-то, к чему хочется стремиться. В Аверхейме он как никогда приблизился к гибели, а никому еще не удавалось заглянуть в лицо собственной смерти и остаться тем же человеком. Наверное, раньше излишняя порывистость заставляла его думать сначала о своем честолюбии, а уже потом о безопасности Империи. Похоже, Шварцхельм со справедливым негодованием отнесся к его успехам. Вероятно, он сам во многом виноват, хотя и провел долгие и мучительные часы в отчаянных поисках во всем вины своего извечного соперника.

Теперь, видимо, все станет иначе. Чем бы ни закончилась эта война, уже не получится вернуться в Альтдорф как ни в чем не бывало.

Он стал вкладывать меч обратно в ножны, и вдруг до его слуха долетел слабый дребезжащий звук. Хельборг замер, обратившись в слух. Звук шел снаружи, из окна. Между тем комната располагалась на втором этаже особняка, от земли до окна оставалось больше двадцати футов. Дальше по коридору находились покои Лейтдорфа, остальные помещения пустовали.

Дребезжание повторилось. Хельборг передумал прятать меч и взял его в правую руку, бросив ножны на кровать. Сердце вдруг забилось часто-часто. Его латы висели внизу, так что весь доспех сейчас состоял из затрапезной ночной сорочки. Куда смотрит Рейксгвардия, они же должны патрулировать территорию! Звук, доносящийся снаружи, не походил ни на что, маршал такого в жизни не слышал: одновременно безжизненный и лихорадочный.

Хельборг встал с кровати и подошел ближе к окну. Внимательно прислушался. Только ветер дул да скрипели под ногами половицы. Он застыл настороже, изготовившись для удара.

Нет, ничего не слышно. Сердце больше не колотилось как бешеное. Показалось ему, что ли?

Вдруг стекло разлетелось вдребезги, звон пошел по всему коридору. Сквозь острые осколки просунулась лапа с когтями, она процарапала каменный подоконник и вцепилась в него — обладатель конечности явно собирался влезть внутрь.

Хельборг схватил меч обеими руками и в прыжке мощно рубанул прямо по лапе. Подоконник треснул, полетели каменные осколки, но лезвие отскочило от когтей, удар отозвался болью в кистях, а Хельборг отлетел назад. Раздался тонкий вскрик, и что-то рухнуло на землю за окном. Хельборг поднялся. Никаких конечностей больше не появилось. Он отбросил назад, во двор, непонятное существо, что пыталось забраться к нему.

Но оно оказалось не единственным. Через разбитое окно впрыгнуло другое, приземлилось на пол, как паук, и присело, готовясь к новому скачку.

— Хельборг! — прошипело оно, и в свистящем голосе угадывалось что-то вроде восторга.

Маршал в ужасе уставился на него. Оно пахло Хаосом — резко, сладко. То, что сидело на полу на корточках, когда-то было телом молодой женщины. Сейчас его, все в шрамах и почти голое, прикрывали только ошметки тряпок. Бледная, как Луна Смерти, кожа перепачкалась грязью и тиной болот. На зубах, острых как бритва, засохла запекшаяся кровь, а к когтям прилипли клочки мертвой кожи. Там, где полагалось находиться глазам, сначала матово блеснуло потускневшее железо, потом засветились два бледно-лиловых огонька.

Оно прыгнуло. Хельборг взмахнул мечом, защищаясь, изо всех сил загораживаясь от когтей, которыми оно махало, как серпом. Жуткое создание оказалось невероятно сильным и проворным. Оно нападало, стараясь попасть по глазам и пальцам. Маршал отступал, оно наседало.

Меч двигался так быстро, что стал не виден, отражая атаку и нанося ответные удары. Хельборг являлся лучшим мастером боя на мечах в Империи, но сейчас он дрался простым мечом, а не рунным клыком. Изогнутые когти «служанки» вцепились в лезвие и проскрежетали по всей его длине. Вылетел сноп искр, металл завибрировал.

Тем временем в окно влезли еще два таких же существа, в их глазницах тоже полыхало лиловое пламя. Они ринулись на него сразу, потянулись к нему лапами, стремясь сломить оборону.

Хельборг отступил к двери, отмахиваясь мечом по дуге все сильнее и быстрее. Клинок не причинял вреда чудовищам. Когда меч касался плоти, спрятанные под ней железо или кость отражали удар. Существ словно придумал и создал сумасшедший хирург. Они двигались как заведенные, не останавливаясь и не зная жалости.

Одно пригнулось и бросилось в ноги Хельборгу. Он от души пнул страшилище в морду, оно полетело на спину, а маршал отскочил, уворачиваясь от двух других. Обретя миг передышки, он ощутил, как по голени стекает горячая струйка крови. О зубы Морра! Эта тварь укусила его!

Первое существо снова стало наступать, оно прямо наседало, тыкая когтями. Видимо, хотело насадить Хельборга на острый обломок деревянной рамы. Его лицо, уродливая маска боли, приблизилось к лицу маршала. Он отвел голову как можно дальше, одновременно ударом плашмя отражая боковую атаку другой твари. Тем временем третья вскочила на ноги и сжалась как пружина, готовясь прыгнуть. Они одолевали.

Нащупав спиной дверь, Хельборг пинком распахнул ее и отступил на площадку. Там, в полной темноте, глаза вывалившихся следом кошмарных созданий светились еще страшнее. Они теснили его шаг за шагом к краю лестничной площадки, норовя резануть незащищенное тело. Похоже, он обречен. Они не остановятся, а ранить их или убить не получается. Отражая их наскоки, Хельборг пропустил атаку острых когтей и почувствовал пронзающий укол боли.

Он рванулся, освобождаясь, и еще раз попытался отразить яростное нападение, вертясь во все стороны и отмахиваясь от ударов; из свежей раны капала кровь. Все, сейчас они его на куски разорвут. У него идет кровь, и ее запах делает их совсем бешеными.

— Хельборг! — закричали они хором и изготовились к последней атаке, как змеи перед укусом. Хельборг крепко взялся за меч и напрягся, стиснув зубы и прерывисто дыша. Сейчас они бросятся.

— С нами Зигмар! — раздался вопль, причем не Хельборга. Мимо пронеслась темная фигура, вооруженная клинком, которым размахивала неуклюже, но яростно.

Этот клинок обрушился на главное существо, пресекая его бросок. Вспышка ослепительного света озарила площадку, на миг стало абсолютно четко все видно, и увиденное ошеломило.

Лейтдорф. Это был Лейтдорф! Толстый увалень, почему-то в чем мать родила, но с мечом, нападал на кошмарных тварей, вопя от слепой безотчетной ярости. Хельборг рванулся за ним, полный решимости не допустить, чтобы чудака разорвали на куски. Ведь курфюрст не мастер биться на мечах, он же дурак, клоун, капризный ребенок!

Ужасные создания вдруг попятились. Невероятно, но они отпрянули от неловких взмахов Вульфсклинге, глаза их в ужасе потухли, пальцы с когтями от отчаяния сжались в кулаки. Лейтдорф налетел на них, угловато и неумело тыкая мечом во все стороны. Он наступал, а они пятились и кричали, кричали от страха.

Они его боялись!

Однако изумленно стоять столбом времени не оставалось. В мгновение ока Хельборг занял позицию рядом с Руфусом и стал подкреплять его нескладные взмахи своими точными ударами. Не выдерживая двойного напора, существа, казалось, съежились в мучительном бессилии, они заслоняли изуродованные лица покалеченными руками, они уклонялись и отступали, отчаянно пытаясь избежать жалящего прикосновения Вульфсклинге.

— Делай как я! — взревел Хельборг, поразив одну из «служанок» блестящим ударом наотмашь и резко вонзив в нее острие. Чудовище, еще недавно устрашающе стремительное, рухнуло на спину. Оно не могло больше защищаться, и Лейтдорф поразил его, раскроил тело от шеи до живота одним движением. Из рассеченного пополам чрева полезли остатки плоти, посыпались железные крепления, шестеренки, как из часового механизма, пластинки с нанесенными на них рунами — все это раскатилось по площадке, звеня и подскакивая. В воздухе соткалось облако жасминового аромата, накрыло темную площадку и быстро развеялось.

Две оставшиеся «служанки» бросились прочь, в ужасе всхлипывая, как перепуганные дети. Каждый удар клинка Лейтдорфа сопровождался вспышкой света, и это, казалось, пугало их все сильнее. Лейтдорф и Хельборг затолкали их обратно в спальню, со звоном лупя мечами по костям; темнота взрывалась новыми вспышками и снопами искр.

Одна из «служанок» попыталась снова атаковать, она распахнула челюсти в крике боли и ненависти и вытянула руки с когтями для отчаянного броска. Вмиг Хельборг налетел на нее, клинок сверкнул и рубанул по запястьям. Его оружие по-прежнему не ранило ее, но удара хватило, чтобы она потеряла равновесие.

— Давай! — заорал Хельборг, и Лейтдорф поспешил повиноваться. Курфюрст перехватил меч двумя руками и ударил, и снова сила Вульфсклинге рассекла чудовище пополам.

Оставалась еще одна «служанка». Она в страхе отползала от них, лицо ее исказила гримаса. Она смотрела на Лейтдорфа с выражением муки и явно уже не помнила, зачем она здесь.

Хельборг искоса поглядел на Руфуса. У того лицо побелело от ужаса, на висках выступили капли пота. Он тяжело дышал, раскрыв рот и отвесив челюсть. Он словно угодил в кошмарный сон.

— Кончай с этим, — прорычал Хельборг, шагая вперед. Следовало позволить Руфусу довершить первый опыт. Маршал покачал концом меча перед лицом скорчившейся на полу «служанки», отвлекая ее.

Затем сделал выпад, целя в живот существа между растопыренными когтистыми руками.

Оно небрежно схватило и отбросило меч, словно вовсе его не заметив и не сводя глаз с Лейтдорфа. Но отвлекающий маневр сыграл свою роль. Курфюрст уже набросился, он рубил своим клинком, круша железные крепления и вспарывая сухую кожу.

«Служанка», созданная Натасьей машина для убийства, идеальный палач, развалилась на части под градом ударов. Вульфсклинге разодрал ее шкуру, смял и раскрошил заговоренные внутренности. Хельборг вовремя увернулся, чтобы не попасть под дикие взмахи меча Лейтдорфа. Тот рубил и колотил в исступлении и ужасе, нанося один сокрушительный удар за другим, словно хотел уничтожить и само воспоминание от этого ходячего кошмара. Даже когда осталась всего лишь куча искореженных железяк и подергивающихся кусков плоти, он продолжал их колошматить, пока половицы не раскрошились на щепки и не возникла опасность, что сейчас они провалятся на первый этаж.

— Лейтдорф! — прикрикнул на него Хельборг. Тот не останавливался: в глазах металось дикое выражение, волосы хлестали словно плетями. — Лейтдорф! — заревел маршал, схватил его за плечо и развернул к себе. На мгновение ему показалось, что сейчас курфюрст и на него кинется. Тот смотрел невидящим взглядом, на лице застыл испуг. — Руфус, это я, — проговорил Хельборг, глядя в его глаза и крепче сжимая плечо. Лейтдорф замер, все так же держа меч на изготовку. Ноги его дрожали, толстое брюхо вспотело. Медленно и неуверенно он расцепил пальцы — Вульфсклинге со звоном упал на пол, испачканный не видными в темноте останками растерзанных «служанок».

— Что... Я… — промямлил он. Исступление отпустило его, наступил шок. Лицо его забрызгала кровь. Казалось, что сейчас он лишится чувств.

— Надень хоть что-нибудь, — произнес Хельборг, все еще не отпуская его плечо. Послышался шум начавшегося внизу переполоха. — Я сейчас приведу охрану. А потом нам нужно поговорить.

Лейтдорф сидел в отцовском кабинете. Руки все еще тряслись; он подносил ко рту бокал с вином, и тот ходил ходуном. На площадке за дверью слышалось, как охрана убирает останки смертоносных ночных гостий. Рассвело, в окне показался неторопливо разливающийся по пустоши блеклый свет. Облака сгущались уже несколько дней и теперь стали совсем непроглядными, они заслонили солнце и сделали небо тусклым и безотрадным, как пушечное жерло.

Лейтдорф в очередной раз поставил кубок на стол. Перед ним, как всегда, лежал отцовский дневник. Он прочел его от корки до корки, некоторые места по нескольку раз. Теперь даже самые непонятные куски начали обретать некий смысл. Хотя все равно записи последних недель Мариус намарал как курица лапой, и смысл многих длинных отрывков от Руфуса ускользал. К середине страницы, в которую он сейчас тупо глядел, граф, кажется, вовсе перешел на бессмысленный бред.

«Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу...»

И далее в том же духе. Следующую страницу целиком покрывала такая же тарабарщина. Старик к концу совсем выжил из своего величавого ума, подумал Руфус, и настроение его испортилось окончательно. При жизни отца их не связывали близкие отношения, но даже самый непочтительный сын не должен безразлично наблюдать, как отец скатывается в безумие. Может, он попытался бы как-то повлиять, если бы понял это вовремя. Или предпочел бы дальше утопать в пороках и излишествах, к которым так привык.

Раздался стук.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге показался Хельборг. Надо же, хватило любезности постучать. В последние дни маршал приобрел привычку врываться, не дожидаясь приглашения. Хельборг прошествовал к столу и прислонился к стене позади Лейтдорфа. Казалось, события, произошедшие несколько часов назад, никак на нем не отразились. Еще бы, видывал он и не такое.

— Вам лучше? — спросил маршал.

— Да, спасибо.

Вино действительно помогло успокоиться. Лейтдорф заметил, что рана Хельборга заново перебинтована. И вообще он выглядел куда более представительно в мундире, а не в ночной сорочке. Подумалось: мало кто может похвастаться, что видел, как предводитель Рейксгвардии дает отпор врагу в нижнем белье. Хотя кто бы говорил — на Хельборге было хоть что-то.

— Вычитали что-нибудь интересное?

Лейтдорф бросил взгляд на страницу.

— Я словно ворошу давно умершие воспоминания.

Он отодвинул стул и повернулся к маршалу.

— Знаете, что не дает мне покоя? — вдруг зачастил он. — Больше года мы жили в Альтдорфе как муж и жена. Она распоряжалась всеми моими ресурсами, всеми моими людьми. Почему она не попыталась завлечь на путь Тьмы меня? Зачем ей понадобился Гросслих?

Хельборг пожал плечами.

— А вы уверены, что она не пыталась? Враг идет…

— Путями коварства, да, я знаю, — пробормотал Лейтдорф. — И да, я уверен. Она пыталась совратить отца — ей это не удалось. Как такое могло случиться? Она же умеет заглядывать людям в головы. Полюбуйтесь, что она сделала со Шварцхельмом. Каким-то образом Мариус смог сопротивляться ей долгие годы, а Защитник императора не смог. Что же, отец отличался такой непоколебимостью?

Руфус сказал это и почувствовал мимолетную гордость.

— Некоторые люди не поддаются искушениям, — обронил Хельборг.

— Не спорю. Но здесь есть еще что-то. Видели, что произошло с этими... существами? Это подтверждает подозрения, которые живут во мне какое-то время, с тех пор как я впервые прочитал эту книгу.

Хельборг смотрел с сомнением, но пока молчал.

— Вы не хуже меня знаете, что родословные у курфюрстов древние. На протяжении веков в Аверланде правили много семейств, и Лейтдорфы всегда считались среди них не последними. Еще во времена Сиггурда мои предки брались за мечи, чтобы защищать эти земли. Мы связаны с Аверхеймом как никто другой. В этом исток нашей власти над рунным клыком, даже в те тяжелые времена, когда он оказывался во владении других. Мы из первых.

Лейтдорф говорил, и в голове его теснились прекраснодушные слова, из которых он давно планировал составить эту речь. Сейчас они казались полным бредом и даже позором, но он чувствовал, что должен их произнести.

— Отец думал, что в городе что-то такое спрятано. Под городом. Он видел это во сне — некий источник то ли силы, то ли зла, то ли знания. Вот почему он ненавидел Аверхейм, несмотря на то что боролся за власть над ним. Люди давно болтают, что этот город — проклят, он обречен на то, чтобы им всегда правили безумцы. Моему отцу казалось, что он знает причину. Некие скрытые силы не дремали, они таились там, где никто их не видит, и звучали там, где никто не слышит.

Хельборг внимательно слушал, не сводя глаз с Руфуса.

— А потом явилась эта женщина, Натасья, она вторглась в его сны и придала страхам форму. Однако, несмотря на все усилия, ей не удалось повернуть его на путь Тьмы. Почему? Он оказался слишком силен, слишком неукротим. Наконец, устав соблазнять его, она не стала предотвращать его встречу с Воргазом Железной Челюстью и более не возлагала надежды на Лейтдорфов. А что ей оставалось делать?

Руфус говорил и не отрывал взгляда от Хельборга, его карие глаза так и впились в собеседника.

— Это у нас в крови, маршал, — убежденно твердил он. — Нас нельзя совратить на сторону Врага. Мне всегда что-то такое говорили няни и наставники, но я не понимал до этого часа, что они имеют в виду. Конечно, мы во многих отношениях скверные, но одна разновидность скверны нам не страшна. Соблазны великого врага против нас бессильны. И сила воли тут не главное. Это в крови.

Хельборг все так же смотрел с недоверием.

— Вы думаете, этим можно объяснить события сегодняшней ночи?

Лейтдорф улыбнулся.

— Вам же известно, какой из меня боец, мой господин. А ведь смотрите, я смог победить созданных ею тварей. И всегда буду побеждать. Наверное, она это знала. Поэтому нуждалась в другом сподвижнике.

Хельборг все еще не верил. Лейтдорф вполне мог его понять. Сейчас, когда за окном стоял белый день, хоть и довольно тусклый, ему самому казалось, что он несет околесицу. И все же тогда, ночью, только он — толстый, нелепый Руфус — смог одержать верх над чудовищами. А стоящего перед ним Героя Империи, Молот, Поражающий Хаос, они чуть не разорвали на части! Между Лейтдорфами и Натасьей существовала незримая связь, что-то, что придавало ему тайное могущество.

— А я вот слышал, — сказал наконец маршал, — что иногда оружие имеет власть над людьми и их действиями. Вероятно, Вульфсклинге таков. Может, какой-нибудь ваш далекий предок давным-давно взял его и совершил подвиг во имя веры, что и объясняет вашу победу. Помимо этого, больше мне предположить нечего.

Лейтдорф снова улыбнулся, на этот раз примирительно. Нечего и думать, что это поймет посторонний. Это тайна между ним, его отцом и Натасьей.

— Несомненно, вы правы, мой господин, — сказал он. — Но подумайте вот над чем. В городе существует некая сила, ведущая его к скверне, и несколько поколений моей семьи сопротивлялись ей, иногда до такой степени, что это стоило им рассудка. Почему не предположить, что у нас выработалась собственная противодействующая сила? И если так оно и есть, разве это не составляет огромную надежду для Империи? И даже для всего человечества?

Хельборг на мгновение задумался, потом ответил неопределенным жестом.

— В мире много непонятного. Не дайте гордости затмить ваш разум, курфюрст. Многие считали, что они невосприимчивы к зову Хаоса. И они первыми терпели крах.

Лейтдорф склонил голову.

— Наверное, вы правы. Это всего лишь мои домыслы.

Хельборг вгляделся в Лейтдорфа внимательнее. Так заводчик присматривается к полудохлому жеребенку — вдруг из него все-таки удастся вырастить первоклассного скакуна? В его взгляде больше не сквозило презрение, хотя оставалась спесь — она навсегда отпечаталась на лице, как и боевые шрамы.

— В любом случае, — молвил он, — примите мою благодарность. По неясной причине ваш меч поразил этих тварей, а мой — нет. Когда на нас снисходит милость Зигмара, глупо допытываться у нее, почему она снизошла.

От неожиданного лестного отзыва Лейтдорф почувствовал себя не в своей тарелке. Он в жизни не заработал ни единой похвалы за удачное фехтование. Тем более — от самого легендарного Хельборга!

— Тогда, может, вам стоит взять себе Вульфсклинге, мой господин! — воскликнул Руфус, хотя в глубине души ему было жаль расстаться с клинком. — В ваших руках он принесет больше пользы!

Хельборг усмехнулся и покачал головой.

— Слишком щедрое предложение! А вдруг эта война еще сделает из вас мужчину, Руфус?

Он отлепился от стены и направился к дверям.

— Я не возьму его. У меня уже есть меч, и он единственный. Я все еще собираюсь заполучить его назад. А пока мне придется довольствоваться тем оружием, которое попадет в руки.

Он задержался у дверей.

— Нам обоим скоро представится возможность снова пустить в ход наши мечи. Наша армия, какая уж есть, готова, и я назначил Шрамму срок, к которому он должен привести в условленное место тех, кого он набрал. В течение часа мы выдвигаемся. Соберитесь, курфюрст. Аверхейм ждет нас.

Город Штрайссен располагался между Нульном и Аверхеймом и являлся первым большим рыночным городом на главном торговом пути к сердцу Империи. Это был единственный достойный внимания населенный пункт на подъездах к столице, он располагался на ключевой переправе через реку. Как большинство имперских городов, его обнесли стеной и охраняли вооруженным гарнизоном. Черепичные крыши торчали над бастионами, плотно притиснутые друг к другу; между домами петляли узкие извилистые улочки. Этот по-своему симпатичный городок — суматошный, со своим характером — разбогател на торговле и предпринимательстве.

Вот только пока место курфюрста пустовало, система его обороны пришла в упадок.

Гросслих после коронации довел тут все до ума. Стены укрепили, в гарнизон дополнительно набрали две тысячи солдат. Старые эмблемы провинции убрали, и с городских ворот свисали изображения алой головы кабана. В Штрайссене многие поддерживали Гросслиха, город как по расстоянию, так и по настроениям стоял далеко от земель, которые когда-то контролировали Лейтдорфы. Торговцы приветствовали нового курфюрста и введенные им перемены, и через недолгое время торговля снова начала процветать.

И вот пришло время расплатиться за предпочтения. Фолькмар не дал правлению опомниться и обдумать предложение о капитуляции. Его армия моментально окружила город, не дожидаясь, что оттуда ответят. Войско теперь, после подхода пополнения из Нульна, насчитывало почти сорок тысяч солдат и с нетерпением ждало возможности задать кому-нибудь трепку.

Теогонист стоял на холме конической формы к северу от города в окружении своих командиров, сигнальщиков и адъютантов. На юге никак не утихала буря, становилась все свирепее, у горизонта клубились черные тучи, их пронизывали молнии. Столб огня все так же перечеркивал небо, хотя в свете дня смотрелся не столь жутко. Он виднелся отовсюду, предоставляя всем возможность твердо помнить, где цель их похода.

Войско Фолькмара развернулось на равнине внизу широким кругом, вне досягаемости выстрела из лука или мушкета с крепостных стен, но достаточно близко к ним, чтобы по первому приказу быстро перейти в наступление. Выстроенное для боя воинство выглядело устрашающе. Армия покрывала собой холмистое пространство перед воротами и напоминала огромный клетчатый ковер, более мили от края до края. Подразделения запаса выражали готовность решительно идти на штурм, регулярные части не разделяли их порыва. Огненное видение, которое солдаты с ночи наблюдали в небе, неожиданно повлияло на их боевой дух. У одних вдруг проснулся воинственный пыл, у других — страх, третьим стало все равно.

— Что слышно от бургомистра и его подручных? — проговорил Майдир, сердито глядя на взятое в кольцо поселение, словно город нанес ему личную обиду. — Будем ждать еще?

Фолькмар покачал головой.

— Мы и так долго ждали, они сами виноваты. Командуй штурм.

Майдир колебался лишь миг, затем поклонился и сделал знак трубачу по левую руку от себя. Тот огласил окрестности серией долгих рулад, звуки подхватили другие сигнальщики. Фанфары донеслись до западного фланга, где по краю крутого гребня стояли большие пушки.

Услышав сигнал, расчеты тут же начали действовать. Заряды отправились в жерла, загорелись запалы. Огромные пушки с оглушительным грохотом дали залп, ядра легли точно в цель. Разлетелись клубы дыма, и стены Штрайссена треснули и пошатнулись. Справа от пушечной батареи, на северной стороне поля боя, зашевелились конные и пешие части. Кавалеристы садились в седла и подгоняли доспехи, брали на изготовку копья и ружья. Огромная масса пехоты, вооруженная алебардами, копьями и мечами, стояла на позиции и наблюдала за первыми разрушениями со смесью удовлетворения и нетерпения.

Снова бухнули пушки, громовая мощь расколола камень стен, под орудиями задрожала земля, а город сотрясся до основания. В северо-западной части крепостной стены возникла зубчатая прореха — каменные блоки вышибло снарядами, полетели пыль и известка.

— Вот и брешь, — сказал Фолькмар, наблюдая за происходящим в подзорную трубу. — Командуй третьему и девятому на позицию. Рыцари Пантеры с левого фланга, кавалерия Хорстмана — с правого.

Приказ передали, и боевые части пришли в движение — около трех тысяч алебардщиков построились поротно для атаки и выступили четким маршем. С флангов их защищали от ответных действий противника эскадроны латных всадников. Когда пехота вышла на позицию, со стен со свистом полетели первые стрелы. По сравнению с мощью войска Фолькмара эта оборона выглядела жалко.

Пушки прогремели в третий раз, потом в четвертый. Брешь расширилась, обнажилась каменная кладка. Под прикрытием кавалерии удерживаемые в стройных рядах сержантами алебардщики придвинулись ближе — они ждали только приказа к атаке.

— Частям запаса переместиться и прикрыть лагерь, — распорядился Фолькмар, внимательно наблюдая за движением своих солдат. — Огонь поддерживать. Атака по моему приказу.

— Мой сеньор, там флаги на бастионах, — сообщил Майдир, указывая на башни городских стен, едва видные сквозь клубы порохового дыма от пушечных выстрелов. — Они хотят сдаться!

— И что нам за дело до этого, Одаин? — поинтересовался Фолькмар, глядя, как пятый пушечный залп делает прореху в стене еще больше.

Теперь сквозь брешь без труда проехала бы карета. Со всех сторон от разлома суетились те, кто пытался оборонять стены. Они напоминали мух, слетевшихся к открытой ране.

— Они сделали выбор, а теперь узнают цену неповиновения. Командуй атаку.

Майдир явно колебался. Огромный нордландец определенно не страдал излишней чувствительностью, но он все же медлил.

— Они просят пощады, мой сеньор. Они — граждане Империи.

Фолькмар опустил подзорную трубу и вперил горящий взгляд в священника.

— Они — предатели, — прорычал он. — Командуй атаку.

Майдир застыл еще на мгновение, глядя прямо в глаза Фолькмара. Затем отвел взгляд. Повернулся к сигнальщику и дал ему знак. Прозвучал новый трубный глас, и армия ответила одобрительным воплем. Они знали, что сейчас случится.

Прогремел еще один артиллерийский залп, довершая разрушение несчастной стены. Раздались крики людей, придавленных обломками кладки, их не заглушал даже рев атакующих алебардщиков. Фолькмаров авангард получил наконец команду и рванулся на приступ весь сразу; солдаты скачками неслись по холмистой долине, первая линия выставила лезвия перед собой, следующие поднимали их высоко над головами. Они влетели через брешь в стене как рой пчел, и отовсюду раздались звуки, сопровождающие расправу.

— Четвертый и восьмой, за ними! — приказал Фолькмар, чувствуя, что волнуется. Это был первый бой в этой кампании, и для поддержания боевого духа требовался оглушительный успех. — Двуручные мечи! Подстрахуйте их!

Его приказы передавали тотчас же, и, подчиняясь им, огромные массы солдат приходили в движение. Алебардщики преодолевали стену, протискивались в пролом, врывались в город, их лезвия угрожающе сверкали. Вражеские аркебузиры стреляли, добавляя клубов дыма в воздух, но их ответный огонь почти сразу захлебнулся под мощным напором нападающих. Армия вторжения завертелась вокруг центра города слаженно, словно гигантское хищное животное, описывающее круги над жертвой.

Когда последнее облако пушечного дыма лениво уползло с равнины, стало очевидно, что обороняющиеся обречены. Фолькмар с удовлетворением убрал подзорную трубу и повернулся к Майдиру.

— За мной, — приказал он. Глаза его свирепо сверкали. — Дорога в город прорублена. Пора войти внутрь за теми, кто ее прорубил.

С этими словами Верховный теогонист зашагал вниз по склону в сопровождении священников-воинов в латных доспехах. Он шел взять то, что ему полагается.

Скрестив руки на широкой груди и не трогаясь с места, Майдир смотрел вслед. Ему совершенно не хотелось принимать участие в бойне, это никому не делает чести. Он готовился к схватке с силами Хаоса, а вовсе не с торговцами и батраками, которым заморочили голову.

Однако приказ есть приказ. В конце концов Майдир встряхнул головой, взял на изготовку огромный позолоченный боевой молот по имени Кроведаватель и последовал за командиром. Впервые с тех пор, как он покинул Альтдорф, великан поймал себя на мысли, что ему не терпится добраться до Аверхейма и ввязаться в настоящую битву. По крайней мере, там враг, который несомненно заслуживает, чтобы его изрубили на куски.

И скоро они до него доберутся.

Блох сощурился, вглядываясь в даль. Солнце клонилось к западу, пейзаж впереди затягивало дымкой.

— Это засада, — проговорил он. Краус покачал головой.

— И даже более того. Их тут, должно, быть, сотни. Это лагерь. Они в походе.

Блох скользнул взглядом по горизонту. Перед ними по лугам пролегала дорога, идущая на запад. Они добрались до фермерских краев к югу от Хайдека, проделав большой путь и значительно удалившись от Гренцштадта. Когда они приблизились ко второму городу Аверланда, Блох решил обойти его с юга. Совершенно не хотелось напороться на людей Гросслиха, пока отряд не подобрался поближе к Аверхейму. В подчинении Маркуса оставалось всего двести солдат, и он не хотел ими рисковать.

В течение нескольких дней его стратегия вроде работала. Они видели на дорогах торговые обозы, тщательно охраняемые ополченцами. Кроме них, почти никто не ходил и не ездил. Отряд Блоха мог совершать переходы быстро и в открытую, останавливаться на ночлег в деревнях или неподалеку от них. В деревнях по многу дней не слыхали никаких новостей из Аверхейма. Казалось, в провинции Аверланд жизнь замерла. Само по себе это скорее плохо, но нет худа без добра: они могли безопасно перемещаться, и особенно радовало отсутствие следов хваленых армий Гросслиха.

Вот до этой минуты.

Хорошо еще, что Блох наткнулся на лагерь, пока его подчиненные укрывались под сенью осыпающихся стен полуразрушенной фермерской усадьбы на высоком холме. Он, Краус и еще горстка солдат шли разведывательным отрядом впереди основной колонны — чтобы понимать, сколько они еще успевают пройти за день и где разбивать лагерь на ночь.

Видимо, люди Гросслиха тоже искали место для лагеря и нашли его здесь. Они заполонили всю дорогу впереди, десятки солдат в малиново-золотой форме нового курфюрста уже трудились над установкой палаток и даже возводили насыпь. Они явно ждали неприятностей. Возможно, Мойнинген поторопился с выводами, что вопрос передачи власти успешно решен.

— Красивая форма, — сказал Блох.

— Главное, ее видно издалека, — согласился Краус.

— И что нам с ними делать?

Краус пожевал обветренными губами. За несколько недель скитаний в этой глухомани он приобрел оборванный вид и стал похож на бродячую собаку. Как и все его товарищи, он растерял жирок и выглядел жилистым.

— Мы не можем бегать от людей Гросслиха до бесконечности. А вдруг сейчас удастся выяснить, каковы на самом деле его намерения?

Блох задумался.

— Их слишком много, чтобы драться, — сказал он.

— Да ладно! Их тут не больше, чем по двое на одного нашего. Мы их на куски порвем.

Блох усмехнулся.

— А если они нас? Я бы предпочел вернуться в Альтдорф целым, а не по кускам.

— Тогда вы неправильно выбрали род занятий.

Блох сделал знак одному из своих людей, желтоволосому алебардщику. Как и все солдаты, которые с ним остались, этот воевал под его командованием с момента гибели Грюнвальда. Все они славные парни, таким не страшно доверить жизнь.

— Приведи ребят, — распорядился Блох. — Построимся и выйдем им навстречу с гордо поднятыми головами. У нас ведь как бы нет причин подозревать, что они нам не друзья.

Очень даже есть причины, сказал он себе. В памяти еще звучало предупреждение Мойнингена. С момента их возвращения с перевала дела в Аверланде явно шли из рук вон плохо, даже ужасно. И чем дальше на запад, тем все вокруг страннее.

Алебардщик испарился — кинулся за остальным отрядом. Краус выглядел довольным. Избегать конфликтов — это не его путь, и он, честно говоря, с удовольствием затеял бы бой. Капитан вытащил меч и тщательно осмотрел лезвие, проверяя, нет ли изъянов.

— Уберите его в ножны, когда мы подойдем туда, — предупредил Блох.

— Вы правда думаете, что они нас пропустят?

Блох пожал плечами.

— Может, да, а может, нет. С тех пор как пропал Шварцхельм, я совсем перестал понимать, что происходит.

— А если нет?

— Тогда — как обычно, — сказал Блох. Голос его не дрогнул. — Всех поубиваем.

Ферштолен посмотрел из-под ладони в серое небо и поежился. То ли осень наступала слишком быстро, то ли погода сошла с ума. С каждым днем становилось все холоднее, с гор неслись и неслись тучи. Казалось, неведомая мощь тащит массы облаков к северо-западу, как воду в водоворот. Вдали, где виднелся на самом горизонте огненный столб, вращалась гигантская воронка из грозовых облаков. Над темной поверхностью холмистых лугов вспыхивали раздвоенные зигзаги молний.

Ферштолен поднял воротник плаща от Картор-Брюссоль и сунул руки в карманы. Нарядная одежда, которую он так любил, давно потеряла в скитаниях всякий вид. Питер понимал, что в таких условиях толку от него нет и он только мешает. То, что он умел и высоко ценил, годилось для столичной жизни, для сановных домов, для мест, где информация может разить сильнее, чем клинок. Письма, найденные у Ласса, он расшифровал, и теперь его участие в Шварцхельмовых поисках ограничивалось тем, что он время от времени недовольно ныл. Он устал как собака, раны на спине отдавались болью.

Шварцхельм так же неутомимо шагал вперед, напролом через кусты и густые заросли дрока. Испытания последнего месяца почти не отразились на его физической форме. Даже без привычных доспехов он все равно источал первобытную, звериную грозную энергию. О Шварцхельме говорили, что он — «стихийное бедствие», и это определение как нельзя лучше подходило ему. Ферштолен знал этого человека много лет, и тот никогда не давал воли своим слабостям; только во время теперешнего приключения в нем обозначились уязвимые места. Нынешние события были во многих отношениях примечательны, однако Питер многое бы дал, чтобы больше такого не испытывать.

— Не отставай, парень, — раздраженно пробурчал Шварцхельм, проламываясь сквозь колючие заросли и выбираясь на пологий и рыхлый глинистый склон.

Ферштолен вздохнул, в который раз вздернул сумку повыше на плечо и поплелся следом. Вот уже два дня они петляли в предгорьях и вообще не обнаруживали признаков жилья, не говоря уже об убежище, где скрывался бы Курт Хельборг. Просторные пустоши уступили место постоянно меняющемуся ландшафту из длинных склонов и узких лощин, заросших лесом или густым кустарником. Идти стало еще труднее, и силы подходили к концу.

— Да иду я, чтоб тебя, — пробормотал под нос Ферштолен, с трудом карабкаясь вверх по склону.

Когда он доплелся до вершины, Шварцхельм встретил его с лицом мрачнее тучи. Позади него на фоне серого неба темнели заросли низеньких, истрепанных ветром деревьев.

— Ты можешь идти быстрее? — со злостью спросил он. Глаза его метали молнии.

— Еще быстрее? — Ферштолен ловил ртом воздух. От усилий, которые он уже предпринял, голова и так стала пустая и звонкая. — Клянусь весами Верены, нужны крылья, чтобы прочесать эту местность хотя бы за неделю. Это дурацкий план, мой сеньор. Надо возвращаться.

Шварцхельм смотрел сердито. Он в жизни бы в этом не признался, но его тоже начинала утомлять эта затея.

— Не забывай-ка, с кем говоришь! — хрипло проговорил он и неосознанно потянулся к рукоятке Рехтшталя. — Здесь я решаю!

Ферштолен поднял брови.

— Что это вы, собираетесь мечом мне угрожать?

Шварцхельм с искаженным от ярости лицом шагнул в его сторону.

— Не провоцируй меня. Я как-то командовал тилийцами, у которых нервы покрепче, чем…

Он внезапно замолчал и застыл на месте. Где-то в зарослях хрустнула ветка.

Шварцхельм развернулся в боевую стойку, обнажив оба меча. Ферштолен мгновенно оказался плечом к плечу с ним с кинжалом в руке. Оказывается, за ними следили.

Из сплетения ветвей и стволов лезли люди, одетые в кожаные камзолы и шлемы без забрал. Все с мечами наголо, готовые к схватке.

Их было шестеро, и все имели матерый вид бывалых вояк. Вдруг Ферштолена осенило — он понял, кто это такие. Рейксгвардия!

— Опустить мечи! — велел их командир, направляя острие клинка на Шварцхельма и решительно шагая вперед. Шварцхельм замер, затем осторожно опустил Меч Правосудия и Меч Возмездия — острия уперлись в землю. Он, как и Ферштолен, понял, кто эти воины, а вот они его пока не узнали. Наверное, никогда не видели Защитника императора без доспехов.

— Вы меня, наверное, не узнаете, — начал он.

Как только он заговорил, лица рыцарей вытянулись от изумления. Один ахнул:

— Шварцхельм!

Другой поднял оружие и подался вперед, вероятно, намереваясь без лишних слов вонзить его в грудь великана. Шварцхельм не шелохнулся, все так же держа мечи опущенными. Ферштолен сжал кинжал и напрягся. Дело принимало опасный оборот.

— Стоять! — рявкнул командир. Его небритое грязное лицо пестрело болячками. Видимо, долго они бродили по здешней глуши. Он взял клинок на изготовку и держал в поле зрения обоих — Шварцхельма и своего подчиненного. Худая слава, как водится, бежала впереди Защитника императора, поэтому на лице капитана Рейксгвардии отражались смешанные чувства — и благоговейный страх, и ненависть. — Вы один? — спросил он. Шварцхельм кивнул. — Как вы здесь оказались?

— Я ищу сеньора Хельборга, если он еще жив.

Один из гвардейцев презрительно фыркнул:

— Если он жив!

— Молчать! — приказал командир. — Он жив, несмотря на ваше предательство. Скажите, есть хоть одна причина, по которой я не должен прямо сейчас убить вас, подлец?

Шварцхельм посмотрел на рыцаря в упор. Трудно понять, что выражал его холодный взгляд. В нем смешались и вызов, и агрессия, и раскаяние.

— Ты правда думаешь, гвардеец, что сможешь причинить мне вред, если я стану всерьез защищаться? — Голос Шварцхельма сорвался на хрип. — У меня в руках два меча, каждый из них древний как земная твердь. Ты ступаешь на опасный путь.

Ферштолену показалось, что сейчас командир бросится в драку. Он облился холодным потом и снова вцепился в кинжал. Гвардейцы, видимо, тоже отступать не собирались. От малейшей искры могла вспыхнула схватка. И тут Шварцхельм ссутулился и повесил голову.

— Я пришел сюда не для того, чтобы снова проливать кровь, — проговорил он, печально роняя каждое слово. Угрозы в голосе не осталось. — Отведи меня к сеньору Хельборгу, и пусть он решает, что делать. Есть новости, которые ему необходимо узнать.

Капитан Рейксгвардии не пошевелился.

— Тогда сдайте оружие.

— Вам — не сдам.

— Как же я вас поведу к нему, если вы отказываетесь разоружиться?

Шварцхельм хмыкнул свысока.

— Ты забываешься, гвардеец. Я Рыцарь-Защитник императора. В этом качестве и пойду с вами.

В воздухе все еще висело напряжение. Рыцари не сводили глаз с командира. Один его приказ — и они напали бы. Капитан хмурился, не в силах принять решение. Ферштолен видел, что он ощущает себя в безвыходном положении, но в конце концов взяло верх безусловное почтение Рейксгвардии к чинам и рангам.

— Я отведу вас к нему, — наконец выдохнул он. — Здесь, в этих пустошах, собирается армия. Она призвана исправить то, что вы наворотили, Шварцхельм. Помните об этом, если вдруг вам вздумается в гневе обнажить мечи. Ваше имя говорит само за себя, но, если вы снова вытащите оружие, вы умрете раньше, чем клинок покинет ножны. Клятву в этом даю лично я и вся остальная Рейксгвардия, которая еще есть в Аверланде.

Шварцхельм не ответил, только устало кивнул. Одним движением он зачехлил Рехтшталь и Клингерах. Капитан дал сигнал своим людям, и они с мечами наголо веером окружили Шварцхельма и Ферштолена. Так и пошли. Все молчали, дружелюбием и не пахло. Только ветер шумел в зарослях, словно кто-то глумливо посмеивался.

— Верена милосердная, — пробормотал Ферштолен под нос, поспешая спотыкающейся походкой за твердокаменным силуэтом своего начальника. — Час от часу не легче.

Блох вышагивал во главе колонны с таким видом, словно ничего не происходит. Краус держался сбоку. За ними плотным строем по шесть человек в ряд шли солдаты. Проведя много времени в боях и походах, они выглядели довольно потрепанными, но их спокойная, четкая уверенность в себе никуда не делась. Они являлись частью армии, загнавшей зеленокожих назад в горы, и это позволяло им высоко держать голову.

По мере того как они приближались к лагерю, часовые подавали сигналы, а охрана занимала свои места. К тому моменту как Блох подошел к периметру, командир отряда уже ждал у входа в лагерь. Несколько десятков хорошо вооруженных людей выстроились справа и слева от него. Еще многие толпились внутри, под защитой ощетинившейся пиками насыпи. Поверх латных панцирей на них красовались алые туники. Мечи они держали странные — изогнутые, некоторые выкованы сразу с зазубринами. Не похожи на имперские. Примерно половина солдат выглядела как аверландцы, остальные имели смуглые лица уроженцев Тилии, Эсталии и даже Аравии. Похоже, весьма неплохо платит Гросслих, если наемники стекаются к нему из столь далеких земель.

Сразу за спиной командира высились на несколько футов земляные валы, ощетинившиеся кольями. Похоже, лагерь хорошо организован и укреплен. Прав Краус — это явно часть армии, находящейся в состоянии войны.

— Стойте, — скомандовал начальник лагеря. — Назовите ваше имя и цель прибытия.

Блох внимательно посмотрел на коллегу по должности. Этот человек выглядел опытным воином. Его доспехи казались более тщательно сделанными, чем у его подчиненных, и золотая голова кабана была пришита прямо к дублету на груди. Его алый плащ ниспадал с плеч до самой земли. Как и все здешние воины, на голове он носил узкий шлем без забрала. И все это вместе не походило на имперское. Слишком яркое, чистенькое. Слишком красивое.

— Я подчиняюсь сеньору Шварцхельму, — ответил Блох, стараясь не выдать голосом волнения. — А вы кто такие?

— Капитан Эразм Эйлер, Первая рота аверхеймских налетчиков, и Шварцхельм нам не указ. Вам в Аверланде больше не рады, капитан Блох.

Его манера сразу привела Блоха в раздражение. Если он знает, с кем разговаривает, зачем спрашивать имя?

— Меня предупреждали, что в Аверхейме плоховато с благодарностью, — сказал он холодно. — Я попробую это пережить. Освободите нам путь, и мы уйдем своей дорогой.

— Ваши люди могут пройти. Вас же хочет видеть курфюрст.

— Да ну? — Блох потихоньку переместил свободную руку поближе к древку алебарды. — К сожалению, это никак невозможно. Ваш курфюрст не имеет надо мной власти. Как я уже сказал, я подчиняюсь Шварцхельму.

Эйлер отступил на шаг и схватился за рукоять меча. Его люди сделали то же самое.

— Не искушайте судьбу, командир. Нас вдвое больше, чем вас.

Краус хрипло рассмеялся.

— А я что говорил? — процедил он. — Мы порвем их на части.

Это решило дело.

— Что ж, капитан, мы готовы, приступайте, — сказал Блох, беря алебарду обеими руками и выставляя ее в боевую позицию. — Знаете, мы тут несколько недель потратили на то, чтобы надрать задницу зеленокожим. Если вы считаете себя столь же серьезными воинами, то вот он я, и докажите это.

За спиной Блоха его люди с лицами как кремень мгновенно построились для боя, сжимая алебарды. На мгновение на лице Эйлера промелькнула тень сомнения. Оба войска стояли друг против друга, ощетинившись перед схваткой. Вдруг из глубины лагеря раздались тревожные крики. Послышался топот копыт, металл зазвенел о металл. Протрубили тревогу. Донеслись долгие приглушенные вопли и за ними — дружный грозный рев. Кто-то нападал на лагерь с противоположной стороны, и, кто бы это ни был, он атаковал удачно. Эйлер в полной растерянности озирался и пятился от отряда Блоха, явно не зная, что делать.

— Рейксгвардия! — раздался из глубины лагеря дикий крик. Тут же несколько подчиненных Эйлера, обнажив мечи, пустились бегом назад в лагерь. Большинство осталось со своим капитаном, на их лицах отражались замешательство и страх.

— Рейксгвардия? — переспросил Краус, не веря своим ушам. — Девять тысяч демонов, откуда они здесь взялись?!

— Морр его знает, — отвечал Блох, нацеливаясь на Эйлера и готовясь атаковать. — И мне нет до этого дела. Сам Ранальд посылает нам удачу, этим надо пользоваться.

И тут же солдаты Блоха, по обыкновению с неистовым ревом, сплотившись, ринулись вперед, выставив лезвия алебард перед собой. Сама смерть пылала в их глазах.

Гросслих восседал на обсидиановом троне на верхнем этаже башни и наблюдал, как над ним крутится воронка облаков. Сверкнула молния, лизнула Железную башню и ушла в землю далеко внизу, у подножия. Пламя эфира все еще трепетало в воздухе, за этой ярко-красной завесой все казалось зыбким, пульсирующим, объятым огнем. Дневной свет не мог проникнуть сквозь нее. Из-за круговорота облаков, скопившихся над верхушкой башни, время, когда полагается бодрствовать, ничем не отличалось от темной ночи.

Вокруг башни без конца кружили демоны, ловящие восходящие потоки; они визгливыми воплями выражали восторг от того, что им позволили воплотиться в мире живых. Время от времени они ныряли к самой земле, ловили там какого-нибудь несчастного и раздирали на куски просто для удовольствия. Похоже, обитатели Аверхейма больше не умели воспринимать опасность. Они превратились в дерганых механических кукол; Камень подчинил их своей воле, и они сделались слепы ко всему остальному.

Камень имел власть над рабами, а Натасья — власть над Камнем. Теперь утратили смысл всякие попытки скрыть от остальной Империи то, что они тут натворили, и положение Гросслиха становилось угрожающим. Он не настолько глуп, чтобы этого не осознавать. Он вовремя это понял в случае с Альптраумом, когда тот пытался манипулировать им, и вот сейчас все выглядело так же. Ему, разумеется, далеко до могущества Натасьи в плане колдовских умений, но у него есть еще несколько тузов в рукаве.

Гросслих задумался, сидя на троне и подперев кулаком подбородок, и не заметил, как сквозь железную стену его комнаты на вершине башни просочилась демоница и завертелась волчком в воздухе прямо перед ним. Гросслих пытался установить оградительные заклятия, чтобы демоны не проникали к нему, но город настолько пропитался темной магией, что они не работали. Проказливые твари безумно раздражали, им определенно нравилось досаждать ему.

Демоница перестала кружиться и послала Гросслиху воздушный поцелуй. Она двигалась грациозно, как все эти создания, ее обнаженная плоть — упругая, роскошная, дразнящая — переливалась струящимся маревом. По непонятной причине ее пленительного очарования не портили кисти рук, похожие на клешни краба, и страшноватые когти на ногах. Хотя магические знания защищали Гросслиха от наваждений, он едва удержался, чтобы не заключить демоницу в объятья и не нырнуть вместе с ней в восхитительное море сладкой боли и забытья.

— Что тебе тут надо? — процедил Гросслих. Ее присутствие сердило и в то же время возбуждало его.

— Хочу посмотреть на тебя, смертный, — отвечала она. Ее голос походил на хор голосов, словно бы детских, звучащих вразнобой. — Это забавно. Твое вожделение так сильно ощущается! Поддайся мне, не бойся! Потом я, возможно, даже не стану убивать тебя.

Гросслих усмехнулся.

— Тогда и я тебя убивать не стану.

— Ты — меня? Это невозможно!

— Как знать. Я с каждым днем умею все больше.

Демоница рассмеялась, показав острые клыки и длинный блестящий язык — совсем как у ящерицы.

— Какой славный мальчик! — проворковала она. — Вот повезло-то ей!

Гросслих нахмурился. Дурацкая болтовня его бесила. Скоро придет Эшенбах, нужно обсудить с ним важные вопросы. Штатгальтер один из немногих в этом городе, еще способный думать собственной головой. Что бы Натасья ни говорила, этот ее проклятый обряд все испортил и помешал честолюбивым замыслам Гросслиха. Не мечтал он сделаться правителем в городе умалишенных идиотов.

— Знаешь, я могла бы тебе помочь, — продолжила демоница, скользнула к трону и обвилась вокруг подлокотника. От нее шел сильный аромат, опьяняющий, как корень счастья.

— Сомневаюсь, — ответил Гросслих, отворачиваясь и втайне надеясь, что она сейчас уберется.

— А вот и зря. Ты ведь вовсе не знаешь, что у нее на уме.

— Можно подумать, ты знаешь.

— Конечно. Я знаю все.

Демоница прильнула к нему. Ее желтые, как у кошки, пустые глаза вовсе не имели зрачков. Гросслих не успел отвести взгляд. Он увидел себя в этих глазищах, как в зеркале, и его отраженное лицо поплыло и зарябило, словно он смотрел из-под воды. В них нашлось еще много всего — обрывки снов и кошмаров других людей. Жуть и страх — то, из чего сделаны демоны.

— Как ты сам-то считаешь — в чем ее замысел? — прошептала демоница. Ее голос, похожий на хор, стал еще обольстительнее и любовно ласкал его слух каждым звуком. — Думаешь, она только и стремилась к тому, чтобы устроить в городе площадку для игр таким, как мы?

— Она своего добилась, — отвечал Гросслих, стараясь отвести взгляд в сторону. Сладкий аромат, исходивший от создания, туманил разум. — Мы так и хотели.

Демоница опять рассмеялась.

— Ты ведь на самом деле так не думаешь. Она дала тебе власть над кукольным домиком. Конечно, нам здесь нравится. В конце времен таким станет весь мир. Но вот прямо сейчас я тебе сочувствую. Мы не любим, чтобы такие красавчики расстраивались.

— В тебе нет сочувствия, — зло прошипел Гросслих. — Вы не знаете жалости, так что не рассказывай мне, что ты кому-то сочувствуешь.

Он повернулся лицом к демонице.

— Твои слова меня не впечатлили, хотя и понравились тебе самой. Ты ничто в сравнении с человеком, демон. Вы — просто отголоски нашего воображения. Ты говоришь о мире чувств. Вам неведомы чувства так, как знаем их мы. Вы существуете только в мире отражений.

Он вдруг цапнул ее за шею рукой в латной перчатке, крепко стиснув мускулы, созданные эфиром. Демоница выпучила глаза в изумлении.

— Чувствуешь? — прошипел он. — Вот плоть, которой тебе никогда не узнать. Можешь насмехаться над нами, но тебе ведь завидно.

Демоница моргнула и внезапно оказалась в нескольких футах от него. Ее глаза сияли от восторга. Пальцы Гросслиха в латной перчатке сомкнулись на пустоте.

— Вот молодец! — засмеялась она и сладострастным жестом погладила шею. — Когда-то давно мне встретился человек, похожий на тебя. Он говорил примерно то же. Я взяла на память его глаза.

— Говори, зачем пришла, или убирайся, — проворчал Гросслих. Его уже тошнило от этой твари. Его и от многого сделанного тошнило.

Демоница приблизилась.

— Натасье наплевать на мир людей, — сказала она тихо. — Камень — это только начало. Все в ее руках. Тебе надо действовать быстро, а то и твои глаза кто-то возьмет на память.

— Что посоветуешь?

Демоница внезапно посерьезнела. Губки бантиком вытянулись в ниточку.

— У тебя есть армия, — шепнула она. — Командовать ею может только смертный. Это единственное, что у тебя осталось. Помни об этом.

Демоница взлетела и завертелась с непередаваемой грацией, присущей этим существам. Она ныряла и взмывала вверх, как проворная рыбка.

— Славно было с тобой поболтать, — сообщила она и закружилась по комнате, смеясь и подмигивая. — Выходи наружу как-нибудь и посмотри на меня. Уверена, мы здорово повеселимся.

Она проскользнула в окно, словно никакого стекла в нем не было. Гросслих откинулся на спинку трона. Ему стало не по себе. Он знал, что словам демонов доверять не стоит.

И все-таки его терзали сомнения.

Снаружи раздался звонок. Гросслих шевельнул пальцем, и двери разъехались в стороны. Волоча ноги, вошел Эшенбах. Выглядел он изможденным, просто кожа да кости, глаза вылезали из орбит. Одному Темному Князю ведомо, в чем тут причина — в кладовых башни полно провианта. Наверное, у него нет аппетита.

— Вы хотели говорить со мной, ваше превосходительство.

— Хотел, но мне пришла другая мысль, — сообщил Гросслих. — У меня для вас задание. Очень простое.

Эшенбах сглотнул.

— Спуститесь в подземелье, — продолжал Гросслих, — войдите в Зал Камня. Разузнайте, какие намерения у госпожи относительно него. И доложите мне.

Эшенбах вытаращил глаза еще сильнее, стали видны красные нити сосудов.

— Вы ведь не имеете в виду... — начал он. Его руки затряслись. — Почему вы не…

Похоже, он понял, что вопросы задавать бессмысленно, и осекся. Он покорно понурился всем своим измученным телом. Для него, как и для многих других, служба в башне оказалась тяжелее, чем он рассчитывал.

— Будет сделано, — сказал он и поклонился настолько низко, насколько позволил его переделанный позвоночник. И удалился, хромая, в центральную шахту башни. Тело и дух его были сломлены.

Гросслих молчал. Он сделал знак другим пальцем, и жаровни в комнате замерцали и потухли. Курфюрст Аверланда обдумывал следующий шаг, одиноко сидя в темноте, только демоны летали снаружи по кругу и вскрикивали.

Дела обстояли хуже некуда. Совсем один, властелин в царстве кошмаров, он на самом деле ни над кем не властвовал. Он должен что-то сделать.

И он сделает.

Шрамм пришпоривал коня и рубил мечом направо и налево. Солдаты Гросслиха шарахались от него в стороны и старались увернуться. Остальные гвардейцы следовали за ним по пятам, они разили клинками всякого, у кого не хватило расторопности или ума вовремя убраться с дороги. Следом вышагивало пешее ополчение, набранное и экипированное в течение нескольких последних дней. Эта новоявленная солдатня — неряшливая толпа, нацепившая всю невзрачную одежонку, которой располагала, — еще толком не умела обращаться с оружием, зато азарта имела хоть отбавляй. Они обшаривали ряды палаток и всех, кто попадался, закалывали на месте или выволакивали наружу и забивали как скот.

Для обитателей лагеря нападение стало полной неожиданностью. Штурм насыпи с западной стороны периметра занял несколько мгновений, первая же кавалерийская атака прорвала оборону. Перевалив через насыпь, люди Шрамма моментально заполнили все пространство лагеря. Рыцари словно взбесились — они разили насмерть всех, кого могли достать.

Кучка вояк Гросслиха, десятка два, сбилась в центре лагеря. Не все они успели натянуть шлемы и латные нагрудники, но все храбро сжимали обеими руками мечи в отчаянном порыве дать отпор. Шрамм зычно расхохотался.

— Рейксгвардия, за мной! — скомандовал он и погнал коня вперед.

Попытка сопротивления оказалась лихой, но бессмысленной. Империя имела немного воинских подразделений, способных противостоять слаженной атаке трех десятков лучших рыцарей императора, а уж эта ошарашенная горстка наемников точно не из их числа.

Рейксгвардия клином ринулась вперед, копыта застучали по утоптанной земле. Еще до того как они налетели на маленький отряд, добрая половина солдат струсила и бросилась наутек в сторону восточной насыпи.

Шрамм подстегнул лошадь и первым наскочил на дрогнувшую группу с мечами; следом и остальные рыцари. Они принялись топтать противников копытами, повергая их на землю, круша ребра, ломая шеи. Заработали клинки, они обрушивались на врагов, словно блестящие хищные птицы. Немногие уцелевшие бросились бежать — только пятки засверкали, это выглядело даже забавно. Атака оказалась настолько ошеломительно быстрой, что их боевой дух мгновенно испарился без остатка.

Шрамм хладнокровно, не сбавляя темпа скачки, отправился за ними в погоню и всех, кого догонял, рубил насмерть. Так он достиг противоположного конца лагеря.

Он приблизился к дальней насыпи и придержал лошадь, не веря глазам. Впереди люди Гросслиха сражались еще с кем-то. Отряд неизвестных алебардщиков в форме Рейкланда окружил и дружно теснил в лагерь группу во главе с командиром подразделения армии Гросслиха. Оказавшись меж двух огней, остатки войска курфюрста могли только капитулировать.

Тем временем воины Рейксгвардии догнали своего командира. Весь лагерь за их спинами оказался во власти людей Шрамма. Новобранцы из ополчения комтура гонялись по территории за немногими уцелевшими противниками и лишали их жизни с усердием, сулившим успех в будущих схватках.

— А ну-ка, поможем этим алебардщикам, — распорядился Шрамм и снова пришпорил коня. — Надо заканчивать с этим приключением.

Рейксгвардия снова ввязалась в бой и без всякого труда смяла сопротивление солдат курфюрста, которые совсем пали духом. Алебардщики не уступали гвардейцам в решимости. Они умело бились в плотном строю, плечом к плечу, вовремя разворачиваясь, чтобы не допустить атаки с флангов. Их капитан, коренастый мужик, по виду заправский головорез, в ближнем бою оказался смертоносен; он орудовал увесистой алебардой с легкостью, с которой обычный воин машет не самым тяжелым мечом. Как раз на глазах у Шрамма он поверг на землю командира войска курфюрста.

— Вот тебе и мое имя, и цель моего прибытия! — рявкнул мужик, вонзая лезвие прямо в шею раненого. Его соратники грубо заржали и последовали его примеру: с дикой, даже варварской энергичностью принялись добивать остальных.

«А ведь серьезные бойцы, — подумал Шрамм, пока руки его сами собой, без участия головы, доставали мечом вражеского солдата, попытавшегося улизнуть с поля боя и уйти тихонько своей дорогой. — Такие могут нам пригодиться».

Резня окончилась. И вправду получилась настоящая бойня. Несколько сотен солдат курфюрста валялись мертвыми по всему лагерю, их искалеченные тела втаптывала в грязь бездушная, беснующаяся толпа простолюдинов.

Шрамм тяжело спрыгнул с лошади, громыхнув латной броней. Стоит призвать к порядку этих недосолдат, но позже — сейчас пусть насладятся победой. Дальше станет труднее.

Перешагивая через трупы в алой форме, он направился к капитану алебардщиков. Того как раз радостным гиканьем приветствовали соратники, все еще возбужденные жестокой сладостью убийства.

— Господин алебардщик! — провозгласил Шрамм, дружеским жестом протягивая руку в латной перчатке. — А я-то думал, в Аверланде не осталось тех, кому Гросслих не по душе.

Алебардщик повернулся к нему и тоже протянул руку для пожатия. Рот его расплылся до ушей, хотя лицо перепачкалось кровью, а над левым глазом наливалась уродливая багровая шишка. Он словно только что вывалился из пьяной драки в непотребной таверне, которых полно на просторах Империи.

— Я тоже так думал, — сообщил он. — Удачно мы сюда свернули.

Тем временем остальные гвардейцы тоже спешились, большая часть подошла к Шрамму, держа мечи наголо; другие веером рассыпались по лагерю, проверяя, не остался ли в живых кто-нибудь из врагов.

— Нам нужны такие люди, как вы, — проговорил Шрамм, одобрительно оглядывая алебардщиков по очереди. — На вас форма в цветах Рейкланда. Кто ваш командир?

— Сеньор Шварцхельм, — ответил капитан алебардщиков, продолжая улыбаться.

Шрамм сделал молниеносное движение. Кинжал вылетел из ножен и оказался в его руке — капитан и моргнуть не успел. Он развернул алебардщика, взял его левую руку в захват и прижал кинжал к его шее, сильно надавив. Когда капитан сообразил, что происходит, он уже и двинуться не мог.

— Шварцхельм? — прошипел Шрамм, чья симпатия мгновенно сменилась холодной, непритворной ненавистью. — Поистине у меня сегодня удачный день. Скорей скажи мне, как до него добраться, или ты умрешь прямо здесь, где стоишь.

Штрайссен лежал в руинах. От стен в северной части города не осталось ничего, кроме куч щебенки, все еще чуть заметно дымящихся после артиллерийского обстрела. Эмблему Гросслиха — голову кабана — содрали; вместо нее висел имперский грифон и знамена в старых добрых цветах Аверланда. Сотни мертвецов лежали на улицах, в основном защитники города, и их было слишком много, служители Морра не успевали с ними управляться. Женщины не скрывали слез, глядя на телеги, нагруженные трупами. С некоторыми явно дурно обращались уже с мертвыми. Все тела обобрали — ни оружия, ни ценных вещей. Наемные псы из армии Фолькмара плевать хотели на правила приличия при ведении войны, и священникам-воинам пришлось приложить массу энергичных усилий, чтобы предотвратить резню среди мирного населения.

Во время атаки отнюдь не все горожане осмелились дать отпор, главный очаг сопротивления возник в районе большой центральной площади, тогда еще окруженной красивыми богатыми домами и украшенной изящным фонтаном с кольцом деревьев вокруг него. Теперь источник разрушили, и мощеную площадь покрыло зловонное коричневое озеро. Деревья срубили на дрова, а в самом большом особняке разместился Фолькмар со своими приближенными.

Когда начался долгий и неторопливый процесс закрепления в городе, Верховный теогонист со своими командирами занял помещение на самом верхнем этаже. Он сидел на почетном месте — на стуле с высокой спинкой, вырезанном из цельного ствола дуба. Остальные расположились двумя длинными рядами с обеих сторон от него, лицом друг к другу. Тот, кого они допрашивали, стоял перед ними один-одинешенек и казался карликом в сравнении с фигурами в латной броне, нависающими над ним.

— Это все, что ты знаешь? — прорычал Фолькмар и подался вперед, крепко ухватившись за подлокотники. Его суровое лицо исказила гримаса недоверия.

Однако стоящий перед ним не производил впечатления человека, способного лгать. Он вообще не производил впечатления человека, способного произнести хоть что-то, даже собственное имя. Ганс фон Бом, бургомистр Штрайссена, уже тысячу раз пожалел, что вовремя не согласился на условия Фолькмара. Его неправоту мощно подкрепляла смесь запахов дыма и обожженной плоти.

— Все, мой сеньор, — упорно повторял он. — Курфюрст…

— Предатель.

— Предатель прислал к нам людей из Аверхейма для усиления гарнизона. Все они были обычные люди, славные ребята из тех краев. Ни один не порченный скверной. Иначе мы бы их не взяли.

Фолькмар недовольно хмыкнул и повернулся к Роллу.

— Он говорит правду? — спросил он у своего духовника. Ролл пожал плечами.

— Я не чувствую ауры лжи.

Фолькмар вновь уставился на мэра.

— Если вы не вступили в союз с Гросслихом, почему не подчинились мне сразу? На твоей совести много смертей.

Мэр будто опешил.

— Мы не успели толком прочитать ваши требования! Мы ни с кем не воюем. Что я должен был подумать, когда с севера внезапно появилась целая армия и начала разворачиваться под нашими стенами? Я поставлен сюда, чтобы защищать город.

— А тебя никак не смутил огненный столб на горизонте? А то, что связь с Империей оборвалась? Вы ни на каком этапе не сомневались в благонадежности ваших новых хозяев?

— Да некогда нам сомневаться! — вскричал бургомистр. Обида в нем взяла верх над страхом. — Мы верные подданные Империи! Вы требуете, чтобы мы знали то, чего знать не можем!

Фолькмар поднялся с места, злой как черт. Бургомистр попятился и принялся озираться в поисках поддержки. Никто ее не оказал.

— Вашему тупоумию нет оправдания, — сказал теогонист. Он имел такой вид, словно собирался кинуться на мэра и разорвать его на части. — Ты поставлен сюда, чтобы управлять. Тебе следовало бы соображать быстрее.

Бургомистр молчал, надежда перестала теплиться в его глазах. Он замер, как сбитый с толку ребенок, которому задали урок, а он не в силах его выучить.

— Поди прочь, — приказал Фолькмар, едва сдерживая гнев и ощетинившись. — Собери всех оставшихся у тебя людей и проследи, чтобы их перевели в наше войско. Они теперь под моим командованием. Попробуешь не справиться с этой задачей — тебя повесят.

Бургомистр поклонился и пулей вылетел из комнаты, весь в поту и с красной физиономией. Как только он удалился, Фолькмар не спеша вернулся на место. Посидел в задумчивости. Снаружи слышалось, как убирают улицу, доносился плач, вдалеке звонили колокола.

— Как скоро мы сможем двигаться дальше? — спросил наконец теогонист.

— Как только вы прикажете, мой сеньор, — отвечал Группен.

— Тогда уходим в течение часа, — сказал Фолькмар.

— Людям нужен отдых, — возразил Майдир.

— Обойдутся.

Великан-нордландец вскинул бородатый подбородок.

— Если вы хотите, чтобы они пришли к Аверхейму способными сражаться, то им не стоит выступать в поход прямо сейчас.

Фолькмар мрачно посмотрел на священника. Одно дело — иметь разногласия с членами командного совета, и совсем другое — со своими непосредственными приближенными. Этого допускать нельзя.

— Ты собираешься учить меня вести войну, священник? — хрипло, с тихой угрозой в голосе спросил Фолькмар. Майдир смотрел, не отводя взгляда.

— Я вам советую, — ответил он. — Зачем вам военный совет, если не слушать советов?

Кто-то из младших офицеров шумно втянул воздух. Ролл оставался бесстрастным — он привык к своеволию товарища. Фолькмар от гнева побледнел. Заиграли желваки, вены на мощной шее вздулись.

— Ни разу за все те годы, что мы сражаемся бок о бок — ты и я, — ты не осмеливался говорить такие вещи. Может, у тебя есть еще что сказать?

— Есть, — отвечал Майдир. — Здесь погибли люди, которые вовсе не должны были погибнуть. Вы хорошо меня знаете, теогонист. Я никогда не останавливался перед убийством во имя закона. Но Штрайссен получилось бы взять без лишнего кровопролития.

— Они еретики, — прошипел Фолькмар, сверкнув глазами. — Другого они не достойны. Это послужит уроком всем прочим.

— Еретики? Они просто орудие. Слепое, как крот.

— Все-таки ты учишь меня вести войну. — Голос Фолькмара понизился и стал еще более угрожающим.

— А если и учу? Мой сеньор, вы не командовали армией с тех пор, как вернулись из пустошей. То, что случилось с вами, любого сделало бы другим человеком. Раньше вы не имели пристрастия к резне.

Фолькмар вскочил и схватил Посох Командования. Рукоятка вспыхнула золотистой яркой молнией, затрещала и заискрилась — сквозь нее прошла энергия его ярости.

— Как ты смеешь меня судить!

Группен и Ролл вскочили с мест, на их лицах отразилось смятение.

— Не тратьте время на глупости, — предостерег Ролл.

— Вы правы, духовник, — зло бросил Фолькмар, воинственно глядя на Майдира. — Священник, возьми слова обратно, пока все не зашло слишком далеко.

На мгновение пальцы Майдира сомкнулись на рукоятке Кроведавателя, который был всегда при нем. Он по-прежнему сидел, втиснув обширное туловище в кресло, предназначенное для тщедушных книжных червей, и смотрел угрюмо и с вызовом. Затем, медленно и неохотно, его грубоватое лицо разгладилось.

— Я не хочу раздора между нами, — сказал он сквозь зубы. — Но все же людям нужен отдых.

Фолькмар стоял в той же позе. Посох по-прежнему сердито искрился золотыми молниями. Никто не произносил ни слова. Наконец Фолькмар с неохотой заставил свечение померкнуть и окончательно угаснуть.

— Я приму это к сведению. На сегодня хватит с меня советов. У нас куча работы.

Он напоследок бросил на Майдира предостерегающий взгляд, после чего стремительно покинул комнату, стуча посохом при каждом шаге. Плащ взметнулся за его спиной.

Как только он вышел, Группен незаметно убрал руку с эфеса меча и выдохнул с облегчением.

— Ты чего творишь? — поинтересовался Ролл у Майдира.

— Он же не в своем уме. Не говори, что ты сам этого не видишь.

— Ничего я не вижу, кроме твоей бесцеремонности.

— У него это личное. Он хочет взять реванш за поражение от Архаона. Скажи честно, тебе кажется, что такие вспышки ярости — это в порядке вещей?

Ролл покачал головой.

— Надо было раньше высказываться. Аверхейм не ждет. Теогонист приведет нас туда, какие бы опасения тебя ни одолевали.

Майдир поднялся.

— Если он направит свою ярость на Гросслиха, я встану с ним плечом к плечу. Но если он продолжит срывать злобу на своих, я этого не потерплю.

Он поднял свой Кроведаватель как перышко и посмотрел с прежней мрачностью.

— Можешь не сомневаться.

Блох замер. Кинжал пропорол кожу и впился в мышцу. Как больно! Только что мир на его глазах перестал быть прекрасным и сошел с ума.

— Назад! — приказал он своим людям, попытавшимся сунуться на выручку. Он кое-что знал про Рейксгвардию еще со времен предыдущей службы. Они слыли безжалостными ублюдками, и Блох не сомневался, что этот парень полоснет его по горлу, как только увидит для этого хоть малейшие основания.

— Время идет, — предупредил комтур, прижимая лезвие плотнее. Блох почувствовал, как по виску стекает струйка пота. Это же надо, какая неблагодарность — после всего, что он сделал!

— Я понятия не имею, где он, — сообщил Блох, стараясь говорить как можно спокойнее. — Клянусь Зигмаром, не знаю. Теперь ты объясни мне, почему так сильно хочешь это выяснить, что готов убить меня?

Уродливое лицо гвардейца, покрытое шрамами, было совсем близко. Блох чувствовал на щеке его дыхание.

— Плохой ответ, — прорычал комтур. Отчего-то он был зол как черт. — Еще одна попытка.

Блох сглотнул. Кинжал вонзился глубже. За воротник стекла горячая струйка крови. Очень важно правильно сказать следующие несколько слов.

— Я не могу ответить, потому что не знаю, — проговорил он медленно и внятно. — В последний раз я видел его несколько недель назад. Я получил от него приказ отбить у орков Крепость Черного Огня. Я это сделал. Теперь я возвращаюсь сюда, и здесь все хотят меня убить. Возможно, это не так сильно меня огорчало бы, если бы я понимал причину.

Гвардеец ослабил хватку. У Блоха в душе затеплилась надежда. Краем глаза он видел, что Краусу не терпится вмешаться.

— Так ты не был с ним в Аверхейме?

— Нет, не был. Хотя рассчитывал его там найти.

Еще передышка.

— Ты действительно понятия не имеешь, почему я готов пролить кровь, только бы найти его?

— Совершенно не имею. Ни малейшего понятия. И если у вас понятия чуть больше, возможно, вы позволите мне пойти с вами. Я тоже о многом хочу его спросить.

Комтур отпустил Блоха и убрал кинжал так же молниеносно, как и выхватил его. Блох выскочил из железного захвата и попятился, осторожно ощупывая шею. Его люди снова угрожающе подались вперед.

— Отставить! — прохрипел он и сделал останавливающий жест. Происходило что-то непонятное, и как раз сейчас возникла возможность разобраться, что именно. — О причиндалы Морра, было больно!

Комтур явно не собирался извиняться. Он и его люди излучали агрессию.

— Скажи спасибо, что я не довел дело до конца. Если бы я не видел, как вы сражаетесь против людей Гросслиха, ты бы уже умер.

Блох поморщился. Сказанное его не больно-то обрадовало.

— Послушайте, мы могли бы все это предать забвению, если бы вы просто рассказали мне, что, во имя девяти кругов преисподней, здесь происходит. Когда меня направили на восток, борьба за престол была в разгаре. Теперь такое впечатление, что этот Гросслих дорвался до власти и решил поубивать всех вокруг и остаться в одиночестве. Я почти уверен, что это не то, чего добивался Шварцхельм.

Комтур посмотрел на него с подозрением. Его подчиненные напряглись, снова готовые наброситься. Кажется, их не волновало, что они — три десятка рыцарей и толпа необученного сброда — встанут против двух сотен закаленных в боях пехотинцев. Эта Рейксгвардия — просто психи. Им лишь бы драться.

— Значит, ты не слышал про сеньора Хельборга? — мрачно спросил гвардеец. Блох покачал головой. Последнее, что он слышал про Хельборга, — что тот стоит в Нульне. — Тогда нам с тобой нужно о многом поговорить, — сообщил комтур. — Я расскажу, что знаю. Возможно, ты сможешь объяснить остальное. Затем, когда между нами наступит ясность, я решу, что с тобой делать.

Близился к концу еще один мрачный холодный день. Закат почти скрылся под покрывалом облаков, но с востока быстро подбиралась тьма. Хельборг стоял на склоне, устремив взгляд на север. Он остался один. Другие разбивали лагерь в полумиле отсюда. Пока не наступили сумерки, он смотрел на раскинувшуюся перед ним местность и прикидывал, сколько они пройдут за следующий день, какие встретят опасности, где пополнят запасы провизии и фуража, откуда возьмут свежих лошадей, чтобы двигаться вперед без затруднений.

Армия достигла границы нагорья. Дальше к северу ландшафт резко понижался, сухой кустарник уступил место тучным пастбищам, которыми славился Аверланд. С места, где стоял Хельборг, — с крутого уступа на самой границе пустошей — открывался обзор на мили вокруг. Сердце провинции влекло к себе, здесь нескончаемый ветер волнами гулял по траве, а высокое небо омрачалось ненастьем.

Огненный колосс не давал покоя. Теперь, когда армии вот-вот предстояло спуститься на центральные равнины, столб огня виднелся отовсюду даже при ярком свете дня. Над ним воронкой кружились рваные облака, словно их нарочно закрутил невероятно сильный небесный маг.

Маршал не отрываясь смотрел на зловещее сияние и думал, что у него совершенно недостаточно вооруженных людей. Сейчас с ним выступали около двух тысяч человек — все, кого удалось набрать в землях Лейтдорфов. Налеты на обозы, организованные Шраммом, дали запас денег, чтобы заплатить наемникам, припасы, чтобы их обеспечить, и оружие, чтобы им было чем воевать. Запросто может оказаться, что этого мало. Чем подробнее Лейтдорф посвящал его в содержание записей Мариуса, тем сильнее маршал страшился предстоящей схватки. Он боялся не за себя — он воин, его никакая битва не пугает; он боялся за Империю. Если не задушить скверну в зародыше, она распространится быстрее, чем зараза в непотребном доме. Империя и так истощена бесконечной войной на севере. Увязнуть в боевых действиях в Аверланде — это катастрофа. Или даже полная гибель.

Две тысячи человек. От такого мизерного воинства зависит так много.

— Мой сеньор!

Хельборг повернулся и увидел группу воинов Рейксгвардии, вытянувшихся по стойке смирно. Их возглавлял Райнер Хаусман, которого он посылал проверить фланги арьергарда.

— Я приказывал меня не беспокоить, — проворчал маршал.

Хаусман поклонился с виноватым видом.

— Я знаю. Но у нас пленник.

Тот, кого назвали «пленником», шагнул вперед. Стало совершенно ясно, что захватить этого человека никому не под силу. Он почти на голову возвышался над любым из рыцарей и смотрелся мощнее даже без доспехов. Борода его поседела, кожа натянулась, осанка потеряла уверенность, но ошибки быть не могло.

Это он. Столько раз он виделся в снах, с тяжелым, искаженным яростью и безумием лицом, — и вот явился собственной персоной.

Хельборг почувствовал, как кровь его закипает. Внезапно вспыхнула болью рана на плече, словно узнала нанесшего ее. Рука молниеносно метнулась к мечу, пальцы сжали рукоять, костяшки побелели. Зубы стиснулись. Дар речи покинул его — впервые в жизни.

Шварцхельм стоял не двигаясь. Во взгляде его сквозила обреченность. Он молчал. Гвардейцы ретировались и оставили двух великих воинов один на один. Они стояли на уступе под порывами ветра лицом к лицу. На северо-западе возник и покатился по равнине далекий гром.

Хельборг шагнул вперед, его лицо исказила ярость. В нем клокотал гнев — то самое ощущение несправедливости, что тлело в глубине души с момента поединка в Аверхейме. Столько ночей между жизнью и смертью этот гнев поддерживал его силы. Так долго ему помогала выжить лишь мечта о мести. И вот мечта обернулась явью, и самое настоящее исступление разгорячило мышцы, обожгло легкие, оно кричало: берись за меч!

Не отпускало ощущение морока — словно это все-таки сон, от которого он никак не мог пробудиться. Пальцы сжимались на рукояти меча все сильнее, но рука не слушалась.

На далеком горизонте яростно пылал проклятый огненный столб.

Шварцхельм первым сделал движение. Осторожно, держа руки на виду, он снял с пояса меч без ножен. На середине лезвия виднелась зазубрина. В сумерках клинок казался потемневшим от времени. На стали виднелись плохо различимые руны.

Хельборг оцепенел — только что он кипел от ярости, но внезапная оторопь приковала его к месту. Он не знал, как ему быть. Шварцхельм — брат ему?

Шварцхельм — предатель?

Тем временем его дюжий визави двинулся вперед, держа на раскрытых ладонях Меч Возмездия. Хельборг разглядел, что в лице Шварцхельма нет ничего, кроме горечи. Это его потрясло. В предыдущий раз, когда маршалу пришлось видеть эти черты, в них пламенело безумие. Теперь не осталось ничего, кроме безразличия и опустошенности, словно огонь прогорел и осталась только серая зола.

Шварцхельм остановился, не дойдя до Хельборга примерно ярд. Он вытянул вперед руки, чтобы Хельборг мог взять клинок. Тот с усилием расцепил негнущиеся пальцы и выпустил рукоять меча, который одалживал у Лейтдорфа. Затем протянул правую руку и взялся за эфес Клингераха.

Меч лег в ладонь привычной тяжестью, равновесие почти не нарушено. Хельборг прикинул его к руке. Внутри чувствовался притаившийся дух оружия, древний и могучий, как те давно сгинувшие горнила, в которых он рожден. Как только Хельборг взял меч в руки, он тут же почувствовал, что в нем заключена сама смерть. На протяжении тысячелетий этот клинок убивал, упиваясь и людской кровью, и кровью тех, с кем люди враждовали. И он хотел еще крови. Он будет хотеть крови до скончания времен, никогда не насытится, никогда не успокоится.

На его блестящей поверхности темнел только один изъян — щербинка, появившаяся по вине Шварцхельма. Этот порок еще предстоит исправить.

Шварцхельм неумело, нескладно двигаясь, опустился на колено. Только теперь, коленопреклоненный, он заговорил. Несколько слов, переполненных эмоциями, срывающимся голосом:

— Это твое, Курт. Поступай с ним как подсказывает сердце.

Ярость вырвалась наружу, словно голос Шварцхельма отомкнул некие запоры.

— Да будь ты проклят! — взревел Хельборг, схватил меч обеими руками и высоко поднял. — Будь ты проклят со своей наглостью! Ты не должен был являться сюда!

Маршал застыл, вцепившись в рукоять Клингераха и занеся его над головой, готовый нанести удар. Он так и держал меч, сотрясаясь от гнева и словно ожидая, когда придет решимость обрушить его на Шварцхельма. Тот смотрел прямо в глаза Хельборга, не пытаясь уклониться от удара, даже воротник на шее расстегнул. Больше он ни слова не выговорил.

«Я найду того, кто сделал это со мной».

Хельборг все еще колебался. Ему казалось, что ярость переполняет его до самой макушки, и если он двинется с места, то она захлестнет их обоих. Жадный огонь, бушевавший внутри него, не поддавался контролю и поглощал его целиком. Плечо снова полыхнуло, боль от него растеклась по всему телу. Рана словно подзадоривала его, и гнев подзадоривал, и меч тоже подзадоривал.

«Само имя мое — Отмщение».

Так они и стояли, точь-в-точь гротескная карикатура на казнь. Стучало сердце, тяжело и с перебоями. Рунный клык дрогнул — сейчас он опустится. Он и вправду опустился, выскользнул из пальцев и упал на траву, а Хельборг не заметил этого. Древний клинок откатился, словно игрушка, отброшенная в сторону капризным ребенком.

— Нет, так не будет.

Хельборг наклонился. Протянул руку, помог Шварцхельму встать с калена. Тот тяжело поднялся, страшась снова посмотреть в глаза соперника.

Гнев еще не прошел, но горечь оказалась сильнее. Она всегда пересиливала, даже в самые сумрачные времена. Они двое служили колоссами Империи, основой, на которой держалось все остальное. Об этом невозможно забыть, пока в мире существует хоть капля великодушия.

Хельборг вгляделся в лицо соперника. Знакомый образ, с которым он мысленно спорил долгие годы: щеки в морщинах, глубоко посаженные глаза, сурово сжатый рот. И никакого безумия. Чего-то в Шварцхельме поубавилось, но по большей части он остался тем же.

Рыцарь-Защитник императора во всей красе.

— Брат мой, — выдохнул Хельборг и сграбастал Защитника императора за плечи.

Шварцхельм встретился с ним взглядом. Старый вояка повидал всякое на своем веку. Поражения и победы, верность и предательство. Не раз на его глазах пожар войны разгорался по всей Империи. Он видел, хотя многое бы дал, чтоб не видеть, как из северных пустошей нахлынула гибельная напасть и почти лишила человечество надежды. Среди всех этих бед он всегда оставался невозмутимым, непоколебимым, бесстрастным. И только сейчас дрогнул. Только сейчас, когда Хельборг наконец обнял его, в его глазах заблестели слезы. Он неумело ответил на объятие, его могучие руки сомкнулись на плечах соперника. Они стояли рядом, как настоящие братья по оружию, и наконец утихли и гнев, и горечь.

Гвардейцы застыли как надгробные камни, даже пошевелиться никто не осмеливался. Среди них стоял с задумчивым видом Ферштолен. Вот и кончились их скитания, круг замкнулся. И в этом вопросе, как и во многих других, он оказался неправ.

Прощение получено. Честь сохранена. Все вернулось на круги своя.

Ахендорфер торопливо шел по подземным коридорам, как обычно, прижимая книгу к груди. Он не мог иначе. Фолиант в кожаном переплете сросся с пальцами его левой руки. Книга словно стала частью его, а он — частью книги. Мало-помалу с пергаментных страниц исчезали заклинания и секретные рецепты смертельных снадобий, и только на одной странице записанное сохранялось в неприкосновенности — на той самой, с которой он ежедневно читал вслух. Той самой, которая уговорила Камень проснуться.

Со всех сторон вдоль запутанных коридоров текли приглушенные стоны и вздохи. То там, то здесь сквозь поверхность резных стен просовывались бескровные руки, отчаянно тянулись к идущему. В филигранную железную ловушку попалось столько несчастных рабов, что Ахендорфер им и счет потерял. Умереть им не давали, но их мучительное существование вряд ли называлось жизнью. Те, что в предыдущей жизни были похрабрее, а теперь дольше сохраняли осознание самих себя, обращались к нему с мольбой об освобождении, а чтобы он их услышал, скребли пальцами по стенам узилища.

Ахендорфер не обращал на них внимания. Даже если их освободить, куда они пойдут? Аверхейм без остатка превратился в один большой плавильный котел, в капище во имя страстей одного-единственного человека. А этот человек не интересовался страданиями людей, как и их прежней паршивой жизнью.

Он резко повернул за угол и пошел по извилистому проходу между высокими, сходящимися аркой обсидиановыми стенами. Он знал, куда идет, как знает крыса, где искать припасы в подвале. Все маршруты, все множество коридоров башни было ему известно. Это еще один дар от госпожи. Даже когда стены перемещались с места на место, а делали они это частенько, он все равно понимал, куда идти.

Ахендорфер ускорил шаг, помня, как его могут наказать за опоздание. Вдруг справа от него стена обрушилась, стала видна огромная шахта. Оттуда поднимался горячий воздух, вздымая частички пепла. Далеко внизу бесперебойно работали, крутились огромные механизмы. Тысячи приспешников Натасьи трудились непрерывно. Эти адские устройства многократно увеличивали ее силу — энергия Камня накапливалась и хранилась в громадных хрустальных цилиндрах. Устройства вертелись и свирепо громыхали. Целый сонм рабов Камня приводил их в действие.

Ахендорфер поспешил дальше, чувствуя, как книга сама нетерпеливо шуршит в его руках. Сколько она пролежала, всеми забытая, в библиотеке Авербурга? Вероятно, кто-то из курфюрстов добыл ее на войне в числе трофеев, ценных и не очень, читать поленился и бросил среди прочего барахла. И вот теперь, спустя тысячелетия, эти слова снова прозвучали в мире живых. Возможно, тому, кто написал их, если от него осталась хоть малая частица, сейчас приятно.

Ахендорфер миновал шахту и приблизился к самому сердцу подземелья. Стены пульсировали розовым светом, сочащимся сквозь черное железо, словно кровь из рассеченного острым лезвием мертвого тела. В представлении Натасьи они служили приятными штрихами к общей картине.

Он на мгновение замер — вдруг подумалось, как же далеко он зашел. Пять лет назад впервые пришли эти сны, они привели его в библиотеку в подвалах Авербурга и открыли ее страшную тайну. Лицо Натасьи тогда скрывалось под покрывалом, она нашептывала ему секреты и обещала все богатства Аравии, если он переведет для нее тайные письмена. И он сделал это, день и ночь просиживая в дальних углах архивов, отчего кожа его обесцветилась, а волосы вываливались клочьями.

Но это того стоило. Вся боль, все унижения. Теперь именно он стал ее главным помощником в башне, что бы об этом ни думал Гросслих. Ахендорфер получил даров сверх всякой меры и видел такое, о чем простым смертным и мечтать не приходилось. Он имел личную охрану из полусотни усовершенствованных солдат-псов, недоступные для других покои почти в самом центре подземелья и комнату для забав с прикованными к стенам покорными живыми игрушками.

Но это все, честно говоря, ерунда. Главное — сила. Именно она убеждала его, что он сделал правильный выбор. Впервые он держал в руках нити человеческих жизней. Осознание этого будоражило. Когда все закончится, она сделает его богом. Она сама так сказала. Эта мысль заставила его нервно облизнуть ярко-красные губы. Она много чего обещала и всегда исполняла обещания.

Впереди раздался крик, отразился от кривых стен. Ахендорфер улыбнулся. Вот оно, начинается.

Он достиг двойных дверей, на каждой створке — светящийся лиловый символ Слаанеша. Взмахнул свободной рукой, и они распахнулись.

За ними обнаружилась круглая комната, облицованная мрамором. Внутри не оказалось ни мебели, ни красивой отделки — только идеально гладкие стены, в которых зыбко отражалось то, что перед ними находилось. Не было даже потолка. Полированные стены уходили вверх и вверх, на сотни футов, до самой вершины башни; они намного превосходили по высоте самые крутые крыши Аверхейма. С самого верха, где вся конструкция упиралась в небо, слышался смех демонов, по краю виднелся мерцающий огонь.

На полу скрючилась одинокая фигура, закрывающая уши руками. Одо Хайдеггер, служитель храма Зигмара.

— Ну вот, теперь вы знаете правду, — проговорил Ахендорфер, прикрывая за собой двери.

Хайдеггер смотрел умоляюще. Он побелел как полотно от страха и потрясения. Его алое одеяние порвалось. Ахендорфер видел торчащие ребра, резко выделяющиеся на худосочном туловище.

— Это... это безумие? — выкрикнул он. Из перекошенного рта брызнула слюна, глаза выпучились. Ахендорфер улыбнулся.

— Это то, что вы помогли создать. Это ваша работа, дорогой охотник на ведьм.

Ужас захлестнул Хайдеггера. Его разум, так долго находившийся на грани безумия, наконец не выдержал. Натасья сняла с него милосердную завесу заклинаний, и стало таким невероятным наслаждением открыть ему правду.

— Вы убили всех врагов, способных навредить нам, — стал перечислять Ахендорфер. — Вы выдали нам Альптраума. Вы убили Морвена и способствовали захвату Тохфеля. Вы сожгли на костре всех, кто протестовал, и замучили пытками всех, кто сомневался. Госпожа довольна вашей работой. Она просила меня лично поблагодарить вас.

Хайдеггер выглядел так, словно его тошнит, но внутри измученного тела не было ничего, что он мог бы извергнуть рвотой. Он стоял на коленях, сотрясаясь от рыданий.

— Нет, — потрясенно выдохнул он. — Это все — просто дурной сон. Я служу господу Зигмару. Он защищает и направляет. Да будет он вовеки…

Ахендорфер засмеялся снова, его тучное брюхо затряслось под белой мантией.

— О да, у вас часто бывают дурные сны, — согласился он, присаживаясь рядом с ошалевшим служителем Храма. — В сущности, то, что вы делали раньше, — это и был дурной сон. А теперь вы все увидели наяву. И куда более явно, чем раньше.

У Хайдеггера забегали глаза. Изо рта хлынула то ли пена, то ли слюна — подбородок стал мокрый и заблестел, отражая вспышки пламени.

— Я не... — начал он, но вдруг словно мгновенно проглотил язык. Хриплый стон сорвался с его искусанных губ.

— Вы просто садист, господин охотник на ведьм, — процедил Ахендорфер, и каждое его слово сочилось злобой. — Вы мучили людей для собственного удовольствия и можете сочинять что угодно про благочестие и долг. Вы ничем от нас не отличаетесь, разве что степенью откровенности.

Сверху раздался громкий вой, словно в ответ на их голоса. Что-то стремительно летело вниз по шахте.

— На скольких ведьм вы удачно поохотились за свою жизнь? На несколько десятков? Отличный итог. Теперь на вашей совести сотни смертей, и все эти люди ни в чем не виноваты. Вы убийца и предатель, герр Хайдеггер. Кровь вероломства Гросслиха на ваших руках. Когда вашу душу поволокут мимо трона вашего божка, он и не соизволит взглянуть в ее сторону. Она теперь принадлежит нам.

Вой сверху сделался громче. Он звучал уже прямо над головой. Ахендорфер поднялся и отступил в сторону, с удовольствием взирая на плачущего, жалкого человека на полу. Он попятился к двери, но пока не уходил, желая посмотреть, чем все кончится.

— Даже не надейтесь, эта смерть не станет последней, — усмехнулся он. — У Повелителя Боли есть планы относительно вас. В вашем случае вечность действительно протянется вечно.

Демоны, не прекращая вопить, грохнулись оземь; глаза их горели неописуемой злой радостью. Они разевали клыкастые пасти, в которых блестели влажные языки.

Ахендорфер проскользнул в двери и успел их вовремя прикрыть. Как только затворы захлопнулись, в них толкнулось что-то тяжелое и ушло вверх по шахте. Больше не слышался голос охотника на ведьм. Бренная оболочка Хайдеггера перестала существовать, она стала собственностью демонов. К несчастью, для демона смерть бренного тела мало что значит. Их забавы только начинались.

Лагерь устроился на ночлег. По периметру горели сигнальные костры, отбрасывая пляшущие отсветы на заросли дрока. Охранные патрули обходили лагерь отрядами по шесть человек, все в полном вооружении. Они строго чередовались. В армии упорно ходили слухи о чудовищах из костей и железа, которых нельзя побороть и которые бродят ночами по пустошам, чтобы пить кровь живых людей. Поговаривали, что когти у них как проволочные крючья, а глаза горят бледным пламенем, хотя у кого голова хоть немного варит, тот, конечно же, не станет верить этим россказням. С того времени, как войско покинуло Дракенмоор, они не встретили никого опаснее лисиц и хищных птиц, хотя все прекрасно понимали, что ближе к городу все станет совсем иначе. Сигнальные костры разжигались и для безопасности, и для того, чтобы хоть немного затмить пугающий огонь на западном горизонте, который и не думал ослабевать.

Ферштолен сидел возле костра, сжимая в руках кружку с пивом и глядя на людей вокруг, которые шумно обустраивались на ночевку. Они разводили костры поменьше и собирались кучками вокруг них, кто-то уже спал, завернувшись в плащ, другие хохотали и травили неприличные анекдоты. Все солдаты Империи одинаковы. Ферштолен вспомнил, как был в Тургице. Тогда, как и теперь, он оставался для всех чужаком. Теперь, как и тогда, люди смотрели косо, недоумевая, кто его сюда пустил и зачем.

Из тени шагнула темная фигура, застыла прямо перед ним. В отличие от других солдат, этот не пробежал мимо, словно ему дела нет. Ферштолен поднял глаза, и душа его ушла в пятки.

Перед ним стоял Руфус Лейтдорф собственной персоной, в латном нагруднике и поножах, с мечом на поясе. Он потерял в весе и больше не выглядел таким пузырем, как тогда в Аверхейме. Волосы его были длинными, а щеки румяными, совсем как в прежние времена, но выражение на мясистом лице стало гораздо менее высокомерным.

— Ферштолен, — вымолвил он холодно. Питер вздохнул. Рано или поздно им все равно предстояло встретиться. Возможно, с этим лучше покончить не откладывая.

— Сеньор курфюрст. — Ферштолен склонил голову, но не поднялся на ноги: — Не откажетесь присесть?

— Откажусь, — покачал головой Лейтдорф. — Вдруг люди подумают, что мы друзья. А это отнюдь не так и никогда не будет так.

— Ну что ж.

Лейтдорф шагнул в круг света у костра. Лицо, освещенное снизу, словно перекосилось.

— Я говорил с господином Шварцхельмом, — сообщил он. Ферштолен подумал, что он стал разговаривать менее надменно, зато более веско — совсем не так, как в Аверхейме. — После примирения с маршалом он извинился и передо мной. Весьма убедительно. Я принял извинения. Не хотите ли и вы что-нибудь мне сказать?

— Я рад, что вы помирились, — проговорил Питер без выражения. — Вам не стоит увязать во вражде с Шварцхельмом.

— Больше вам сказать нечего? О боги, самоуверенность этого человека просто не знает границ. Честно говоря, я вообще не понимаю, что вы здесь делаете. Какой нам от вас прок?

Ферштолен вскочил на ноги одним плавным движением. Он оказался выше Руфуса и явно выглядел более грозным противником. Лейтдорф хоть и вздрогнул от неожиданности, но не двинулся с места, так что двое мужчин оказались лицом к лицу.

— Кое в чем я ошибался, — холодно процедил тайный агент. — И за это я готов извиниться. Но это вы с ней жили, Лейтдорф. Если она вас смогла обвести вокруг пальца, вы должны понимать, почему мы приняли такие решения, а не другие.

— Вам следовало меня спросить. Вы развязали совершенно ненужную войну.

— Не обманывайте себя. Не с моей помощью, так как-нибудь иначе она нашла бы способ взять над вами власть.

Лицо Ферштолена, пылающее гневом, приблизилось к лицу курфюрста.

— Вам, конечно, проще свалить на меня вину за произошедшее, но неплохо бы и на себя посмотреть. Если бы вы не позволили Натасье залезть в вашу постель, не было бы корня счастья, и скверна Хаоса не пробралась бы в наш мир. Да, мой господин, мы совершили много ошибок, но именно вы дали всему этому толчок.

Рука Лейтдорфа скользнула к перевязи с мечом.

— Да как вы осмеливаетесь…

— Я не осмеливаюсь, я просто констатирую факты. — Ферштолен раздраженно потряс головой. Как же он от всего этого устал. — Чего вы хотите от меня? Чтобы я почувствовал свою вину? О, я ее чувствую день и ночь. Как и вы. Стоит мне глаза закрыть, как я тут же вижу перед собой лицо Тохфеля. Он пытался предупредить меня. Знаете ли вы, что они с ним сделали? Вырезали сердце из груди и запихнули на его место железное ядро. И это сделала ваша женушка.

Ферштолен отвел взгляд, передернувшись от отвращения при этом воспоминании.

— Так что не старайтесь сделать вид, словно вашей вины здесь нет, — закончил он полушепотом. — Мы все виноваты, и все могли сделать другой выбор.

Лейтдорф убрал руку с перевязи. Ферштолен ждал, что сейчас он разразится ответной яростной тирадой, но Руфус оставался спокоен.

— А меня вы в расчет не принимаете, так ведь? — спросил он.

— Вряд ли это сейчас имеет значение.

— Не соглашусь. — Лейтдорф решительно задрал подбородок. — Готовы вы это проглотить или нет, герр Ферштолен, но курфюрст теперь я. У меня есть армия, во главе которой выступает Курт Хельборг, и Людвиг Шварцхельм встанет с ним плечом к плечу. Скоро я предъявлю свои права, и на этот раз никто не посмеет усомниться в их легитимности. Есть только два исхода: или мы погибнем в битве, или я стану править Аверландом. Который из двух предпочтете вы?

Ферштолен мрачно ухмыльнулся.

— У меня нет никакого желания видеть вашу гибель, Лейтдорф. Кстати, свою собственную — тоже. И хотя вы сильно поумнели за это короткое время, мне также не хочется, чтобы в Аверхейме правил аморальный тип. Я произношу это не с целью сделать вам больно, но ваша репутация оставляет желать лучшего.

Лейтдорф криво улыбнулся в ответ.

— Многие так говорят.

Он оглянулся через плечо. Почти в самом центре лагеря Хельборг вел оживленную беседу с Шварцхельмом и остальными командирами.

— Вижу, симпатии между нами маловато. Если бы вы так разговаривали со мной в Аверхейме, вы бы у меня в два счета вылетели из провинции с позором. Да и сейчас я не зарыдаю, когда увижу, как вы убираетесь вон.

Лейтдорф глубоко вздохнул. Когда он набрал воздух в грудь и выпустил его, Ферштолен заметил, что к его поясу приторочена книга, обернутая материей. Странная экипировка для поля боя.

— Я уже не тот, Ферштолен, — заявил Руфус, — даже если вы остались тем же. Может быть, когда все закончится, вы поймете.

Ферштолен помедлил, прежде чем ответить. Этот парень и вправду изменился. Не то чтобы до неузнаваемости, но достаточно заметно.

— Может быть, — только и ответил Питер. И вернулся к костру.

Холимон Эшенбах спускался по спиральной лестнице в центральной шахте башни. Он хромал со ступеньки на ступеньку, и глухой грохот снизу становился все слышнее. Железо вокруг него вибрировало от бухающего звука, который издавали, постоянно вращаясь, машины в подземелье. Чем ниже он забирался, тем жарче становилось. Он лез в самое пекло — во всех смыслах.

Наконец ступеньки кончились, он оказался у основания башни. Перед ним тянулась длинная сумеречная галерея. С обеих сторон открывались многочисленные арки, на верхнем камне над каждой была вырезана своя руна. В дальнем конце галереи находился восьмиугольный зал, где стоял обсидиановый трон. Солдаты-псы не показывались. Слышался только приглушенный рев машин и нескончаемый треск огня, вихрем вырывающегося наружу.

Эшенбах сглотнул — глотать стало больно, шейные мышцы свело судорогой, горлу явно не хватало того жалкого количества слюны, которую получалось выделить. Его трансформация в последние несколько дней набрала обороты. То, что он изначально принял за усовершенствования, обернулось серьезными осложнениями. По какой-то причине Темный Князь, кажется, остался им недоволен. Эшенбах понятия не имел, чем заслужил немилость — ведь он служил курфюрсту верно и преданно с самой коронации, — однако боль не собиралась никуда деваться.

Он знал, что скоро умрет. Прямо чувствовал, как смерть то стоит за спиной, то шныряет в темноте под ногами, как кошка. Остаются мелочи: когда именно он умрет, кто его убьет и насколько больно это будет. Ну, какую-никакую награду он ведь заслужил!

Эшенбах неуклюже потащился вперед, его переделанные кости скрежетали, задевая друг за друга. Помещения по обеим сторонам галереи уже забросили. В самом начале Натасья проводила свои эксперименты здесь, создавала первых рабов Камня. Теперь она получила в полное распоряжение все уровни подземелья под башней для любых хирургических опытов с изувечиванием. Крики несчастных, которых там истязали и перекраивали, отдавались эхом под сводами, как слаженное пение церковного хора. Здесь тысячами создавали солдат-псов, наполняли их естество звериной жестокостью и силой, делали беспрекословно повинующимися и бесстрашными.

А другие чудовища! Он сам видел горящие адским пламенем глаза тройки «служанок», которые передвигались мелкими скачками и напоминали семейку пауков на бронзовых лапах. Попадались там женские тела с пересаженными на них мужскими головами и уроды без глаз и ушей, обреченные слоняться в своем незрячем мире без какой-либо надежды на спасение. На войне такие не нужны, это просто игрушки королевы.

Самые старые комнаты для опытов теперь стояли заброшенные, инструменты валялись там, где она их кинула, столы проржавели от застарелой крови, а стены сделались мертвыми и холодными как лед.

— А, это вы, штатгальтер, — послышался ее голос.

Этот знакомый голос — как кошмарный сон, который снится снова и снова. Дрожь пробрала Эшенбаха до самых костей. Голос звучал из зала в конце галереи.

Выбора нет — придется идти туда. Он заковылял вперед, минуя дверные проемы и стараясь не думать о пережитых здесь страданиях, которые словно оставили осадок на стенах.

Натасья ждала. Она сидела на троне и казалась столь мучительно хороша, столь обжигающе прекрасна, излучала такую сильную и порочную ауру, что он чуть не потерял равновесие прямо перед троном, пытаясь поклониться. Курфюрст Гросслих, конечно, могуч, но Натасья — это нечто невиданное.

— Зачем вы пришли? — спросила она почти без выражения. Голосом не гневным, не злым, разве что чуточку скучающим. Она смотрела на него равнодушно и отстраненно, как смотрят на самого невзрачного червяка.

Эшенбах приложил большое усилие, чтобы не отвести взгляд.

— Меня послал сеньор Гросслих, — просипел он, опасаясь, что сейчас у него от усилия заклинит челюсть.

— С какой целью?

— Он поручил мне проследить, что происходит с Камнем.

— Он волен прийти сюда сам.

— Так и передать ему, моя госпожа?

Натасья качнула головой. Движение было легким, отточенным. Вероятно, королева неспособна на неловкие, плохо продуманные жесты. В ней нет изъяна, она — живое воплощение темной, совершенной гармонии.

— Не стоит. Посмотрите лучше сами.

Она подняла тонкую руку. Позади трона каменные стены разошлись. Две панели, беззвучно скользя по рельсам из полированной бронзы, разъехались в стороны, и за ними открылось бурлящее кроваво-красное пространство. В нем таилось нечто потрясающее — даже своими не слишком тренированными чувствами Эшенбах уловил, какой мощи поток энергии извергается снизу вверх. Он попятился, страшась приблизиться хоть на шаг.

— Посмотрите же, — промолвила Натасья. Голос ее звучал, как всегда, ласково, но содержал несомненный приказ. Если бы она сейчас велела ему вырвать собственные глаза, он исполнил бы распоряжение не задумываясь. Он подошел, волоча ноги, к открывшимся панелям. Натасья поднялась с трона. Одеяние словно стекало с ее фигуры, как стекает вино в измученную жаждой глотку. Она последовала за ним.

Задние стены восьмиугольника открывались в боковую стенку огромной шахты. У Эшенбаха перехватило дыхание от ее размеров. Он увидел отвесные стены, облицованные темным железом, из него же вылепленные многочисленные колонны, арки, выступы. Тут и там выбитые в металле эмблемы Слаанеша и знаки Хаоса светились зловещим багровым светом. Шахта простиралась вниз на сотню футов, я дальше дно терялось в воронке пламени, которая медленно крутилась. Над головой же эти длинные колонны, изукрашенные снизу доверху вычурными скульптурами и мрачным орнаментом, простирались так высоко, что вершины их тоже пропадали из виду в хороводе огня и теней. Прекрасные и жуткие образы, вырезанные в железе и стали, казалось, примостились повыше, как на карнизах, и уставились вниз пустыми глазами, в которых плясало пламя.

Эшенбах не нуждался в уточнениях — он и так понял, что шахта пронизывает башню снизу и до вершины. Всякий раз, когда он являлся по зову Гросслиха, он оказывался на самом ее верху. Получается, комната курфюрста — по сути хлипкая крышечка, закрывающая гигантский колодец огня. Интересно, сам Гросслих это понимает?

Внутри колодца кипела пропасть ревущей, бурлящей, неукротимой энергии. Сам эфир поднимался вверх по узкому ходу, распирая железную темницу, пульсируя и стремясь на свободу. Теперь наконец Эшенбах осознал, зачем все это возводили. Цитадель представляла собой устройство с единственным предназначением: проводить волю Камня, усиливать ее и концентрировать в точке высоко над городом. Ему открылись титанические волны сокровенной мощи, растекающиеся по сердцевине башни, он слышал снизу рокот — и осознавал, какого масштаба успехи здесь достигнуты.

— Что скажете? — спросила Натасья, остановившись рядом с ним на краю пропасти. Языки пламени лизали ее лодыжки, обвивались вокруг тела как плети. Лицо отсвечивало красным, темные глаза сверкали.

— Поразительно, — пробормотал Эшенбах и на время забыл, что его бренную оболочку терзает боль. Казалось, все утратило значение, кроме того, что он видел перед собой. — Это поразительно!

Натасья, кажется, его уже не слышала. Она смотрела в шахту не отрываясь, застыв в восхищении.

— Вот для чего нужны были страдания, — тихо сказала она. — Причинить боль может самый примитивный дикарь. Мы же действуем только ради высшей цели. Только агония пробуждает Камень. Вот — агония.

Эшенбах восхищенно слушал. Натасья говорила уже не с ним, а скорее сама с собой.

— Каждый камень этой башни, каждая перекладина легли на свое место во имя одной цели. Вот в чем заключается истинная красота этого места. Вот зачем оно нужно. Только то, что нужно, — красиво, и только красивое — нужно. Вот в чем будет состоять мое вероучение, когда мы все закончим здесь.

Она улыбнулась — обнажились невероятно изящные клыки, сужающиеся, с острыми кончиками.

— Мое вероучение... Какое святотатство!

Натасья повернулась к Эшенбаху.

— Довольно. Вы увидели то, за чем пришли?

— Увидел, моя королева.

Боль в теле Эшенбаха утихла. Чувства обострились до наивысшего уровня восприятия. Он вдруг словно увидел сны наяву, они захватили его. Он узрел бесчисленные войска Гросслиха, легионы тьмы, марширующие бесконечными рядами, неудержимые и безжалостные. Демонов, кружащих над башней, как воронья стая, древних, враждебных, дивных и совершенных. Ему открылись реальные размеры Камня, погребенного внизу, под землей, черного как неисчерпаемая пустота, несущего в себе будущее. Теперь многое становилось на места. Он больше не сожалел о сделанном выборе.

— Вы доложите хозяину об увиденном?

Эшенбах покачал головой.

— Нет, моя королева.

— Хорошо. Ну, вам ведь известно, что доставит мне удовольствие.

— Известно.

— Доставьте же мне удовольствие.

Эшенбах ухмыльнулся. От этого движения губы треснули по краям, мускулы давно стали как тряпки. Плевать. Боль — это ничто. Будет еще больнее, но это тоже ничто. Главное — Камень.

Штатгальтер шагнул через порог, и его тотчас подхватил мощный поток внутри шахты. Его обдало жаром, пламя опалило плоть, она съежилась и отделилась от костей. Он засмеялся. Его уносило вверх, лицо горело и шло трещинами. Он стремительно поднимался, колонна огня увлекала его, несла мимо знаков Слаанеша. Они светились от удовольствия и подмигивали ему. Наконец-то он все сделал правильно.

Глаза выжгло пламенем. Он вдохнул полные легкие огня, его прожгло насквозь. За мгновение до того, как обугленный труп врезался в крышу шахты, душа покинула бренное тело и была принесена в жертву по воле Камня, всосана его черным нутром, поглощена без остатка. С последним проблеском сознания он понял, как сильно его самопожертвование приблизило Великое Пробуждение. Он не успел этому обрадоваться — его не стало. Огонек жизни растворился в адском пламени, большем, куда большем.

Натасья на пороге даже не пошевелилась, только следила глазами, как волны пламени с ревом проносятся мимо.

— Ну вот, Хайнц-Марк, — выдохнула она и вытянула руку, любуясь, как струи огня ласкают ее кожу. — Твоих прислужников больше нет. Полагаю, пришло время тебе самому явиться пред мои очи.

Армия Хельборга спустилась с гор и довольно далеко продвинулась по холмистым полям Аверланда. Войско, разбитое на отряды обычным имперским порядком, шагало широкими торговыми дорогами под прикрытием рот алебардщиков и копейщиков. Одеты они были пестро и разномастно, зато хорошо вооружены и готовы драться. Хельборг заботился о том, чтобы их кормили и чтобы им давали денег, и они платили ему тем, что поддерживали отличную дисциплину. С каждой милей войско обрастало новыми сторонниками. Из всех деревень в округе виднелся страшный огненный столб на западе, и местные жители даже своими простецкими головами понимали, что из него сочится порча. Подводы и припасы конфисковывались и прикомандировывались к растянувшемуся обозу. К концу первого полного дня марша по внутренним землям армия разбухла почти до трех тысяч солдат. Единственными, кто представлял настоящую угрозу для врага, по-прежнему оставались воины Рейксгвардии, но все прочие хотя бы имели клинки и представление о том, как ими пользоваться.

В конце каждого дня армия разбивала лагерь, как всегда делали в Империи: возводила земляные валы вокруг поставленных вплотную палаток и укрепляла их кольями. По мере увеличения армии эта задача становилась все более трудоемкой и отнимала все больше времени, но делать это заставляла необходимость. Хоть они еще не вступали в бой с войсками Гросслиха, но чем ближе подходили к столице, тем более очевидной становилась неизбежность этой схватки. Они уже находились в однодневном переходе от цели — еще немного, и на северо-западе покажутся вершины городских шпилей.

Установку лагеря завершили, солдаты разошлись по подразделениям и принялись устраиваться на ночлег. Пока они сидели вокруг костров и чесали языками на тему добычи, которая их ожидает, раз уж они примкнули к военной кампании рейксмаршала. Они избегали разговоров о противнике, о том, что огненный столб все ближе, и о том, что разведчики видели в городе, в самом центре, странную темную башню до небес.

Посередине лагеря шел военный совет — группа командиров расположилась у огромного костра и отгородилась от рядового состава брезентовыми перегородками. На самом видном месте стоял Хельборг, красный свет костра отражался в его нагруднике. Меч Возмездия снова висел на его поясе, довершая образ. Казалось, что привычная напыщенность сменилась в нем неким мрачным достоинством, и в отсветах костра он более всего напоминал статую Магнуса Праведного в Часовне Павших.

По его левую руку стоял Хаусман, в отсутствие Шрамма старший над Рейксгвардией. По правую — Лейтдорф, неуклюжий в своих доспехах. Присутствовали еще четыре командира из вновь набранных, все бывалые воины и сторонники Лейтдорфа, в форме синего с бордовым цветов.

Напротив Хельборга, замыкая круг, стоял Шварцхельм. Защитник императора выглядел столь же внушительно, как и Хельборг. Он снова облачился в доспехи, и создавалось ощущение, что они вернули ему прежнюю повадку. Рядом с ним, как всегда, располагался Ферштолен. Он держал язык за зубами, предпочитая наблюдать за обсуждением, а не участвовать в нем, как научил его долгий опыт секретной службы.

— Этот столб огня вы все сами видели, — говорил Хельборг. — История предательства, за которое мы идем отомстить, вам также известна. Но здесь действуют гораздо более мощные силы, чем мы думали. Сеньору Шварцхельму известно об этих силах зла больше, чем нам с вами, поэтому я попросил его высказаться.

Все повернулись к бородатому великану. После тяжелой первой встречи налет враждебности в отношениях между ним и Хельборгом вроде бы исчез, но остальные еще чувствовали напряжение. Похоже, командиры все не могли решить, как с ним себя вести. Шварцхельм же держался в своей манере — по нему ничего нельзя было понять.

— На эту войну идем не только мы, — провозгласил он, и голос как будто гулко пророкотал прямо из доспехов, в которые он наконец-то снова облачился. — Император поставлен в известность обо всем, так что мы можем не сомневаться: имперские силы уже на марше с целью противостоять угрозе. Далеко ли они отсюда — я не знаю. Может, мы достигнем Аверхейма, а они уже там. А может, им идти еще не одну неделю.

Шварцхельм оглядел всех командиров по очереди. Глаза его горели тем самым светом, которого Ферштолен ждал много дней. С тех пор как Защитник императора отбыл на восток разбираться с орками и оказался вдали от событий, сопутствовавших передаче власти новому курфюрсту. Вот такие испытания являлись смыслом его жизни.

— В любом случае ждать мы не можем. Я был в Аверхейме. Его превратили в логово сил Хаоса, и наш долг — очистить его. Мы должны сделать все, что в наших силах, и прорвать их оборону, вне зависимости от того, помогут ли нам другие имперские войска. И не имеет значения, останемся мы живы или нет.

Командиры аверландцев-наемников выглядели огорошенными. Хельборг ведь обещал им, что они выйдут из боя победителями, а не принесут себя в жертву.

— Сколько людей в войске Гросслиха? — поинтересовался кто-то.

— Мы не знаем, — отвечал Хельборг. — Да и какая разница. Сеньор Шварцхельм высказался однозначно: как только мы подойдем достаточно близко, нужно сразу атаковать. Я отправил своему лейтенанту распоряжение привести в условленное место набранных им солдат. К югу от города мы объединим силы и перейдем в наступление. Основная часть войск атакует врага, а тем временем ударная группа, в которую войду я, сеньор Шварцхельм и воины Рейксгвардии, проникнет в башню. Гросслих — вот средоточие зла, и если мы его убьем, вся махина, которая на нем держится, рухнет.

Лейтдорф покачал головой.

— Безумие, — буркнул он тихо, но все взгляды тут же обратились на него. Курфюрст виновато огляделся, словно рассуждал сам с собой и случайно высказался вслух. — Ну да, безумие, — тут же заявил он с вызовом. — Даже Воргазу Железной Челюсти не удалось взять штурмом городскую цитадель. Она построена так, что может выдержать натиск пяти таких армий, как наша.

Хельборг сердито глянул в его сторону.

— Не забывайте, кто воюет в этой армии. У нас есть Меч Возмездия и Меч Правосудия. Не стоит относиться к ним легкомысленно.

— Конечно, не стоит. Но не стоит относиться так и к Натасье. Возможно, вы обратили внимание на костерок, который она развела во-о-он там. Нужно еще что-то, кроме двух заостренных палок, чтобы потушить его.

Ферштолен улыбнулся, пока никто не видит. Вопреки голосу разума, курфюрст начинал ему нравиться.

Хельборг же был далек от дружелюбия.

— Что ж, насколько я понимаю, у вас есть план получше, — отчеканил он. От его голоса веяло холодом. Лейтдорф пожал плечами.

— Единственная наша надежда — объединиться с имперской армией. Ваши мечи могут пригодиться против колдовских сил, окопавшихся в башне, но нужно сначала достаточно близко к ней подобраться.

Повисла неловкая тишина. Хельборг не привык к возражениям, но Лейтдорф за последние несколько недель вырос в его глазах. Он ведь спас маршалу жизнь, и это давало ему некоторые преимущества в дискуссии.

— Они придут с севера, — сказал Руфус. — Наступающие всегда занимают высоту над городом перед тем, как начинать штурм. Вот где мы должны с ними соединиться. Вы сказали, у комтура Шрамма есть еще солдаты? Это хорошо. Можно обогнуть Аверхейм с востока, встретиться с его войском и предпринять марш-бросок на Аверпик. Там у нас появится шанс удержать позиции до подхода имперской армии. Если она уже там, то оттуда мы как раз удачно сольемся с ней. Это единственный план действий.

С каждым словом голос Лейтдорфа становился все увереннее. Теперь командиры его действительно слушали — не то что в Дракенмооре.

Хельборг молчал — обдумывал предложение. Он еще сомневался. Маневр, придуманный Лейтдорфом, займет время, а между тем ясно же, что времени в обрез. Тем не менее во всем этом есть смысл — это его земли, и он знает, что здесь к чему.

— Точно неизвестно, предприняла ли уже Империя нужные действия, — проговорил Шварцхельм.

— Да, неизвестно, — вставил Ферштолен и состроил Лейтдорфу одобрительную гримасу. Курфюрст обнаружил достаточно самообладания, чтобы не сделать удивленное лицо. — Но они — наш единственный шанс на успех. Мы должны планировать маневры в зависимости от их передвижений. Если мы прибудем, а их там еще нет, можно рассмотреть другие варианты.

— Потеряем элемент неожиданности, — пробормотал Хельборг. — Они увидят, что мы идем с восточного фланга.

— Да нет никакого элемента неожиданности, — мрачно сказал Лейтдорф. — Им так же очевидно, где мы находимся, как очевидно положение звезд на небе. Поверьте мне, я жил с этой женщиной.

Снова повисла долгая пауза. Хельборг метнул вопросительный взгляд на Шварцхельма, но тот отмалчивался. Наконец маршал издал скрипучий смешок.

— Быть по сему! — провозгласил он. — Курфюрст принял решение. Шрамм присоединится к нам к востоку от Аверхейма, оттуда мы выдвинемся на северные позиции. Адъютантов я пошлю сегодня же, а на рассвете мы снимаемся с лагеря.

Он посмотрел на Лейтдорфа, и на лице его веселое изумление мешалось с одобрением.

— Немногие решаются критиковать мои взгляды на то, как надо воевать, герр Лейтдорф. Будем надеяться, что ваша уверенность обернется нашей победой.

Лейтдорф поклонился в ответ. В этом движении не было ни робости, ни, наоборот, высокомерия.

— Это ведь моя земля, рейксмаршал, — сказал он просто. — Пора брать в свои руки ее судьбу.

Равнины к северу от Аверхейма когда-то сплошь покрывала густая и сочная трава — главное богатство провинции. В широкую реку Авер впадало с десяток более мелких притоков, и все они орошали плодородные черноземы и поили обильную растительность. Веками на холмах пасли стада коров, и на этой тучной земле они становились упитанными и гладкими.

Теперь все стало иначе. Столб огня просто завладел городом. На улицах властвовали ужас и безумие, уцелевшие жители попали в рабство к Темным Богам и потеряли надежду. Демоны не осмеливались пересекать границу, установленную их повелительницей, но другие существа, созданные Натасьей, не преминули выйти за городские стены. Они шли маршем, колонна за колонной и ряд за рядом, и вытаптывали траву обутыми в железо ногами. Из глубин кузниц поднимали огромные боевые машины, которые раскачивались на железных цепях толщиной с тело человека, В шести башнях — копиях главной — поддерживали колдовской огонь. Он разбегался струями от шести источников и сжигал то, что еще оставалось от некогда благополучной страны, превращал ее в голую, суровую пустыню, засыпанную удушающим пеплом. Язва расползалась на многие мили во всех направлениях. Аверхейм одиноко торчал посреди обезлюдевшей, загубленной земли — скопление искривленных железных шпилей.

В этой обугленной, грязной пустыне разбила лагерь армия Камня. Теснились ряды палаток, увенчанных черепами несчастных, которых убили за неповиновение курфюрсту. Всюду стояли жаровни, клубы дыма из которых катились по земле и оставляли на ней липкий слой сажи. Из кузниц под башней выволокли массивные пики и расставили по границам огромного лагеря. Орды бессловесных рабов трудились, роя траншеи и заполняя их легковоспламеняющимся топливом, горящим зеленоватым пламенем.

Над всем этим возвышалась башня — огромная, угрюмая, одинокая и дерзкая, осколок черного как ночь металла, пропоровший истерзанную землю, словно кинжал. Воронка бури крутилась вокруг нее, вершина притягивала облака — это рвалась ткань мира, она сопротивлялась и все же была бессильна. Под пологом тьмы, грудой навалившейся на город, танцевали молнии, озаряя бока башни и бросая редкие проблески света в вечный мрак этого пропащего места. Ночь сейчас или день — под покровом бури различить не представлялось возможным. И все так же царил, кипел, бурлил, вонзался в небеса, заглушал все звуки огненный поток — ужасный знак скверны Хаоса, угрожающей Аверланду.

В двух милях от города северные подступы огибал высокий хребет. Деревья здесь не росли даже в дни благополучия и изобилия, так что с него отлично просматривалась вся пойма реки Авер. Южный склон хребта плавно спускался до уровня реки, и дорога петляла и вилась до плоской равнины перед могучими городскими воротами. Люди издавна называли этот хребет Аверпиком и говорили, что земля здесь вздыбилась, когда насыпали могильный курган Сиггурда. Вершина хребта, широкая и ровная, тянулась на несколько миль с востока на запад, а дальше ее плавный изгиб нарушали холмы. С незапамятных времен армии всегда располагались на этом хребте, прежде чем кинуться, словно стервятники, на город у его подножья. Только Воргаз Железная Челюсть, предпринявший последнюю крупную попытку осадить Аверхейм, не воспользовался преимуществами этого места — настолько его пьянил дурман побед.

Гросслих все это знал, как и молчаливые вездесущие начальники его солдат. Поэтому лагерь нарочно расположили напротив Аверпика, чтобы траншеи перерезали линии атаки с высоты. Старую дорогу перекопали, повсюду возвели насыпи. В общем, вся равнина перед городскими воротами превратилась в настоящие поля смерти, начиненные несущими гибель устройствами и исчерканные потоками нечестивого огня — словно недоставало в качестве преграды укрепленных стен с шестью башнями, копирующими главную.

Все это и увидел Фолькмар Мрачный, как только поднялся на вершину Аверпика. Он первым из всей своей армии приблизился к гребню хребта и бросил взгляд вниз, на равнину. Зрелище открылось ему во всей красе, он замер с посохом в руке и не проронил ни звука.

Следом за ним на позицию поднималась остальная армия. Майдир, Ролл и воины-священники выстроились по центру, угрюмые и решительные. Сполохи огня освещали их доспехи. За ними шли боевые маги. Среди них шагали два небесных волшебника, в том числе выздоровевший Хеттрам; пламя отражалось в их небесно-голубых одеяниях, как в зеркале. Рядом встали три огненных мага, чьи посохи уже пылали, и трое светлых магов в белых, как слоновая кость, одеждах, они готовились вместе наводить чары.

Как только свита командующего заняла позиции, многочисленные ряды алебардщиков, копейщиков и мечников растянулись по всему Аверпику в боевом строю, готовые к атаке. Войско хранило молчание. Солдаты заняли позиции без обычных воинственных кличей. Они стояли поротно и молча смотрели на жуткое зрелище внизу, на равнине; едва ли до их слуха долетали монотонные гимны во славу ненависти и борьбы, которые затянули священники. С дальнего левого фланга, на восточной стороне поля боя, подходила легкая кавалерия, рейтары и аркебузиры. Лошади, даже привычные к войне, вели себя беспокойно.

Только когда на позиции выкатилась артиллерия, радостная волна прошла по рядам солдат. Упряжки вспотевших от усилий лошадей притащили мощные орудия, умеющие изрыгать металл. Из повозок выгрузили груды ядер и разложили по местам. Из инженерного обоза пришли митральезы, ракетные батареи и мортиры. Их было несколько десятков, да еще десятка три пушек разных калибров. Залп из такой уймы орудий обещал стать поистине ужасающим.

Фолькмар решил разместить тяжелые орудия на правом фланге, к западу от города. Здесь Аверпик ближе всего подходил к городским стенам, и вся равнина прекрасно простреливалась. Орудия установили и сразу возвели земляные укрепления. Шесть рот запаса заняли посты, чтобы охранять пушки от нападения; их предстояло страховать подразделению вооруженных двуручными мечами воинов, одетых в цвета Альтдорфа.

За передней линией Фолькмар разместил почти пять тысяч солдат в качестве резерва. Пока они дислоцировались в непосредственной близости от обоза, но никто не сомневался, что вскоре они вступят в бой. Роты лучников, мобильные и без тяжелой амуниции, тоже расположились сразу за передней линией, готовые к быстрому развертыванию. Как и прочи их товарищи, они едва могли усидеть на отведенном месте, в который уж раз проверяли тетивы луков и то и дело спохватывались — достаточно ли у них новеньких стрел.

Если не считать Фолькмара и воинов-священников, только одно подразделение из целой армии хранило спокойствие. Четыреста Рыцарей Пантеры под командованием Группена замыкали шествие, держась позади и позволяя остальной армии рассредоточиться вдоль хребта. Когда они заняли позицию с артиллерией на крайнем правом фланге, оживление в рядах солдат переросло в настоящее воодушевление. Люди Группена сидели верхом, в полных латных доспехах, украшенные экзотическими шкурами, с мечами на перевязях. Целый лес знамен с изображением изготовившихся к прыжку пантер и статной фигуры Мирмидии вызывающе реял в вихрях бури.

Впереди всех выступал Леонидас Группен с поднятым забралом, обратив суровое лицо к ужасному зрелищу у подножия хребта. Вид он имел воинственный, доспехи украшала шкура черной пантеры из далекого Инда, его сопровождал знаменосец. Одно слово — и знамя распахнулось во всей красе: великолепный гобелен с изображением Мирмидии, отделанный золотом и слоновой костью.

Группен повернулся к Фолькмару и поднял кулак в знак приветствия. И сразу развернула знамена вся остальная армия. Штандарты Рейкланда, Нульна, Мидденхейма, Талабекланда, городов-государств Тилии, Аверланда и рот наемников захлопали под порывами ветра, демонстрируя разнообразие и великолепие форм.

Фолькмар, стоящий посередине Аверпика, коротко кивнул Майдиру. На поясе шагнувшего вперед крепкого нордландца висел Кроведаватель. Обеими могучими руками он держал имперский штандарт. Надежно вогнав древко в землю, Майдир отпустил полотнище знамени теогониста. Золотая ткань расправилась, и стал виден личный герб императора: два багряных грифона на задних лапах, держащие черненый щит, украшенный ослепительными серебряными инициалами КФ. При виде знаменитых цветов, почитаемых в любом уголке мира, пехотные полки с неподдельным рвением издали боевой клич. Люди решили, что если уж сам император одарил Фолькмара своим стягом, то еще не все потеряно.

Этот символ показал войску, что все идет как надо. Сорок тысяч солдат развернуты вдоль хребта, лицом на юг, все вооружены и готовы к схватке.

Фолькмар оглядел равнину. Вражеская армия безмолвно стояла в миле от них, растянувшись под городскими стенами с их гнетущим великолепием — словно множество черных паразитов расползлось по запущенной земле. Там не было реющих знамен. Бравые трубачи не играли наступление. Там изрыгали дым жаровни, продолжали гореть костры, все так же работали адские машины.

И вот появился знак. Высоко в Железной башне ненадолго вспыхнула лиловая звезда, на мгновение сверкнув сквозь столбы огня. Показалось, что по дальним рядам готовых к бою солдат прошелестел вздох. На стенах забили барабаны. Все выстроившееся войско, все люди — или кто-то только похожий на людей — подняли алебарды с хрустальными лезвиями на изготовку и замерли.

Фолькмар бесстрастно оглядел вражеский строй. Войско противника казалось больше, чем имперская армия, хотя туман и дым мешали определить, сколько их. Гросслих явно времени не терял. Пришло время испытать на прочность плоды его трудов.

— Ну наконец-то мы в деле, — пробурчал теогонист, обращаясь к Роллу, и поднял Посох Командования. В золоте знамени отражались далекие молнии, оно гордо сияло на фоне сгущающейся тьмы.

— Храни нас Зигмар, — мрачно ответил Ролл и обнажил меч. — Зигмар, храни нас всех.

Натасья ждала в тронном зале. Давешние двери в шахту позади нее закрылись, и рев пламени почти не доносился из-за них. Однако она чувствовала, как прямо под ногами нарастает сила. Срок вот-вот наступит. Менялись и ее тело, и ее разум. Способность ощущать, и так гораздо более острая, чем у простых смертных женщин, теперь возросла тысячекратно. Она могла услышать, как бьется сердце любого живого существа в городе, могла почувствовать вялый свет их чахлых эмоций, родившихся при осознании того, что враг у ворот. Она могла видеть насквозь всё и вся — от комнат для опытов в подземельях под башней и до самого ее верха, где кружили демоны.

Но изменения в ее естестве имели и изъяны. Она все слабее цеплялась за материальный мир, и приходилось совершать усилие, чтобы удерживаться в нем на правильном месте. Это делало ее уязвимой. Если она потеряет связь с материей слишком рано, пока Камень не достиг требуемого уровня чувствительности, то процесс так и не завершится, а она утратит цельность и связь с основами.

Нет, этого не случится. Ведь столько десятилетий ушло на подготовку.

С самой юности, еще в родной глухомани посреди равнин Кислева, Натасья знала, что ей уготованы великие цели. Судьба простой трудяги — это не для нее. Еще когда она и знать не знала, что бывает другая жизнь, кроме обыденного грубого уклада, принятого в промерзших насквозь бедных селениях, некий голос нашептывал ей, что когда-нибудь все станет лучше. Этот голос никогда ее не покидал. Шли годы, а он оставался ее постоянным спутником.

Наконец все изменилось, когда появились Темные. Они прискакали из пустынных мест, высокие и стройные, с кривыми саблями — настоящие головорезы. Натасья сразу в них влюбилась — они казались такими умелыми и безжалостными! Деревенским не оставили ни единого шанса. Последним убили старосту, он все орал и не хотел подчиниться, пока их главарь не пробил его висок острой железкой.

Потом они взяли ее. Она была молодая и хорошенькая, и они сочли, что ее стоит развратить. О, ей выпали нелегкие испытания. Даже в самые тяжелые времена, когда ее держали в оковах в хижине главаря бандитов как игрушку в руках неотесанного, невежественного дикаря, голос не покидал ее. Он говорил, что эти налетчики — Его народ и Он обещает избавить ее от них. Если только она потерпит какое-то время и примет испытания, которые Он ей посылает, то перед ней откроется путь в совершенно новый мир.

Так оно и оказалось. Там, на далеком севере, ее изворотливый ум открыл много того, чего она раньше не ведала. Натасья копила знания, ловя на лету поучения тамошних знахарей и их прислужников. Эти люди ценили красоту, и со временем она научилась этим пользоваться. Каждую ночь она покорно склонялась перед Темным Князем, и Он даровал ей удачу. Когда она наконец освободилась от власти главаря бандитов и была готова попробовать переступить границы царства безумия, она получила от Него Видение. Она до сих пор помнила его так же отчетливо, как тогда. Такое красивое. По сравнению с ним тусклые равнины вызывали скуку и уныние. Поэтому она приложила все свое усердие, чтобы проникнуть в скрытые миры, изучить запрещенные книги, запомнить секретные обряды, углубиться в источник темной магии, которая неудержимо рвалась через край материального мира, мира людей.

Летели годы. Люди вокруг нее старились, а она — нет. После длительного пребывания на дальнем севере она вновь встретила бандитского главаря, дряхлого, больного и готовившегося отринуть земную юдоль и присоединить свою душу к хору ушедших за грань жизни и смерти. Натасья не давала ему умереть еще пятьдесят лет и каждый день изобретала для него новые неповторимые мучения. Когда она наконец отпустила его одряхлевшую душу и та отлетела в небытие, Натасья уже вполне созрела и исполнилась сил. Начались поиски более серьезной цели. Она хотела найти способ воплотить Видение в жизнь.

Натасья ни разу не пожалела, что покинула родную глушь. В других землях оказалось теплее и намного интереснее, там нашлось много возможностей и мест для оттачивания умений. В течение долгих, докучливых лет она много где жила: в Мариенбурге, конечно же, в Альтдорфе, в Талабхейме, в самом сердце Драквальда, в цитадели ламий в Срединных горах, в сотнях других значительных и незначительных мест. Окружающий мир старел и становился холоднее, а ее плоть и кровь оставались горячими и живыми. Видение жило в ее душе. Она просто ждала подходящего случая.

Она думала, что с Мариусом все получится, но его оказалось невозможно сломить. Потом ей попался Ласс, и начали открываться возможности. Всего четыреста лет поисков, и выяснилось, что Видение можно реализовать в Аверхейме, самом заштатном городишке Империи. Превратить эту тупую, сытую, чопорную кучу дерьма в многоликий храм Повелителя Боли — это самое приятное, что она когда-либо делала. Люди в Аверланде почти ничем не отличались от жвачных животных, которых они пасли, так что такую судьбу они вполне заслужили. Здесь оказалось подходящее место, чтобы начать новую жизнь, и Натасья глубоко и искренне благодарила Темного Князя. От тех, кто смог ему угодить, Он требовал совсем немногого, а давал так много.

Теперь никто в целой провинции больше не мог встать на ее пути. У Хельборга, которого она так долго опасалась, ничего не получилось бы сделать за оставшееся время. У Шварцхельма — тем более. Фолькмар с его мелкой бандой, размахивающей мечами, немного раздражал, но между ней и теогонистом стояли легионы ее солдат. Все, что ей сейчас требовалось, — это перевести дух, только чтобы гармония достигла высшей точки. Это не займет много времени.

— Натасья! — раздался полный гнева голос Гросслиха. Она повернулась и увидела его в дверном проеме тронного зала. Он все еще не снял свои дурацкие красные доспехи. Один Темный Князь ведает, что заставило его выдумать такую нелепость. В одной руке Гросслих держал костяную трость, в другой — меч с черным лезвием.

Он выглядел не на шутку взбешенным. Она его понимала. На его месте она бы тоже не на шутку взбесилась.

— Да, любовь моя, — промурлыкала она, подходя к трону и садясь. Нельзя забывать о маленьких любезностях, даже теперь. — Что тебя привело…

— Ты сама прекрасно знаешь, что меня сюда привело, — перебил Гросслих, приближаясь. Его окружала мощная аура. Он стал сильным. В другом месте и в другое время из него вышел бы знатный полководец. Но не сейчас, и это слегка огорчило ее.

— Ты ищешь Эшенбаха.

— Ищу Эшенбаха? Да нет. Я отлично знаю, что ты с ним сделала. Принесла в жертву своему могуществу, как собираешься поступить и со мной.

— А зачем бы мне это?

— Чтобы править здесь в одиночку, — выпалил Гросслих, сверкнув глазами. — Вот зачем ты превратила город в пристанище скачущих бесов. Я ничего этого не хотел.

Натасья шевельнула бровью.

— Так оставайся здесь со мной. Я научу тебя получать от этого удовольствие. Хайнц-Марк, я никогда тебя не обманывала. Верь мне. Если ты останешься в башне, мы еще многое сможем сделать вместе.

Гросслих резко рассмеялся. Его черты осветились шальным светом. Сила, которую он накопил, уже вытекала, лилась с кончиков пальцев как вода. Он не мог сладить с тем, чем его наделили. Ах, какая потеря.

— Наверное, тебе бы это понравилось, — обронил он. — Наверное, это дало бы тебе все, что ты хотела от этой затеи.

Он снова засмеялся горьким, всхлипывающим смехом.

— Я не стану делать этого, Натасья. Есть только одна роль, которую я знаю как играть. Твоей армии нужен командир. Я возглавлю ее. Я пойду и уничтожу тех, кто пришел бросить нам вызов, а затем решу, что делать дальше. Может, я вернусь с армией сюда. А может, не вернусь. Ты дала мне орудие, при помощи которого мне удастся создать собственную державу — и необязательно здесь.

— Я ведь могу помешать тебе, — молвила Натасья с искренней грустью. Гросслих покачал головой.

— Не уверен. Я умею больше, чем ты думаешь.

Натасья знала, что это не так. Она могла бы убить его одним словом, но это не имело смысла. Из доброго к нему расположения она даст ему последний шанс, а дальше ему придется самому принимать решения.

— Если ты уйдешь из башни, я не смогу защитить тебя. Если останешься — будешь в безопасности. Даю тебе слово. Ты никогда не станешь главным, но я дам тебе все. Ты можешь обрести истинное могущество. Ты будешь вице-королем на много-много лет.

Гросслих усмехнулся под нос, как будто некая шутка, которую он слышал целую жизнь назад, внезапно обрела смысл.

— Вице-королем. Заманчиво. Я буду иметь это в виду.

Он низко поклонился.

— Прощай, Натасья. Когда я, предводитель созданной тобой армии, вернусь назад, возможно, наш разговор пойдет совсем иначе.

Он горделиво развернулся и вышел из зала. Натасья смотрела ему вслед. Несмотря ни на что, несмотря на века козней и интриг, она не стала бесчувственной. Ей представлялся путь, по которому они пойдут вдвоем, — путь открытий, знаний и просвещения. Но он предпочел отказаться, и это опечалило ее.

— И вы его отпустите? — спросил свистящий голос из-за трона. На обсидиановом полу, бесстыдно изогнув обнаженное тело, свернулась кольцом демоница. Натасья не обратила внимания на глупую попытку поддразнить ее. Хоть демоны — существа с безграничным интеллектом и силой, они иногда бывают раздражающе ребячливы.

— Конечно, — ответила Натасья. — Может, я зря ожидала от него чего-то большего.

Демоница засмеялась.

— Или, может, он решил, что ему что-то угрожает. Там, снаружи, мощная армия. Так он почувствует себя более защищенным.

Натасья повернулась к демонице и неодобрительно нахмурилась.

— Это ты заронила в его голову эту идею? Если это так, я тебя на части разорву.

Демоница хихикнула, хотя в смехе послышалась нотка страха. Она отпрянула и повисла в воздухе возле створок, ведущих в шахту.

— Это не в ваших силах, моя королева, — напомнила она.

— Еще нет, — согласилась Натасья, вставая. — Но будь осторожнее.

Она направилась к выходу из зала.

— Значит, вы начинаете? — спросила демоница взволнованно, следуя за Натасьей на безопасном расстоянии.

— Почему бы и нет? Теперь город принадлежит мне.

Демоница издала радостный вопль.

— Значит, вы не опасаетесь этих армий? Хельборг на подходе, и меч уже у него.

— Что он теперь может сделать? Его время прошло.

Натасья посмотрела на парящую в воздухе демоницу и ласково, снисходительно улыбнулась ей.

— Возвращайся к своим сестрам, Темная. До конца дня у вас прибавится веселья.

Затем она повернулась и направилась вниз по длинной галерее к винтовой лестнице.

— Зал Камня будет под защитой, пока все не кончится, — сообщила она. — Подожди меня снаружи башни. Наконец пришло время мне родиться на свет.

На равнине что-то изменилось. Солдаты занимали те же позиции, но там появился кто-то еще. Фолькмар подался вперед, всмотрелся в затянутое дымом поле боя.

— Мою подзорную трубу, — распорядился он, и один из священников поспешил подать ее.

Теогонист скользнул взглядом по рядам вражеского войска. Там стояли обычные люди, одетые в форму в цветах Гросслиха, только глаза их странно светились. Еще встречались ненормальные гибриды людей с кем-то: у них колени сгибались в обратную сторону, и они напоминали приготовившихся к прыжку собак.

Наконец Фолькмар увидел того, кто его интересовал. Городские ворота распахнулись, оттуда выехал всадник на угольно-черном скакуне. Животное так же противоестественно изуродовали, как всех в этом войске. Вместо копыт оно шло на мягких лапах с когтями, а шкуру его покрывала чешуя. Блестящие, как полированный оникс, гриву и хвост заплели в косы и убрали украшениями. По бокам свисали попоны с запретными символами, а глаза горели, словно раскаленные угли. Весь он был огромен, по меньшей мере на фут выше и шире обыкновенной лошади, и когда ступал, когти глубоко вонзались в иссохшую землю.

Сидящая верхом фигура впечатляла не меньше. Закованный с головы до пят в доспехи странного багрового цвета, окруженный сверкающими бликами — таков был властитель Аверхейма. На голове его красовался высокий шлем, увенчанный золотым пером, с единственной узкой прорезью для глаз. В правой руке он держал широкий меч с черным лезвием с зазубринами. С их острых как бритвы концов капало что-то похожее на расплавленную смолу и застывало на земле лужицами, похожими па кровь. В левой руке всадник сжимал костяной жезл.

Всадник двинулся в гущу солдат, которые в молчании расступались перед ним. Наверное, они сражались под его началом, еще будучи обычными людьми, и верили в новые горизонты, которые откроются перед Аверландом. Теперь никто из них об этом не помнил — воспоминания стерла сокрушительная воля Камня и его хозяйки.

Обретя командира, войско ожило и двинулось вперед.

— Ну вот, началось, — сказал Фолькмар, отдавая кому-то подзорную трубу. — Хозяин вылез из логова. Давайте сигнал.

Загремели трубы — сначала на командной позиции, потом сигнал подхватили в рядах. Артиллерийские расчеты принялись за дело, так же быстро и четко, как при штурме Штрайссена. Еще бы — это были бригады из Нульна, лучшие в Империи, настоящие мастера своего убийственного дела.

Раздались громкие приказы, ядра отправлены в жерла, запалы зажжены. Расчеты и охрана поспешили убраться с линии огня, как только изрыгающие пламя орудия зарядили и снабдили запалами. Несколько мгновений — и невероятный грохот залпа сотряс землю, ядра смертоносной стеной с воем полетели с Аверпика вниз, на равнину. Вверх поднялись густые облака порохового дыма, покатились вдоль поля, подхваченные крутящимися вихрями магической бури.

Авангард вражеского войска продолжал движение навстречу ядрам — казалось, им нет дела до того, что по ним стреляют. Яростный огонь пушек разбил их строй на отдельные группки, многих разорвало на куски. А они без остановки продолжали наступать, перешагивая через убитых, бесстрашно и упорно. Враг катился по равнине, как огромная черная туча, шаг за шагом покрывая все большее пространство полумертвой земли.

— Поддерживать огонь! — приказал Фолькмар, не сводя взгляда с неприятельских рядов.

Солдаты на Аверпике приготовились к контратаке. Пальцы сомкнуты на оружии, на лбу — пот, в сердце — лед. На перезарядку пушек ушло несколько минут. Ждать оказалось труднее всего.

Наконец орудия снова взревели, опять по склону полетели облака черного дыма. На этот раз митральезы добавили к общему залпу свой гибельный огонь — он обрушился на передние ряды армии Камня, опрокидывая целые роты наступающих. Завыли ракеты «Адского шторма», они оставляли в воздухе за собой шипящие следы, ввинчивались в людскую массу и там взрывались, убивая направо и налево. Залпы с грохотом ложились в цель, снова и снова, отрывая конечности, разрушая доспехи, неся смерть.

Однако Гросслих не был дикарем или одержимым. Вперед пошли отбросы, а лучших людей он и не думал беспечно подвергать опасности. Пройдя достаточно далеко, солдаты остановились, подняв алебарды, и стали окапываться. Из гущи войска появились пики длиной в человеческий рост, их вонзили в землю. Началось возведение земляных укреплений и расчистка пространства за ними. Воины Гросслиха трудились, не боясь и не спеша, прямо под убийственным огнем имперских орудий. Всякий раз, когда ничем не прикрытая группа гибла в результате меткого залпа, ее место занимала другая. Артиллерийский огонь косил их ряды, но они и не думали покидать позиции.

На городских стенах затрубили горны, и стало понятно, зачем солдаты шли на верную смерть. Через распахнутые ворота упряжки лошадей-мутантов натужно тащили боевые машины, изготовленные в огненной преисподней под башней. Их зияющие жерла вдвое превышали ширину ствола самой большой имперской пушки. Каждое орудие украшали спиральные бронзовые полосы, и оно помещалось в железном зубчатом кожухе. Из нижней части машин вылетали клубы дыма — там топились печи, пышущие жаром. Огромные, словно башни, конструкции ползли на передовую, и по ним сновало множество рабов Камня, прямо на ходу полируя бронзовые детали и регулируя путаное переплетение поршней и клапанов. По мере того как колонна орудий приближалась, каждую чудовищную машину окружала целая рота тяжеловооруженной пехоты, сплошь покрытой толстыми железными пластинами брони, с лицами под масками неведомых злобных зверей.

Судя по углу могучих стволов, дальность стрельбы этих машин была меньше, чем у имперских орудий. Однако проигрыш в расстоянии они наверняка легко могли наверстать за счет мощности. Фолькмар, прищурившись, смотрел на этот грохочущий смертоносный вал и пытался прикинуть дальность и оценить результативность залпа.

— Целься по насыпям! — проорал он, и приказ передали по рядам.

— Надо выступать, — зло зашипел Майдир, хватаясь за Кроведаватель, — пока эти штуковины…

По полю разнесся новый залп пушечного огня, полетел град ракет. Расчеты артиллерийских орудий не сплоховали и скорректировали прицел, чтобы достойно встретить новую угрозу. Целый шквал огня обрушился на одно из громыхающих железных чудищ. Оно раскололось, наружу потекло зеленоватое пламя. Жуткая конструкция накренилась, внутри нее что-то взрывалось; и вот она разлетелась на части, а раскаленные осколки металла посыпались на головы оказавшихся рядом солдат.

Имперское войско, наблюдая это, одобрительно взревело, но радость длилась недолго. Прочие машины получили меньше повреждений — их защищала толстая металлическая обшивка. Их оставалось больше десятка, и они неумолимо ползли на позицию, прямо к Аверпику. Ближайшие уже утвердились на надлежащих точках, их жерла словно ухмылялись, напоминая пасти голодных чудовищ.

Тем не менее Фолькмар не давал приказа об атаке.

— Чародеи! — прорычал он, явно намереваясь оттягивать начало битвы до последнего. — Уничтожьте это.

Небесные маги выступили вперед, их посохи потрескивали и сверкали сапфировыми молниями, а одежды раздували ветры — видимые и невидимые. Старший боевой маг всей армии Алонизиус фон Хеттрам гордо взглянул на теогониста.

— Будет сделано, — сказал он, и пришел черед ветров магии.

Пока держали путь на запад, Блох наблюдал, как растет столб огня. Это зрелище могло лишить разума. Он в жизни не видел ничего подобного, хотя попадал во многие переделки. То, что ему пришлось увидеть в Тургице, — это нечто, но несчастье, случившееся с Аверхеймом, производило совсем иное впечатление.

Краус, как всегда, держался рядом — верхом на сером коне, молчаливый, словно воды в рот набрал. Капитану почетного караула то, что тут говорили про Шварцхельма, понравилось еще меньше, чем Блоху. Великий человек возбуждал в соратниках почти фанатичную преданность, а произошедшее на Формейстерплац лишало его ореола героя.

Следом за ними двоими тащилась разболтанной толпой пешая армия Шрамма. Она действительно представляла собой толпу, кроме вымуштрованных алебардщиков Блоха, которые держали четкий строй, как он им приказал. Эти станут соблюдать дисциплину даже в пламени преисподней.

Спереди держался командир Рейксгвардии. Шрамм едва ли парой слов перемолвился с Блохом с того момента, как они обменялись сведениями. Он все еще злился. Блох не мог отделаться от мысли, что комтур не без удовольствия прикончил бы его за предполагаемые преступления Шварцхельма, просто чтобы от сердца отлегло. Аристократы — они такие.

И все же, несмотря на это, он не мог во всем винить комтура. Он вспоминал напряженное лицо Шварцхельма тогда, под Хайдеком. Его слова он запомнил навсегда. «С тех пор как я прибыл в Аверланд, я сам не свой. Как будто какая-то сила ополчилась на меня и терзает мой разум. А город — ее средоточие. Может, мне опасно находиться здесь, в Аверхейме».

Похоже, в этом он оказался прав. А чем еще объяснить свидетельство Шрамма? Немногочисленные детали, которые смог добавить Блох: предательство Лейтдорфа, долгий процент ворожбы с законами, имперские доспехи из зеленокожих — не особенно продвинули дело.

Даже после того как комтур разрешил Блоху присоединиться к ним для встречи с Хельборгом, еще многое предстояло уладить. Гвардейцы недоверчивы, их клятву на крови в мести Шварцхельму никто не отменял. Блох осознавал, что у него под носом разворачивается весьма неприятный план заговора против его старого доброго командира. Все только и говорили, что Шварцхельм перешел на сторону Тьмы. Блох не мог заставить себя в это поверить, но отмахнуться от этой мысли тоже не спешил.

— Так вот ради чего мы прогнали орков из Аверланда, — пробормотал Краус, мрачно глядя на далекие красные облака.

Колонна Шрамма была уже в однодневном переходе от Аверхейма, подгоняемая приказом Хельборга о всеобщем сборе. В назначенном месте две тысячи солдат Шрамма соединятся с тремя тысячами Хельборга. Не такая уж и многочисленная армия, чтобы противостоять силам великого врага, особенно с учетом того, что две трети этого воинства не смогут направить меч куда надо, если им не показать, как это делается.

— Лучше уж иметь одного врага, чем двух.

Краус раздраженно затряс головой.

— Я не верю, — отрезал он. — Он не мог переметнуться к Тьме. И в то, что он совершил ошибку, я тоже не верю.

— Вы сами говорили, что он вел себя странно.

— Этот человек три десятка лет командовал армиями. Он не слабак.

— Так Шрамм и не говорит, что он слабак. Но великий враг есть великий враг.

Краус не ответил и отвел взгляд от грозового неба. Издалека вдруг послышалось низкое громыхание, словно земля тоже страдала, как и небо.

— Нам стоит похвалить себя, Краус, за то, что мы явились сюда, — сказал Блох. — Мы с самого начала были частью этой игры. Так или иначе, все решится в Аверхейме. Нехорошо это пропускать.

Краус по-прежнему не отвечал ни слова. Блох поднял глаза и стал смотреть, как облака втягиваются внутрь неба, как в гигантскую, медленно вращающуюся воронку. Он не хуже других понимал, что их армия не сможет противостоять силе такого масштаба, вне зависимости от того, с ними Хельборг или нет. Это просто еще одно безумное геройство в стиле Рейксгвардии, последний дерзкий бросок перед всеобщей гибелью.

Ну и пусть. Сражения — это то, для чего он родился на свет. Конец все равно придет рано или поздно, так почему бы ему не наступить в схватке с достойным противником? Все, что нужно, — это знать, что жертвы не напрасны, и он с радостью пойдет в самое пекло, с верной алебардой в руке, преследуя цель за целью, делая то, ради чего он пришел на эту землю.

Хеттрам выступил первым. Он высоко поднял руки и громко возопил, призывая бурю на помощь. За ним вышел его товарищ — длиннолицый, на вид не старше тридцати — и присоединил свою необузданную силу к силе наставника.

Над полем боя закружились облака. Буря над Аверхеймом и так бушевала уже много дней, а теперь она превратилась в яростный ураган. В небе кипело и клокотало, оттуда били молнии, и все, во что они попадали, полыхало — поэтому внутри исстрадавшегося города вспыхивали новые пожарища.

— Буря, дай волю гневу своему! — взревел Хеттрам, призывая первозданную силу стихий.

Стеной хлынул дождь, ветер превращал его струи в плети. Они хлестали и обливали стволы боевых машин, испаряясь с шипением и свистом. Серебряные стрелы молний пронзали пространство, прочерчивали путь по небу и поражали целые толпы врагов, не успевавших уворачиваться.

Еще одна боевая машина опрокинулась, когда в нее попал грозовой разряд, ее ствол с зияющим дулом треснул по всей длине. Но лошади-мутанты продолжали тащить скособочившуюся конструкцию по грязи, натягивая цепи и оставляя позади широченную борозду. Животные в результате омерзительного вмешательства в их естество явно взбесились: закусив удила и роняя пену, они избивали ногами грязь, отчего она превращалась в красноватое месиво.

— Нам их не остановить, — процедил Майдир, угрюмо наблюдая, как остальные боевые машины упрямо ползут к своим позициям.

Снова громыхнули имперские пушки, снова втянулись в воронку облаков клубы порохового дыма. Еще одна молния, ослепительно сверкнув, ударила прямо в гущу войска Гросслиха.

Только лошади продолжали натягивать цепи, проклятые машины катились и катились вперед — островки железа среди сплошной людской массы.

— Ну же, больше силы! — заревел Фолькмар, видя, что машины на цепях, продетых за бронированные задние стенки, неуклонно выходят на свои точки.

Огненные волшебники пришли на помощь своим Небесным коллегам. Их умения больше годились для ближнего боя, но они все равно подняли посохи и призвали Ветер Акши. Они громко запели в унисон, творя огненную ворожбу, и стали потрясать пылающими посохами, широко распахнув глаза. От них сыпались искры.

Теперь молнии наполнились пожирающим огнем. Рожденные в небе стрелы врезались в наступающую орду и вспыхнули языками голодного пламени. Оно быстро разбежалось во все стороны, его жала напоминали кровожадных волков, оно охватило ряды солдат со странными светящимися глазами, окутало их мучительным смертельным пеклом. Каждый артиллерийский залп теперь оборачивался взрывом, рождая горящий оранжевый шар, разрастающийся над истерзанной землей и проникающий во вражеские жаровни и траншеи, взметываясь оттуда факелами.

Под этим чудовищным натиском погибли сотни солдат — они сгорели заживо в обрушившемся с неба аду, полном огненных молний. Пламя пожрало еще две боевые машины — языки огня плясали по ним, пока они не взорвались и во все стороны не полетели, кувыркаясь, осколки железа и бронзы. Лошади истошно заржали и стали пятиться в упряжках, дергая машины и таща их куда попало. Некоторые повалились наземь и забили копытами, запутавшись в цепях. Пушки снова бухнули, разорвались снаряды.

Тем временем уцелевшие вражеские машины неуклонно приближались.

Фолькмар видел, как первая из них дошла до безопасной позиции под защитой земляных укреплений. Сверху она ощетинилась целым лесом пик, а внизу вокруг нее сомкнулись ряды отборных воинов Гросслиха. В основании машины заново разожгли огонь, сзади сгрузили неимоверную кучу ядер, которые оставалось только водружать в этот треклятый механизм и запускать прямо по незащищенным рядам имперского войска.

Фолькмар оглянулся на светлых магов. Они все еще настраивали свою силу, и в обычных-то условиях требующую сложных обрядов и ритуалов. Силы небесных магов начали иссякать, а они понадобятся в дальнейшем. Больше ответить оказалось нечем. Наступление вражеских машин удалось замедлить, но не остановить. Скоро они покажут свою смертоносную силу.

Фолькмар повернулся к Майдиру.

— Мы сделали все, что могли, — отчеканил он. — Командуй атаку.

Далеко на западном фланге Леонидас Группен услыхал звук трубы, и сердце его пустилось вскачь. Момент настал!

— Копья к бою! — взревел он. Оруженосцы кинулись вперед, держа деревянные древки с железными наконечниками и в спешке оскальзываясь в грязи.

Рыцари вокруг командира строились в эскадроны по двадцать человек, каждый уже держал копье, и все готовились к первой, самой важной атаке. Позади них нетерпеливо ждал второй состав. Двумя мощными атаками все четыреста рыцарей Пантеры врежутся в ряды врага, расчищая путь пехоте и пробиваясь к боевым машинам. Они станут острием копья, самым отточенным инструментом в арсенале наследников Зигмара.

Снова запели трубы по центру Аверпика, и поток алебардщиков ринулся вниз по пологому склону, на бегу громко вознося молитвы Зигмару и Ранальду.

Группен посмотрел па поле битвы внизу. Менее чем в полумиле от них — передние ряды вражеского войска. У них есть время окопаться, но в обрез. Имперская артиллерия серьезно нарушила выбоинами линии их траншей, большая часть авангарда сильно пострадала от обстрела, там царил ад кромешный.

Группен наметил себе цель и поднял копье.

— Во имя Мирмидии! — взревел он. Его соратники подхватили, и на мгновение крики рыцарей Пантеры заглушили весь прочий шум от имперской армии.

Группен со щелчком опустил забрало и быстро погнал лошадь вниз по склону. Оруженосцы шарахнулись в стороны, а эскадроны поскакали к линии врага, и чем ближе к передним рядам, тем быстрее.

Конь Группена мчался галопом, и сердце колотилось о доспехи. Расстояние между армиями стремительно сокращалось. Так же как и в Тургицком котле, рыцари превратились в стальную стену, ощетинившуюся копьями, и каждое острие их жаждало найти цель.

Группен прищурился. Поле битвы утонуло в сполохах огня и языках дыма. Молнии по-прежнему вспыхивали и прочерчивали небо, выхватывая в подробностях огромные размеры вражеских формирований. Он видел, как противники неуклюже заступали им дорогу и махали пиками, стараясь помешать атаке.

Им не хватало быстроты. Атака рыцарей Пантеры напоминала стремительную лавину, низвергающуюся с высоких горных пиков. Скача во всю прыть, грохоча копытами, эскадроны врезались в ряды противника.

Группен несся в первых рядах. Он нацелился на отряд, пытающийся поставить новые пики. Увидев, что на них летит всадник, они бросились врассыпную, но шансов у них не было. Он пришпорил коня, проломился сквозь толпу и поразил копьем их старшего. Следом скакали его рыцари и тоже разили направо и налево, прорубая бреши в обороне врага и расшвыривая в стороны разбегающихся солдат.

Потом они вклинились в плотную массу противника и встретили первое сопротивление. Группен бросил копье и широким движением обнажил меч. Его люди вклинивались в ряды врага следом за ним, топча всех на своем пути. В ближнем бою конь Группена представлял опасность не меньшую, чем сам Группен. Животное перестало скакать галопом и принялось яростно лягаться, проламывая головы и сокрушая ребра. Заработал и клинок всадника, описывая мощные круги и поражая всякого пешего, имевшего глупость оказаться слишком близко.

Группен пришпорил коня, чтобы не терять скорости в продвижении к цели. А цель возникла из дымной мути и оказалась гораздо больше, чем виделась с вершины холма. Боевая машина возвышалась футов на тридцать над головой, вся усеянная заклепками, жерло сверкало железом и бронзой, в основании завывало в печи пламя. Вокруг сновали, словно муравьи, люди в железных масках — готовили механизм к стрельбе.

По мере приближения отряда Группена враги принялись укреплять оборону. Тяжелая пехота Гросслиха, неуязвимая для скользящих ударов лезвий в своих пластинчатых доспехах, образовала защитную линию между боевой машиной и наступающими рыцарями.

— Вперед! — громко скомандовал Группен, пуская коня вскачь. Он понимал, что оборону надо сломить с ходу. Рыцари устремились в атаку, неизменно держа строй, целостный и смертоносный. Они сшиблись с грохотом — прочный железный заслон и ревущая стена из стали.

Атака сразу смешалась и обратилась в неразбериху. Некоторых рыцарей вышибли из седла ударами алебард. Досталось и пехоте — их расшвыривали в стороны, втаптывали в грязь, латы на них раскраивались.

Группен выбрал одного из противников, сшиб его с ног и довершил дело мощным взмахом меча. Его соратнику справа повезло меньше: его лошадь занесло прямо на группу густо торчащих клинков, и сразу десяток рук в доспехах выдернули его из седла.

Группен развернул коня. Главное — не останавливаться. На него тяжело наступал вражеский солдат, намереваясь ткнуть алебардой в бок скакуна. Тот ухитрился лягнуть врага и переломить древко, а затем Группен размахнулся мечом и точно попал в щель между шлемом неприятеля и нагрудником.

Комтур осмотрелся. Рыцари пробили смертный коридор сквозь оборону противника, как им и приказали. Дальше в рукопашной им не выстоять. Четверых людей он уже потерял убитыми, остальные пока уцелели.

— Отступаем! — взревел Группен, подгоняя коня.

Рыцари, несравненные мастера верховой езды, четко, как один человек, развернули коней и проложили себе путь прочь из схватки. Когда они разворачивались, еще один всадник не сумел уберечься от цепких лап врагов и рухнул на землю, но остальные вырвались на свободу.

— Назад, к Аверпику! — громко велел Группен, подгоняя лошадь. Рыцари быстро отступали, оставляя после себя тропу из мертвых тел. Они скакали обратно на позицию на хребте, где их ждали свежие лошади и новые копья. Они миновали подразделения имперской пехоты, катившиеся им навстречу по отвоеванной территории с яростной решимостью наконец вступить в бой.

Группен ухмыльнулся. У него играла кровь. Пожалуй, еще немного, и проклятая вражеская машина рухнет. Похоже, внезапная кавалерийская атака сбила противника с толку. В Тургице враг тоже имел возможность убедиться, что в целой Империи против их стального разящего клина мало кто может выстоять.

И тут машины начали стрелять.

Многочисленные раскаты грома от взрывов сотрясли землю до основания. Вдоль всех вражеских позиций внутри адских устройств взрывались заряды, и их смертоносная начинка вылетала в небеса. Содрогающееся от бури небо пронзили длинные пылающие нити красного огня, они прошивали насквозь молнии, вызванные небесными магами. Языки пламени змеями обвивались вокруг зигзагов молний и сердито потрескивали. Огромные машины сильно откатились от отдачи и подмяли под себя стоящих сзади, прежде чем цепи со скрежетом и искрами удержали их.

Хребет Аверпик исчез. Когда залп попал в цель, холм превратился в завывающий ад, и пламя покатилось по земле, словно по озеру горящего масла. Лиловые и багряные сполохи, внезапные и ослепительные, разорвали горизонт на части. Гул от удара потряс все поле боя, и тут же раздались душераздирающие крики людей, которых внезапно застигла кошмарная стена огня. Казалось, разрушительная мощь жутких машин, созданных Хаосом, разорвала мир и вывернула его наизнанку.

Но вот затихли отголоски взрывов, рассеялись огромные клубы лилового дыма. Взрывы вырвали из Аверпика гигантские участки, и массу людей придавил слой вздыбившейся земли и тела товарищей. Огонь вспыхивал из ничего и прокатывался по остаткам оборонительных сооружений. Кое-где еще виднелись развевающиеся знамена, но очень многие подразделения полегли целиком. Из-за дыма Группен не видел, где Фолькмар.

Один из рыцарей догнал его и придержал коня. Группен тоже остановился, увиденное потрясло его до глубины души. Ничто не смогло бы выстоять под таким чудовищным огневым ударом. Ничто.

— Какие поступят приказания, господин? — спросил рыцарь. Его голос срывался. Группен глубоко вздохнул и огляделся. Вот бы сейчас оказалось, что чувства обманывают его и ему только померещилось, что Аверпик смело с лица земли. Но нет, все произошло на самом деле.

— Командуй второму подразделению к бою, — прохрипел он. — И приведи мне свежую лошадь. Нужно уничтожить эти штуковины, иначе через час здесь ничего не останется.

Фолькмар приподнялся с земли, его одежда была перепачкана грязью и кровью. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колено. В глазах стояла тьма и крутились вспыхивающие точки. Слух возвращался постепенно, словно гром битвы затих и теперь постепенно нарастал.

— Мой сеньор! — Майдир подхватил его под локоть, помогая встать. Священник тоже весь перемазался грязью. Вокруг кто-то из людей пытался подняться на ноги, а кто-то уже не мог.

— Я сам! — рыкнул Фолькмар и рывком высвободился. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь видел, что он не в порядке. — Хоть один трубач жив?

— Вроде бы кто-то уцелел.

— Тогда прикажи давать сигнал второй баталии идти в бой. Еще один такой обстрел мы не переживем. Надо подобраться к ним вплотную.

Майдир коротко кивнул и бросился искать уцелевшего трубача. Фолькмар огляделся. Справа и слева холм покрывали тела раненых и умирающих. Некоторые подразделения погибли целиком, другие утратили только часть людей. Те, кто очертя голову ринулись с холма в атаку, не попали под смертоносный залп, зато теперь они без поддержки оказались лицом к лицу с врагом. Из тех, кто составлял резерв второй волны, погиб каждый десятый. Фолькмар подхватил упавший посох. Его войско потеряло в живой силе и лишилось большей части оружия. Нужно действовать быстро.

— Где волшебники? — строго спросил он.

К нему шел, хромая и утирая кровь с лица, небесный маг помладше. Двое огненных магов при атаке уцелели, а светлых волшебников вообще не задело, потому что они удалились на дальний край хребта и там продолжали работать. Хеттрам погиб. Он лежал лицом вниз среди грязи и обломков, одежды его окрасились темно-красным.

— Вы — со мной, — хриплым голосом велел Фолькмар огненным магам. — Мы идем туда, вниз. Что касается остальных волшебников — мне нужно от вас что-то помощнее, и срочно.

Оставшийся небесный маг оцепенело кивнул, он все еще не вышел из ступора. Его светлые собратья, занятые приготовлениями, не ответили.

По всему хребту армия пыталась вернуться в боевой порядок. Голос Майдира громко отдавал приказы, и уцелевшие роты резерва двинулись вниз по склону. Священники-воины с мрачными лицами и боевыми молотами наперевес скопились вокруг Фолькмара, решительно настроенные как следует поквитаться с врагами. Появился Майдир, он нес разорванный и обугленный штандарт. Рядом с ним шагал Ролл, в нетерпении потрясая мечом.

В небе продолжали вспыхивать молнии — остаточный эффект от колдовства небесных магов. А внизу все так же двигалась вперед армия Камня — неуклонно, шеренга за шеренгой, и глаза их светились. В отчаянную, жестокую схватку вступали на поле боя воины Империи и те, кто ее предал.

Рота за ротой ввязывались в сражение, фронт развернулся уже на целую милю. В кипучей свалке дерущихся то и дело пролегали прогалины — это кавалерия или меткий артиллерийский залп выкашивали пеших солдат.

Фолькмар окинул взглядом поле битвы и выругался под нос. Основная часть его войска уже сражалась, остаток сейчас вступит в бой. Отступать некуда, и нет пространства для маневра. Треклятые машины переломили ход битвы, теперь приходится плясать под дудку предателя Гросслиха.

Теогонист вдруг почувствовал, что кипит от ярости, граничащей с помешательством, — она донимала его еще со времен Мидденхейма. Исступление шло к высшей точке, словно поток ударил в некую плотину, сокрушил ее и вот-вот захлестнет его с головой. Еще в Штрайссене приоткрылись замки в его душе, а Аверхейм распахнул двери настежь. Все, больше нет смысла это подавлять. Исступление зачем-то нужно, и остается только довериться ему.

— За мной! — рявкнул Фолькмар и с силой вонзил Посох Командования в землю. Посох сразу ожил, зазвучал, его окружило золотое сияние. — Надо добраться до ублюдка, который все это устроил. Я бы посмотрел ему в глаза.

Если глядеть на огненный столб с востока, с расстояния в пять миль, хорошо виделась окутывающая его густая завеса серого дыма. Она поднималась от самой земли, словно марево, набегающее над морем, и затмевала кроваво-красное свечение колонны на высоту примерно футов в сто, а выше столб снова отчетливо пронзал тьму до неба. Земная твердь приглушенным гулом отзывалась на стук конских копыт.

Хельборг гнал свою армию во весь опор. Правота Лейтдорфа подтверждалась: под Аверхеймом явно шел жестокий бой. Судя по летящим по воздуху облачкам порохового дыма, имперская армия прибыла на позиции к северу от города. Зловещая башня маячила над головами, и тем не менее решимость в войске рейксмаршала даже не теплилась, а горела как сухой валежник. Стремясь скорее соединиться с атакующими силами на севере от города, пехотные колонны пошли быстрее и оставили далеко позади громоздкий обоз.

Хельборг ехал верхом в авангарде в сопровождении верных бойцов Рейксгвардии и мечтал, чтобы они скорее преодолели эти мили и он мог наконец обнажить в праведном гневе рунный клык. Если как следует поторопиться, он со своим войском прибудет в Аверхейм еще до заката и успеет вмешаться в сражение. Все зависело от того, явится ли Шрамм вовремя в условленное место, теперь уже неизменное. Хельборг не допускал и тени сомнения, что явится.

Когда авангард свернул по длинному пологому изгибу дороги, его ожидания в отношении комтура оправдались. Защищенные пологой излучиной долины, стояли и ждали подкрепления во главе со Шраммом; в вихрях странного, противоестественного ветра развевались знамена Лейтдорфа и Рейксгвардии.

Маршал пришпорил коня и критически вгляделся в ряды солдат, к которым приближался. Некоторые смотрелись вполне прилично, стояли в строю ровно и вид имели достаточно воинственный. Прочие выглядели не лучше бродяг-флагеллантов. Ну что же, этого следовало ожидать. Их количество впечатляло с учетом того, что времени у Шрамма было в обрез. По оценке Хельборга, общее количество вооруженных людей составляло около пяти тысяч пеших да еще примерно сотню всадников.

— Комтур, — хмуро приветствовал Хельборг подчиненного. Шрамм отсалютовал, сжав пальцы в кулак на уровне груди.

— Мой сеньор, — ответил он на приветствие. — Люди готовы. Ведите нас.

— Отлично. Подхватите арьергард и сделайте так, чтобы он двигался в нужном темпе. Я пойду в авангарде. Выходим немедленно. Я не хочу прибыть на место, когда там все закончится.

Шрамм поклонился и приготовился занять свое место, но вдруг остановился.

— Мой сеньор, — нерешительно начал он. — Это же... Впрочем, прошу прощения.

— Что «это же»? — огрызнулся Хельборг.

— Ваш меч. Это же…

Как раз когда он это произносил, в колонне солдат позади Хельборга показался Людвиг Шварцхельм. Ошибки быть не могло, это был Защитник императора собственной персоной, в задумчивой позе, массивнее всех окружавших его гвардейцев. У Шрамма отвисла челюсть. На мгновение могло показаться, что он сейчас выхватит меч и кинется. Но он просто повернулся к маршалу, а на лице его проступало замешательство.

— Это рунный клык, да, — сообщил Хельборг так же жестко. — С тех пор как ты отправился на север, произошло много нового. Подробности тебе придется воспринять на ходу.

Некоторые алебардщики, которых Шрамм присоединил к отряду после стычки в лагере, узнали Шварцхельма и подались вперед, чтобы поприветствовать. Впереди всех оказался коренастый мужик с синяком под глазом и видом заправского выпивохи и драчуна.

Шрамм потряс головой, все еще не веря, и на всякий случай оставил руку на рукояти меча.

— Мне показалось…

— Ты что, не слышишь меня, Шрамм? — поинтересовался Хельборг. — Твоя месть подождет.

Комтур взял себя в руки.

— Прошу прощения.

Затем он торопливо снял с шеи трофей, который носил со времени последней битвы в Аверхейме. Это был осколок рунного клыка, застрявший в раненой щеке маршала, сохраненный Шраммом в целости даже тогда, когда сам клинок оказался за сотни миль от хозяина.

— Позвольте мне хотя бы вручить вам это.

Хельборг протянул руку в перчатке и взял стальной обломок. Поднял к пылающему багровому небу. Он крутился на кожаном шнурке и тускло отсвечивал, словно подмигивал.

— Тот самый осколок, — сказал Хельборг сам себе, глядя, как вертится кусочек металла.

Он бережно повесил осколок на свою шею, продев под латный нагрудник, чтобы не повредить. Металл холодил кожу и напоминал о том, что он долго и бережно хранил в душе до дня, когда Меч Возмездия вновь попал к своему владельцу.

— Молодец, Шрамм, — сказал Хельборг, беря поводья. Теперь его голос стал не таким сердитым. — Когда мы здесь закончим, я все объясню. А пока верь моему решению. Мы заодно со Шварцхельмом. Этот факт должен вселять в нас надежду.

Он поднял взгляд и посмотрел через головы своего войска на запад, на Железную башню. Она выглядела острием тьмы у основания огненного столба. Вокруг ее вершины вращались облака, которые сверхъестественная буря закрутила огромными вихрями. Летали там и клочья порохового дыма.

— Хватит болтать, — отрезал Хельборг и снова помрачнел. — Все нити сошлись в один узел, пора разрубить его. Мы подготовились по всем статьям, по которым могли. В город!

Группен развернул коня у подножья Аверпика и изготовился к нападению. Сейчас он в третий раз поведет солдат в атаку на врага. От эскадрона, что шел на первый приступ, осталось шестеро. Он быстро, никого не спрашивая, рекрутировал в свои ряды людей из двух других подразделений, и снова получился строй из двадцати двух рыцарей.

— Атакуем еще раз! — крикнул он, и голос его сорвался.

Вражеские солдаты вокруг адских орудий упорно сопротивлялись, куда упорнее, чем от них ожидали. Артиллерия уничтожила еще два окованных бронзой чудища, но остальные по-прежнему давали грохочущие залпы, и на имперских позициях, в которые они попадали, оставалась выжженная земля и ошметки тел. Чтобы не угодить под обстрел, основная часть войска Империи двинулась вперед и вступила в ближний бой с вражеской пехотой. Они храбро дрались, но воины Гросслиха давали им сто очков вперед. С защитниками Аверхейма проделали нечто невероятное. Они не ведали страха и держали строй, как бы беспощадно их ни метелили.

И это просто люди. Но были там и другие, больше похожие на зверей. Когда отступали, Группена чуть не сшибло с лошади такое существо, закованная в броню огромная тварь с мордой, напоминающей собачью. Среди солдат ходили слухи, что на восточном фланге есть чудовища и похуже: смертоносные демоны с когтями вместо пальцев, неудержимые убивающие машины, прокладывающие просеки из мертвых тел сквозь парализованное страхом войско. Группен встряхнул головой. Какой смысл брать это в голову! Бой тем временем балансировал на переломе. Сначала пушечный огонь нанес урон врагу, но сейчас имперцы отступали. И над всем этим нависала башня — темная, неприступная.

— Сомкнуть строй! — скомандовал Группен собравшимся вокруг него рыцарям. Воины скопились у подножья холма, туда же сбежались оруженосцы, потому что наверху существовала опасность попасть под артиллерийский огонь, а это еще хуже. — Стройся плотным строем, не терять меня из виду. Наносим удар быстро и сильно. Помните, кто вы такие! Во имя Мирмидии!

Рыцари, сжав кулаки, выкрикнули в ответ имя своей покровительницы; они явно не теряли присутствия духа. Рыцари Пантеры — лучшие воины в рядах имперской армии, и они это знали.

— Кругом! — гаркнул Группен, выводя коня на позицию. — В атаку!

Строй всадников вновь ринулся через поле боя, все быстрее мчались они с копьями наперевес прямо на шеренги противника. А шеренги эти шли им навстречу.

Группен едва успел пустить лошадь в карьер, а уже показались передние ряды неприятеля. Подразделение отвратительных, похожих на собак солдат наступало, подскакивая, на окруженный полк имперских воинов, вооруженных мечами. Лица монстров скрывались под железными масками, и каждый обеими руками держал алебарду.

— Взять их! — взревел Группен и погнал коня еще быстрее, хотя чувствовал, что мускулы животного и так напряжены до предела под грузом всадника, доспехов и оружия. Его люди не отставали ни на шаг и действовали как единый организм: забрала опущены, копья наперевес. Группен прошептал молитву богине-покровительнице, как всегда делал, прежде чем броситься на врага. Зубы сжались, сердце колотилось.

Все, вперед. Строй рыцарей обрушился на собакоголовых, расшвыривал и топтал копытами их первые ряды. Копья пронзили насквозь шестерых уродов. Те рухнули на землю, и деревянные древки расщепились. Один из рыцарей грохнулся из седла, а его копье хрустнуло о вражеский нагрудник, отлетело в сторону и врезалось острием в следующую шеренгу врагов. Остальные усилили натиск.

Группен проткнул одного солдата-пса и почувствовал резкую отдачу, когда оружие вошло в жертву. Он бросил древко и схватил меч. Другой собакоголовый в полном молчании, отчего делалось жутко, замахнулся на лошадь Группена, когда она рванулась вперед. Комтур подался вперед, перехватил меч поудобнее и вонзил его в шею чудовища, а затем поскакал дальше, пришпоривая коня, чтобы сохранить скорость.

— Вперед! — заорал он, указывая окровавленным мечом перед собой. — К машинам!

Его конь прибавил скорости, на ходу увернувшись от цепких лап еще одного солдата-пса и двинув копытами другого. Бок о бок с ним скакали рыцари — те, кто остался. Еще трое погибли, однако удалось прорвать колонну собакоголовых. Рыцари Пантеры врубались глубоко в ряды врагов, не снижая напора, сокрушая сопротивление.

Группен понимал, что это опасный маневр. Если они вклинятся слишком далеко в строй противника, то не смогут проложить себе путь назад. И все же он пока не считал нужным разворачиваться. Под натиском копыт и клинков неприятель отступал перед ним и его рыцарями, открывая дорогу к возвышающейся впереди боевой машине.

Группен пробивался, рубя направо и налево, не заботясь о том, чтобы уцелеть самому. Адское орудие надо уничтожить. Он не снижал скорости, и чудовищная махина приближалась. Ряды врагов перед ним словно таяли.

Они его заманивали!

Он понял это отчетливо, но слишком поздно. Группен резко осадил коня и завертелся в седле, пытаясь сообразить, насколько все плохо.

С ним вместе пробились глубоко в ряды врагов только десять рыцарей. Они окружили его и ощетинились мечами во все стороны. А вокруг собакоголовые и обычные противники вдруг построились прежним порядком и снова подступали вплотную. Кольцо вокруг кучки рыцарей сжималось. Они зашли слишком далеко! Имперские соратники оказались за много ярдов от них и отчаянно бились, им было не до рыцарей.

— Спокойно, ребята, — прорычал Группен, осаживая коня, который от страха норовил подняться на дыбы. — Сейчас прорвемся обратно. Сейчас мы…

— Оставьте его, — раздался спереди незнакомый голос. Он перекрыл звуки боя и вклинился в этот ад, словно нож в жирное сало. Голос полнился презрительной насмешкой, он разносился в ночи и отражался эхом от железного брюха ближайшей боевой машины. Это сказал не человеческий язык, хотя он и принадлежал некоему владельцу, который еще недавно состоял в людском племени.

Группен обернулся, чувствуя внезапный холодок в груди. Ряды солдат-псов разомкнулись. В их гуще виднелась фигура на темном скакуне, в багровых доспехах и с черным мечом. Всадник неспешно и целенаправленно двинулся вперед, непосредственно на Группена, целясь в него клинком.

— Вам — все остальные, — пророкотал своему воинству Гросслих. — Этот — мой.

Фолькмар широко зашагал по склону в самую гущу битвы. Вокруг Посоха Командования сиял ореол золотого пламени, на лице теогониста застыла одержимость. С обеих сторон от него шествовали огненные маги, осыпая ряды противника взвизгивающими стрелами оранжевого огня. Следом шли священники-воины, смертоносные и неудержимые, — они взмахами боевых молотов сокрушали на ходу черепа врагов, которых не убил огонь магов. Был здесь и Майдир: он высоко держал знамя, громко славил Зигмара, и те, кто мог его слышать, с воодушевлением ускоряли шаг. За передовым отрядом, возглавляемым Фолькмаром, двигались колонны регулярной пехоты. Они держались строго вдоль пылающего пути, который теогонист прожег сквозь лес вражеских клинков.

Никто не мог сопротивляться Верховному теогонисту. Светлые волшебники, не приближаясь, наконец привели в действие свою магию, и она теперь защищала Фолькмара: его окутывали вихри мерцающего сияния. Идущие рядом с ним видели, что от его обычного самообладания не осталось и следа. Все его существо словно пронизывала исступленная энергия веры. Доспехи его сверкали, как утреннее солнце, и отбрасывали ярко-желтые блики, слепящие противников. Воины Гросслиха страха не ведали, они все равно наступали, и сила посоха раздирала их на части — в стороны летели оторванные конечности и куски плоти.

Шаг за шагом пламенеющий передовой отряд врубался все глубже в ряды врага — озеро струящегося свечения, выделяющееся среди сплошной серой массы, испещренной островками пепла.

— Туда! — взревел Фолькмар, указывая вперед. В мареве, пронизанном огненными сполохами, виднелся силуэт боевой машины, ее плотным строем окружали пехотинцы в броне. Орудие готовили к новому выстрелу. Из печи в его основании вырывался дым, закручивался кольцами, и около десятка рабов Камня облепили махину — они регулировали какие-то рычаги и монотонно взывали к Владыке Боли. Дьявольское устройство высилось на фоне дымного неба, исполинское и жуткое; величиной оно было с хорошую осадную башню, на боках сверкали грозные символы Темного Князя.

Теогонист бесстрашно поднял голые до плеч руки с посохом и замахнулся на чудовищную машину.

— Уничтожить!

Из посоха вырвался слепящий ореол. В горловине орудия вспыхнул шар золотого огня, он сиял в жерле, похожем на колодец тьмы, словно лик Маннслиб. Сияющий шар рос и рвался наружу, и железные бока гигантского механизма раздались в стороны, его металлическая оболочка треснула.

Окружавшие орудие пехотинцы рванулись вперед со своими хрустальными алебардами наперевес. Они неуклюже пошли прямо на теогониста, а он стоял на месте и ревел во всю глотку. Из-под узких забрал сочилось лиловое свечение, а из закованных в железо грудных клеток раздалось низкое собачье рычание.

— В атаку! — завопил Майдир и первым бросился, размахивая знаменем, на подмогу командиру. Священники-воины обогнули Фолькмара с обеих сторон и врезались в ряды наступающих собакоголовых солдат, пошли в ход боевые молоты с их сокрушающей, разящей силой.

Светлые маги все так же не приближались, лишь послали град трескучих огненных стрел в бока боевой машины. Эти стрелы поддержали и еще сильней разожгли священный огонь Фолькмара и тоже взорвались. Ствол орудия расширился еще больше, почти до предела, под действием грандиозных сил, бушевавших внутри. По кованому железу побежала сеть трещин, сквозь них просвечивало золотое сияние. Печь в основании машины дала сбой и закашляла во тьму клубами дыма и сажи.

— Уничтожить! — снова возопил Фолькмар и вызвал новый адский заряд из Посоха Командования.

Боевая машина не поддавалась, неведомым образом оставаясь целой даже под такими ударами. Воронка огня внутри нее раскручивалась, пламя текло золотыми ручейками из разбегающейся сети трещин. Железо лопалось, и раскаленные докрасна осколки дождем сыпались из громадного ствола. Бронзовые стяжки порвались и повисли как попало. Печь поперхнулась и снова вспыхнула, не выдерживая безостановочного, яростного напора теогониста.

И вот стала видна гигантская трещина, раздался раскатистый грохот. Содрогнулась земля, колыхнулся воздух. Огромное сооружение с колоссальной силой рвануло и расселось по швам.

В воздух взлетел массивный снаряд, и тут же оглушительно лопнул золотой шар. Сердцевина орудия разлетелась на куски, туша железного чудища раскололась на части, и каждая угрожающе накренилась в свою сторону. И люди, и их монструозные противники попадали с ног, их закрутил вихрь всепоглощающей силы.

Огонь Фолькмара схлестнулся с демонической энергией, заключенной в чреве машины, и она погребла под собой воюющих и растерзала землю, на которой стояла. Она сразила наповал и священников-воинов, и тварей, с которыми они бились. Огненных магов отбросило назад, имперский штандарт вырвался из крепкой хватки Майдира. Зеленоватое пламя потекло наружу, закручиваясь смертоносным ореолом и губя все на своем пути. Как буря подбрасывает сухие листья, так огонь подбрасывал людей, их доспехи ломались, их швыряло на задние ряды товарищей, приседающих в ужасе.

Один Фолькмар стоял как скала, его одежды развевались от воющих потоков, вызванных обрушением пушки. Он все еще держал руки поднятыми и с вызовом выкрикивал гневные слова, а вокруг него падали, крутясь в воздухе, осколки железа. Высвободившиеся силы расходились по кругу, сокрушая ряды солдат, сотрясая землю и рождая гром, разносящийся по равнине.

Когда самая сильная волна прошла, Майдир вскочил на ноги и, пошатываясь, занял место плечом к плечу с Фолькмаром. Вокруг царил ад кромешный. Тела, перекрученные и переломанные, грудами валялись рядом с дымящимися обломками рухнувшей боевой машины. Священники-воины и солдаты-псы лежали вповалку, утопая в перемешавшейся крови. Передовой отряд Империи погиб. Машину они уничтожили, но какой дорогой ценой!

— Что вы творите? — прорычал Майдир. Отринув и стратегию, и тактический расчет, они просто бросились очертя голову в самое сердце Тьмы. Обширные вражеские силы уже стекались к позиции Фолькмара, привлеченные разрушением одного из их идолов. Тем временем остальные имперские отряды на равнине отступали. Только Фолькмар рискнул продвинуться так далеко вперед. Больше не было единой армии.

Теогонист посмотрел на Майдира, словно впервые его увидел — широко раскрытыми бешеными глазами. Он сжимал Посох Командования так, что побелели костяшки, и весь вымок от пота. Его трясло от ненависти.

— Я найду его, Одаин, — прошипел он. — Ты что, не чувствуешь? Он здесь.

Майдир отпрянул в ужасе.

— Только не... — начал он. Но его уже не слушали.

Фолькмар прошествовал мимо, перешагивая через обломки боевой машины, его Посох сиял золотым нимбом среди тьмы, пронизанной отсветами огня.

— Всеизбранный. — прошептал он на ходу, и Посох снова запылал и затрещал. За ним последовали оставшиеся в живых священники, маги — хромой, неверной походкой, а также уцелевшая часть авангарда алебардщиков. Они шли, потому что верили его одержимости.

— О слезы Зигмара, — выругался Майдир, не обращая ни них внимания. Он нагнулся и вытащил опаленное огнем знамя из грязи, смешавшейся с кровью. От толпы отделился Эфраим Ролл, поравнялся с Майдиром. С его меча капала кровь. На шее духовника алел длинный рубец, доспех был покорежен. Ролл явно не отсиживался в сторонке.

— Мы его теряем, — мрачно сообщил Майдир. — Он помешался. Вам стоило позволить мне удержать его в Штрайссене.

— Удержать его? — Ролл недоверчиво покачал головой. Вокруг них все больше имперских отрядов присоединялось к шествию, заполняя дыры в обороне, образовавшиеся после безжалостной атаки теогониста. — Это ты помешался. Он — наша единственная надежда.

— Но его душа…

— Да пропади она, его душа! — Голос Ролла сорвался в запале.

Он ускорился, догоняя Фолькмара, и бросил отставшему Майдиру:

— Теперь речь идет о том, чтобы остаться в живых. Маши и дальше этим треклятым флагом, священник. Если мы сейчас дрогнем, то пропадут все наши души.

Гросслих щелкнул пальцами в латной перчатке, и его солдаты устремились вперед. Они обрушились на стоящих кругом рыцарей Пантеры, но не коснулись того, кого выбрал их начальник. И вот комтур оказался один, его отсекли от кипучей битвы и оставили на произвол Гросслиха. Группен все еще сидел верхом и бессмысленно злился, глядя, как товарищей оттесняли от него, а те рубили мечами солдат-псов, но казалось, что их вокруг мельтешит все больше и больше.

— Ты погубил их, рыцарь, — молвил Гросслих, не трогаясь с места. Комтур развернулся. Забрала он не поднял и лица не показал, но Гросслих чувствовал, что внутри него так и кипит гнев. Он понимал, что зашел слишком далеко.

— Не смей говорить со мной, предатель! — Группен словно выплюнул эти слова. — Ты отвратителен. Ты — дерьмо. Ты хуже дерьма. Последний батрак в моем владении…

Гросслих снова щелкнул пальцами, и Группен подавился тирадой. Он словно язык проглотил. Если бы Гросслих захотел, то убил бы противника одним заклинанием, но он этого делать не собирался. Колдовство — это хорошо, но оно не заменяет настоящей схватки — такой, которая подобает мужчине. Несмотря на все, что с ним сделала Натасья, Гросслих все же не забыл традиций предков.

— Короче, — вяло проговорил он. — Ты уже мертв, но сделай хотя бы так, чтобы про тебя сложили песню.

Он пришпорил скакуна, и дьявольское существо рванулось вперед. Группен сделал то же самое, взмахнул мечом, и всадники схлестнулись. Комтур оказался ловок. Он резко ударил клинком Гросслиха в бок, и тот не успел парировать удар. Меч отскочил от заколдованной брони, и рыцарь чуть не вылетел из седла от отдачи.

Наступил черед Гросслиха, и он сильно рубанул мечом. Его край вонзился в рыцарский доспех, прорубил пластину и впился в кожаную подкладку. Комтур отпрянул, ухитрился в тесном пространстве развернуть коня и увернуться от атаки. Гросслих усилил натиск, замахиваясь клинком с явным намерением отрубить голову соперника.

Вместо того чтобы отскочить, Группен устремился на противника, с невероятной ловкостью направляя коня. Он нырнул под удар Гросслиха и поразил не его, а его скакуна. Рыцарь прицелился как следует и вонзил клинок в чешуйчатую морду ублюдочного создания, отсекая плоть от кости.

Существо встало на дыбы, забило от ужаса когтистыми лапами и чуть не выкинуло Гросслиха из седла. Тот выругался, пытаясь осадить животное, закрутился на месте и потерял соперника из виду. Рыцарь воспользовался преимуществом и изо всех сил поразил противника в спину. Колдовская броня снова выстояла, хотя мощь удара бросила Гросслиха вперед, отчего обезумевший от боли скакун взбесился еще больше.

Гросслих обернулся в седле как раз вовремя, чтобы узреть рыцарский клинок, снова летящий на него с сокрушительной силой, прямо в голову. Он поднял руку в перчатке, перехватил лезвие и крепко сжал. Группен отчаянно пытался освободить меч, обеими руками вцепившись в рукоять и дергая изо всех сил.

Гросслих улыбнулся под шлемом, сжал пальцы сильнее, сминая металл и лишая его формы. Наконец он вывернул руку, и меч разломился. И все же рыцарь не сдавался. Он продолжал нападать, нанося удары обломком оружия и не оставляя надежды пробить пронизанную заклинаниями броню.

Гросслих пришпорил скакуна, и ошалевшее от боли животное врезалось в норовистого коня Группена, отпихнуло его, вынудив спотыкаться. Гросслих мгновенно схватил рыцаря за плащ, выдернул из седла и швырнул на землю с тошнотворным хрустом.

Группен еще пытался подняться, он встал на колено и замахнулся сломанным клинком, стараясь ударить чудовище по ногам. Но теперь он оказался слишком близко, и животное поняло, кто причинил ему боль. Существо издало хриплый рев, снова поднялось на дыбы, замахало когтистыми лапами, как серпами, и обрушилось всем весом на комтура, который все еще силился встать. Одна лапища встала на нагрудник, раздавив пластину и грудную клетку. Другая грохнула по шлему и расколола металл заодно с черепной коробкой.

Группен рухнул, поперхнувшись собственной кровью и костями. Гросслих еще раз направил скакуна прямо на тело, чтобы раненое существо насладилось местью и втоптало останки в грязь. Он с трудом, с силой потянув за поводья, оторвал разъяренную тварь от этого занятия, только когда стало нечего топтать. Так погиб Группен, гроза Драквальда, окончив свои славные подвиги на оскверненных равнинах Аверланда, совсем один, окруженный врагами.

— Ну ладно тебе, — приговаривал Гросслих, успокаивая фыркающего скакуна. — Этот не последний.

Тем временем солдаты-псы расправились с остальными рыцарями и теперь тупо застыли на месте, ожидая новых приказов. За их спинами битва бушевала все сильнее, ибо отчаявшиеся командиры бросали в бой новых и новых солдат. Имперцы дрались доблестно и не теряли боевого духа, но все же их оказалось слишком мало, и они уступали смертоносным созданиям Натасьи.

Хотелось бы Гросслиху получить от этого хоть какое-то удовольствие! Но расправляться с людишками — не повод для гордости. Вроде бы победа почти у него в руках, а глубоко внутри окопался упрямый червь сомнения.

Он мечтал о славе. О создании своего королевства — такого, чтобы все восхищались и от зависти умерли. Чем бы сейчас ни кончилась эта битва, она не приблизит его к мечте.

— Пойдите, что ли, убейте кого-нибудь, — велел он своим солдатам и с горечью пронаблюдал, как они вновь вступают в ожесточенный бой. Они никогда не задавали вопроса: зачем? Они вообще не задавали вопросов.

С тяжелым сердцем курфюрст в доспехах, перемазанных кровью, отступил с линии фронта обратно на позицию командования, оставив своих рабов продолжать битву. Над ним нависала башня, средоточие демонов и колдовства, напоминание о том, что он — неудачник.

Майдир с трудом огляделся — кровь и пот застилали глаза. Авангард Фолькмара продвинулся далеко через равнину, преодолевая лабиринт траншей и нагромождения пик. Защитное заклинание светлых магов ослабло, но несмотря на это Фолькмар все еще источал свет, и его путь оставался хорошо виден. Хотя вокруг него гибло все больше людей, имперская армия снова и снова смыкала ряды по его зову. День клонился к закату, скудные лучи солнечного света, затмеваемые дымом, угасали, и свет теогониста остался единственным на поле боя. Солдаты, словно мотыльки к свече, льнули к нему и черпали в нем храбрость перед лицом бесчисленных полчищ врагов. Фолькмар пробивался в самый центр обороны неприятеля, в глазах его горело безумие. Майдир перехватил знамя левой рукой, прижав к плечу тяжелое древко. Правой же он взял свой Кроведаватель и принялся размахивать им так же бодро, как прочие священники-воины.

Теперь неимоверное количество солдат-псов, рыча, набрасывались на воинов Империи с сущим остервенением и повергали их на землю. Священники, закованные в броню, единственные в войске Фолькмара могли сражаться с этими уродами один на один. Твари выше, проворнее и сильнее любого алебардщика, за каждого своего ублюдочного собрата они убивали по меньшей мере двоих людей. С такими потерями прорыв Фолькмара не имел смысла. Скоро их полностью отрежут, их оборону сломят, и передовой отряд останется без поддержки.

Дорогу Майдиру заступил собакоголовый, он с рычанием взмахнул алебардой, целясь прямо в грудь. Железная маска с головы свалилась, открыв распухшую морду с собачьими клыками. С виду плоть казалась человеческой, но изуродованной, ей придали новую форму при помощи хирургии и магии. Майдир ушел от удара, мгновенно отступил, потом развернулся и ударил в ответ. Кроведаватель с размаху шарахнул собакоголового в бок, смял нагрудник и проломил ребра. Ошарашенное существо оступилось, но тут же оправилось и изготовилось для новой атаки.

Не тут-то было. Кроведаватель отлетел на тот же угол размаха и врезался точно в морду чудовища. С треском и хрустом башка оторвалась и подлетела кверху, таща за собой на сухожилиях все тело, а потом труп грохнулся в грязь в нескольких футах от Майдира.

Он, почти не замедлив шага, раздавил сапогом оттяпанный череп и поспешил за Фолькмаром, заодно присматривая новую жертву. Тянулась упорная, изматывающая гонка. Казалось, что теогонистом движет одно только исступление. Авангард пробивался ближе к стенам Аверхейма, но путь все еще преграждало море врагов. Над городом нависала гремящая стена огня. За этой кроваво-красной завесой, словно рыбы, плавали и стаей вились вокруг безумной башни темные силуэты. Майдир чувствовал там скверну, исходящую из самой преисподней.

Фолькмар, должно быть, тоже это чувствовал. Туда он и направлялся. Теогониста теперь не заботило ни происходящее на поле боя, ни жизни тысяч людей, которые продолжали сражаться на изуродованной равнине и на подступах к боевым машинам. Архаон стал его целью, а вся многолюдная армия — только материалом для реализации этой бредовой идеи.

— Он же нас всех погубит, — прорычал Майдир, на ходу приканчивая ударом молота еще одного солдата-пса; ему даже останавливаться не потребовалось.

Кроведаватель летал в его руках как перышко. Фолькмар виднелся уже всего в нескольких шагах впереди — он неистово ревел, из пальцев струился золотой свет. А спина его оставалась не прикрыта.

— О кровь Зигмара, — сказал Майдир сам себе, машинально прикидывая расстояние. Если бы Кроведаватель пролетел этот путь, то все закончилось бы. — Он же нас всех погубит…

— Рейксгвардия, ко мне!

Хельборг поднялся на последнюю высоту перед самым городом и теперь во всей красе узрел предстоящие ему адовы муки. Они подошли с восточного края поля боя. Битва кипела меньше чем в миле от них, на равнине внизу.

О том, чтобы занять холм Аверпик, нечего было и думать. На северном краю дымилось то, что от него осталось после мощной атаки боевых машин Гросслиха: с обоих боков его просто сровняли с землей. Целых шесть дьявольских механизмов еще сохраняли боеспособность; их стволы зловеще зияли красными пастями. Вокруг каждой машины толпились солдаты тысячами, под их черной массой земли не получалось разглядеть. У самого подножия Аверпика, в миле от городских стен, широкой извилистой кривой тянулась передовая.

Хельборг, прищурившись, вгляделся сквозь летящие клубы дыма. Увидел развевающиеся знамена. Там сражалось много имперских пехотинцев, но противник значительно превосходил их числом. Пехота атаковала без всякого плана, и на подступе к стенам получилась беспорядочная рукопашная. Только в одном месте походило на то, что имперская армия совершила прорыв. Колонна солдат пробралась глубоко в тыл врага и стремительно двигалась к городским воротам. Во главе ее, среди сплошной черноты, сиял яркий золотой свет.

— Это Фолькмар, — уверенно сказал Хельборг.

Рыцари Рейксгвардии уже собрались вокруг него. Их оставалось всего сорок шесть. В их доспехах отражались облака, кружащиеся в небе, и багровые отсветы пламени на поле брани.

— Я видел раньше, как он применяет эту силу, — продолжал Хельборг.

— Зря он туда забрался, — заметил Шрамм, нахмурившись. — Так вся армия на части развалится.

К ним подошел Шварцхельм. Он держал обнаженный Рехтшталь и был готов к бою. Действительно, на раздумья времени не осталось. Имперская армия пришла в полный беспорядок, враг превосходил ее числом, она осталась без командира и несла потери.

— Сеньор Шварцхельм, ведите пехоту на укрепление позиций имперской армии. Сплотите людей и определите им конкретные цели.

— А Рейксгвардия? — спросил Шварцхельм.

Хельборг вытащил из ножен Клингерах. Блеснул темный металл, лезвие все еще портила выщербинка посередине.

— Мы попробуем прорваться сквозь передовую, — сообщил он, со щелчком опуская забрало. От его многодневных недомоганий не осталось и следа. Его сердце снова мощно билось в груди, а руки могли поднять рунный клык. — Мы пробьемся к Фолькмару и станем держать позицию вместе с ним. Он еще не проиграл свою битву.

Последним из всех на высоту вскарабкался Лейтдорф. На его румяной физиономии отпечатался ужас при виде картины разгрома у стен города.

— Вот что я получаю в наследство, — угрюмо молвил он, глядя на кровавую баню.

— Именно так, мой сеньор, — сказал Хельборг. Он уже настроился ринуться в бой, как в преисподнюю. — Держитесь рядом со мной. Сейчас у меня меч поострее, чем в тот раз, когда мы вместе бились с врагом, да и сам я выздоровел.

С поля битвы дули ветры скверны, наполненные жаром и несущие с собой пепел. Плащ Хельборга развевался, обнажая его великолепные древние доспехи. Ястребиные крылья на шлеме, казалось, улавливали отсвет золотых лучей, исходящих от посоха Фолькмара, и блестящие металлические перышки вспыхивали.

— На все воля Зигмара, — провозгласил он, указывая Мечом Возмездия в самую гущу врагов. — И по воле Его мы сокрушим тех, кто отвернулся от Его света. Поскакали, и да хранит Он всех вас.

Ахендорфер уронил последние страницы книги в огонь, они издали тихое потрескивание и перестали существовать. Его длинные пальцы, видоизмененные и сросшиеся с кожей переплета, наконец освободились от ноши, и их стало можно сжать в кулак. Гримуар сожжен, как и многое другое.

Это ничего. Он сделал свою работу.

Ахендорфер с любовью взглянул на Камень. Свет не отражался от его граней, хотя светильники по стенам зала ярко горели. Это затаившееся под городом вместилище пустоты оставалось совершенно черным, как жуткий зрачок. По контрасту с ним все остальное выглядело изменчивым и неверным. Над ним простиралась вверх шахта — сотни футов ревущего огня. И он, Ахендорфер, стоял в одиночестве у самого ее основания. Здесь открывалась точка отсчета, исток всего того, что скоро произойдет. Эта мысль ему понравилась.

Ахендорфер глубоко вздохнул и закрыл глаза, ощущая, как жар пламени входит в его легкие. Здесь, внизу, огонь эфира был плотнее всего. Он не пожирал и не повреждал плоть, но причинял боль. Ахендорфер чувствовал, как он обжигает горло, как саднит кожа — огонь его испытывал, нащупывал слабые места.

— Все готово, ящерка?

Ахендорфер не слышал, как вошла королева. Он быстро собрался с мыслями и повернулся ей навстречу.

— Конечно. Камень ждет.

Натасья не улыбнулась. Проявления людских чувств больше не имели для нее значения. Человеческая часть ее существа являлась теперь лишь тонкой вуалью, хрупкой преградой между миром, где есть какой-то порядок, и бушующим внутри нее Хаосом. Ахендорфер видел это по ее глазам. Темные, лишенные белков очи так долго оставались двумя холодными, равнодушными бликами на холеном лице, а теперь в них отразился Камень, и они наполнились его тьмой. Ахендорфер сомневался, видит ли она теперь достаточно отчетливо материальный мир. Таких, как она, ждет мир чистых ощущений, океан эмоций и желаний. Может, когда-нибудь и он там окажется.

— Ну, начинай снова, — велела Натасья.

Ахендорфер поклонился. Ему больше не требовалась книга, чтобы исполнить приказ. Он много часов повторял эти звуки, и они огненными знаками запечатлелись в памяти. Губы сами сложились, мускулы сами настроились на произнесение заветных слов.

— Бедарруцибарр! — произнес он нараспев. Как только раздались первые слоги, огонь эфира затрепетал и стал ярче. — Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу!

Снова и снова слышались гулкие звуки, и так же, как все эти долгие недели, они впитывались в железные стены и оживали в сияющих символах на самом верху шахты.

Натасья медленно пошла к Камню, ступая изящно и торжественно. Сверху, из-за пределов шахты, донеслось пение — это демоны подхватили заклинание.

— Акц акц бероу! — повторяли они в лад, их хрупкие голоса звучали как небесный хор и звенели от первозданного восторга. — Маламануар нерамумо клца йехеннум!

Натасья словно в молитве подняла тонкие руки. Ее кожа потемнела, обрела цвет ягод белладонны и тускло светилась, как угасающие угли. Прозрачное платье с тихим шелестом упало, кольцом легло вокруг ног.

Ахендорфер знал, что вообще-то ему следует отвернуться. Но он застыл в восторге, тонкая нитка слюны повисла на подбородке.

Спохватившись, продолжил декламировать. Демоны вторили ему. Воздух стал горячим от разбушевавшегося огня эфира. Волосы Натасьи заплескались, словно ветер развевал шелковую ткань, и обнажились все изгибы ее безупречного силуэта. Знаки Слаанеша на коже ожили и пришли в движение, принимая новые удивительные формы.

Натасья вдруг начала расти ввысь.

У Ахендорфера по подбородку вместо слюны потекла кровь. Его охватил экстаз.

— Аббадоннодо неэрата градарруминам! — неистово выкрикивал он и раскачивался в такт движению огня эфира.

Вот оно! Вот то, для чего понадобились и наркотическое зелье, и притворство, и строительство башни, а еще армии странных существ, пытки несогласных и его книга. Вот для чего это требовалось.

Она так долго шла сюда. И вот наконец Она пришла.

Блох вел отряд вперед. Его алебардщики шли уверенным шагом. Ни шума, ни суеты — только дисциплина и порядок. Он разделил людей на четыре группы по сорок солдат и построил их в четыре шеренги по десять человек. К его передовому отряду примкнули еще несколько воинов — те немногие, кто уцелел после похода Грюнвальда, где под его командованием были тысячи.

На ходу Блох шептал молитвы Зигмару, Ранальду, Шаллье и обращался с общим славословием к остальным богам, кого не смог вспомнить по именам. Ряды врагов уже виднелись невооруженным глазом, и совсем скоро они вступят в бой. Лязганье оружия, гулкое и тяжеловесное, разносилось далеко по равнине и эхом отражалось от полуразрушенного холма Аверпик. Чем ближе они подбирались к полю брани, тем темнее становилось небо над головой.

С обеих сторон от отряда Блоха двумя несколько разболтанными подразделениями вышагивала недавно рекрутированная пехота Хельборга. Вид они имели перепуганный и неуверенный. Перспектива биться за свободу Аверланда, казавшаяся столь привлекательной дома, под теплым солнышком, здесь представлялась дурацкой затеей. Они шли прямиком в чрево Хаоса, и даже самые несообразительные теперь поняли, что такое великий враг, стоило им увидеть его знаки. Блох не очень-то верил в их доблесть. При первых признаках серьезной опасности они поднимут лапки. Единственная надежда состояла в том, чтобы объединиться с более крупными силами имперской армии до того, как это случится.

Во главе строя ехали Шварцхельм, Краус и несколько кавалеристов, которых Хельборг отрядил им в помощь. Рыцарь-Защитник императора выглядел стойким и непоколебимым, как гора. Он и только он внушал хоть какую-то веру в то, что они не просто идут навстречу верной смерти ради тщеславных идей.

— Герр Блох! — раздался знакомый голос, перекрывший нарастающий шум. У Блоха даже сердце подскочило.

— Герр Ферштолен, — ответил он, подняв глаза и узнав фигуру тайного агента, догнавшего его верхом. На худощавом лице Ферштолена поубавилось знакомого самодовольного выражения. Вокруг глаз залегли тени, в них появились усталость и печаль. Сшитая на заказ щегольская одежда изодралась и запачкалась.

— Так вы еще здесь.

— Не без этого.

В свободной руке помощник Шварцхельма держал пистолет, заряженный и готовый к стрельбе.

— Давно я вас не видел, — сказал он.

— Вот ведь странно.

— А где ваш заместитель?

— Капитан Краус вернулся туда, где ему положено находиться.

Ферштолен криво усмехнулся — совсем невесело, словно сожалея о несовершенстве этого мира.

— Как и все мы, — сказал он. — Послушайте, командир, я на поле боя чувствую себя не в своей тарелке. Это не мое. В последний раз, когда я воевал под началом Шварцхельма, вы оказались настолько любезны, что позволили мне затеряться в ваших рядах.

Блох покосился на него, как всегда гадая, издевается агент или говорит серьезно.

— Мы ведь пехота, — сообщил он. — Ваша лошадь нарушит картину.

Ферштолен спрыгнул из седла и изящно приземлился рядом с Блохом. Затем хлестнул своего коня, и тот устремился прочь от передовой, несомненно довольный возможностью ускакать подальше от сурового поля брани.

— Так лучше?

Блох нахмурился. Он и тогда, в Тургице, не знал, что делать с этим Ферштоленом, да и теперь мыслей не появилось. Шпион оставался человеком-загадкой, а загадок Маркус не любил.

— Если вы собираетесь пустить в ход этот пистолет, то добро пожаловать. Но если станете путаться под ногами, я лично проткну вас насквозь.

Ферштолен кивнул с самым серьезным видом.

— Совершенно согласен, командир, — сказал он. — Я ничего другого и не ожидал.

Впереди вражеский арьергард наконец-то заметил наступающие ряды войска Шварцхельма. Солдаты начали разворачиваться, чтобы встретить их. До них еще оставалось несколько сотен ярдов.

— К бою! — раздался приказ Крауса. Все взяли оружие на изготовку, и ряды дружно сверкнули сталью. Люди делали знак кометы, поправляли шлемы, прилаживали нагрудники и бормотали молитвы. Без колебаний и без единого звука солдаты Гросслиха ринулись на имперцев. Это оказались странные солдаты — у них вместо глаз как будто плескались лужицы колдовского огня.

— По моей команде! — взревел Краус.

Шварцхельм взялся правой рукой за рукоять Рехтшталя и склонил голову в безмолвном молении. Ему наступать первому.

— Такое ощущение, что нам до сих пор не представилось возможности узнать друг друга получше, — проговорил Ферштолен, ускоряя шаг вместе со всеми. В голосе слышался страх, хоть он и попытался скрыть его за веселостью.

— Может, в другой раз, — пробормотал Блох. Было не до того — он ждал приказа к атаке.

— С удовольствием.

Тут Краус резко взмахнул мечом над головой.

— Граждане Империи! — проревел он. — Смерть врагам! В атаку, и пусть сам Зигмар направит ваши клинки!

Алебардщики тоже издали воинственный клич и ринулись вперед. Следом двинулись аверландские наемники. Лица их побледнели от ужаса, руки судорожно сжимали оружие, лбы блестели от пота.

И во главе скакал Шварцхельм, меч его отражал красные отсветы пламени, а хриплый крик, выражавший ненависть и вызов на бой, перекрыл шум битвы. Следом за ним пять тысяч пехотинцев, с отчаянием и отвагой в груди, устремились в средоточие огня и смерти.

Хельборг пустил коня вскачь и почувствовал, как его обвевает поток воздуха, насыщенного горячим пеплом. Шварцхельм вел в бой свои подразделения так, чтобы отвлечь внимание от отряда Рейксгвардии и оставить им пространство для атаки. Эскадрон Хельборга включал меньше пяти десятков всадников, в том числе его самого и Лейтдорфа, — смешно думать, что они могут нанести урон многотысячному войску.

Клин конных воинов сомкнул строй. Рыцари устремились к цели, копыта грохотали по утоптанной земле. В полумиле слева от них высились на фоне штормового неба стены Аверхейма, обширные и мрачные. Впереди, шеренга за шеренгой, шагали противники — все в плотно подогнанных латных доспехах и с хрустальными алебардами. Где-то за ними держался Фолькмар. С высоты перед городом было хорошо видно, где теогонист, но теперь дым и суматоха сражения заслонили его.

Успех их атаки зависел только от скорости и мощности. Первый удар все решит.

— За Карла-Франца! — гаркнул Хельборг, когда передние ряды врагов приблизились. Солдаты-псы начали разворачиваться, чтобы встретить нападающих с тыла. Вот слабаки! Таких несложно порвать на куски.

— За императора! — громко и слаженно, как один человек, взревели гвардейцы. Шрамм летел на самом острие атаки, его некрасивое лицо защищала сталь забрала, меч сверкал.

Руфус Лейтдорф скакал по левую руку от него, склонившись к седлу, наперевес держа обнаженный Вульфсклинге.

— И за моего отца, — сказал он так тихо, что больше никто не услышал.

Расстояние между армиями сократилось, схлопнулось и исчезло. Клин кавалерии — бело-красное копье со стальным наконечником — врезался в ряды противника. Пехоту Гросслиха втаптывали в грязь, рубили в капусту точными ударами мечей. Хельборг пришпорил коня, и тот бросился в гущу вражеского арьергарда, отчаянно лягаясь и ударами копыт прокладывая себе путь сквозь толпу.

Внезапное нападение ошеломило врагов, и они почти не сопротивлялись. Группа солдат-псов в тяжелой броне пыталась выстроиться в линию обороны.

— Круши их! — завопил Хельборг, разворачивая коня навстречу угрозе.

Гвардейцы тоже развернулись — каждый превосходно умел управлять лошадью. Не теряя скорости, рыцари поскакали на стену из железа и стали. Они снова врезались на полном ходу в обороняющихся, смяли линию из щитов, которую те пытались соорудить, и расшвыряли собакоголовых в стороны. Некоторых рыцарей вышибло из седла или ранило подлым ударом алебарды снизу, но в общем отряд уцелел и рвался вперед, все глубже вклиниваясь в ряды воинства скверны.

— Вы его видите? — проорал Шрамм, низко пригибаясь в седле. Он махал мечом не останавливаясь, шлем его перепачкался кровью.

— Нет пока, — рыкнул в ответ Хельборг, разрубил подвернувшегося солдата-пса мощным движением меча вниз и тут же вернул Клингерах на изготовку для следующего удара.

Хельборг чувствовал себя куда лучше, чем когда покинул Нульн. Кольнуло в плече, но это не стоило внимания. Как и Шварцхельм, он жил ради битв. Пока приходилось трусливо прятаться в аверландской глухомани, его душа изболелась. Теперь, в гуще скверны, ради искоренения которой он жил на свете, он чувствовал привкус крови на губах, слышал стук копыт и не сомневался — вот это ему на роду написано.

— Держать направление! — гаркнул он и повел коня вскачь туда, где враг снова пытался построить оборону. — Как только увидим теогониста, встать строем вокруг него! А пока убивайте всех, кто попадется на пути!

С этими словами Хельборг увернулся от лезущего на него собакоголового, на скаку глубоко ранил его в плечо и ринулся туда, где противники снова выстраивались в линию.

Он прищурился и улыбнулся, и его скрытое забралом лицо осветилось и потеплело. Он скакал на врага, копыта его скакуна молотили землю.

— Зигмар хранит тех, кто сражается, — пробормотал он под нос, в нетерпении облизывая пересохшие губы. — Будь благословенно имя Его.

Шварцхельм широко шагал вперед, Рехтшталем оставляя за собой полосу кровавого месива из изрубленных тел. Он спешился, оказавшись в самой гуще, и теперь передвигался пешком плечом к плечу со своими солдатами, прокладывая путь к растерзанным линиям имперского войска. Краус держался рядом и тоже без устали рубил мечом.

Казалось, не видно конца ни собакоголовым уродам, ни жутким людям с мертвыми светящимися глазами — они снова и снова возникали из сумрака, размахивая клинками, и лица их ничего не выражали. Атака на войско Гросслиха с фланга почти захлебнулась. Солдаты Блоха проявляли опыт и выдержку, а вот аверландские наемники пороху не нюхали. Шварцхельм видел, как они десятками удирали с поля боя, рыдая от ужаса и бросая оружие в грязь. Тех же, кто еще не сбежал, окружила плотным кольцом бескрайняя рать Гросслиха. Любая попытка прорваться стоила им больших потерь. Только у Шварцхельма получалось двигаться вперед, и он вел подчиненных, вдохновляя своим примером.

— Никого не щадить! — грохотал он, на ходу проткнув Рехтшталем горло собакоголового и тут же вытаскивая меч. Враг захрипел в агонии. — Держать строй! Не бойтесь предателя!

Он понимал, что время на исходе. Они вклинились слишком глубоко, назад пути не было.

— Куда теперь? — задыхаясь, спросил Краус. Он только что поверг на землю очередного противника. Доспехи на нем казались великоваты — видимо, после недель странствий в аверландской глуши капитан почетного караула несколько усох.

— Пока движемся правильно, — сообщил Шварцхельм, выталкивая своего подчиненного-алебардщика из-под удара и раскраивая череп врага, так неудачно на него напавшего. — Если только имперская армия не отступит к…

Раздался вопль, и что-то черное и когтистое выпрыгнуло из вражеских рядов. На нем болтались лохмотья, а вместо пальцев у него торчали когти. Алебардщики, пораженные и напуганные, отпрянули.

Шварцхельм мгновенно выхватил Рехтшталь. Сталь ударилась о кость, полыхнула вспышка колдовского света. Краус рванулся на подмогу с клинком наготове.

— Назад! — заорал Шварцхельм. Его меч плясал в неверном свете пламени, парируя и нанося удары странной изворотливой твари. — Твой клинок здесь бесполезен!

Краус отступил, заодно отбросив подвернувшегося солдата-пса со слюнявой мордой. Шварцхельм продолжал работать мечом, успевая блокировать резкие паучьи движения чудовища. Всякий раз, когда он попадал Рехтшталем в цель, вылетал сноп искр. Существо бросилось на него, отчаянно визжа и размахивая конечностями.

Шварцхельм поднырнул под рассекающие воздух когти, подставил под них мощное оплечье лат и быстро махнул мечом у самой земли. Чудовище сообразило, что происходит, закрутилось на месте, пытаясь увернуться, но поздно. Меч Правосудия рассек его сухожилия и металлические части тела, отрезал ноги. Тварь рухнула и стала корчиться в месиве из крови и грязи.

Шварцхельм распрямился, перехватил меч и рубанул книзу, пригвоздив чудовище к земле — так же, как заколдованного Тохфеля в Аверхейме. Существо издало предсмертный крик боли, и свечение в его глазах погасло.

Сразу, как создание Натасьи оказалось повержено, солдаты-псы начали отступать. Ни один из них не имел ни малейшего шанса против Шварцхельма. Воспользовавшись их замешательством, алебардщики пришли в себя и оттеснили их.

— О кровь Морра! — откашлялся Краус, глядя на искореженный остов, который все еще подергивался в грязи. — Что это было?

— Еще одно «что это было», которое мне не удалось взять живьем, — хмуро ответил Шварцхельм и направился к линии схватки. При его приближении собакоголовые шарахнулись назад. Но Шварцхельм нашел работу для своих могучих рук и плеч: он принялся рубить и колоть, тесня врагов.

— За Рейкланд! — раздался громкий призыв из-за строя алебардщиков. Шварцхельм сразу узнал этот голос. Блох! Командир алебардщиков оставался все так же крепок, вынослив и несгибаем, как дубленая кожа.

Шварцхельм обернулся, позволив надежде затеплиться в груди. Клубы дыма уже в нескольких шагах не позволяли ничего разглядеть, да еще пепел наполнял воздух, да сумерки густели, но Шварцхельм рассмотрел тени бегущих к ним людей.

— Держать позицию! — прокричал он хриплым от напряжения голосом. Еще не хватало, чтобы его войско слишком растянулось.

Вдруг его обступили другие алебардщики. Не люди Блоха, но одетые в форму Рейкланда — серую с белым. Вид они имели измученный, лица испачканные в крови, латные нагрудники помятые.

— Мы уже и не надеялись... — запинаясь, произнес один из них, ковыляя к Шварцхельму. Он сильнее всего напоминал бледную тень Морра. А за ним с правого фланга внезапно появился Блох — и его физиономия расплылась в диковатой ухмылке.

— Мы прорвались, мой сеньор! — проорал он, и во рту у него обнаружилась кровоточащая прореха — кто-то вышиб из его челюстей чуть не половину зубов. — Это наши!

Стоило ему это провозгласить, как из мрака вышли еще много имперских солдат — десятки, а может, сотни.

— Продолжаем наступление! — прорычал Шварцхельм, сердито зыркнув на Блоха и расталкивая шатающихся воинов Рейкланда. — Вы, шелудивые собаки, постройтесь, как положено в армии императора!

Люди Блоха мгновенно исполнили команду, развернулись к помятым вражеским рядам и вновь бросились на них. Быстрее всех ринулся их командир — как всегда впереди, с алебардой наперевес, с жестокой радостью на лице.

Шварцхельм обратился к ближайшему имперскому алебардщику. Кругом царила полная мешанина, их по-прежнему оставалось мало, и единственное, что могло помочь, — быстро навести порядок.

— Кто у вас старший? — строго спросил он.

— Не могу знать, мой сеньор. Кляйстер погиб, а Богенхоф…

— Тогда, значит, ты. Постройте людей по подразделениям.

В четыре шеренги по десять человек. Очень быстро. Держитесь за мной, мы расчистим себе место. Здесь еще не все сделано.

Алебардщик уставился на него сначала с изумлением, потом с внезапной отчаянной надеждой.

— Есть, мой сеньор! — возопил он и бросился строить людей в соответствии с приказом. Шварцхельм вернулся в гущу битвы. Если вдруг появятся еще твари в лохмотьях и с когтями, то только он сможет с ними справиться.

— Что дальше? — спросил подбежавший Краус.

— Принимай этих людей, — распорядился Шварцхельм на ходу — он догонял отряд Блоха. — Организуй их и следуйте за мной. Пока мы будем двигаться, их прибавится, и всех нужно держать в рамках.

— Так куда мы их ведем?

Шварцхельм обернулся и бросил на Крауса уничтожающий взгляд.

— Гросслих, скорее всего, нас уже заметил, — сказал он, прищурившись сквозь прорезь забрала. — Он где-то здесь, и когда я найду его, то ему несдобровать.

Шварцхельм подался дальше, огромный и грозный. Его меч жаждал крови, и она неизменно проливалась всякий раз, когда клинок покидал ножны.

Городские стены возвышались на фоне неба, укрепленные железом и увенчанные на высоте тридцати футов символами Слаанеша. Символы изгибались и набухали красным, проливая противоестественное свечение в сумерки, порожденные бурей.

Фолькмар уже приблизился. Он чувствовал смрад скверны, ползущий из Аверхейма, заключенного в столб завывающего огня. Что-то было в эфире — стремительные силуэты плавали в полупрозрачных багровых потоках. Теогонист видел их облик — безумную помесь земных женщин и исчадий Хаоса.

— Я пришел за тобой, — прорычал он и сшиб посохом попавшегося на пути неуклюжего солдата-пса.

Фолькмар теперь не ведал ни усталости, ни страха. Он знал так же верно, как собственное имя, что Повелитель Конца Времен вернулся, чтобы вновь встретиться с ним лицом к лицу. На этот раз все кончится иначе. Он уже познал другую сторону реальности, видел уровни существования без смерти, ощутил их холодные объятия. Теперь, вновь обретя тело из плоти и крови, он туда не вернется. Во всяком случае до тех пор, пока Всеизбранный Хаоса не свалится у его ног, захлебываясь своей предательской кровью.

Внезапно Фолькмар почувствовал на плече большую и тяжелую руку. Он обернулся, и Посох Командования мгновенно отозвался вспышкой искрящегося огня, рожденного верой.

— Хватит.

Перед ним стоял Майдир. Великан весь измазался кровью, потом и грязью. На плече он держал боевое знамя, обугленное и разорванное. Священники-воины обогнули их двоих и продолжили наступать, тесня врага.

— О чем ты? — прошипел Фолькмар. Он все еще рвался биться дальше.— Он там. Мы почти добрались до него.

Майдир выглядел так, словно он дошел до последнего предела. Или боялся? Бывший приверженец культа Ульрика в жизни никогда не выказывал страха. Это настораживало.

— Оглянитесь вокруг! — Майдир принудил теогониста повернуться и посмотреть на воинов, наступавших вместе с ним. Мгновение и его глаза, ослепленные сиянием посоха, прояснились.

— Где мои люди? — спросил он, внезапно утрачивая всю уверенность.

Он увидел менее трех сотен уцелевших, они держались вместе, изо всех сил стараясь не отстать от предводителя. Большую часть составляли священники-воины. Маги пропали, и Ролл не показывался. В это время, прямо на глазах у Фолькмара, на одного из мечников сзади колонны напало нечто в лохмотьях и с когтями вместо пальцев, моментально разодрав человека на части. Жертва едва успела вскрикнуть. Куски плоти полетели на головы его товарищей.

— Им не под силу с этим справиться! — воскликнул Майдир. — Вы привели их на верную смерть. Надо отступать.

Фолькмар колебался. Свет его посоха угас, как пламя свечи. Он не мог повернуть назад. Не сейчас, когда город уже так близко.

— Но мы почти у ворот, — сказал он твердо, сбрасывая руку священника. — Я чувствую, что он в городе…

— Вы заблуждаетесь! — возопил Майдир. — Здесь не тот Хаос, который вы ищете.

Пока они разговаривали, их обступили собакоголовые. Они почувствовали, что дело идет к концу, и больше не боялись посоха. Фолькмар пошатнулся, у него потемнело в глазах. Гнев еще горел в его душе, но то самое исступление ушло, вытесненное внезапным прозрением.

— Мы не можем... — начал он и не закончил. Рычащая стая солдат-псов внезапно кинулась на шеренгу священников-воинов прямо перед ними, отбросила ее и сбила с ног.

Отряд Фолькмара напоминал остров, плотно окруженный водоворотом вражеских войск. Пробиваться назад было поздно, вперед — бессмысленно.

— Я всех погубил! — проговорил Фолькмар, и глаза его расширились от ужаса. Тем временем Майдир отвлекся, потому что чудовища наступали и пришлось биться.

— Посох! У вас все еще есть посох! — проорал он, вступая в бой и размахивая своим Кроведавателем вправо-влево, словно раскачивал громадный колокол. — Пустите его в ход! Спасите нас!

Он пошел, врубаясь в ряды врага, молотя по сжатым пальцам и острым клинкам солдат-псов.

Фолькмар посмотрел на ворота. До них, казалось, рукой подать. Их все еще не закрыли, и в них виднелась огромная масса новых солдат Гросслиха. За массивной железной аркой бушевало пламя. Аверхейм пылал, и в освободившейся мощи эфира купались демонические создания. Это очень походило на потусторонний мир, который он уже видел, когда высвободилась из тела его душа. Теперь Аверхейм казался просто одним из осколков вечности, фрагментом разрушительных сил, укоренившихся в мире людей.

— Нет! — взревел он, и его посох снова вспыхнул. — Не отступать! Мы здесь все закончим.

Теогонист перехватил посох и послал визжащую огненную стрелу в тварь с когтями вместо пальцев, которая продолжала терзать его воинов. Создание разлетелось на части, на землю упала куча костей и высохшей плоти. Фолькмар почувствовал, как возвращается, нарастает сила, подпитываемая верой и яростью. Он повернулся в другую сторону и послал шквал шипящих молний в гущу врагов. Те в беспорядке шарахнулись, сминая ряды, — против такой силы они не могли защититься.

Над головой Фолькмара возникла золотая корона. Его больше не подпитывали заклинания светлых магов, но лоб сам увенчался нимбом, который пронизывал противоестественную аверхеймскую тьму ярким сиянием и словно призывал огни Слаанеша помериться силами. Он — предстоятель Церкви Зигмара, самый могущественный из Его слуг, глава Его культа на земле, и нет во всем мире такой силы, которая могла бы противостоять его сокровенным умениям.

Он стоял неколебимо, как скала, и земля, попираемая его ногами, пошла трещинами. По плащу пробежала золотистая рябь. Войско, оборонявшее Аверхейм, стало отступать в еще большем страхе перед силами, которые высвободил теогонист. От нимба поднялось пульсирующее свечение, взмыло к истерзанному бурей небу — одинокий и дерзкий луч чистого пламени, бросавший вызов огромному столбу огня над городом.

— О Зигмар! — раздался вопль из самой гущи врагов слева от Фолькмара. Кричал не Майдир, не Ролл и не его воины. Какая-то сила двигалась прямо на золотой луч.

Она разметала толпу солдат-псов на левом фланге и неожиданно явилась во всей красе. Фолькмар, уверенный, что это новые враги, обернулся и увидел группу всадников, плотной шеренгой вылетевшую из-за рядов противника на гарцующих конях, со сверкающими клинками. Они смели вражеский строй, словно мощный и чистый ураган.

Они приблизились, и золотой свет Фолькмара хлынул к ним, словно приветствуя и омывая их ярким сиянием.

Это оказались гвардейцы императора, Рейксгвардия, и возглавлял их не кто иной, как Курт Хельборг. Рыцари устремились к окруженным врагами Фолькмару и его людям и заключили их в кольцо, образовав стену из стали. Когда ослепительная мощь теогониста подкрепилась еще и неожиданным натиском Рейксгвардии, солдаты-уроды Гросслиха совсем впали в замешательство. В первый раз в их полумертвых глазах заплескался страх. Даже низшие прислужники Темных Богов поняли, что такое рунный клык, когда увидели его воочию.

Хельборг с грохотом поскакал прямо на Фолькмара и остановился перед самым его носом. Его конь поднялся на дыбы, задрав копыта выше головы теогониста. Хельборг откинул забрало, показался знаменитый ястребиный нос и жесткие усы. Таким внушительным Фолькмар еще никогда его не видел — прямо живое воплощение Магнуса Праведного, сурового и грозного.

— Сеньор Фолькмар! — провозгласил он, с привычной легкостью осаживая взбрыкивающего и дрожащего скакуна. — Я веду законного курфюрста Аверланда к его престолу. Присоединитесь ли вы ко мне в этом предприятии?

Фолькмар высоко поднял посох, его корона вспыхнула еще яростнее, прогоняя тени и ослепляя съежившихся, трясущихся врагов. В нем больше не осталось исступления, только праведная ярость войны.

— Да, сеньор маршал, — отвечал Фолькмар и тут увидел закованную в латы фигуру Руфуса Лейтдорфа — он впервые выехал на всеобщее обозрение. Курфюрст выглядел куда более значительно, чем ожидалось после того, что о нем говорили. Он уверенно правил конем, и пламя веры Фолькмара метнулось ему навстречу и окутало золотым покровом.

Теогонист обернулся к воротам — они все еще оставались открытыми, и за ними плескался огонь Хаоса. Вот новая цель, в которой его пламенная вера поможет как нельзя лучше. Даже если вокруг все рушится, всегда нужно делать то, что должно.

— Тогда — в город, — молвил он, щурясь на ревущий огонь, охватывающий Аверхейм. — И да свершится правосудие.

Людей на равнине скопилось столько, что земли не видать. Если не считать отколовшегося отряда, который пошел с Фолькмаром к стенам города, имперские войска все еще располагались вдоль длинной линии, огибающей северный край равнины. Продвинулись они незначительно, не в силах преодолеть мощь огромной Гросслиховой армии рабов Камня, и понесли тяжелые потери.

Из сорока тысяч солдат, пришедших к Аверхейму, едва ли половина теперь могли держать оружие. Противник тоже понес урон, но войско Гросслиха без труда пополняло ряды. И оно удерживало позиции, безжалостно и эффективно подавляя попытки имперских пехотинцев атаковать. Они не сдавались, не отступали ни на шаг и словно впитывали все более отчаянные удары, выматывая наступающих до предела.

В большей части имперских сил дисциплина рухнула. Система отрядов поддержки, гордость Империи и ее смертоносное оружие, развалилась. Многие роты вдруг оказались брошенными на произвол судьбы и открытыми для фланговых атак. Случалось, отряды с разных сторон линии фронта нападали на один и тот же объект, в результате они мешали друг другу и беспорядочно отступали, вместо того чтобы определить каждому отряду свою цель. Страх и тяготы похода подтачивали боевой дух, и в подразделениях даже вспыхивали драки между теми, у кого еще оставалась воля к борьбе, и теми, кто мечтал только спасти свою шкуру. Пользуясь деморализованным состоянием имперского войска из-за неопределенности и разногласий, солдаты Гросслиха успешно теснили его; они уничтожали тех, кто больше не имел сил сопротивляться, и неизменно вступали в схватки с теми, у кого эти силы еще теплились.

Только на восточном фланге бились упорно. Подкрепление под началом Шварцхельма удержало линию атаки и не дало прорвать ее. Он привел не самых бравых вояк, но все же свежие силы, которые возглавлял сам Рыцарь-Защитник императора. Не торопясь, последовательно расшатанные подразделения приводились в порядок и получали необходимые подкрепления. Атаки на врага должным образом рассчитывались, отряды алебардщиков расставлялись в разумной очередности. Павшие духом воины вдруг воспрянули, вдохновленные надеждой, что они еще многое смогут и что храбрости у них больше, чем казалось.

Эта стойкость не осталась без внимания. Самые опасные части сил Гросслиха переползали к восточному краю поля боя, и там солдат становилось все больше, в то время как имперское войско продолжало терять бойцов.

В самой середине новой волны наступления Блох как раз вытащил лезвие алебарды из груди солдата Хаоса и удовлетворенно наблюдал, как его глаза замигали и из них ушло лиловое свечение. Вот ему пришел конец, и он перестал отличаться от любого другого мертвеца на поле боя. Блох отступил из авангарда атаки, чтобы теперь другие приняли на себя удар. Он потерял счет времени — сколько он уже в бою? Час? Два? Больше? Мышцы рук сводило от боли, жесткие, как старая конская шкура, ободранные ладони кровоточили.

— А где Шварцхельм? — спросил он самого себя. Черт бы драл эту дымную завесу, из-за которой ничего не разглядишь в тридцати шагах от себя.

— Во главе талабхеймских копейщиков, штурмует окопы, — раздался голос Ферштолена. Его обладатель возник из толпы и встал рядом.

Блох закатил глаза. Даже посреди кровопролитной битвы от этого человека никуда не деться.

— Там от нас, хоть ты тресни, никакой пользы, — отрезал он, прикидывая, как бы вернуться в гущу схватки. — Этот сброд поубивать можно, но, если снова возникнет тварь с кинжалами вместо пальцев, нам несдобровать.

Ферштолен передернулся. На его симпатичном лице наливался синяк, по правой щеке стекала струйка крови — его собственной или того, кого он убил. Шпион давно израсходовал заряды пистолета и теперь орудовал, как мог, длинным кинжалом. Здесь он оказался не на своем месте, и, похоже, он это понимал.

— Рано или поздно придется отступать, — сообщил Ферштолен. — Оттеснить их не получится. Их слишком много.

— Ну так скажите это нашему предводителю, — раздраженно бросил Блох. Слов нет, как любит сугубо гражданский тип Ферштолен учить воевать. — Мне приказано удерживать от прорыва эту линию фронта, так что…

Внезапно в гуще войск прямо перед ними что-то гулко взорвалось. Солдат, как имперских, так и вражеских, подбросило в воздух, они полетели сквозь облака пепла и сажи как соломинки.

Блоха сбило взрывом с ног, швырнуло на землю. Когда он разлепил глаза, в них крутились черные круги и все расплывалось. Вокруг воцарилось полное разорение. На тридцать ярдов во все стороны землю словно выгладили. На опустошенной поверхности лежали люди — мертвые вперемешку с теми, кто еще слабо стонал.

В центре этой пустыни стояла фигура в доспехах багряного цвета. В их глянцевой поверхности отражались молнии, пляшущие вокруг башни. Этот пеший человек держал в руке меч, с которого, как из рваной раны, капала черная жидкость. Он спокойно стоял и ждал, когда битва вокруг него возобновится.

В нескольких ярдах от Блоха поднимался на ноги Ферштолен. Его почему-то не отбросило взрывом, как остальных. Зато оружие вылетело из пальцев, а на щеке зияла открытая рана.

— Герр Ферштолен, — сказал Гросслих совершенно мирным тоном. — Я думал, у вас хватило ума покинуть Аверхейм.

Ферштолен стоял перед курфюрстом-предателем, пошатываясь; ветер, темный от сажи, развевал полы его разорванного кожаного плаща.

— Это была не совсем моя идея — вернуться сюда.

На краю образованной взрывом плеши Блох сплюнул на землю кровавый сгусток. Еще одного зуба нет! Его взяла злость. Он вытащил меч. Как же все болит!

— Тогда, похоже, за нас обоих сделали выбор другие, — сказал Гросслих. — Я тоже этого не хотел.

— Так откажитесь. Лейтдорф жив-здоров. Он с радостью заберет назад рунный клык.

Неизвестно, рассмешила ли Гросслиха эта мысль. Забрало скрывало его лицо целиком, и сквозь прорезь виднелась только чернота.

— Что-то вы, советник, стали давать совсем плохие советы. У меня еще есть определенные возможности. Чего нельзя сказать о вас.

Блох с трудом утвердился на ногах, оскальзываясь в грязи.

— Ферштолен!

Нет, не успеть. С уверенностью, от которой становилось жутко, Гросслих занес меч. Советник словно прирос к месту, он ждал удара, не шевелясь. Как раз когда Блох неверными шагами ринулся через плешь, крича, чтоб Ферштолен пригнулся, Гросслих взмахнул клинком.

Руфус Лейтдорф взглянул на ворота. Они изменились, стали больше, Гросслих заменил каменные колонны железными и украсил арку огромной чеканной буквой «Г». По обе стороны от ворот высились могучие столбы высотой почти в сорок футов. В зияющем проеме бушевал вызванный Натасьей огонь эфира, он заполнял воздух колышущейся ревущей завесой. Казалось, что они приближаются к гигантской стене из цветного стекла. Внутри этой границы резвились темные силуэты, похожие на женские, — перелетали с крыши на крышу, парили в воздухе, как птицы.

Вокруг все еще теснились толпы вражеских солдат, но противостоять объединившимся Фолькмару и Хельборгу они не могли. Два героя возглавляли передовой отряд, их окутывал покров сверкающего золотого сияния. Попадающихся на пути солдат-псов поражали либо сила Посоха Командования, либо грозное острие рунного клыка. Меча они боялись даже больше. Казалось, он имеет непреодолимое влияние на них, как божество смерти.

Это воодушевляло Лейтдорфа, он с радостью передвигаться под его защитой. Он и сам убил нескольких приспешников Гросслиха, но большую часть смертоносной работы проделала Рейксгвардия. После смелого рейда сквозь самую гущу вражеской рати рыцарей осталось меньше тридцати, но эти оставшиеся сражались с прежним рвением и мастерством, поэтому им стоило доверять. Они приближались к месту, где их командир потерпел поражение, — к Формейстерплац, и в душе у них таилась холодная месть. Эти воины не уйдут из Аверхейма, не взыскав по счетам.

— Во имя крови Зигмара! — горланил Фолькмар, едущий перед Лейтдорфом. Так он вдохновлял свое воинство на дальнейшую борьбу. Каждый шаг, каждый залитый кровью шаг приближал их к цели — к городу.

Рядом с теогонистом шагал пешком огромный человек — он ухитрялся тащить имперский штандарт, громко распевать гимны сопротивления и размахивать боевым молотом.

— Никакой пощады уродам! — проревел он, с мрачным удовлетворением размозжив череп рычащего солдата-пса. — Освободим землю от нечистых!

Он делал это, чтоб поднять боевой дух. Наконец-то они добились успехов.

Как же давно Лейтдорф в последний раз видел Аверхейм! Кажется, здесь почти ничего не изменилось.

— Вы чем-то обеспокоены, курфюрст.

Лейтдорф обернулся и увидел, что его нагнал Шрамм. Он поднял забрало шлема и кривил рот с выбитым зубом в усмешке, похожей на волчью. Комтур запыхался, с меча его капала кровь.

— Что мы собираемся делать здесь, комтур? — отозвался Лейтдорф. — Ну захватим мы ворота, а дальше? Нам не выпутаться.

Шрамм пожал плечами.

— Хельборг сказал, что вернет вас в Аверхейм. Он всегда держит слово.

Рыцарь Рейксгвардии имел шальной вид. Лейтдорф видел такое раньше, у других воинов во время боя, особенно в элитных частях имперской армии. Убийство рождало в них эйфорию. Страх терял значение, дух улетучивался, оставалась только полузвериная страсть к схватке.

— Хельборг понятия не имеет о возможностях Натасьи.

— Ну, я бы сказал, что имеет. Вы же слышали свидетельство Шварцхельма. Она — центр всего этого.

Лейтдорф покачал головой.

— Вот бы ее убить, — пробормотал он. — И все, так просто.

Шрамм рассмеялся хриплым смехом, напоминающим скрип ржавых цепей.

— А я думал, что вы мечтаете увидеть ее снова, — сказал он, разворачивая коня. — Я слыхал, она весьма хороша собой.

Пришпорив лошадь, Шрамм снова ускакал в гущу битвы, и меч его нашел новые жертвы в рядах противников.

Ворота все приближались. По мере того как Хельборг и Фолькмар прокладывали себе дорогу к ним, защитников Гросслиха на пути становилось все меньше. Ни один из них не отступил сквозь арку внутрь города. Похоже, они больше боялись оказаться за городскими стенами, чем пасть под оружием наступающих имперцев. Или, может, существовала другая причина, не позволявшая им войти внутрь.

Из-за могучих стен все громче слышался вибрирующий гул потусторонней энергии. Теперь Лейтдорф отчетливо видел башню. В железной оболочке таилось красно-оранжевое нечто, и вся конструкция пульсировала, как артерия. Вокруг ее вершины, темной и неприступной, по-прежнему кружились облака, а по бокам башни скользили молнии.

Она была исполинской.

Лейтдорф непроизвольно нащупал пальцами книгу на поясе, хотя ее присутствие мало его утешило. Он прошептал последние слова, написанные там, — те, которые запомнил.

«Она приходит в мои сны и гуляет в моем сознании. Это кошмар. Я не могу ее одолеть. Никто не сможет ее одолеть. Вот и сейчас мой разум гибнет. Нет ничего. Нет надежды, есть только безумие. Ее имя — мука. Ее имя — Натасья, и она меня убьет».

Потом шла чушь, поток бессмысленных сочетаний букв. Полузабытый фрагмент сна, последний бред великого ума, загубленного этой женщиной.

— Ворота! — проорал Хельборг и направил коня туда.

Вот и последний рывок. Фолькмар, Шрамм, гвардейцы и все уцелевшее имперское войско усилили напор, пробиваясь к железным колоннам. Рыцари окружили, подхватили и повлекли Лейтдорфа, как тогда на Формейстерплац, как приливная волна несет обломок корабля.

Последние остатки обороны рухнули под натиском Клингераха и Посоха Командования. Хельборг на гордо вышагивающем коне первым проехал под железной аркой ворот. За ним следовал Фолькмар, и по пути золотое свечение выхватило искаженные агонией лица, заключенные в металле.

Один за другим уцелевшие солдаты Империи переступали границу ворот, проникая сквозь завесу огня в Аверхейм. Звуки битвы стихли, уступив место мертвящему реву огня эфира.

Лейтдорф огляделся. Города, который он знал, больше не существовало. На его месте воцарилась смерть. Ничего, кроме смерти.

Ферштолен видел, что клинок летит прямо в него. Он не мог пошевелиться. Мускулы свело судорогой, словно неведомая тяжесть придавила к месту. Даже когда лезвие, с которого капала странная черная жидкость, почти коснулось его шеи, он не смог двинуть даже пальцем. Он приготовился умирать.

— Ферштолен! — раздался позади голос Блоха, похожий на рев быка. Он бежал к Питеру, готовый, как всегда, противостоять опасности.

Вдруг странная сила, удерживавшая Питера на месте, ослабла. Он отпрянул. Гросслих не успел перенаправить удар, и острие не попало в цель, а только задело грудь. Ферштолен громко вскрикнул, когда лезвие рассекло кожаный камзол и оцарапало тело. Он упал на колени и прижал руку к ране. Кровь, смешанная с чернильно-черной жижей, потекла сквозь стиснутые пальцы.

Тем временем Блох налетел на Гросслиха, с разбегу чуть не сбил его с ног и обрушил на предателя шквал сокрушительных ударов. Он орудовал древком умело, свирепо, спокойно.

— Ради этой драки я прошел пешком половину треклятой провинции, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Теперь ты получишь как следует, ублюдок!

— Отступитесь! — крикнул Ферштолен и почувствовал, что в глазах у него темнеет и голова кружится. Что-попало в рану, какой-то яд потек по жилам, он отравлял его. Питер попытался подняться, но ноги подкашивались, и он снова рухнул на колени. — Он слишком силен…

Тем временем Гросслих опомнился и дал отпор Блоху. Лезвие его меча описывало неширокие дуги в поисках слабых мест в обороне противника. Тот парировал двойным лезвием алебарды. По краям плеши, образованной взрывом, зашевелились солдаты.

— У этого парня кишка не тонка, раз не струсил выйти против меня, — сказал Гросслих себе, отбрасывая Блоха на целых два шага одним ударом. — Такой солдат мне по душе!

— Я не такой, как ты, — прорычал Блох, крутанув алебарду и собираясь нанести удар концом древка.

— Может, ты такой, каким я был когда-то, — выдохнул Гросслих и уклонился от удара древком, перехватывая меч и делая косой выпад. — Я бы тебя взял к себе.

— А я бы раньше издох, чем согласился!

Блох резко увернулся от меча и парировал удар Гросслиха. С каждым обменом ударами Блох отступал. Хоть в его взгляде горела решимость, но противник оказался ему не по зубам. Он и так уже долго сражался и устал, а мышцы Гросслиха подпитывались колдовской силой.

Ферштолен все-таки поднялся на ноги, вокруг все плыло. Шатаясь как пьяный, он подобрал кинжал, отброшенный на несколько ярдов во время торжественного, с фейерверком, прибытия Гросслиха. Шпион двигался неуклюже, как калека. Отрава давала о себе знать. Он сжал кинжал и развернулся, борясь с подступающей тошнотой.

Блох сражался как одержимый. Ферштолен никогда не видел, чтобы кто-то орудовал алебардой с такой силой и скоростью. Казалось, даже вояки Гросслиха, подбиравшиеся к месту схватки с краев плеши, боятся подступиться. Один солдат-пес хотел было броситься на подмогу, но Гросслих отогнал его презрительным жестом.

— Назад, дерьмо, — бросил он.

— Хочешь сам со мной справиться? — хохотнул Блох и, пользуясь заминкой, снова обрушил град ударов на соперника.

Гросслих встретил их спокойно, приняв стойку, которая позволяла выдерживать атаку. Ферштолен ощутил подступающее отчаяние. Даже если клинок Блоха попадет в цель, это, видимо, не причинит вреда доспехам Гросслиха. Советник, хромая, брел к сражающимся, сжимая липкими пальцами кинжал, пот заливал глаза. Какой же он бесполезный, жалкий, никчемный.

— Это право воина, — ответил Гросслих, принял стойку, ухватил меч обеими руками и направил удар прямо в грудь Блоха. Тот отпрянул, уворачиваясь, но лезвие царапнуло его нагрудник, заставив потерять равновесие. Маркус вновь утвердился на ногах как раз вовремя, чтобы блокировать следующее движение врага.

— У тебя нет... — начал он и не закончил. Гросслих сделал ложный выпад. Клинок крутанулся в его руках, обрушился на Блоха и вошел глубоко в его тело прямо под нагрудником.

— Маркус! — вскрикнул Ферштолен, силясь преодолеть несколько футов, и протянул руку в изнеможении. Лицо Блоха исказила маска агонии. Его верная алебарда, прошедшая с ним путь из самого Тургица, затем к перевалу Черного Огня и назад в Аверхейм, упала на землю и откатилась, древко раскололось.

Гросслих же схватил раненого за плечо и насадил его еще глубже на свой клинок, пронзая насквозь. Блох задохнулся, широко открыл рот, из горла хлынула густая кровь. Он намертво вцепился в доспехи Гросслиха как в последнюю опору. Ферштолен уже почти полз к ним, черная отрава с меча Гросслиха добивала его.

— Маркус... — выдохнул он, в страхе наблюдая, как на его глазах умирает человек.

Почему гибнут настоящие воины? Грюнвальд, теперь Блох. Ферштолена охватило отвращение к себе. Он готов был проклясть собственную драгоценную жизнь. Это он виноват. Снова он.

Блох уставился на него, глаза стекленели. Кровь, пузырясь, стекала изо рта на грудь черными струйками. Собрав последние силы, он намертво держал Гросслиха, заграбастав его закованную в латы тушу медвежьей хваткой. Говорить он больше не мог, он едва стоял. Но его последний взгляд в сторону Ферштолена требовал красноречивее слов.

«Ну же, давай».

Отчаяние обернулось яростью. Ферштолен, перестав обращать внимание на тошноту и боль в ногах от воздействия яда, бросился вперед, выставив кинжал.

Гросслих ощутил опасность и резко повернулся, пытаясь освободить оружие. Блох, уходя в мир иной, продолжал ему мешать — меч заклинило, и на мгновение, всего на мгновение враг открылся для удара.

Ферштолен высоко замахнулся кинжалом и ударил со всеми доступными ему силой и сноровкой. Клинок прошел между кромкой нагрудника и шлемом, легко, словно сквозь воду.

Гросслих заревел. Он отшвырнул тело Блоха, и оно взмыло в воздух и приземлилось с тяжелым грохотом.

Ферштолен отшатнулся, в висках стучало, руки тряслись. Гросслих ухватился за кинжал, выдернул его из шеи и швырнул прочь. Оружие полетело по воздуху, крутясь и разбрызгивая кровавые капли. Невероятно, но курфюрст все еще стоял на ногах.

Питер попятился. Снова навалилась дурнота, в глазах потемнело. Из раны на его груди все текла горячая черная жижа.

— Будь ты проклят, советник! — прорычал Гросслих, стянул шлем и уронил на землю. Его лицо исказилось от боли. Он шагнул к Питеру, взмахнув мечом. Глаза потемнели от ненависти. — Это была самая большая из твоих многочисленных ошибок.

Ферштолен с ужасом смотрел в его лицо. Он побелел как полотно, у глаз залегли пурпурные круги. Кожа стала блестящей и твердой, как латы. Из раны на шее хлестала кровь, но, кажется, это его не слишком беспокоило. Хотя эта рана должна была убить его.

— Ты ведь мог противостоять ей, — прошептал Ферштолен. Его сознание отключалось. У него не осталось оружия. Да даже если бы и осталось, у него не достало бы сил применить его.

Лицо Гросслиха исказил гнев.

— Запомни, прежде чем я убью тебя, — прошипел он. — Ты был нашим орудием. Я делал выбор, а ты помогал воплотить его. Теперь все кончено. Игра проиграна. У тебя даже нет клинка, которым ты мог бы попытаться поразить меня.

— У меня есть.

Это сказал не Ферштолен. Они с Гросслихом резко обернулись. Это был Шварцхельм. Он превышал всех ростом, доспехи его покрыла пыль войны, глаза потемнели от ненависти к изменнику. Он поднял Рехтшталь, лезвие блеснуло кроваво-красным.

Когда Хельборг пересек барьер и оказался в городе, жар стиснул его легкие. Он несколько раз осторожно глотнул воздух, тот обжег глотку, вдохнуть полной грудью не получалось. Аверхейм превратился в настоящее пекло.

Солдаты-псы внутрь не входили. Хельборг оглянулся через плечо. За спиной последнего миновавшего ворота имперского воина слышались приглушенные звуки боя. Вражеские солдаты на проникших в город больше внимания не обращали, зато вновь напали на имперцев, что еще оставались снаружи, к северу от ворот. Словно люди, пройдя через арку, переставали существовать для собакоголовых.

Отряд остановился, ожидая приказов Хельборга. Всех сковал глубокий страх. Их осталось меньше трех сотен, в основном алебардщиков, священников-воинов и рыцарей. Они жались друг к другу, бледные, с вытаращенными глазами — куда только делась их воинственность, их боевой дух?

Слышался единственный звук — низкий гул огня Хаоса, он шевелил волосы и льнул к доспехам. Горячий, он не обжигал. Его создали не ради уничтожения, его цель — сохранять. В разреженном жарком воздухе обреталось нечто странное, нечеловеческое. Хельборг с опаской огляделся, не выпуская рукоять Клингераха. От огня все почернело. Перед ними простиралась улица, обугленная, мертвая. Не обнаруживалось никаких признаков жизни. Двери домов зияли разинутыми ртами. Впереди виднелась огромная жаровня, испускающая в горячий воздух клубы лилового дыма. Земля непрерывно гудела, словно прямо под ногами работали машины.

Над всем этим возвышалась башня — темная и ужасная, она поблескивала сквозь марево неостывающего жара. Из нее проистекало нечто жуткое: плотное, сковывающее душу облако страха — казалось, его можно потрогать руками. Все сооружение казалось инородным телом. Оно выглядело чужим. Обычные люди не могли обитать в нем. Теперь, и только теперь, Хельборг наконец понял, зачем оно нужно. Это не крепость и не цитадель. Это орудие. Устройство. Средство, чтобы сконцентрировать в городе что-то.

Никто из людей не сказал ни слова и не двинулся с места. Лейтдорф шевелил губами, словно пытался что-то вспомнить. Золотой нимб Фолькмара угас. На его суровом лице больше не осталось исступления, вид он имел решительный и мрачный — в полном соответствии со своим прозвищем.

Конь под Хельборгом волновался, как и все прочие лошади. Одна в панике взбрыкнула, заражая страхом остальных. Казалось, они вот-вот взбесятся.

— Всем спешиться, — приказал Хельборг. Голос его отозвался странным эхом. — Лошади здесь не понадобятся.

Рыцари выполнили приказ, и лошади, лишившись всадников, с готовностью поскакали за ворота, предпочитая, видимо, смерть на равнине, а не в этом пекле. Воины стали плечом к плечу, взяв на изготовку мечи и алебарды.

— Держимся плотным строем, — распорядился Хельборг и скользнул взглядом по рядам воинов, стараясь посмотреть в глаза каждому. — Страх — наш враг. Он вас погубит, если вы ему поддадитесь. С нами наша вера и наши клинки. У нас есть цель — башня. Храните верность этой цели, и мы уничтожим того, кто ее создал.

Он двинулся вперед. Как только он сделал первый шаг, из дальнего конца улицы грянули шум и вой. Словно на них издалека катился ураган, и воздух, пропитанный огнем, всколыхнулся и заметался.

Хельборг насторожился. Клингерах в его руке внезапно потяжелел. Воины заняли оборонительные позиции.

Что-то приближалось. И очень быстро.

— С нами наша вера, — прорычал Хельборг и приготовился удерживать позицию. Вокруг Фолькмара снова засиял золотой огонь.

Наконец они показались. Из дальнего конца улицы по воздуху летели неведомые существа. Они стремительно надвигались, мчались прямо на отряд, словно коршуны, взмывали в высоту и вскрикивали. Казалось, они несут с собой чистый ужас, и он словно конденсировался и скапливался на обожженной мостовой.

Они миновали ряды домов, и их уже получалось рассмотреть. Это оказались женщины или кто-то похожий на женщин — невероятно прелестных и невозможно жутких. Их лиловая кожа переливалась в отсветах огня Хаоса. Вместо пальцев они имели острые когти, а вместо ступней — птичьи когтистые лапы. Их безволосые головы украшали запретные символы, а распахнутые пасти с торчащими клыками готовились кусать и рвать.

Часть солдат в ужасе бросили оружие и кинулись наутек, чтобы найти смерть в бою за воротами. Хельборг не обратил на них внимания. Остальные приготовились отразить нападение, хотя страх не сходил с изможденных лиц. Даже сам маршал, всю жизнь воевавший и видевший всякое, вдруг ощутил, что сердце колотится, а ладони вспотели и рукоять меча скользит в руке.

— С нами наша вера! — снова крикнул Хельборг, поднял рунный клык и изготовился к удару. Только стало очевидно, что вера здесь не спасет. Стремительные как смерть, ужасные как боль, навстречу людям с воплями мчались по улице демоницы Натасьи. Глаза их чернели от восторга и ярости, на лицах отражалась злобная радость — словно они предвкушали лакомство.

Ферштолен видел, как Шварцхельм, тяжело ступая, бросился в яростную атаку. От него не отставали Краус, держась по правую руку, и целая рота мечников в форме в цветах Талабхейма. За спиной Гросслиха, в свою очередь, возник отряд солдат-псов. Плешь, образовавшаяся колдовским способом, начала заполняться.

У Ферштолена по-прежнему кололо в сердце и все плыло перед глазами, он безучастно смотрел, как Шварцхельм бежит по обожженной земле и изможденное битвами лицо пылает яростью. Он рвался к Гросслиху, и шпион увидел у него то же самое грозное выражение, как и в тот раз, когда погиб Грюнвальд. Хотя его вечная мрачная и замкнутая повадка не давала этого заметить, Шварцхельм переживал о своих людях куда сильнее, чем другие командиры. Когда кто-то из них погибал, он это чувствовал.

Гросслих отступил. В его руках зажглось лиловое свечение — колдовская энергия, как живая, плясала язычками и обвивалась вокруг латных рукавиц. Маслянистое вещество струилось ручейками по клинку и тягучими каплями падало с лезвия. Когда Шварцхельм уже почти навис над Гросслихом, тот сотворил перед собой фыркающую колонну из энергии. Чистый поток эфира хлынул снизу вверх между соперниками, мешая сблизиться.

Шварцхельм и не подумал замедлиться. На ходу он рубанул Мечом Правосудия по каналу энергии скверны.

Колонна взорвалась и разлетелась во все стороны осколками, которые, попадая в солдат, без труда делали дырки и трещины в металлической броне. Солдаты-люди и солдаты-псы с одинаковым страхом шарахнулись от злого роя этих угольков. А среди них все так же неостановимо надвигался огромный Шварцхельм, просто стряхнувший с наплечников в защитных рунах частички колдовского огня.

Гросслих попытался послать в него еще один заряд, но Шварцхельм уже приблизился достаточно. Размах Рехтшталя обладал такой ошеломляющей силой, что Ферштолен подумал, что он прямо сейчас разрубит Гросслиха надвое. Однако тот все же ухитрился подставить под удар свой изогнутый меч. Только его с силой отшвырнуло назад, ноги от удара прогнулись в обратную сторону. По багровым доспехам побежала ажурная сеточка трещин.

— Изменник, — прошипел Шварцхельм, снова замахиваясь мечом.

— Что еще скажешь? — выдохнул Гросслих, отступая и напропалую отмахиваясь от града ударов. Его черты исказило отвращение — не только к Шварцхельму, но и к самому себе. Красивое лицо, когда-то покорившее Аверхейм, исчезло. Оно изменилось по прихоти нового хозяина. — Это ведь ты привел меня к власти.

— Я тебя убью за одного только Грюнвальда, за его гибель, — прорычал Шварцхельм. Его меч двигался все быстрее, с каждым ударом неуклонно отбрасывая Гросслиха еще на шаг. — Мне даже не нужны другие причины.

Ферштолен поймал себя на том, что не может отвести взгляда от этой сцены, но совершенно не способен вмешаться. Проклятое зелье отравляло его все сильнее. Шварцхельм сражался как древний бог-воин, его не впечатляли попытки Гросслиха дать отпор, он сам обрушивал тяжелый град ударов на голову колдуна, а тот отступал в смятении. Доспехи предателя, неуязвимые для оружия меньшей мощи, трескались под напором Меча Правосудия. Надо же, а Блох с его мастерством смог только смять их…

«Блох!»

Ферштолен дернулся. Где он? Плешь, образованная Гросслихом, заполнялась толпами солдат. Собакоголовые и мечники хлынули навстречу друг другу — два потока пропитанных потом и кровью лиц и конечностей.

Питер, пошатываясь, пробирался сквозь толпу налегающих имперцев. Он не имел оружия, кто угодно мог ранить его. Все равно. Битва разгоралась вокруг, но он слышал ее звуки и чувствовал ее вонь словно сквозь одеяло. Ферштолен, как пьяный, неуклюже сгорбившись, протолкался к месту, где упал Блох.

— Верена милосердная, — шептал он, с трудом шевеля тубами. — Как направляешь ты меня…

Заканчивать молитву не понадобилось. Перед ним пронеслась шеренга имперцев, тесня в сторону отряд солдат-псов. Образовался разрыв в рядах, и там, на взрыхленной земле, лежал командир алебардщиков. Никто уже не помнил о нем в боевом раже. Кровь из него вытекла, лицо обрело цвет слоновой кости. Непонятно как, но он смог схватить свою алебарду, и она лежала поперек тела, словно верная соратница.

Ферштолен, хромая, подошел и упал на колени возле тела Блоха. Командира грубо швырнули, переломав ноги. На лице его все еще отражалась злая решимость биться — он и бился до последнего вздоха.

Отрава тем временем, похоже, проникала в самые кости Ферштолена. Без помощи знахаря он скоро умрет. И тогда они двое, ученый и солдат, встретят смерть рядом, хотя и являют собой столь же странную пару, как, например, утонченный поэт и свирепый убийца.

Он посмотрел вокруг. Подразделение мечников продолжало теснить врага, но правый фланг оказался открыт. В эту брешь пролезло какое-то количество солдат-псов. Между ними и Ферштоленом никого не осталось. Они беспрепятственно надвигались прямо на беззащитную фигуру, поникшую над телом того, кого только что убил их хозяин.

На мгновение Питер подумал: вот и конец. Он ослаб. Слишком ослаб.

— Нет, — вдруг выдохнул он, стиснул зубы и с усилием поднялся на ноги. — Вы его не тронете.

Он поднял алебарду Блоха. Какая тяжелая, гораздо увесистее, чем ему казалось. Он вдруг впервые понял, почему воины презирают слабаков, за которых воюют.

Солдаты-псы все шли на него. Он видел их передний ряд: внутри шлемов мерцал неживой свет. От них воняло — так же, как от первого собакоголового, которого он близко видел в городской резиденции у Гесслера.

— Убирайтесь к дьяволу, — зарычал Ферштолен, утвердился над телом Блоха и неловко взял алебарду наперевес. — Вам здесь делать нечего.

Непонятно, дошли до солдат-псов его слова или нет. Они тупо двигались прямо на него. И тут имперские солдаты, увидев прорыв в рядах, поспешили к Ферштолену. Теперь он был не один. Не произнося ни слова, не дожидаясь приказа, алебардщики сомкнули строй вокруг тела павшего командира.

Они знали — это предел. Рубеж, дальше которого отступать нельзя.

Когда передние собакоголовые приблизились на расстояние удара, Ферштолен зло прищурился, проглотил подступающую к горлу кислятину, перехватил древко поудобнее и приготовился бить.

Хельборг поднял Клингерах и прицелился в лицо демоницы, которая с визгом летела на него. Та вильнула в сторону, увернулась и взмыла вверх. Похоже, они не очень-то опасались святого клинка. Он развернулся в поисках, кого бы из них еще попробовать достать мечом.

Враги оказались слишком стремительными. Они бросались в гущу людей, словно ястребы на добычу, хватали замешкавшихся и утаскивали в пылающее небо. Уносимые ввысь кричали от ужаса. Жертвами демонов становились и священники, и рыцари. Твари превосходили в силе и тех и других.

Фолькмар снова вызвал пламя своего посоха, и по всей его длине заструились молнии. Теогонист резко развернулся, выпуская тучу вертлявых огненных стрел. Те устремились на вьющихся в воздухе демонов. Удар — и одно из существ оказалось внутри воронки огня. Теперь оно заголосило, словно передразнивая крики, издаваемые людьми. Сородичи откликнулись ни чем иным, как радостным и злым хохотом.

— Людям с ними не справиться, — сказал теогонист негромко. — Их поддерживает колдовской огонь.

— Отступать нельзя, — заявил Хельборг, глядя, как демоны собираются в кучу, чтобы напасть снова. — Неужели вы ничего не можете сделать?

— Могу сделать им больно. Убить — не могу.

Демоны снова полетели вдоль улицы в атаку на людей, выставив окровавленные когти, в воющих вихрях воздуха.

Хельборг следил за ними, держа меч наготове. Одна демоница, кружась, ринулась к самой земле, лицо ее расплылось в жестокой восторженной ухмылке. Она нацеливалась на гвардейца на левом фланге, и ее ничуть не страшил человек с рунным клыком. Солдат не двинулся с места, крепко, хоть и дрожащими руками, сжимая меч и готовясь отразить атаку.

Демоница, быстрая как удар кинжала, мгновенно вцепилась в него. Хельборг распрямившейся пружиной ринулся к ним, налетел на извивающееся существо и круговым движением рубанул Клингерахом по дергающимся конечностям. Священный клинок глубоко вонзился в плоть демона и рассек жилы, рожденные эфиром.

Демоница взвизгнула, отпустила жертву и увернулась от Хельборга. Маршал не отставал, стиснув меч обеими руками и угрожая новым ударом. Гадина плюнула в него, исчезла и снова появилась футах в двенадцати, хватаясь за раны и вопя от боли. Затем она взмыла вверх, разбрызгивая пурпурные капли крови.

Тем временем другие демоны продолжали истреблять людское воинство — они вцеплялись в людей, тащили их высоко в небо и там раздирали на части. На тех, кого еще не схватили, дождем лилась кровь и падали куски плоти — в судьбе их несчастных товарищей не оставалось сомнений.

— Хватит этого кошмара, — рыкнул Хельборг, адресуясь к Шрамму. Комтур имел испуганный вид. Сроду у него такого не было.

— А что делать?

— Бежать.

— Куда?!

Хельборг указал на башню, виднеющуюся за крышами домов, — до нее оставалось довольно далеко. Над разрушенным городом сверкали молнии, выхватывая из тьмы скелеты домов, оккупированных демонами, — они расселись наверху и слизывали кровь со своих когтей.

— Туда.

Не дожидаясь ответа комтура, Хельборг пустился бегом. Его люди не нуждались в приказах — они ринулись следом. Лейтдорф и Шрамм не отставали от маршала. Комтур передвигался похожими на волчьи скачками, но волчья ухмылка сошла с его лица. Посох Фолькмара все пламенел, теогонист замыкал шествие и, как мог, пытался защитить воинов от атак с неба.

Изрядно потрепанный отряд бежал по улицам, а сверху непрерывно нападали твари. Демоны находились в своей стихии — огонь Хаоса подпитывал их и помогал летать, а оружие простых смертных не причиняло им вреда. Лучше всех получалось биться с демонами у священников-воинов: боевые молоты, усеянные магическими символами, успешно отбрасывали зазевавшихся чудовищ и впечатывали их в закопченные стены. Здоровяк со штандартом продолжал выкрикивать воодушевляющие призывы и грозно потрясал могучим молотом. Оружие имело имя — Кроведаватель. Хорошее имя.

Несмотря на отдельные успехи, этот маневр обернулся кошмаром. Рыцарей и алебардщиков, не имеющих защиты от чудовищ эфира, демоны беспрепятственно выдирали из гущи соратников, тащили ввысь, почти к городским шпилям, и там подвергали зверской расправе. С каждым пройденным кварталом отряд редел человек на десять.

Душу Хельборга терзали то гнев, то ужас. Нет ничего хуже, чем враг, с которым ты не можешь бороться. Он изо всех сил пытался прикрыть людей от демонов, но те очень легко обходили его защиту. Ему приходилось слушать, как где-то на уровне крыш кричат гибнущие товарищи, а хохот смертоносных тварей эхом прокатывается по улицам.

— Мы все погибнем гораздо раньше, чем добежим, — задыхаясь и раскрасневшись от усилий, выговорил Лейтдорф. Часть своих доспехов он сбросил, но все равно с трудом успевал за остальными.

— Тогда возвращайся назад, — бросил Хельборг. Ему было не до этого человека и его страхов. — А я все-таки найду того, кто это все устроил.

Туча демонов, вопя, спустилась к самым головам бегущих — в нее полетели, хоть и не очень прицельно, огненные стрелы Фолькмара. Три твари успели схватить и теперь держали в когтях дергающиеся тела в доспехах. Они намеренно сначала уничтожали гвардейцев.

— Вы думаете, что сумеете убить ее? Ведь вы не можете поразить вот этих.

Хельборг припустил еще быстрее, и за ним остальные.

— Ее сможет прикончить рунный клык, — прорычал он, прерывисто дыша.

Рана на его плече снова открылась, под камзолом стало горячо и липко. А башня, казалось, ничуть не приблизилась.

— Ну, придется рассчитывать на это.

Тем временем с крыши слева спрыгнула демоница, нырнула в гущу людей и расшвыряла их. Она слегка просчиталась и разогналась слишком сильно, а потому покатилась по булыжнику вместе с тем, в кого вцепилась, и не смогла быстро вернуться в стихию огня эфира.

Шрамм, находившийся в гуще солдат, мгновенно напал на нее и стал рубить мечом, чтобы она отпустила жертву.

— Шрамм, нет! — проревел Хельборг и ринулся к нему, расталкивая солдат.

Лезвие комтура прошло сквозь плоть демона, не причинив вреда, и проскрежетало о камень мостовой. Вылетел сноп искр. Демоница зашипела как змея, оттолкнула намеченную жертву и присела, готовясь прыгнуть.

— Назад! — проорал Хельборг. Он уже почти добежал, держа наготове Клингерах.

Демоница прыгнула, вцепилась в грудь Шрамма, и они вдвоем кубарем покатились в сторону от всех остальных. Они врезались в ближайшую стену, камень кладки треснул. Хельборг увидел, как шлем Шрамма шарахнулся об стену, проскрежетав, и ноги рыцаря подкосились.

Маршал наконец протолкался сквозь толпу и ринулся к Шрамму. Демоница снова изготовилась прыгнуть, взлететь ввысь и забрать с собой лакомый кусочек в виде комтура. Клингерах опередил ее, глубоко воткнулся в лиловую спину, отчего руны на лезвии засветились.

Существо завопило, выгнулось назад, замахало руками, пытаясь извернуться. Шрамма она выпустила, и он безжизненно съехал по стене, оставляя на камнях кровавую полосу.

Хельборг вытащил клинок, демоница повернулась к нему лицом, и Клингерах снова вспыхнул рунами и перерезал твари шею — голова разлучилась с телом. При этом в воздухе прокатился громкий треск, летучие создания шарахнулись в стороны и устремились вверх. Отрубленная голова их сестры еще мгновение жила. Она успела глянуть на Хельборга со смесью страха и изумления, прежде чем безжизненно откатилась, холодная и бездыханная.

Подбежал Лейтдорф с обнаженным мечом, но помощь уже не требовалась. Солдаты с трепетом смотрели на своего маршала.

— Никому не выстоять против Меча Возмездия, — сказал Хельборг, глядя на неподвижное тело Шрамма и пытаясь выровнять дыхание. Его голос срывался от волнения. — Кто-то спрашивал, как я ее убью? Да вот так же.

Он повернулся на каблуках и жестом приказал бежать дальше к башне. Далеко в высоте снова кружили демоны — теперь они примеривались, как напасть и не напороться на клинок, способный их прикончить.

Отряд Хельборга устремился дальше по извилистым улочкам, по мостовой, почерневшей от сажи, в самое сердце города. Половина солдат уже погибла, а башня все еще оставалась далеко, и по пятам их преследовали отродья Повелителя Боли.

Фолькмар бежал. Одежды облепили его массивное тело и не давали разогнаться. На бритой голове блестел пот — и от напряжения и от давящей жары. Каждый мускул кричал: остановись! Надо бы занять позицию и принять бой с существами, которые налетали на них с неба.

Возможно, если бы он так и поступил, то поразил бы одну или двух демониц. Ну, может, тварей пять или шесть. Он отодрал бы эфемерную плоть с нечестивых костей, разорвал бы их на куски.

Но он понимал, что Хельборг прав. С этими врагами не получится сражаться бесконечно. Огонь эфира поддерживал их силы, наполнял мерзкие тела энергией и мощью. Здесь теперь их дом, а не жилище простых смертных.

Изнуренный отряд, в котором осталось чуть более сотни бойцов, упорно продвигался к цели. Лишившиеся сил и отставшие станут легкой добычей для кровожадных демонов. Идущие впереди сбились в плотную кучу, и Фолькмар и Хельборг могли хоть как-то защитить их.

Они перешли реку. Вода вскипела и почернела от пепла. Авербург, древняя резиденция курфюрстов, напоминал пустую раковину. Его мрачные, темные от пламени стены вздымались изломанными зубьями к багровому небу, где все крутилась воронка облаков.

Демоны нападали снова и снова, не давая передышки. Почти с каждым шагом отряд лишался еще одного воина — его тащили вверх, к самым шпилям, и зверски расправлялись с ним. Когда Фолькмар слышал среди руин их крики, на глазах выступали горячие, злые слезы.

Очень хотелось остановиться. Но он знал, что нельзя.

— Мой господин, — раздался из-за спины голос Майдира. Священник не замедлял энергичного шага, хотя все это время тащил в одной руке знамя, а в другой — боевой молот. Его мокрая от пота борода растрепалась, а лицо стало таким же красным, как проклятый огонь вокруг них, но он и не думал сдаваться. Вот что значит несгибаемый характер адепта Ульрика.

— Что ж, ты был прав, — пророкотал Фолькмар, слегка сбавляя темп. Майдир затряс головой.

— Нет, — возразил он, с усилием вдыхая воздух. — Я был неправ.

Он перевел взгляд на башню, теперь хорошо видную и заслоняющую все небо.

— Это ваш порыв вел нас, и вот мы здесь.

Хотя каждое слово он произносил с усилием, в речи его слышалась убежденность. Он снова посмотрел на Фолькмара.

— Мне стоило вам доверять.

Фолькмар просто двинулся дальше. Он сомневался во всем. Мгновение назад он близился к потере рассудка. Наверху снова собирались демоны — для последнего рокового удара. Десятки. Уже виднелись входы в башню, зловещие, как разинутые пасти, но добраться до ближайшего — это будет большая удача.

— Береги силы для схватки с демонами, — скрипуче проговорил Фолькмар — у него першило в горле. — Они тебе понадобятся.

Демоница устремилась на Хельборга, в последний момент увернувшись от Клингераха. Маршал не обратил на нее внимания. Если они сами не делали промахов, то людям биться с ними бесполезно — слишком они стремительны. Завеса огня Хаоса поддерживала их силы. Это их стихия. Возобновившиеся крики в рядах солдат позади него говорили об очередных найденных жертвах.

Хельборг в последний раз свернул за угол и побежал по длинной прямой улице. В самом ее конце, за рядом разрушенных домов, возникли гигантские, отделанные железом ворота. С обеих сторон возвышалось по столбу с горящим на вершине огнем. За воротами открывался широкий безликий двор. Башня стояла в самом центре. Вблизи она выглядела еще больше и страшнее.

— Фолькмар! — позвал Хельборг, не замедляя шага. — Ворота!

Теогонист тут же откликнулся: призвал стрелы золотого огня из посоха и швырнул их в железную броню. От первого залпа ворота прогнулись, от второго — сломались. Металлические створки с силой распахнулись, слетели с петель и отскочили от каменных столбов. Отряд ворвался внутрь. Продолжая терять соратников, они промчались по открытому двору, преследуемые по пятам и измученные.

— Я чувствую ее, прохрипел Лейтдорф. Вот кому досталось. Все-таки он оставался слишком тучным, лицо его побагровело от бега, а по щекам ручейками струился пот. Однако, как он и предсказывал, демоны не трогали его. Неизвестное прошлое его меча Вульфсклинге пугало их. А может, причина заключалась в чем-то еще.

— Тогда веди нас, — велел Хельборг, глядя на смертоносный столб, нависающий над ними. Огромная башня, темный железный скелет, вздымалась над сердцевиной цвета вулканической магмы. Кольцо облаков над ее вершиной разорвалось, снова стал виден диск Моррслиб. Словно сила, притянувшая все эти тучи в небо над Аверхеймом, начала иссякать. Фолькмар тоже это понял.

— Башня слабеет? — спросил он. Лейтдорф покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Просто ее работа сделана.

Хельборг не спросил, откуда Лейтдорф это знает. Он осторожно оглянулся на своих людей. Остались несколько десятков человек, измученных, тяжело дышащих после изнурительного бега по улицам. Никто из солдат регулярных частей не уцелел. Выжили только священники-воины и немного бойцов Рейксгвардии — те, у кого хватило духу выдержать нападение тварей с воздуха. А ведь в башне тоже ничего хорошего ждать не приходилось.

— Сейчас мы войдем внутрь, и куда? — спросил он Лейтдорфа, не сводя взгляда с огромных ворот башни, освещаемых вспышками огня.

— Вниз, — коротко ответил курфюрст. — Она под землей.

Фолькмар покачал головой.

— Там нет никого похожего на человека.

Хельборг же не сказал ни слова, просто снова ускорил шаг. Ворота закрылись. Огромные закругленные двери в саму башню были украшены мерцающими колоннами из чего-то, похожего на алмаз. Железо тут и там покрывали символы Слаанеша — глубоко впечатанные в металл серебристые оттиски. Гигантское тело сооружения взмывало в темное небо на высоту в триста футов. У мощного основания красовались обсидиановые колонны, его опоясывали чеканные железные обручи. Где-то в глубине работали машины, и от их грохота вибрировали камни двора. Огонь Хаоса облизывал бока огромного строения, омывал колоннады и парапеты и добирался до самой вершины.

Демоны снова собирались напасть — они скользили по отвесным стенам башни, жадно тянули к воинам руки. Теперь их стало много десятков. Они этого ждали, сейчас им представилась последняя возможность атаковать людей на открытом воздухе, унести в небо.

— Открыть двери, — отрезал Хельборг. Фолькмар уже делал свое дело. Он взмахнул посохом и запустил струю пляшущего огня в зарешеченные двери. Они задрожали, но не поддались.

И тут демоны достигли земли и вновь накинулись на людей, глубоко вонзая когти в плоть жертв.

— Во имя Зигмара! — воззвал Хельборг и кинулся на них с Мечом Возмездия наперевес. Они шарахнулись прочь — сила рун, нанесенных на сталь, путала их.

— Во имя Аверланда! — крикнул, в свою очередь, Лейтдорф, но его хлипкий голос утонул в реве огня. Он стал отчаянно бить мечом вертящихся тварей, но они легко уклонялись от ударов.

Фолькмар выпустил еще один залп, и щель между дверями расширилась.

Существа все налетали на отряд, уносили в своих ужасных объятиях новых бойцов и в воздухе разрывали их на части. Одна демоница нацелилась на высокого воина-священника со знаменем. Он стоял непоколебимо и с поразительной скоростью крутил тяжелым боевым молотом. Его навершие, снабженное магическими символами, врезалось в нападающую гадину. От удара вспыхнул яркий свет, и она отлетела на несколько ярдов. Ошеломленная тварь на мгновение зависла в воздухе.

Священник с вызовом взревел, торжествующе взмахивая штандартом и заодно молотом.

— Бей чудовищ! — заорал он. — Очистим…

Огромный коготь вонзился в его спину и вышел спереди из груди. Священник захлебнулся, закашлялся сгустками крови, а его уже тащили вверх. Жертву облепили другие демоны, они вцепились в его руки и ноги и вгрызлись в плоть. Они подхватили массивное тело и подняли в воздух — слишком быстро, чтобы Хельборг успел им помешать.

— Дайте бой Тьме! — прорычал Майдир, захлебываясь кровью. Он все еще кричал, когда пять или шесть демонов не без труда волокли его вверх. Знамя он уронил, но все еще размахивал молотом, попадая по чудовищам, когда они уносили его туда, где ему уже никто не мог помочь, — Рассвет снова наступит! С нами наша вера!

Все выше и выше тащили его вдоль стены башни, все слабее доносились упрямые крики, исполненные обличения и вызова; наконец они стихли, и Майдира не стало.

Фолькмар ударил огненным зарядом в третий раз, и двери распахнулись настежь, повернувшись на огромных петлях. Хлынул удушливый запах жасмина. От входа тянулся темный и неуютный коридор.

— Все внутрь! — гаркнул Хельборг и стал толкать своих людей в спины, заодно защищая, как уж получалось, их от налетевших вплотную демонов. Уцелевшие воины вбежали в двери, шествие замыкали Лейтдорф и Фолькмар. Проходя через темный проем, теогонист обернулся и изо всех сил шарахнул посохом о землю. Снаружи образовалась мерцающая сфера мощной энергии, подействовавшая как ударная волна от огромного взрыва. Демонов отбросило назад, они с недовольным визгом взмыли ввысь.

— Закрываем двери! — крикнул Хельборг, налегая на створку.

Людей в отряде оставалось меньше двух десятков. Священники и Фолькмар навалились на другую створку, гвардейцы и Лейтдорф бросились на помощь Хельборгу. Медленно, мучительно медленно створки сходились. Демоны, быстро оправившись от магии Фолькмара, ринулись к проему, вопя от жажды новой крови. Хельборг увидел, как горят глаза демоницы, летящей впереди всех прямо на него.

— Навались! — взревел он, напрягаясь изо всех сил. Дверь закрывалась, но чертовски медленно. Демоны толкались у сужающегося проема, пытаясь влезть внутрь. Если им это удастся, спасения можно не ждать.

Наконец со стоном и скрипом мощные двери сомкнулись и захлопнулись. Тут же снаружи в них тяжело и гулко ударило — это демоны впечатались в створки и зло завопили от боли. Железные двери прогнулись, но выдержали.

— Здесь мы под защитой, — просипел Фолькмар. Он уперся руками в колени и пытался отдышаться.

— Это ненадолго, — бросил Лейтдорф, тоже тяжело и прерывисто дыша. Солдаты же просто повалились от усталости на гладкий мраморный пол. Но Хельборгу не терпелось двигаться дальше.

— Сколько у нас времени?

Лейтдорф пожал плечами. У него даже плечи тряслись от напряжения.

— Они знают здесь все ходы и выходы, а мы нет, — неуверенно ответил он. — Времени мало.

Хельборг оглянулся и посмотрел в коридор. Его конец терялся в тени, слабо подсвеченной лиловыми бликами. Стены были темные и гладкие, отполированные до блеска. Они приглушенно гудели от рева огня эфира. А внутри башни раздавался странный гулкий скрежет. Словно по всему ее гигантскому телу выше фундамента шли трещины. Где-то внизу возникали потусторонние звуки, и, пока они катились по подземелью, оно искажало и перевирало их. Отовсюду исходил смрад скверны — густой, приторный.

В дальнем конце коридора виднелась винтовая лестница, она уходила и вверх, и вниз. Снизу струился яркий, неестественно-синий цвет.

— Так, пошли, — резко сказал Хельборг. По лицу его было видно — милосердию нет места в его душе. — Я терпеть не могу заставлять даму ждать.

Шварцхельм стоял как скала, сохраняя идеальное равновесие, и отражал удары. Отчаянный саднящий гнев перекатывался внутри, но Защитник императора не давал ему овладеть собой. Силы оказались равными, противник — очень мощным, и безрассудству не осталось места в этой схватке. Гросслих и в прежней жизни обладал боевыми навыками, а теперь скверна Хаоса усилила их, сделав каждый удар под стать резким атакам Шварцхельма.

Вокруг них возобновилась битва, и она тоже шла на равных. Войско Шварцхельма, составленное из остатков многих подразделений, пришедших сюда под началом Фолькмара, снова схлестнулось с собакоголовыми. Ни одна из сторон не могла одержать верх, и шеренга сцепившихся солдат словно приклеилась к участку окровавленной земли — ни туда, ни сюда.

Что же до остальной армии, Шварцхельм надеялся, что они хотя бы держатся рядом на позициях. Он потратил много сил, пытаясь восстановить строй имперских войск, но враг обладал численным перевесом. Если одолеть Гросслиха, это даст некоторую передышку, но не принесет победы. Как бы ни окончился их поединок, все равно еще предстояла долгая борьба.

Гросслих усилил натиск, его меч потрескивал и мерцал лиловыми вспышками. В то же мгновение воронка облаков над вершиной башни раздвинулась. В прорехе показалось глубокое ночное небо, засияли звезды. Тучи совсем рассеялись, и стал виден диск Моррслиб, льющий мертвенный свет на поле битвы. Свет от пламени смешался с желтоватым свечением пятна скверны, и не только собакоголовые, но и солдаты Империи стали похожи на полумертвых чудищ.

Гросслих рискнул бросить взгляд вверх, прежде чем снова парировать удар Шварцхельма. Мечи с лязгом столкнулись, и с клинка Гросслиха по широкой дуге полетели вязкие капли.

— Вот и Луна Смерти, — сообщил он, уклоняясь от грозного бокового удара и отбивая клинок Шварцхельма круговым движением. — Это знак, что ты проиграл.

— Я проиграл? — прорычал Шварцхельм, прижал меч ближе к себе и перехватил его обеими руками. — Я же помню, кем ты был. Сейчас тебе не суждено победить.

Он отбил клинок Гросслиха кверху и направил удар в середину его живота.

— Я убью тебя — и это станет победой, — зло прошипел Гросслих. Он отклонился от удара в сторону и снова взял свое оружие на изготовку. Его голос от напряжения срывался.

— Ну, повторяй это сам себе — может, поможет.

Гросслих зарычал и рванулся вперед. Он взмахнул мечом по дуге — на доспехи Шварцхельма брызнула все та же черная жижа.

— Что ты знаешь о моем выборе! — зло бросил он и с удвоенным пылом атаковал Шварцхельма. — Меня лишили власти, хотя я вдвое лучше Лейтдорфа.

Шварцхельм принял на себя поток ударов и даже шагнул вперед, и его огромная сила и несравненное искусство владения мечом, известное на полях сражений по всей Империи, позволили отбить все атаки без исключения.

— Может, когда-то так и было. Теперь он вдвое лучше тебя.

— Так он жив? — В голосе Гросслиха послышалась тревога, тут же отразившаяся на его участившихся выпадах.

— Как раз сейчас он в двух шагах от башни. Ведь муж и жена должны воссоединиться после разлуки.

В глазах Гросслиха зажглась издевка. Лицо жутковато засветилось, исковерканный рот перекосился в безобразной ухмылке.

— Ей не нужен муж, — со смехом сообщил он, отбивая еще один мощный удар. — И он не сможет ее уничтожить. И ты не сможешь. Только у меня есть на это силы. Если ты меня убьешь, вы все обречены.

Шварцхельм сделал ложный выпад влево и резко дернул клинком, целя в соединение пластин доспеха Гросслиха, чуть ниже нагрудника.

— Ты переоцениваешь свои силы, — проговорил он с железным спокойствием. — Разве ты не видишь, что у меня в руке Меч Правосудия? Это священный клинок. Он жаждет твоей смерти, и тебе нечего противопоставить ему.

Гросслих снова засмеялся. Он вновь усилил напор, стремительный, как атакующая змея, и направил меч прямо в лицо Шварцхельма. Тот блокировал удар, но он оказался слишком внезапным и мощным. Скрещенные клинки двигались на Шварцхельма, пока его могучие руки не остановили натиск. На мгновение край лезвия оказался совсем рядом. Настолько близко, что Шварцхельм смог рассмотреть на острие меча Гросслиха почти не заметные под сочащейся из его поверхности черной отравой руны.

— А ты узнаешь мой клинок? — рявкнул Гросслих. — Это ведь ты дал его мне. Рунный клык Аверланда. Меч Разрушения. Я подчинил его своей воле, как и всю провинцию. И он может поразить тебя. О, как он может тебя ранить!

Сражающиеся расцепились. Мгновение Шварцхельм не сводил глаз с меча врага. На лице его промелькнуло сомнение. Луна Смерти все так же озаряла своим омерзительным светом поле боя, где сошлись в схватке тысячи людей. Со всех сторон шло сражение, и огонь из Аверхейма тоже освещал его. Воины Шварцхельма выступали против врага, побороть которого не имели никакой надежды. И они все погибнут один за другим, даже если он победит Гросслиха.

Шварцхельм поставил меч в защитную позицию, руки ощутили его надежную тяжесть. Свет Моррслиб падал на лезвие и отражался от священного металла уже не желтоватыми, а серебристыми бликами. Гросслих ждал, не нападая, — тоже собирался с силами.

Прочь сомнения! Остается только бой, честное испытание. Этот меч его никогда не подводил, даже в поединке с Хельборгом. Не подведет и сейчас.

— Боль проходит, Гросслих, — произнес Шварцхельм, изготавливаясь к атаке. — Адовы муки — вечны. Давай-ка я покажу тебе, в чем разница.

— Я первый, — распорядился Хельборг. Его голос эхом отражался от мраморных стен. — В самом конце — Лейтдорф, Фолькмар замыкает.

Люди молча заняли места в строю. Все, даже священники-воины, имели неуверенный вид. Башня казалась отвратительной. Долгие ночи мучений ее узников оставили отпечатки на поверхностях — казалось, они отчетливо видны, как родимые пятна. Не требовалось мастерство Фолькмара, чтобы различить, как в воздухе гудит энергия искажения.

— Помните, кто вы, — предупредил маршал и бросил взгляд на лестничный пролет. Сердце против его воли заколотилось сильнее. После кошмарной пробежки по городу трудно воспринималась внезапная гнетущая тишина. Здесь таилось что-то жуткое, древнее и пропитанное пагубной энергией. — Смерть во имя служения Ему — это славная смерть. Только предатель боится погибели.

Он выступил вперед, и шпоры на его сапогах зацокали по мрамору. Следом двинулась жалкая — всего восемнадцать человек — кучка его соратников. Они таращили глаза и сжимали рукояти оружия так, что костяшки побелели. Сзади на кончике посоха Фолькмара затеплился огонек. Это не очень-то подбодрило: света хватало только на то, чтобы выхватывать из тени жуткие изображения, выгравированные на стенах.

Они быстро спустились вниз, обогнули широкий виток лестницы, стараясь не касаться исковерканных фигур, встроенных в подпорки перил. Чем ниже они спускались, тем жарче становилось. Стало трудно дышать. Громче раздавался гул невидимых машин. Снизу послышался лязгающий звук, словно ударились друг о друга огромные цепи. Сверху донесся приглушенный вой.

— Вот и демоны, — пробормотал Лейтдорф, хватаясь за книгу на поясе.

— Фолькмар справится с ними, — проговорил Хельборг. Даже ему было трудно одолеть ужас, которым, казалось, пропитался сам воздух. — Постарайся не утратить способность соображать. Мы займемся твоей Натасьей.

— Никакая она не моя!

— Ладно. Сейчас уже придем.

Спуск закончился. От подножия лестницы вел длинный сводчатый проход. На стенах красовались обильные скульптуры, изображающие сцены изощренных мучений. Переплетенные руки, ноги, лица, обрамляющие фризы, застыли в невообразимых душераздирающих позах. Взгляд Хельборга наткнулся на лицо молодой женщины. Его вырезали искусно, несмотря на греховную цель художника. Залитое светом посоха Фолькмара, изображение несло в себе искаженную красоту.

Глаза девушки распахнулись.

— Помогите! — выдохнула она и тут же сомкнула губы, обездвиженные железом.

Хельборг от неожиданности шарахнулся назад и мгновенно выставил клинок. Живая женщина билась в колдовских узах, рыдая от ужаса и горя. По всему коридору другие лица тоже открывали глаза. Они все еще жили, скованные изуверскими путами.

— Ты им не поможешь! — возопил Фолькмар, обращаясь к другому священнику, который уже занес молот, чтобы высвободить хоть кого-то. — Они — одно целое с башней. Оставь их.

Отряд пошел дальше, ускоряя шаг, чтобы не слышать жалобного плача изображений на стенах и избежать прикосновений рук, умудряющихся тянуться им вслед.

Становилось все жарче. Рев огня Хаоса слышался все отчетливее. Перед ними возникла из тьмы дверь — высокая, украшенная резьбой. Скверна сочилась оттуда.

Как только они приблизились, из двери вывалилась странная фигура в плаще. Она яростно вопила. Видимо, когда-то это был человек, но с ним проделали нечто страшное. Его хребет изогнули, поэтому он скакал как блоха. Кожа его побелела, словно слоновая кость, вокруг глаз залегли черные круги. От одной руки почти ничего нс осталось — разве что пучок сухожилий. Другую, целую, он сжимал в кулак.

— Это кощунство! — завопил бывший человек, кидаясь на Хельборга.

Маршал прямо в воздухе встретил его острием Клингераха и отшвырнул к стене. Существо с треском грохнулось о железную стену и сползло на пол. На мгновение показалось, что оно попытается снова встать.

— Кощунство... — прохрипело существо. Рот его наполнился пурпурной кровью, а глаза остекленели. — Она накажет вас…

Затем его сковала судорога, оно поперхнулось и задохнулось. Хельборг сделал движение, чтобы прикончить создание, но оно само испустило дух. Кучей сгрудилось на полу, изломанное, разбитое о стену. Лейтдорф смотрел с ужасом — он его узнал.

— Ахендорфер... — выдохнул Руфус, не в силах отвести взгляд от изуродованного лица.

— Уже нет, — мрачно бросил Хельборг и направился к дверному проему.

Лейтдорф и Фолькмар не отставали, следом спешили священники-воины и гвардейцы. Все собрались у порога.

За ним таилось нечто чудовищное. Оттуда, из-за обсидиановых дверей, доносился звук, похожий на биение гигантского сердца. От выгравированных на каждой створке печатей Слаанеша исходил свет и сладкий запах разложения. Хельборг скользнул по ним взглядом, и в глазах отразилась боль.

— С нами наша вера, — сказал он напоследок.

От толчка двери сразу распахнулись. Внутри находился Камень. Огромный, он высился над полом, как морское чудище, выныривающее из глубин. Они вошли. Хельборг поднял глаза. Вот и Натасья. Теперь, только теперь он по-настоящему понял, что произошло в Аверхейме.

Шварцхельм возобновил атаку, сильно развернул Рехтшталь и отбросил Гросслиха мощным ударом. Краем глаза он видел, что его солдаты все бьются и дело не двигается. Они не могли сломить оборону врагов, но и у тех никак не получалось оттеснить имперцев. Теперь все зависело от исхода поединка.

Меч Правосудия успел пробить много дыр в доспехах Гросслиха, но тот оставался на ногах. Рана на его шее затянулась, шрам с запекшейся черной кровью кольцом охватил подбородок. Его мастерство впечатляло — несомненно, скрытая сила меча удесятерила его умения.

Но это ему не поможет. Шварцхельм развернул клинок и нацелил в предателя, в последний момент отступил и взмахнул острием выше, чем ожидал Гросслих. Тот сменил позицию, но слишком медленно. Шварцхельм сделал выпад, метя в зияющую трещину в нагруднике.

Это оказался правильный удар. Гросслих снова заревел от боли. Он ударил кулаком в латной перчатке, пытаясь попасть в голову Шварцхельма. Здоровяк попятился, держа меч в той же позиции, затем вонзил его глубоко.

Лицо Гросслиха налилось кровью, как полупрозрачный мешок. Насаженный на меч, он болтался на клинке. Шварцхельм схватил соперника за наплечник и потащил на себя, протыкая его, как вертелом.

Они почти обнялись, лица оказались на расстоянии пары дюймов. Глаза Гросслиха расширились от ужаса и боли. Колдовская искаженность лица исчезала. Дары Темного Князя покидали его.

— Что посеешь, — прошипел Шварцхельм, проворачивая лезвие и чувствуя, как святой клинок прожигает нечестивую плоть, — то и пожнешь!

Кровь, горячая и черная, хлестала изо рта Гросслиха. Рунный клык Аверланда выпал из латной перчатки. В какой-то момент его лицо стало лицом обычного человека, когда-то вдохновившего тысячи простолюдинов встать под его знамена. Он имел вполне благородные цели, пока Натасья не извратила их.

— Всевластие... — прохрипел он. С губ капала кровь. — Всевластие…

Его глаза остекленели, тело обмякло. Шварцхельм вырвал Меч Правосудия из его груди, и Гросслих рухнул на колени. Еще мгновение он так и стоял, словно не веря в произошедшее. Потом с мольбой взглянул на Шварцхельма. Лицо как лицо, никакой скверны. Он снова стал таким, каким был когда-то, — одним из славных сыновей Аверланда.

Шварцхельм больше не колебался. Он замахнулся Рехтшталем и тяжело качнулся. Одно стремительное движение — и голова Гросслиха полетела в сторону. Она подскочила и катилась по грязи, пока ее не остановил отряд алебардщиков, устремившихся в атаку. Солдаты втоптали голову в месиво и вряд ли вообще ее заметили — вокруг них хватало ужасов битвы. Так она и сгинула, растоптанная, впечатанная в кровь и грязь, среди прочего хлама войны.

Обезглавленное тело покачнулось и рухнуло. Так завершил свои дни курфюрст Хайнц-Марк, и конец этим дням положил человек, короновавший его.

Шварцхельм наклонился и вытащил из грязи рунный клык. Черная жижа перестала капать с лезвия, и из-под покрова скверны показалась блестящая сталь. Шварцхельм вытер меч о свой плащ и взял его в левую руку. Теперь у него снова два клинка, как во время пешего путешествия из Альтдорфа: Меч Правосудия и рунный клык.

Он развернулся, и вовремя — к нему подступали солдаты-псы. Смерть командира их ничуть не смутила, и битва шла своим чередом, не утихая. Гросслих ведь никогда ими по-настоящему не командовал. Он сам был марионеткой, орудием в руках более коварных сил.

Шварцхельм прищурился и увидел, что Краус ведет людей в атаку на левом фланге. Со всех сторон имперцы бились в ожесточенной рукопашной. Положение оставалось отчаянным, и смерть Гросслиха ничего не изменила.

Он уже собрался врубиться в ряды солдат-псов, но тут заметил краем глаза еще кое-что. Длинный кожаный плащ развевался на ветру, несущем тучи пепла. Плащ носил человек, которому, казалось бы, совершенно нечего делать в гуще схватки.

— Последний в своем роде, — сказал себе Шварцхельм. Его внезапно захватила новая идея. Он взял наперевес оба клинка. — Я тебе клянусь: сегодня смерть тебя не настигнет.

Да, Натасья изменилась. Последние человеческие черты ее облика исчезли, она теперь превышала средний рост на десяток футов. Тело стало чернее агата, силуэт по контуру слегка подсвечивался голубыми бликами. Глаза, по-прежнему лишенные зрачков, сияли холодными сапфирами.

Человеческих одеяний как не бывало. Тело покрывали шевелящиеся ленты почерневшего шелка, они обвивались вокруг нее и гладили ониксовую кожу. Пульсирующий огонь эфира облизывал ее плечи и трепал волосы, и они метались, как пламя в печи. Рисунки, испещрявшие ее кожу, пропали, теперь остался единственный пылающий символ Слаанеша на груди.

Черты пока оставались мучительно прекрасными, но колдовские изменения уже начались. Вместо ступней появились раздвоенные копыта. На пальцах выросли когти, какие когда-то были у ее «служанок»-убийц: тонкие, изогнутые, черные без примеси. Натасья теперь могла мгновенно перемещаться, исчезая в одном месте и сразу появляясь в другом, словно между ними не простиралось никакого пространства. Если она размыкала губы, чтобы говорить, рот обретал зловещие, страшные очертания. Между сверкающими клыками скользил длинный, как у ящерицы, язык.

Натасья выглядела теперь точно как демоны, что служили ей, но она еще глубже погрязла в скверне и обрела куда большую силу. Ибо, хоть она и не являлась истинным порождением эфира, она сумела стать самым ужасным и омерзительным его творением, повелительницей демонов. Когда-то простая смертная, она поднялась до полубога. Она променяла неминуемо конечную жизнь на не имеющее конца проклятое существование, и условия этой сделки оказались страшными. Она теперь почти безгранично сильна, почти совершенно неуязвима. Она — абсолютное зло. Ценой этому стали жизни тысяч людей, умерших страшной смертью.

Никакое человеческое оружие не могло причинить ей вреда, сама смерть не властвовала над ней. Она долго жила пленницей обычных пяти чувств, а теперь ее мир наполнился тысячами оттенков эмоций. Для ее взора теперь не существовало материальных пределов, она могла видеть все насквозь. Где простому смертному доступна лишь видимость, она постигала сущность, провидела многочисленные уровни будущего вплоть до недостижимых горизонтов. Люди представлялись ей хрупкими созданиями, лучистыми душами под тонким кружевом плоти. Их можно выдергивать из жизни и поглощать, как ребенок таскает лакомства со стола.

Долго она лелеяла образ своего прекрасного видения — теперь реальность превзошла ожидания.

Позади нее Камень все выбрасывал волны энергии. Жизни, принесенные в жертву, пробудили ее, башня увеличила ее силу, и этого хватило для преображения Натасьи. Аверхейм стал ее капищем, алтарем для жертвенных агнцев. Слаанеш доволен ею. Владыка Боли одарил ее улыбкой и преподнес в дар частичку своего сознания. Хотя она состояла из плоти и крови, подобно низшему земному существу, и корни ее оставались в этом мире, в душе ее царил такой ад, такое пылающее пекло, что простые люди по сравнению с ним казались тусклыми свечками.

— Меч Возмездия, — проговорила она, узнав его образ в том, внешнем мире. Ее голос даже ее саму ошеломил. Он вобрал голоса всех, кто умер ради того, чтобы вызвать ее к жизни. Как и у настоящих демонов, в ее речи звучало множество языков. Мужчины, женщины, дети говорили ее голосом, и этот жуткий хор эхом отражался от стен. Натасья напрягла свои новые голосовые связки на весь диапазон их возможностей — от резкого крика до глубокого, громогласного рыдания. Ей понравилось. Ей вообще все нравилось.

Где-то внизу с дерзким видом стоял тот, кого зовут Хельборг. Он поднял клинок, который она назвала по имени, — словно собирался этим гвоздиком поранить ее. Стоящий рядом с ним жалкий червяк, бывший когда-то ее мужем, тоже махнул какой-то железкой. А вот третьего в их компании, адепта их божка, стоило принять во внимание. Она видела, как под покровом его плоти мечется душа. Он не чужд миру Хаоса. Он даже побывал однажды в этом мире, а потом вернулся назад. Как интригующе. Ведь такое невозможно.

— Посох Командования, — произнесла она, узнав имя по отпечатку в эфире. Древний артефакт по меркам Империи и совершенно пустячного возраста — по меркам ее повелителя. Может сделать ей больно, но не более того. — Ты — Верховный теогонист вашего божка.

Она думала, что сейчас этот человек обрушится на нее с бранью, проорет обличительную речь, что она — мерзкое создание скверны и праведные соратники Зигмара сотрут ее с лица земли. Ничего подобного. Он не двинулся с места, только на конце его жалкого посоха заклубилось серое вонючее облако грязного смога. С его точки зрения, конечно же, оно казалось прекрасным сиянием сродни восходящему солнцу.

— Ну вот и познакомились, — ответил Фолькмар.

Его голос доносился издалека. Натасье пришлось напрячься, чтобы расслышать его сквозь сонм сверхъестественных голосов, трубящих в ее голове. Она еще не привыкла к миру демонов, он оказался куда богаче, чем реальность простых смертных, но путаным и трудным для понимания. Нужно время, чтобы освоиться.

— Если вы утверждаете, что знаете, кто я такой, то вы так же точно знаете, что жить вам не позволят.

Натасью не рассмешил этот образчик глупости. Пожалуй, афронт скорее оскорбил ее. Она знала про него куда больше, чем он мог себе представить. Просто видя, как его душа корчится во временном узилище, она догадывалась о его муках. Этот тип как раз в глубине души понимал тщетность своих усилий. Он видел конец света. Ему его показали. И все-таки он не смог покрепче взяться за ум. Смертные называли это верой, Натасья же не сомневалась, что это просто страх. Просто неспособность видеть полную картину, просто нежелание получить то, что тебе могут дать. Нет в этом ничего достохвального. Это жалко. Глупо. Трусливо.

Пока звучала его фраза, образы, роящиеся на краю ее сознания, стали более понятными. Она увидела, откуда взялись материалы, которые ее окружали, возраст металлов и истории, тянущиеся за ними. Эти истории запечатлелись в веществе, были нанесены зарубками на земную поверхность и впечатаны в ткань времени. Железо, из которого сделаны стены шахты над головой Натасьи, добыто в копях в глубине Краесветных гор. Оно до сих пор кричало, соприкасаясь со скверной. Сам мир сопротивлялся ей — он знал, кто она такая. Но мир стар и немощен, а она — молода и полна жизни, как огонь.

У всего есть предначертанная история. Вот истина в последней инстанции. В мироздании нет ничего, кроме историй, некоторые с понятными очертаниями, некоторые — как мимолетные тени. И люди, стоящие перед ней, — просто истории, протекавшие сквозь время, они лавировали среди возможностей, как рыба среди травы морской.

Она снова посмотрела на Хельборга. Он имел много возможностей выбора. Мог бы он убить Шварцхельма? Она тут же увидела, как эта возможность разворачивается в ткани времени. Если бы он это сделал, Империя бы раскололась, и целое поколение погрузилось бы в пучину гражданской войны, пока не преодолело бы свою боль. Но Хельборг понятия не имел о такой возможности. Им тогда двигало милосердие. Какой он трогательно слабый и какой очаровательно глупый.

— Ничто из того, что ты знаешь или умеешь, священник, не может причинить мне вреда, — холодно промолвила она. Отголоски мук, перенесенных при расставании со старой жизнью, еще отзывались во всем ее новорожденном теле. — Ты пришел сюда, только чтобы ускорить свою вторую смерть.

— Бе’лакор тоже так думал, — сказал Фолькмар ровным голосом. Его посох начал обильно истекать темно-серой грязью, пачкая симфонию цветов перед ее взором и нарушая великолепную гармонию Камня. — Так думали многие из вас. Вы не так много знаете, как вам кажется. У меня есть возможность причинить вам вред.

Ей надоело. Прислушиваться к смертным, чтобы разобрать, что они там говорят, — такая докука. У нее много важных, возвышенных дел, которым она может посвятить себя. Когда она была простой смертной, она могла ощущать только четыре измерения. Теперь ей доступно упиваться целыми двенадцатью, и тратить время на болтовню — плохой способ начать новую жизнь в этом чудесном мире.

— Ну что ж, проверь это, человечек, — сказала Натасья, пристально глядя на движущихся где-то внизу людей и готовясь применить силы, которые вибрировали внутри нее, как сжатая пружина. — Изо всех сил постарайся меня обидеть. А как только твои силы кончатся, я познакомлю тебя с такой совершенной болью, что сами боги зарыдают, услышав твой крик.

Фолькмар придал сил своему посоху, и тот засиял золотым светом. Свет кольцом разошелся от навершия, заполнил зал, отразился от кромешно темной поверхности Камня. Заплясали на стенах тени от рельефных деталей. Огонь Хаоса снова возбудился, гудя, завертелся вокруг Посоха Командования, словно рой рассерженных шершней.

Справа и слева от Фолькмара выступили вперед священники-воины — все хотели первыми нанести удар исполинскому чудовищу. Фолькмар с горечью пронаблюдал, как те, что приблизились первыми, мгновенно превратились в бесформенные кучи влажной содрогающейся плоти.

Демоническую силу Натасьи не могли уловить обычные чувства. В прежней жизни она любила делать все изящно и в новом обличье сохранила эту манеру. Ни внезапных вспышек пламени, ни сверкающих разрядов молний, порожденных эфиром. Она действовала теперь силой разума, управляла ощущениями страха и боли.

К ней приблизился первый священник — она щелкнула точеными пальцами, и человек взорвался, превратился в кровавый шар. На гвардейца, стоявшего рядом, она метнула холодный взгляд матовых глаз, и его доспехи разлетелись на мелкие куски. Незащищенное тело стало превращаться в месиво извивающейся разнородной плоти. Мясистые наросты обвились вокруг того, что раньше было горлом, и выдавили из бедняги остатки жизни.

Новые смерти вызвали в теле Камня гулкий рокот. Фолькмар чувствовал заключенную в нем колоссальную энергию. Ее хватило бы, чтобы вознести Натасью на высшую ступень и сделать ее бессмертной, и, похоже, эта сила едва начала высвобождаться. Холодея от ужаса, Фолькмар осознал, что никак не может помешать этому. Приди с ним сюда хоть тысяча священников-воинов, это ничего не изменило бы. Надежда умерла — и для них всех, и для Аверхейма.

— О кровь Зигмара! — возопил он, сопротивляясь этой мысли до последнего. В отчаянии он взмахнул посохом и послал поток яростного пламени в демоницу. Поток попал прямо в знак Слаанеша на ее груди и рассыпался кучей вертящихся искр по всему залу.

Натасья отступила на шаг — совершенно невредимая. Она оскалилась, обнажив клыки, и вперила в Фолькмара презрительный испепеляющий взгляд.

Он закричал и упал на колени. Что-то огромное и злое ворвалось в его нутро. Саму его душу словно выковыривали, тащили из бренного тела стальными когтями. Демоница его уничтожала.

Теогонист уронил посох, который уже не мог подпитывать энергией. Сопротивление сокрушительной атаке забрало все оставшиеся силы. Он зажмурился, сморщился от боли. Его снова волокли в преисподнюю, из которой он однажды вырвался. Он уже видел в потусторонней тьме облик врага, который соединял и мужские, и женские черты. Темный Князь не переставал ждать Фолькмара с момента его предыдущей смерти и готовился снова приветствовать его.

— Нет... — выдохнул теогонист. Он сопротивлялся как мог, собирая последние капли силы в своей истерзанной душе. — Не сейчас…

Краем сознания он уловил, что мимо него бегут воины. Вспыхнул яркий свет, и ощущение, что его убивают, немного ослабло.

Фолькмар перевел дух и приоткрыл глаза. Это Хельборг вступил в бой с чудовищной демоницей. Он нападал, и рунный клык со знаменитой зазубриной танцевал в его руке.

Натасья с легкостью уворачивалась. Она с невероятной скоростью перемещалась в пространстве, просто исчезала и появлялась, не делая ни шага. Но, по крайней мере, Хельборг отвлек ее, и она больше не давила Фолькмара своей волей, и он смог подняться на ноги, снова взять Посох и подготовить его.

— Это безнадежно, — раздался голос справа. Лейтдорф смотрел на гнусное создание и дрожал, дрожал и меч в его руках. Лицо посерело от страха.

— Мужайся! — прикрикнул на него Фолькмар. — Черт возьми, Руфус, прояви стойкость!

Как раз в это мгновение погиб еще один священник-воин, разорванный на части злобной волей Натасьи. Она отрывисто кивнула в его сторону, и тело вывернулось наизнанку, кишки рассыпались по Камню влажными кольцами. Шесть воинов уже погибли, даже не подойдя к Натасье вплотную. Хельборг продолжал налетать на нее, отчаянно и с вызовом вскрикивая, потому что никак не мог попасть.

— Какой в этом смысл? — снова запричитал Руфус. Его уверенность в себе, появившаяся тогда, перед битвой, теперь улетучилась. Казалось, от страха он сейчас лишится ума. — Ее не победить.

Фолькмар знал, что он прав. Но сейчас это стало неважно.

— Это твой город, — прорычал теогонист, снова колдуя со своим посохом. — Твой долг — постоять за него.

Он ринулся на Натасью, по пути зажигая золотое пламя на навершии своего оружия.

— Эй ты, отродье Тьмы! — проорал он, выстреливая в демоницу плюющимся пучком молний. — Тебе не победить!

Хельборг снова рванулся вперед — он все пытался распорядиться Клингерахом с толком. Он знал, что меч серьезно ранит, если нанести точный удар, но как раз попасть в демоницу никак не получалось. У него внутри все сжималось, когда он видел, как один за другим погибают его люди. Похоже, Натасье нравилось играть с ними как кошка с мышкой, поэтому она убивала сначала менее опасных воинов.

Хельборг нацелился в ее огромное бедро, вертя клинком с удивительной скоростью и силой. В самый последний момент она скользнула на ярд в сторону, даже не переменив позы. Она подмигнула, щелкнула пальцами, и с последнего оставшегося гвардейца слезла кожа. Вместо человека появилась шевелящаяся и кричащая кровавая масса, которой только доспех не давал растечься.

— Проклятая ведьма! — прошипел Хельборг, держа оружие наготове и соображая, что же делать.

Тем временем Фолькмар прочно утвердился на ногах и снова послал струю золотого пламени прямо в ведьму. Кажется, его посох — единственное оружие, которое могло нанести урон ее нечестивой плоти. Разозленная тем, что ей мешают убивать, Натасья обратила внимание на неистового теогониста.

Хельборг снова приготовился нападать, но тут заметил Лейтдорфа. Тот стоял как столб. Вульфсклинге был при нем, но он тупо держал его в руках.

— Меч, Лейтдорф! — заревел Хельборг, кинувшись к курфюрсту. Походя увидел, что Фолькмара отбросило назад. — Вспомни Дракенмоор!

Руфус испуганно вытаращился.

— Я не смогу... — начал он, но Хельборг уже пинками гнал его на ведьму.

— Атакуем вместе! — орал он, толкая того вперед. — Как тогда!

Маршал бросился на демоницу первым. Лейтдорф, чудом собрав в кулак остатки храбрости, ринулся следом, и они вдвоем напали на великаншу.

Наконец Хельборг впервые почти попал по ней. Ее отвлекла атака Фолькмара и смутил натиск двух древних мощных клинков, и она на мгновение дрогнула. От Хельборга она все-таки увернулась, но попала под удар клинка Лейтдорфа. Вульфсклинге прошел сквозь ее плоть, не причинив вреда и не задержавшись.

Руфус потерял равновесие и упал на колени. В мгновение ока Натасья приложила его копытом, он заскользил по гладкому полу и с силой въехал в противоположную стену. Меч вылетел из его пальцев и ткнулся в изуродованное тело одного из погибших.

Оставшись один и понимая, что ему не ранить ведьму, Хельборг отступил.

Тогда два оставшихся священника-воина пошли в атаку, с силой размахивая боевыми молотами. Натасья повернулась к ним и снова показала клыки в ухмылке. Один из священников просто взорвался — только нагрудник крутился на полу, разбрызгивая кровь. Другого словно заклинило, лицо исказила мука. Он вздрогнул, и из его тела полезли кости, с пугающей скоростью удлиняясь и раздирая мускулы. Священник рухнул на пол и превратился в груду измочаленной плоти, которую все еще рвал растущий скелет.

Оставшиеся шестеро священников-воинов совершенно растерялись от того, что проклятой ведьме нипочем любые атаки. Хельборг посмотрел, что там Фолькмар. Теогонист пытался сосредоточиться для очередного удара, но Натасья сильно ранила его. Лейтдорф тоже пока жил и даже стоял на трясущихся ногах, но вид имел абсолютно ошарашенный.

— Ничего у нас не выйдет, — выдохнул Хельборг и сам растерялся от внезапного осознания своего бессилия. Но он снова поднял Клингерах и изготовился к нападению. Таков его долг, даже если надежды нет. — Слишком поздно. Эта сука убьет всех нас.

Лейтдорф тяжело дышал. От мимолетного прикосновения к телу Натасьи его пробрала жгучая дрожь. В этот момент он почувствовал невероятную силу, затаившуюся в ней как сжатая пружина, и все, что он ощущал до этого, показалось ему пустяками.

Он стал смотреть на нее. Она как раз отрывала руки и ноги очередного священника-воина. Делала она это со скучающим видом — словно вкушала легкую забаву перед началом настоящего веселья. Хельборг и Фолькмар, непобедимые герои Империи, смотрелись рядом с ней как малыши, собравшиеся поиграть в войнушку.

Хельборг, как всегда, решительно отмахивал Мечом Возмездия и снова атаковал, пытаясь достать клинком исчезающее, эфемерное тело Натасьи.

Одновременно Фолькмар послал в нее третий залп золотого огня. Теогонист метил в лицо, и крутящийся пучок молний попал в цель. Ее отбросило к Камню. Удар не навредил ей по-настоящему, но ее привело в ярость то, что ей опять надоедают.

Она протянула ладонь, и невидимый толчок отбросил Хельборга, он взлетел в воздух, дрыгая ногами. Натасья сжала кулак, и Фолькмар согнулся пополам, упал на колени, сраженный болью. Посох потух.

Преодолевая собственные муки, Лейтдорф похромал к Фолькмару. Он схватил теогониста за плечи, чтобы тот не завалился набок. Оставшиеся священники-воины героически напали на демоницу, стараясь отвлечь ее внимание от Фолькмара. Шесть жизней сейчас сгорят в этой атаке и подарят лишь несколько минут передышки.

— Мой господин! — вскричал Лейтдорф, все-таки укладывая его на бок. Глаза теогониста помутнели — похоже, он плохо видел происходящее.

— Слишком... сильная... — пробормотал он, смыкая слабеющие пальцы на посохе.

Лейтдорф почувствовал, как отчаяние перерастает в яростный бессильный гнев. Он поднял глаза. Крыша зала была открыта, и вверх по шахте несся гигантский поток огня. Здесь находился родильный дом Натасьи. Вся огромная конструкция являлась просто усилителем энергии, необходимой для ее перерождения. Вот зачем ей понадобился Аверхейм. Ни земная преходящая власть, ни богатство значения не имели. Она просто использовала город как инструмент.

Он посмотрел на Натасью. Она тем временем убила двоих воинов, заживо содрала с них кожу легким движением пальцев. Оставшиеся четверо пока бились, пытаясь причинить ей хоть какой-то вред. Хельборг тоже вернулся в схватку. Их храбрость вызывала восхищение, но вряд ли могла их спасти.

— Вы можете снова зажечь посох? — спросил Лейтдорф с отчаянием в голосе. Фолькмар только помотал головой.

— Оглянись вокруг. Она веками это создавала. Нам ее не одолеть.

Лейтдорф стукнул кулаком по мраморному полу. Ничего он больше не боялся, просто впал в ярость. Столько боли, столько кровопролития, и вот чем все кончается. Его наследие обратили в пепел на его глазах, уничтожили для того, чтобы в мир пришло новое зло.

— Но должен же быть выход!

Фолькмар еще раз помотал головой.

— Ее демоническая природа совершенна. Мы не знаем ее настоящего имени, поэтому она неуязвима.

Тем временем гадина растерзала последнего священника-воина, разорвала его плоть на полоски. Остались только Хельборг, Фолькмар и Лейтдорф. Обреченные точно так же погибнуть в подземелье башни из железа. А сверху доносился знакомый вой. Это демоны — слуги Натасьи — все пытались прорваться внутрь. Снова запылал огонь Хаоса, железо ревело под его напором. Камень ощущал близкую победу и радовался.

— Ее настоящего имени? — спросил Лейтдорф, ощутив проблеск надежды. — А чем это нам поможет?

Фолькмар взглянул на него. Мрачно улыбнулся со смиренным видом человека, готового к неминуемой смерти.

— Тогда у меня получилось бы сделать ей больно. — Его голос сорвался на рык. — Клянусь Зигмаром, я сделал бы ей больно.

Лейтдорф принялся развязывать что-то на поясе.

— Найди еще силы, — вдруг приказал он, и его голос вновь обрел уверенность. — Найди их где-нибудь. Это еще не конец.

Хельборг оттащил священника, но слишком поздно. Кожа лентами свисала с его тела. Несколько мучительных мгновений священник еще жил. Он уставился на Хельборга глазами, полными боли, кровь и слезы заливали его изуродованное лицо. Затем он замер, и еще один труп добавился к тем, что уже усеивали пол в зале. Хельборг шагнул назад, не сводя голубых глаз с нависающей над ним фигуры ведьмы. Натасья улыбнулась и пошевелила когтистыми пальцами.

— Оставить тебя, что ли, напоследок? — спросила она себя, словно маршал — это десерт в конце банкета. — Эти умерли в одно мгновение. Твою смерть я растяну на целую вечность.

На лице Хельборга появилась волчья ухмылка. Он выставил рунный клык между собой и демоницей.

— Меня спасает моя вера, — провозгласил он. Натасья насмешливо подняла бровь.

— Ты все еще в этом убежден? Как ты думаешь, эти священники веровали?

— Они умерли славной смертью. Их души теперь с Зигмаром.

Натасья недоверчиво покачала головой.

— Что-то я тебя не понимаю, человечек, — сообщила она. — Я вас вообще не понимаю. У вас перед глазами иллюзия, и вы по-прежнему отказываетесь заглянуть за нее.

Хельборг осторожно обошел демоницу, ища, нет ли у нее где-нибудь слабого места.

— Я вижу достаточно далеко.

— Ясно же, что нет.

Она снова быстрее мысли перепрыгнула в пространстве и протянула когтистую руку, намереваясь схватить его за горло. И тут Фолькмар в последний раз оживился. Золотой луч вырвался из посоха и отбросил Натасью назад, рассыпав каскад ярких осколков. Она повернулась к теогонисту. Холодное недоумение исчезло с ее лица, сменившись яростью.

— Ты еще жив? — бросила она. — Ты начинаешь меня раздражать, невежда.

Она изготовилась для удара, сжала пальцы с когтями в кулак. Фолькмар отшатнулся. Весь залитый кровью, он приготовился стойко встретить надвигающуюся гибель.

— Бедарруцибарр! — послышалось от дальней стены.

Натасья резко обернулась, на ее лице внезапно отразились изумление и ужас.

Перед ней стоял Лейтдорф. В дрожащих руках он держал свою книгу. Он стал читать дальше, и от его слов, как и при ее перерождении, огонь эфира вспыхнул ярче.

— Бедарруцибарр цагарратумнан акц акц бероу!

— Замолчи, червяк! — завопила Натасья, и ее руки загорелись синим пламенем.

— Бедарруцибарр! — громогласно вторил Лейтдорфу Фолькмар. Он поднял посох и направил залп сверкающих стрел в тело Натасьи. Они с силой впились и, кажется на этот раз действительно поразили ее. Она попятилась к Камню.

— Замолчите! — кричала она, окутанная струями мерцающего золотого пламени. — Это запретное знание!

— Аббадоннодо неэрата градарруминам! — провозгласил Лейтдорф крепчающим голосом, старательно читая слова со страниц дневника отца. С каждым произносимым слогом Натасья словно становилась меньше ростом.

Фолькмар выстреливал в нее новыми залпами праведного огня, и лицо его светилось жестоким наслаждением.

— Услышь свое имя, отродье Слаанеша! — торжествующе взревел он. — Почувствуй, как твои силы обернутся против тебя!

Натасья отшатнулась, когда в нее попал град залпов из посоха. Ее презрительная уверенность в превосходстве исчезла. Слоги ее настоящего имени эхом разносились по залу и придавали праведному огню посоха все большую мощь. Она дрогнула под его натиском и вскрикивала, когда стрелы огня ранили ее.

Возобновил атаки и Хельборг, и он больше не казался карликом в сравнении с демоницей. Он широко замахнулся мечом, как косой, и наконец попал в ногу Натасьи. От соприкосновения рунного клыка с ее плотью полыхнула вспышка белого света. Брызнула кровь, черная, как Камень, разлетелась сверкающими ониксовыми бусинками.

Натасья снова закричала, теперь от боли и отчаяния. Она резко выбросила вперед левую руку, сграбастала Хельборга за нагрудник и отшвырнула. Потом разжала пальцы другой руки и выпустила наружу всю свою силу.

От взрыва зал содрогнулся до основания. Огонь Хаоса вспыхнул и побагровел, его рев стал неистовым. Фолькмара сбило с ног, посох вышибло из пальцев. По стенами поползли трещины, железные стяжки башни рвались, как бумага. Рухнула защита, демоны Натасьи ворвались внутрь и с громким воем полетели вниз по шахте.

Лейтдорф отпрыгнул, когда пол под ним пошел трещинами. Мрамор вздыбился волной и раскололся. Снизу стал слышен гул подземных машин, похожий на гром.

Натасья, шатаясь, пошла на Руфуса. С ее плеч стекал золотой огонь Фолькмара от последнего залпа. Ее серьезно зацепило, на каждом боку открылись глубокие раны. Из них сочилась жидкость угольно-черного цвета.

— Ты, червяк! — прохрипела она с ненавистью. Хор множества голосов больше не звучал у нее в груди. — Не произноси слов, которых не понимаешь!

Лейтдорф, спотыкаясь, шарахнулся в сторону.

— Маламануар нерамумо клца йехеннум! — выпаливал он не останавливаясь и в то же время пытался увернуться от разъяренной ведьмы. Казалось, сами звуки ранят и злят ее.

Уклоняться от нее слишком долго все равно не выйдет. Спрятаться в зале негде, и она еще способна быстро перемещаться. Демоница нависла над курфюрстом, как над карликом, готовая на все, только чтобы перестали звучать слова, которые пронзали как стрелы щит ее колдовской мощи.

Лейтдорф выкрикивал магические слоги, пока в его книге оставалось что выкрикивать. Натасья, завывая от боли после каждого звука, раздававшегося в зале, отвела руку назад. Прямо из ее пальцев вытянулся, как струйка дыма, кривой кинжал. Он мгновенно затвердел и оказался грозным оружием с двумя лезвиями.

Хельборг вскочил на ноги и бросился к Натасье. Фолькмар снова схватился за посох. Но они не успели. Кинжал устремился вниз, со свистом рассекая воздух, и вонзился глубоко в грудь Лейтдорфа. Руфус распластался на каменном полу.

Курфюрст закричал, его тело выгнулось от боли. Книга выпала из рук. Натасья впилась взглядом в фолиант на полу, и пергамент занялся зеленоватым пламенем, страницы сморщились, свернулись трубочками и пропали.

Тем временем Хельборгу удалось приблизиться. В шахте еще звучали отголоски демонического имени, и маршал поднял Меч Возмездия высоко над головой. Руны сияли в кроваво-красном огне, они отражали ярость Камня и возвращали назад к его поверхности лучи скверны.

Натасья развернулась, чтобы дать отпор очередному врагу, но теперь оболочка неуязвимости покинула ее. Она снова оскалилась, обнажив клыки, и в глазах се отразилась такая злоба и ужас, что человека менее крепкого, чем Хельборг, этот взгляд просто стер бы в порошок.

Рана на плече маршала вдруг снова раскрылась, плечо и грудь залило кровью. Лицо Натасьи пошло волнами и стало лицом Шварцхельма, потом черты перепутались, на него воззрилась причудливая смесь человека и демона; раздался вопль ненависти.

Он не дрогнул. Мощным, сокрушительным движением он обрушил меч. Удар вышел точным, лезвие прорезало созданные эфиром жилы легко, словно бренную плоть. От удара возник яркий световой шар, он пролетел через зал и унесся, вертясь, вверх по шахте. В толще огня эфира остался след. От Камня веером расходились новые трещины, пол поднимался огромными морщинами, через разломы прорывались клубы дыма от печей в подземелье.

Натасья вскрикнула от боли, ее голос, состоящий из многочисленных чужих голосов, заметался между железными стенами. Лицо снова стало ее лицом, оно пылало болью и яростью. Она вывернулась, освобождаясь от рунного клыка, и на ее теле обнаружилась огромная рана с рваными краями. Наружу хлынул поток желчи, она пенилась и шипела.

Хельборг нырнул под яростный удар кинжала Натасьи и снова взмахнул Клингерахом. Лезвие глубоко вонзилось в живот врага, рассекло его, достало до позвоночника, и тот прогнулся.

Демоница рухнула на колени, исходя кровавыми слезами. Огонь Хаоса вздрогнул как живой и отпрянул от нее, он отворачивался и разбегался в стороны от ее угасающей жизни. Натасья склонилась еще ниже, обхватив себя окровавленной рукой.

Она посмотрела на Хельборга, теперь ее личина оказалась вровень с его лицом. Во взгляде ведьмы мешались презрение, ярость и изумление.

— Ты представить себе не можешь, что ты натворил, смертный, — прохрипела она, и голоса, составляющие ее голос, наложились друг на друга и перепутались. — Представить не можешь…

Хельборг не слушал. Меч Возмездия взмыл вверх, в нем отражались блики огня Хаоса.

— Хватит! — прорычал он и обрушил клинок.

Мгновение не происходило ничего. Отрубленная голова Натасьи откатилась от тела и задержалась возле раненого Лейтдорфа. Все так же ревел огонь эфира, работали машины, выл ветер.

И тут по стволу шахты обрушились демоны Натасьи, они вопили как злющие гарпии. Хельборг встал на их пути, рунный клык вспыхнул священным огнем. Усталости как не бывало. Он снова походил на героя древности — в освященных доспехах, в знаменитом шлеме рейксмаршала с ястребиными крыльями. Он ждал, пока они приблизятся, держа Меч Возмездия обеими руками, и пламя Хаоса развевало его плащ.

Вот налетела первая демоница — руки раскинуты в стороны, зубы оскалены. Мгновение спустя она лежала на полу рядом со своей госпожой, разрубленная мечом Хельборга. Другая тоже наткнулась на лезвие, и священный металл разрезал ее пополам. Остальные остановили свою гонку — они внезапно с ужасом увидели изуродованное тело госпожи. Перепуганные, они нерешительно замерли в воздухе над самым Камнем.

Пока они осматривались, Фолькмар поднялся на ноги.

— Власть переменилась, шлюхи Слаанеша! — воскликнул он мстительно и взял свой посох. — Убирайтесь, пока мы вам позволяем, или всех вас разорвет на части Меч Возмездия.

Они посмотрели на Фолькмара, затем на Хельборга. Рейксмаршал ответил им тяжелым решительным взглядом. Меч в его руках пульсировал энергией, руны светились. Клинок вернулся к своему хозяину, он жаждал убивать и до сих пор не напился.

Демоны завизжали и ринулись прочь, подгоняемые нахлынувшим огнем эфира. Их визг эхом заметался в стволе шахты и затих, когда они, кружась по спирали, улетели к самой вершине.

Башня зловеще заскрипела.. От стен отламывались куски железа и камня, потекли ручейки пыли.

Хельборг проследил взглядом за удирающими тварями, потом тяжелыми шагами направился к Лейтдорфу. Пошел к нему, хромая, и Фолькмар. Пол под ними трескался. Где-то внизу грохотало, хотя под ними была цельная скала.

Лейтдорф выглядел бледным. Кинжал Натасьи с ее смертью исчез, но она успела нанести ужасную рану, которая и не думала затягиваться. Крови не было, только дыра с темными краями. Руфус с трудом дышал. Увидев Хельборга, он попытался приподняться на локтях.

— Не шевелись, — велел Хельборг, присаживаясь рядом и с тревогой глядя на рану. — Можно ли что-нибудь сделать, теогонист?

Фолькмар тоже присел рядом с Лейтдорфом. Положил мозолистые руки на рану. Руфус передернулся от боли. Теогонист закрыл глаза, нащупывая в эфире ответ. Когда он их снова открыл, взгляд стал серьезен.

— Между нами не может быть лжи, Руфус Лейтдорф, — промолвил он. — Рана смертельная.

Лейтдорф слабо улыбнулся.

— Ну и дураком я выгляжу, да?

Он закашлялся. Из горла на доспех вылетела кровь.

— Вы — победитель, курфюрст, — проговорил Хельборг, и его суровое лицо исказила гримаса боли. — Помните, что вы говорили в Дракенмооре? Вы доказали, что она — корень зла.

Лейтдорф обратил гаснущий взгляд на мертвое тело повелительницы демонов. Она лежала в нескольких футах — огромная, истерзанная, но все еще до боли соблазнительная.

— А я ведь искренне верил, что люблю ее, — прохрипел он. Лицо из серого стало белым, на лбу выступили капли пота. — Представляете?

Хельборг и Фолькмар молчали. Снизу слышалось, как железо и камень сталкиваются и скрежещут. Из шахты вновь посыпались обломки, рев огня Хаоса то замолкал, то начинался вновь. Башня разрушалась, лишенная поддерживавшей ее магии.

— Я думал, она даст мне больше, чем власть в Аверланде. — Руфус прерывисто дышал и все смотрел на Натасью. — Я думал, она даст мне то, что я хотел. Я хотел сына, лорд Хельборг. Можете меня за это упрекнуть, если все еще нужны упреки. Мой род гибнет здесь со мной. Я последыш.

Хельборг схватил умирающего за руку.

— Вы спасли город, — с чувством сказал он. — Ваш поступок останется в памяти людей.

— Нет, — проговорил Лейтдорф, струйка крови вытекла из потрескавшихся губ. Голос упал до шепота. — Расскажите всем, что сделал мой отец. Это он раскрыл ее настоящее имя. Скажите им…

Руфус снова закашлялся, из горла хлынула черная пузырящаяся жидкость. Он крепко сжал руку Хельборга и говорил из последних сил. В предсмертные минуты на его лице читалась непреклонная решимость.

— Скажите всем: он не сошел с ума.

Глаза умирающего потускнели. Он напрягся, пальцы свободной руки словно сжали с усилием что-то невидимое. Он в последний раз судорожно вздохнул и замер. Его пухлое лицо, перепачканное кровью и пеплом, стало спокойным. В мерцающем свете кроваво-красного огня он вдруг стал поразительно похож на Мариуса.

Сверху полетели новые обломки. Огромная железная стойка прогрохотала по стволу шахты, стучась о ее стенки и вертясь, она рухнула на пол у дальней стены зала. Языки пламени, настоящего, а не рожденного Хаосом, полезли сквозь трещины в полу.

— Надо уходить, — заторопился Фолькмар.

— Мы ведь возьмем его? — сказал Хельборг, делая движение к телу Руфуса.

— Оставь, — велел Фолькмар и встал. — С ним мы пойдем медленнее. И потом, он здесь победил и здесь хотел править. Тут ему лучше, чем в пышной гробнице даже в самом Альтдорфе.

Хельборг помедлил, потрогал свое кровоточащее плечо. По стенам между тем ползли новые трещины, железные пластины задирались, обнажая пульсирующую, первобытную сущность эфира. Башня полнилась им, она являлась каналом зловещей энергии.

Он поднялся, задержавшись только для того, чтобы поднять меч Лейтдорфа с места, куда он упал.

— Нет, ты не молокосос, — проговорил он, с горечью глядя на мертвого Руфуса. — Ты должен был жить, и это должно принадлежать тебе.

Хельборг с Фолькмаром поспешили к дверям. Башня уже рушилась. В зале, который они покинули, остались только мертвые тела и посередине, как средоточие зла, — Камень. Некоторое время он светился в темноте, словно глотал последние капли силы.

А потом умер и стал обычным тускло-серым камнем. Огонь Хаоса вспыхнул около него, закружился в предсмертном яростном вихре и потух.

Погибшие лежали рядом на земле, словно толпу внезапно сморил сон. Среди них был мертвый Блох, его тело уже окоченело. Ферштолен еще жил, но сердце его едва билось, а лицо побелело как полотно. Он лежал рядом с убитым товарищем и не слышал грома битвы: его пожирал изнутри яд Гросслиха.

Совсем рядом Шварцхельм удерживал позицию против озверелых врагов. Вот он взмахнул Рехтшталем, и солдат-пес отлетел, разрубленный пополам. Имперцы тоже стойко сражались. Строй пока держался, но воинов становилось все меньше. Намерения потеснить врага давно улетучились. Имперские силы истощились и крайне вымотались нескончаемыми стычками с ордами противника. За все эти часы они не продвинулись ближе к городским стенам, а равнина перед воротами по-прежнему кишела солдатами с жуткими, светящимися лиловым светом глазами. Аверхейм не взять в ходе наступления. Лучшее, на что они могли надеяться, — это выстоять до рассвета и организовать отход. Так как удалось уничтожить не все аверхеймские боевые машины, то и отступление грозило большой кровью.

— Мы проигрываем бой! — раздался знакомый голос. Краус пробился поближе к Шварцхельму. Шлем он утратил в рукопашной, лоб его испачкался кровью. Кто-то торопливо, как уж удалось в гуще битвы, перевязал его рану, но кровотечение не останавливалось.

— Ты забываешь про Хельборга.

Краус фыркнул и сделал выпад в сторону подступивших к нему врагов. Похоже, рана не сильно ему мешала.

— Это еще один меч, — резко бросил он, напряженно работая клинком. — Всего лишь еще один меч.

Не успел он договорить, как что-то произошло. Со стороны окутанного дымом города, до которого так и оставалось с полмили, раздался тяжелый перекатывающийся грохот.

Его услышали все. Кто-то остановился, не в силах больше драться, когда земля под ним содрогнулась. Солдаты-псы застыли на полушаге. Имперцы обмякли. Оружие выпало из ослабевших рук.

Еще один раскат грома. Содрогнулся огромный извивающийся столб ревущего пламени. Громадная колонна потока эфира дрогнула, словно водопад, у которого иссяк источник. Из-за городских стен снова загремело. Башня все еще мрачно возвышалась над ними, окутанная ореолом огня.

— Замрите, граждане Империи! — проревел Шварцхельм, поднимая оба меча над головой.

Измученные алебардщики и мечники подняли взгляды, не веря своим глазам. Враг прекратил атаковать. Смертоносные войска Гросслиха вдруг застыли неподвижными, безразличными истуканами. Воронка облаков над башней разошлась, обнажив темно-синее небо.

Снова послышался отдаленный грохот, и из-за стен поднялась туча пыли и пепла. Это рушились одна за другой башни на стенах — копии главной башни торжественно и величественно оседали внутрь себя.

— Что это? — спросил Краус. В его глазах теплилась надежда. Солдаты-псы вдруг попадали на колени и принялись царапать свои железные морды. Злая воля, которая вела их в бой, исчезла, и теперь в их заколдованных телах осталась только боль, она захлестнула их. Армию рабов Камня, заполонившую равнину, поглотила пучина мучений и самоуничтожения.

Шварцхельм даже не улыбнулся. Он повернулся и посмотрел в сторону востока. Ночное небо серело, окрашивалось светлым.

— Вот и рассвет, — промолвил он. Проблески солнца отразились в его высоко поднятых мечах.

Со стен Железной башни, такой огромной и горделивой, с большой высоты полетели металлические крепления. По ее громадным бокам потекли трещины, сквозь которые просвечивало красное — словно раны на теле живого существа. Шлейфы черного дыма поднялись от фундамента — их испускали мощные машины, все еще работавшие в подземельях. Какая бы башня ни была грандиозная, но, когда исчезла злая воля, построившая ее, даже она не выдержала напряжения. Она рушилась.

Люди, больше не принуждаемые к участию в смертельных схватках, уставились на это зрелище. Кто-то отвесил челюсть в изумлении, иные зарыдали от облегчения, другие пали на колени и стали возносить хвалы Зигмару и Ульрику. Остальные дали волю гневу и бросились на врагов, громя беззащитных вражеских солдат, только и способных тупо стоять там, где их застала гибель башни.

Краус вложил меч в ножны, с гадливостью наблюдая, как мучаются прямо перед ним солдаты-псы, цепляясь за свои изуродованные тела. Некоторые сорвали железные маски — показались неестественно вытянутые морды. Имперские солдаты неуверенно смотрели на командира, явно разрываясь между ненавистью и смущением.

— Какие будут приказания, мой сеньор? — спросил Краус. Похоже, он испытывал те же чувства. Шварцхельм убрал в ножны рунный клык Аверланда, взяв в правую руку обнаженный Рехтшталь.

— Людям держаться вместе, — распорядился он. — Надо забрать отсюда в безопасное место Ферштолена и тело Блоха. Если уцелел хоть один лекарь, пусть он займется герром советником. Мне бы не хотелось увидеть его смерть. Во всяком случае не сейчас, когда так много сделано.

— А вы?

Шварцхельм, не отвечая, повернулся и зашагал к городу, распихивая шевелящуюся массу солдат-псов. Никто не смел ему препятствовать.

— Поле твое, капитан, — бросил он на ходу, и в голосе его больше не осталось боли, которая не покидала его с момента происшествия на Формейстерплац. — Если мой соратник одержал победу, я всегда готов воздать должное.

Впереди него увядал, угасал столб пламени, еще недавно такой грандиозный. Рев огня стих, обнажились обугленные, осыпающиеся аверхеймские шпили. Из воздуха уходила мучительная давящая тяжесть, и по полю боя пронесся освежающий ветер. Снова поднялись разорванные штандарты. Встали на ноги истерзанные отряды солдат.

Башня со зловещим скрипом кренилась на сторону. С нее обильно сыпались крепления — прямо на разрушенный город. По стенам ползли новые трещины, они разламывали на части знаки Хаоса, уничтожая их симметрию. Из подземелий у оснований могучих колонн вырвался настоящий огонь, и теперь он лизал металлические переплетения вместо колдовского пламени, так долго царившего в городе.

В закопченное небо вырвался последний раскат грома, зародившийся глубоко в чреве разоренного Аверхейма. Башня снова пошатнулась, с нее дождем падали остроконечные контрфорсы и перекладины. Рухнула, вращаясь, распадаясь на лету на части, зубчатая корона — взметнулось облако пыли и пепла. Гигантский скелет построенной Натасьей цитадели ужасающе медленно осел внутрь самого себя. Железные части заскрежетали друг о друга, полетели снопы искр. Словно лавина в горах, проклятая постройка соскользнула на землю и обратилась в руины — это выглядело даже грациозно.

Поднялось еще одно облако дыма и смога, гигантское и устрашающее. А потом его унес прочь ветер с востока, растрепал и рассеял — точно так же, как рассеялись нечестивые мечтания тех, кто все это затеял.

Башни не стало. Битва за Аверхейм закончилась.

В анналах истории Империи победе при Аверхейме в первую очередь предстояло трактоваться как триумф Верховного теогониста Фолькмара Мрачного. Почетных упоминаний удостоятся сеньор Хельборг и сеньор Шварцхельм, а также дань уважения пожнет подвиг геройски погибшего Руфуса Лейтдорфа. Летописцы исчерпывающе, в деталях расскажут о тактическом гении командующих имперскими армиями и трусливом малодушии вооруженных орд великого врага. Как всегда, поражение войск Гросслиха подадут как доказательство того, что самое передовое государство человечества — Империя — непобедимо и всякое противостояние ей тщетно.

Авторы хроник не упомянут ни словом о разрушении города. Они умолчат, что он лишился почти всего населения: одних аверхеймцев послали погибать в боях, других уморили работой при строительстве башни. Никто не расскажет, что из сорокатысячной армии Фолькмара осталось в живых и вернулось в Альтдорф не более четверти. Также историки обойдут вниманием перечень ошибок и подлостей, которые привели к тому, что Гросслиха, а не Лейтдорфа короновали курфюрстом. Они уверены, что те, для кого они пишут, никогда ничего толком не помнят, и время сгладит эти невыигрышные подробности. Важно, что врага победили и власть Карла-Франца упрочилась.

Однако невозможно скрыть очевидное: город разорили дотла. Аверхейм лежал в руинах, выжженный огнем и наполненный запахом разложения. Река чернела от пепла и сажи, улицы пестрели винно-красными пятнами крови. Хотя огонь Хаоса улетучился и демоны убрались, следы их безумия словно отпечатались в темных закоулках.

На очищение ушли месяцы. Из окрестных городов созвали сотни охотников на ведьм. Фолькмар сам руководил ритуалами уничтожения колдовского мусора и провел в самом центре истерзанного города несколько недель. Уцелевшее войско осталось с ним, только вместо мечей они срочно взяли в руки кирки и лопаты. Предстояло еще долго трудиться — сносить развалины башни и возрождать то, что осталось от прежнего Аверхейма.

Сразу после окончания битвы многие, и Хельборг в том числе, советовали не восстанавливать и не заселять столицу Аверланда. Слишком глубоко въелась в ее лицо скверна Хаоса, слишком велики оказались потери. Зато Фолькмар категорически отверг эту точку зрения. Ведь на севере уже давно шла масштабная война, она поглощала ресурсы и живую силу, подрывала устои Империи. Народным массам требовалось свидетельство победы. Доказательство того, что потерянные позиции можно вернуть.

Поэтому теогонист приказал поднять Аверхейм из руин. Разрушенные дома и развороченные улицы ремонтировало его войско. Из близлежащих городов переманивали торговцев и солдат для гарнизона, целые семьи, которым обещали достаток и благополучие. Обнаружились сокровищницы Гросслиха, их золото пошло на покрытие затрат по реконструкции. Только железо, из которого состояла башня, снова использовать не стали. На несколько недель развалины оцепили, и целая когорта священников при помощи ритуалов разрушала их до основания. Вонь расплавленного металла висела над городом горькой пеленой еще долгое время после того, как последние железяки переплавили в слитки и отправили на судах куда подальше.

Глубоко под землей еще оставался Камень. За все долгие месяцы восстановительных работ один только Фолькмар рискнул снова спуститься в потайной зал, и никто не услышал от него ни слова о том, что он там делал. К тому моменту, как осень перетекла в зиму, широкий двор, где раньше стояла башня, вымостили заново, а последние средства из запасов Гросслиха пошли на возведение на этом месте собора. Через несколько лет здесь возникла огромная и роскошная церковь Зигмара Разрушителя Ереси, перекликающаяся с громадой заново отстроенного на другом берегу реки Авербурга. С годами она стала центром паломничества, сюда стекались молельщики из всех уголков южных провинций Империи. Однако священники неохотно шли служить под ее пропитанные ароматом благовоний своды. Храм быстро заработал дурную славу несчастливого места, и здешние клирики уже ничего хорошего не ждали.

Еще много лет ушло на то, чтобы Аверланд снова начал процветать. Земля давала плоды, женщины исправно рожали новых аверландцев, и плохие воспоминания быстро потускнели. Трагедия Аверхейма обернулась гибелью для многих семей, но стала отправной точкой для появления новых. Снова началась торговля на реке Авер, последний указ Гросслиха с облегчением отменили.

Назначили нового штатгальтера. Им неожиданно стал вытащенный из безвестной глуши Гренцштадта и поставленный управлять целой столицей Клаус Мойнинген. Он оказался толковым ставленником и демонстрировал преданность императору практически во всем. При его руководстве шумиха насчет нового курфюрста поутихла. Эту тему периодически поднимали, но всегда находили повод ее отложить. Все согласились, что когда-то в будущем этот вопрос придется решать, но все понимали, что Аверланду еще долго предстоит готовиться к этим решениям.

Сразу после великой битвы никто ни о чем таком еще не думал. Солдаты войска Фолькмара радовались уже тому, что живы. Под руководством Крауса они постепенно завершали мрачное дело — добивали отупевших Гросслиховых вояк. Когда Фолькмар вернулся к своему войску и снова взял командование, для убитых устроили гигантские костры. Как и в Тургице, в одном жгли своих, в другом — врагов. Причем первый вспыхнул чистым, яростным пламенем, а второй тлел, распространяя лиловый дым, и явно собирался не угасать много дней.

Все понимали, что город никогда не обретет прежнюю судьбу. Плодородную почву, что была здесь до того, как Натасья сделала свое черное дело, отравили. Холм Аверпик почти сровняли с землей адские боевые машины. Но даже на его месте снова вырастет трава. Просто понадобится время, которое, как известно, лечит все.

Ферштолен лежал на тюфяке, уставившись на полог палатки. Он укрылся одеялами и своим плащом, но его все равно трясло. Дул резкий ветер с востока, улетучивались последние следы лета. Уже четыре дня как окончилась битва, а он почти не спал. Хуже того, отрава никуда не делась из его тела. Видимо, самый плохой период он пережил благодаря лекарю, которого нашел Фолькмар. Однако шпион сам достаточно понимал в алхимии, чтобы осознавать, что брешь в его здоровье проделана серьезная. Он по-прежнему не мог подняться на ноги, в глазах плыло. Возможно, со временем станет лучше. Возможно, нет.

Полог откинулся, в палатку нырнул Шварцхельм. Он оказался настолько огромным для ее тесного пространства, что это выглядело даже смешно — как слон в посудной лавке.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Шварцхельм.

— Лучше, — соврал Ферштолен.

— В городе готовят комнаты. Тебе лучше перебраться туда.

— Ни за что, — ответил Ферштолен и передернулся под одеялами. — Мне и здесь хорошо. Я бы предпочел больше никогда не видеть Аверхейм.

Шварцхельм пожал плечами.

— Как хочешь. Я, кстати, скоро уезжаю. Император хочет меня видеть.

— О, я рад. Он простил вас?

— Сомневаюсь. Скорее грядет наказание за все. Пошлют на север.

— Опять на войну? Какой ужас.

Шварцхельм не улыбнулся, но и не нахмурился. Над ним вдруг словно рассеялось облако печали.

— А мне бы там не помешал толковый агент.

Ферштолен покачал головой.

— Насчет моего мастерства в бою вы все уже поняли, — проговорил он. — И в любом случае такие, как я, больше не нужны.

Он пристально посмотрел на Шварцхельма.

— Извините, мой сеньор. С меня хватит этого всего.

Шварцхельм дернул бровью.

— Питер, ты нездоров. Не делай поспешных выводов.

Ферштолен печально улыбнулся.

— Когда погибла Леонора, то все, чего я хотел, — найти способ отплатить тем, кто погубил ее. Вы подсказали мне этот способ. Мы много сделали вместе, и я горжусь этим.

Он покачал головой, вспоминая прошедшие месяцы.

— Но теперь — все. От меня больше нет пользы. Может, удастся продолжить службу как-нибудь иначе. Или мне вообще недолго осталось.

Шварцхельм задумчиво пожевал губами. Пристально посмотрел на Ферштолена.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал он после паузы. — Есть много способов служить императору, а ты у нас парень с уникальными талантами. Подумай об этом хорошенько, когда твои раны заживут.

При упоминании о ранах Ферштолен поморщился. Он знал, что некоторые из них не заживут никогда.

— Как скажете. — Он вдруг захотел сменить тему. — А вы, мой сеньор? Это ведь было испытанием для всех нас!

— Не без этого, — отвечал Рыцарь-Защитник императора. — И впереди ждут новые испытания. Но здесь мы победили, и это главное.

Он неловко поднялся и уперся головой в холщовый полог палатки.

— Ну, я рад, что тебе лучше, — сказал он хрипло. — Помни мои слова — не делай поспешных выводов. Сообщай мне, как сможешь, о своем самочувствии. Я потерял в этой драке много друзей, Питер. И не хочу терять еще одного.

«Друзья». Слово, которого он никогда раньше не слышал от Шварцхельма.

— Сообщу, — только и сказал Ферштолен. Шварцхельм кивнул, неуклюже повернулся и выкарабкался из палатки. Питер откинулся на кушетку: разговор утомил его. Он чувствовал, что внутри отрава перешла в новую атаку. Легко выздороветь не получится, не существует простого пути к освобождению.

— Леонора... — выдохнул он и прикрыл глаза. Хоть что-то хорошее случилось — он отчетливо увидел ее лицо. Его видения не содержали иных неясных личин. Он знал, что боль уйдет не сразу, но кошмары закончились.

Хельборг и Фолькмар стояли на обрушенном склоне Аверпика и осматривали окрестности. В нескольких милях от них тлели развалины Аверхейма. День выдался холодным, по равнине плыл дым от множества костров. В воздухе висел тяжелый дух — зловоние горящей плоти и расплавленного металла, и его не мог развеять резкий ветерок с востока.

— Вы получили известия от императора? — спросил рейксмаршал, бесстрастно глядя на разрушенный город. На его рану наложили новые швы, он имел совершенно здоровый вид. Доспехи блестели в тусклом свете дня, ветер шевелил плотный плащ.

Фолькмар кивнул.

— Он вызывает Шварцхельма обратно в Альтдорф. Мне предписано оставаться, пока мы в городе все не наладим.

— И все?

Фолькмар мрачно усмехнулся.

— Он передавал поздравления. Я думаю, он в ближайшее время велит вам снова отправляться на север.

Хельборг коротко кивнул. Этого следовало ожидать. Ему самому не терпелось уехать отсюда, он жаждал найти новые приключения на войне. Он вернется в Нульн, затем поедет в Альтдорф, а потом туда, куда пошлет Карл-Франц. Такова жизнь на службе Империи, а другой жизни у маршала нет.

— А ведь еще совсем чуть-чуть — и все, теогонист, — сказал он задумчиво, глядя на останки башни. Железный остов торчал на фоне неба, как скелет. — Если бы Лейтдорф не назвал ее имени…

— Но он назвал, — резко оборвал его Фолькмар. — Провидение пожелало этого, и по вере воздалось.

Хельборг медленно кивнул.

— Да, это так, — молвил он. — Именно так. Он отвернулся от поля боя.

— Будет ли кенотаф Лейтдорфу?

— Через какое-то время. Его память увековечат как подобает герою.

— А его последнее желание?

— Историю не следует переписывать. Причина безумия Мариуса останется в тайне.

Хельборг снова кивнул. Он сожалел, но понимал, что так надо.

— Лейтдорф думал, что Хаос не имеет над ним власти, — промолвил он. — Он говорил мне об этом, но я не поверил. Скажи, Фолькмар, знает ли история династии, не подверженные скверне?

Фолькмар пожал плечами.

— Не исключено, — сообщил он, — но это не имеет значения. Род Лейтдорфов пресекся, а досужими домыслами войны не выиграть.

— Я никак не забуду его слова. Мы многое смогли бы узнать, останься он жив.

— Не бери в голову. Враг идет путями коварства. Надежны только вера и сталь.

— Долго еще, теогонист? — мрачно спросил Хельборг. Оба понимали, что он имеет в виду. Никто не знает, сколько еще продлится война на севере. За каждую победу приходилось платить огромную цену. Аверхейм — пока последний в списке ран, нанесенных Империи. Это не может продолжаться вечно.

— Пока последний из нас не падет жертвой, — ответил Фолькмар, и это прозвучало отнюдь не ободряюще.

Вдруг их прервали. Вверх по склону шла массивная фигура в латных доспехах, при каждом шаге утопающая в рыхлой земле. На боку у гостя висел длинный меч, а с шеи свисала подвеска в виде Молота Зигмара — Гхал Мараза.

Фолькмар поклонился Хельборгу.

— Меня ждет куча дел, — сказал он, делая шаг к городу. — Мы еще поговорим. Утро вечера мудренее.

— Да пребудет с тобой Зигмар, теогонист.

— О, я уверен, Он обязательно пребудет.

Фолькмар похромал вниз по склону и приветственно кивнул Шварцхельму, когда они миновали друг друга.

Они стояли на склоне вдвоем — Хельборг и Шварцхельм, предводители армий императора. Молча смотрели на город. Прибыло подкрепление из Штрайссена, колонна осторожно пробиралась по изборожденному ямами и траншеями полю. Даже с такого расстояния и Хельборг, и Шварцхельм видели ужас и изумление на их лицах.

— Я слышал, тебя у нас забирают, — сказал наконец маршал, не сводя взгляда с города.

— Да, скоро, — пророкотало в ответ из бочкообразной груди Шварцхельма. — Карл-Франц желает услышать от меня слова раскаяния.

— Тогда обязательно расскажи ему, как все было, — посоветовал Хельборг.

— Расскажу.

Снова помолчали. Даже примирившись на пустошах, два старых служаки толком не поговорили. После битвы они любыми способами уклонялись от общения, старательно обходя недоговоренности, как делают бывшие возлюбленные, которых судьба зачем-то снова свела. Они умели играть со смертью, а не со словами, и изящные выражения не являлись их сильной стороной.

— Я рад, что ты тогда вернулся, Людвиг, — промолвил после паузы Хельборг. Получилось зажато и неумело.

— Это был мой долг.

— Ну и что? Обычный человек на твоем месте держался бы от меня подальше.

Он повернулся к Шварцхельму, неловко улыбнулся.

— Я чуть не убил тебя.

— И ты имел на это право.

Хельборг небрежно махнул рукой.

— Это все происки великого врага. Мы оба это знаем.

— Они сыграли на моей обиде, Курт. Вот это действительно правда.

Хельборг внимательно посмотрел на собеседника.

— Тогда можно сказать, что ты тоже имел на это право.

Шварцхельм промолчал. Хельборг снова уставился на равнину и глубоко вздохнул. На высоте Аверпика воздух казался менее едким, чем внизу, хотя от холма осталось немного.

— Это не должно повториться, — твердо сказал Хельборг. — Наше соперничество навсегда, но мы никогда не должны становиться врагами.

— Никогда, — согласился Шварцхельм.

— Клянешься? — спросил маршал. — У нас священные клинки, они могут засвидетельствовать клятву.

Он обнажил Клингерах, лезвие блеснуло в свете пасмурного дня. На середине лезвия все еще виднелась зазубрина. Когда найдется время, меч стоит перековать.

— Клянусь, — подтвердил Шварцхельм и обнажил Рехтшталь.

Они скрестили клинки, лезвия встретились у самых гард. Два воина смотрели друг другу в лица, разделенные скрещенной сталью.

— Во имя Империи, — провозгласил Рыцарь-Защитник императора, крепко сжимая рукоять Меча Правосудия. — Да не будет разлада между нами.

— Во имя Империи, — повторил рейксмаршал, держа обеими руками Меч Возмездия. — Да не будет разлада.

Они долго стояли так, позволяя духу оружия услышать слова и не разнимая лезвий, пока не отзвучало эхо их клятвы. Внизу простиралось поле смертельной битвы, ужасный памятник безрассудству, алчности и предательству. Почерневшие камни еще дымились, опаленные огнем войны, а река темнела от крови и словно собиралась выйти из берегов.

Однако далеко на горизонте на пастбищах уже росла такая же пышная, как и прежде, трава. Люди не отдали Аверланд Хаосу. На горизонте разошлись облака, на далекие холмы брызнули солнечные лучи. В этом мире все еще царила красота, и за его сокровища стоило бороться.

Наконец воины разъединили клинки и вложили их в ножны. Не говоря больше ни слова, двое мужчин повернулись и пошли по склону Аверпика к городу. За их спинами ветер гулял на склонах холма, взъерошивая траву и сбегая по противоположной стороне к месту, где похоронили славных героев.

Там легли в землю Шрамм, Блох, Группен и другие воины, сложившие головы в последней битве за Аверхейм. Место их упокоения никто не обозначил надгробьем, не написал на могилах историю их борьбы. Их дела говорили сами за себя, превращая их в таких же героев, как те, кто остался жить, и все они являлись частичками, составлявшими славную мозаику истории Империи со времен самого Зигмара. Они прозвучали мимолетным эхом среди грохота войны, которой не суждено закончиться. В этой войне с каждым звоном меча и ударом копья появлялись новые герои. Она обязательно даст начало предательству и обману, зарождающимся в чертогах безумия под самой крышей мира. Она снова зальет кровью мир людей и в который раз явит примеры удивительной доблести. Это продлится до тех пор, пока не наступят последние времена и закаленный долгой борьбой дух человечества не подвергнется наконец самому важному испытанию.

Но пока наступило затишье перед бурей.