Шестой сборник рассказов в серии Warhammer Horror. Включает в себя произведения как по Warhammer 40000, так и по миру Mortal Realms (Age of Sigmar).

Распад / Collapse (Дж. Х. Арчер) - Warhammer 40000

Парадокс «Фаризена» / The Pharisene Paradox (Р. С. Уилт) - Warhammer 40000

Полки / The Stacks (Крис Уинтертон) - Warhammer 40000

Король свиней / King of Pigs (Дж. Х. Арчер) - Warhammer 40000

The Somewhere Sister (Джереми Ламберт) - Age of Sigmar

The Gnarled Bough (Джейми Мистри-Эванс) - Age of Sigmar

Машина боли / Pain Engine (Крис Турстен) - Warhammer 40000

Старые солдаты / Old Soldiers (Ричард Страчан) - Age of Sigmar

Винтаж / The Vintage (Дэвид Аннандейл) - Age of Sigmar

Ужас Изенбраха / The Isenbrach Horror (Дариус Хинкс) - Warhammer 40000

Aberration (Джейк Озга) - Age of Sigmar

Кровопийца / Blood Drinker (Джеймс Броджен) - Warhammer 40000

Птица перемен / Bird of Change (Ричард Страчан) - Age of Sigmar

Первой распалась геометрия. Окружающее пространство развалилось на части, словно горячее стекло, перемешалось и отлилось в новую форму, принеся острое облегчение на фоне бесконечной тьмы. Затем распались чувства, и свет стал настолько ослепительным, что ему показалось, будто он проглотил звезду.

В яркой, чернильной черноте разнёсся голос – тонкий, но звучный, юный, но старый, и сколько он ни пытался, но не сумел уловить смысла. Давление нарастало. Его голова лопнула, словно водяной плод. Цвета были не похожи ни на что из виденного им прежде. От свободы накатывала тошнота.

Потом слова стали более отчётливыми. Отчётливыми и простыми, как всё ужасное. Они гласили:

– Хорошо существовать. О, как же хорошо наконец-то существовать.

Затем его лёгкие не выдержали, и он отключился.

Глубокий вдох, и за ним – жизнь. Навигатор Аэльфрик Горст открыл глаза, и реальность нахлынула обратно.

Возвращение не было приятным. Голова гудела, словно перегруженный углеводородный двигатель, горло как будто беспрерывно сводили спазмы, и как он ни старался, но не мог разобрать, что вокруг. Там был свет, и там был шум, однако они как бы не совпадали друг с другом. Он вцепился в ближайший твёрдый предмет, зажмурил глаза и стал ждать, пока боль ослабнет.

И наконец, спустя вечность, это произошло. Последовало оцепенение, но вместе с ним и рассудок. Он открыл глаза и увидел знакомую картину.

Он находился в святилище на борту имперского эсминца «Виват Рекс». У него было две руки, две ноги, неповреждённый череп и, насколько он мог судить, лёгкие теперь функционировали достаточно хорошо, чтобы дышать. Было сумрачно, необычно сумрачно, а настенные лампы с колпаками горели бледной, колышущейся зеленью. Они мало что освещали, кроме основных проходов, главной зоны управления и центральной лестницы, соединявшей два уровня святилища – всё это было сделано из одного и того же тёмного дерева. От пола до потолка были вырезаны бесконечные рельефы, изображавшие нелёгкие победы древних предков его благородного дома, и в этом свете фигуры приобретали странный и непривычно зловещий вид. Вся архитектура помещения как будто тянулась к центру, где располагался небольшой золотой трон, на котором он сейчас и сидел.

Горст попробовал встать, но обнаружил, что не может. Ноги не желали шевелиться, грудь будто парализовало, а ещё что-то тянуло за затылок. От напряжения при попытке сдвинуться в глазах загудело и завибрировало, и чтобы его не вырвало, он мог сделать лишь одно.

Он вдохнул. Голову прострелило болью. Выдохнул.

Тошнота унялась, и быстро стало ясно, что же его держит. Он был присоединён к трону стальной сбруей – такая применялась, когда прыжок через варп бывал особенно турбулентным. Горст потянул защёлки с левой стороны, чуть ниже рёбер, но те упрямились и не поддавались, разомкнуть их не получалось. Кроме того, кабели, связывавшие его с нервной системой корабля, оставались прикреплены к затылку, и он не сумел бы безопасно их извлечь без постороннего содействия.

– Моргана? Свифт? Где вы? Мне нужна помощь.

Никакого ответа.

– Кто-нибудь? Проклятье, мне нужна помощь!

Одна лишь тишина.

Он застрял. Горст подавил панику и стал искать иные способы выбраться.

Все его консоли были отключены, не считая одной, которая, похоже, работала с перебоями. Он ткнул в неё раз, другой, но отклик был минимален. В сознание поступил скудный поток данных: он увидел, что внешний корпус едва держится, поскольку получил катастрофические повреждения девяноста трёх процентов поверхности. Корабль был на резервном питании, которое поддерживало лишь самые важные системы. Навигация в реальном пространстве отсутствовала, равно как и какие-либо пикт-передачи, показывающие вселенную снаружи.

Они могли находиться где угодно.

И что ещё хуже – Горст даже не мог вспомнить, как он оказался здесь.

Кто-то на корабле должен был знать. Он рявкнул приказ в бусину коммуникатора, но в ответ получил только помехи. Попробовал один, два, три раза, однако не добился никакой реакции. Возможно, это проблема с питанием? Может быть, сигнал вокса слаб, и если просто перенаправить часть аварийной мощности на святилище… Вот!

Свет резко включился обратно и на мгновение ослепил его.

В первую очередь глаза Горста обнаружили останки его помощника. Он понял, что тот мёртв по глянцевой плёнке, которой блестел кровавый след, тянувшийся по эбеновому полу святилища – аляповатая красная дорожка, словно уходившая в бесконечность. Он понял, что тот мёртв, по мраморному оттенку лица, застывшего в бледной гримасе, и руке, протянутой к панели тревоги на дальней стене. Кроме того, Горст видел его в двух местах одновременно – торс находился на одном конце кровавого следа, возле центрального подъёмника, а нижняя половина так и была крепко пристёгнута к креслу помощника сразу слева от самого Горста. В сущности, мертвы были все, все двадцать семь его сотрудников, внутренности которых теперь оказались снаружи, а некоторые были настолько основательно рассеяны по всему святилищу, что Горст не мог определить, где заканчивался один и начинался другой.

Он не знал, кричать ему или смеяться – настолько всеобъемлющей была эта сцена насилия. Не то, чтобы ему не доводилось видеть настоящую смерть прежде – при столь долгом прикреплении к Имперскому Флоту, как у него, смерть становилась столь же обычным делом, как варповая болезнь. Нет, просто что-то в этой картине казалось неправильным. Нечто такое, на что у него никак не получилось бы указать пальцем. Нечто, засевшее у него в глубине горла.

Но потом где-то позади произошло движение, и взяли верх более базовые инстинкты.

Горст вцепился в кнопку на подлокотнике своего трона и стал вслепую тыкать в неё, пока изнутри правого подлокотника не показался маленький курносый лазпистолет. Навигатор трясущимися руками схватил его и вдавил предохранительную руну. Оружие потеплело в руке. Он попытался задействовать поворотный механизм кресла, но гравитационные микродвигатели не отреагировали. Попытался наклониться наружу, чтобы увидеть, что приближается, но ему мешали двигаться сотни всё ещё подключённых к его телу проводов. Всё, что он мог сделать – ждать.

– Кто там? – окликнул он.

– Ктойта? – донёсся в ответ тонкий голосок.

– Назови себя!

– Назавися!

– Я вооружён! Я выстрелю, если ты сейчас же не покажешься!

– Я вааузён! Выстилю у-у-у… у-у-у…

Движение становилось всё ближе и ближе, пока прямо под троном Горста не раздалось тихое жужжание. Чьё-то дыхание. Не Горста. Череда мягких постукиваний по спинке кресла. Деликатное подёргивание за кабели, вставленные в разъёмы на черепе. И, наконец, маленькие шажки.

Когда в поле зрения в конце концов появилось детское лицо, всё начало растекаться, и вернулась темнота.

Ты нашёл дорогу через подлесок в мои земли. Ты ступал по моим драгоценным цветам и натоптал грязи в залах моего дома. Но я не злюсь. Тебе нет нужды волноваться. Я не злюсь.

Его череп разлетелся на тысячу кусков, а разум размазало по кривизне маленькой чёрной дыры. Время хихикало ему в ухо. Его мягкое нёбо гудело, будто насекомое.

Штука в том, что теперь, оказавшись здесь, я не хочу идти домой. Вернее, хочу, но меня тревожит, что я не сумею снова отыскать путь наружу. Мне здесь нравится. Столько всего можно увидеть.

Он держал что-то в руках, но знал, что должен это прятать. Оно принадлежало ему, и он не собирался делиться ни с кем.

Помоги мне, и я помогу тебе.

Он спрятал эту вещь в руке. Вцепился в неё.

Покажи мне, как это всё началось.

Верховный адмирал повернулся к Горсту и задал ему вопрос, но Горст не слышал. Он был слишком занят, глядя в смотровое окно командирского крейсера.

Они находились над маленькой холодной луной, едва ли в сотню миль от полюса до полюса. Её испещрённая воронками поверхность напомнила Горсту о прокажённом, которого он однажды видел в переулках на задворках Кауста VI – сплошные рытвины в струпьях и короста. В непрочной атмосфере луны был пришвартован флот-осколок из двадцати-тридцати кораблей, все среднего класса, переделанные из того, что осталось в системе. Большинство носило на себе шрамы от многолетних боёв и было подлатано, насколько позволяли ограниченные ресурсы. Похоже, силы Флота в Империуме-Нигилус иссякали. В сущности, у них иссякало всё. Однако его взгляд привлекло не это.

Что-то было в отражении. Что-то таилось в копии комнаты совещаний, отражавшейся перед Горстом. Он видел себя, свою свиту, сборище капитанов, командиров и их спутников, а во главе стола – самого верховного адмирала. Однако там было и ещё что-то. Нечто такое, на что у него никак не получилось бы указать пальцем. Он попытался сосредоточиться, но…

Капитан корабля кашлянул. Горст опомнился. Да что с ним сегодня? Он позорился перед всем флотом.

– Прошу прощения, верховный адмирал, вы не могли бы повторить?

– Я сказал, навигатор, вы уверены, что «Виват Рекс» справится?

Все головы повернулись к нему. Их глаза требовали ответа. Как Горст мог отреагировать, видя, что все мертвы? И почему он не мог выбраться из кресла? Его голова болела, хотелось прилечь. У него появилось жуткое ощущение, будто он уже был здесь раньше. Ассистент, Малво, наклонился поближе и прошептал ему на ухо:

– Господин навигатор, всё в порядке?

– Да, Малво, я в норме. Просто думаю.

А потом всё вернулось. Корабль. Миссия. Насущная задача. Важность успеха. Он нашёл слова, словно читал по сценарию. И почему они не приходили раньше?

– «Виват Рекс» – самый подходящий из всех кораблей, что я осматривал. Нам нужно нечто небольшое, молниеносное, но при этом прочное. Нечто, способное совершить прыжок в имматериум через столь… незначительный разлом, как обнаруженный мной.

– И вы убеждены, что этот разлом сохраняется?

– Убеждён.

– И уверены, что сумеете осуществить путешествие?

– Уверен ли? Нет. Верю ли я? Да.

Вокруг стола всколыхнулась волна споров, комната явно разделилась на тех, кто одобрял миссию, и тех, кто считал её сумасбродством. Шум постепенно нарастал – конфликты, которые до этого накипали, теперь забурлили. Люди повышали голоса. От всего этого у Горста болела голова. Ему ничего так не хотелось, как вернуться в своё святилище, где он мог найти покой.

Верховный адмирал грохнул рукой по столу, резко встал и заговорил через вокс-динамик, встроенный в шинель:

– Умолкните!

Так они и поступили.

– Прошла уже почти сотня солнечных лет с тех пор, как мы нормально контактировали с Империумом. С Террой. Господа, у нас кончается время.

Верховный адмирал сел. Он потёр виски и пригладил седые пряди волос, упавшие на лицо.

– Мы считали Цикатрикс Маледиктум непроницаемым, однако навигатор Горст утверждает, что нашёл сквозной проход. Я считаю, что стоит рискнуть, и моё слово окончательно. Горст, как скоро вы готовы отправляться?

– Когда пожелаете, господин верховный адмирал.

– И сколько кораблей вам требуется для поддержки «Виват Рекс»?

– Сколько вы можете выделить?

После этого, как заранее знал Горст, снова начался спор. Но он не возражал, а внезапный шум стал для него не более чем шипением помех.

Потому что он разобрался, в чём заключалась неправильность отражения в окне смотровой палубы. Там было на одну фигуру больше, чем в комнате. Она маячила прямо за правым плечом Горста, ненавязчиво положив на него руку.

Фигура улыбнулась ему, и вновь пришла тьма.

Интересно! Очень интересно. Но ты так и не дал мне ответа.

Внутри его головы горела звезда. Ему хотелось, чтобы вращение прекратилось. Он терял себя, миг за мигом. Попытался сопротивляться.

Нет, нет, нет, дитя. Не так. Не будь несуразным. Покажи мне больше.

Голос жестоко пронзал иглой его разум, бесцельная сверхновая. Он плакал. Он смеялся. Красота космоса подавляла.

В конечном итоге ты мне скажешь, так что с тем же успехом можешь сказать сейчас.

Он сжал маленький предмет в руке. Он не мог отдать это. Если отдаст, его выбросят, как клочок бумаги.

Так тому и быть. Я продолжу играть, до поры до времени…

Верховный адмирал налил себе третий стакан амасека и разом опрокинул его.

– Хорошее лекарство, Горст. Чертовски хорошее лекарство. Уверены, что не хотите?

Горст обернулся посмотреть на фигуру, стоявшую позади него, но там никого не было. Его голова пульсировала. Он находился уже не в комнате совещаний, а оказался в личных покоях верховного адмирала на борту «Короны Кадии». Сверившись с хронометром на запястье, он обнаружил, что прошло целых тринадцать часов.

– Горст? Выпьете?

– Нет. Нет, благодарю вас, верховный адмирал.

– Знаете, вам следовало бы. «Не доверяй человеку, который не пьёт, – говорил мне отец. - В этой галактике каждый должен пить».

С этими словами верховный адмирал налил четвёртый себе и пятый для Горста, одним глотком осушил едкую жидкость и грохнул стаканом об стол. В офисе адмирала было тихо, необычно тихо, звуки глушили толстые стены из плюшевого кашемира. Там отсутствовали окна и имелась всего одна дверь, а потому воздух был спёртым и затхлым. Находясь чуть выше за счёт естественного наклона пола, верховный адмирал полуобмяк в кресле с высокой спинкой, его щёки горели от алкоголя. Он потёр виски и издал слабый недовольный стон.

– Чудо, что вы выжили, Горст. Когда мы обнаружили ваш корабль на окраине системы, то решили, что кто-то, наверное, жестоко нас разыгрывает.

– Это было почти равновероятно, верховный адмирал.

– И впрямь. А корсары?

– Уничтожены, все до последнего корабля. Никто не выжил. Они попытались последовать за нами, но их поглотил Великий Шрам.

– Подобающая месть за вашу сестру, понимаю.

Горст стиснул челюсти. Как верховный адмирал разузнал об этом? Кто ему сказал? Горст сделал мысленную пометку допросить свой персонал, а потом очистить их сознания. Верховный адмирал откинулся в кресле и одарил Горста понимающей ухмылкой.

– А проход через Маледиктум?

– Да.

Тут верховный адмирал перестал улыбаться. Его лицо сделалось серьёзным, и он подался вперёд, понизив голос, словно участвовал в каком-то заговоре.

– Это прорыв, о котором мы молились, Горст. Вот он. След, который мы оставим в истории. Вы сохранили данные в безопасности, да?

Горст поднял руку к маленькому металлическому слоту, имплантированному у него за ухом. Плоть вокруг раны давно уже зарубцевалась, но до сих пор болела при прыжке через варп, и Горст мог поклясться, что ощущает дребезжание, когда корабль трясло от солнечной турбулентности.

– Они у меня здесь, верховный адмирал.

– И это единственная копия?

– Да, верховный адмирал.

– Я хочу их увидеть, Горст, прежде чем окончательно дам миссии зелёный свет. Мера предосторожности, сами понимаете. Я люблю быть дотошным.

Верховный адмирал нетерпеливо постучал по столу. Горст сделал вдох. Он колебался.

Погоди. Погоди секунду.

– Горст?

Я уже был здесь. Этот эпизод прошёл не так. Всё идёт не по сценарию. Верховный адмирал пожелал мне удачи, а потом…

– Сейчас же, если изволите.

Я помню этот момент. Это неправильно. Это всё неправильно.

– При всём уважении, верховный адмирал, это дело Навис Нобилите. Мы храним свои секреты.

– Серьёзно, Горст?

– Боюсь, что так.

– Не глупите. Мне случалось видеть данные разведки, от которых покраснел бы и инквизитор. Эта информация будет у меня в безопасности, уверяю вас.

– Сэр, я уважаю вас, но…

Голову Горста пронзила яркая, пылающая боль, словно кто-то вытягивал био-вход прямо из его черепа. Его затошнило. Мир начал кружиться, вещи как будто теряли и снова обретали твёрдость. В этом было что-то странное, словно он смотрел на происходящее чужими глазами.

– Данные, Горст.

Горст поднял взгляд и увидел, что черты верховного адмирала изменились. По ту сторону его глаз таилось нечто тёмное. Лицо стало резким, исхудавшим и крайне сосредоточенным.

– Данные мои, верховный адмирал. Я не дам их вам.

Посмотрим, Горст. Посмотрим.

Верховный адмирал рассмеялся, и всё померкло.

Ты упрям. Я бы восхитился, если бы был на это способен.

Голос только что начал просеивать всё, из чего состоял Горст. Он обладал острым вниманием к мелочам и не меньшей ловкостью. Он был безжалостен. Горст всё ещё плыл в черноте, совершенно неспособный пошевелиться. Это доставляло и блаженство, и чистое страдание. Голос был не похож ни на что из когда-либо слышанного им, а он слыхал много такого, что предпочёл бы позабыть.

Здесь удивительно пусто. Так хрупко и пусто. Эта игра меня радует, пока что. Бытие мне всё ещё в новинку. Я так привык к небытию, у меня едва голова кругом не идёт!

Он засмеялся. Звучало так, словно сама реальность разрывалась на части.

Не заставляй меня ждать, Горст.

Ещё рывок, и Горст снова очнулся.

Он опять был в святилище. Опять на «Виват Рекс», всё так же прикованный к своему трону. Опять в настоящем. Он потянулся к затылку и обнаружил, что био-разъём всё ещё там.

Его не забрали. Благодарение Трону, его не забрали. Но было и ещё что-то, какая-то тяжесть…

Что-то сидело у него на коленях.

Дитя подняло на него мёртвые, налитые кровью глаза. Из спины существа – а именно им являлся этот ребёнок – росли два искусственных крыла, одно из которых, похоже, было необратимо повреждено. У него не было нижней челюсти, и оно говорило через вокс-динамик, хирургически вживленный в горло.

Херувим, истощённый и с пепельной кожей.

– Навигатор? – произнёс он.

– Что происходит? – спросил Горст. – Где верховный адмирал?

– Неизвестно, – раздалось в ответ.

– Я не понимаю, что происходит.

– Неизвестно, – повторил херувим, попытавшись вспорхнуть на остатках крыльев. Из обрубка раздался короткий резкий треск электричества, сила которого на краткий миг приподняла херувима в воздух, а потом он с мясистым шлепком упал обратно на пол.

Горст потряс головой и вернул себе самообладание.

– Перестань! Перестань. Мне нужна твоя помощь.

Херувим поднялся на четвереньки, а затем нетвёрдо встал.

– Новая директива, – проговорил он. – Ожидаю ввода.

– Да. Новая директива, очень хорошо. Слушай, мне нужно вынуть эти провода из черепа и снять эту обвязку с груди. Я должен доставить эту штуку в моей голове в безопасное место, ты понимаешь?

– Да. Директива принята.

– Мне нужно, чтобы ты вытащил меня из этого кресла.

– Новая директива. Директива принята, – повторило существо.

– Знаю! Знаю.

Горст почувствовал, что комната снова начинает уезжать, края обзора пошли бахромой.

– У меня мало времени. Ты можешь это сделать?

Глаза херувима закатились, а рот приоткрылся, и там засветилась маленькая красная лампочка. Внутри него что-то застрекотало. Он отозвался лишённым интонации голосом:

– Подпрограммы механического обслуживания испорчены. Требуется вмешательство техножреца.

– Ты можешь разомкнуть застёжки обвязки?

– Подпрограммы испорчены.

– Тогда дай мне инструменты, чтобы я смог сделать это сам!

– Новая директива, – сказал херувим.

– Инструменты! Найди мне инструменты!

– Да, навигатор.

Его голова начала пульсировать. Он не мог продержаться сильно дольше.

– Ты понимаешь?

– Да.

– Тогда выполняй!

– Новая директива. Директива принята, – произнёс херувим.

И всё снова потемнело.

Давай вернёмся назад, прямиком к первому разу, когда ты путешествовал через мои земли. Тогда я не смог последовать за тобой, но именно в тот момент ты впервые отворил дверь в мои сады. Я увидел тебя. Я высунул голову наружу, но мне не хватило смелости уйти.

Он плыл в ничто. Голос поглаживал его по спине, словно взволнованная мать.

Знаешь, я так за тебя переживал. Боялся, ты никогда не вернёшься.

– Господин навигатор, капитан мёртв, – произнёс энсин.

Всё сотряслось, и кости завибрировали до того яростно, что Горст готов был поклясться, что она запели. Он уже не был прикован к своему креслу, а стоял над группой мигающих терминалов. Энсин снова заговорил, но его слова поглотил взрыв, пронёсшийся по какой-то неизвестной нижней палубе.

– Что?

– Капитан мёртв, господин навигатор! И капитан-лейтенант тоже! Мы не можем восстановить связь с мостиком! Что нам делать? Каковы ваши приказы?

Горст рассмеялся. Где он сейчас? Куда провалился? Ему было сложно уследить за всем. Вокруг него люди пытались взять ситуацию под контроль. Стены здесь выглядели иначе, не обычное потемневшее дерево его личного святилища. Это был не «Виват Рекс». Однако он точно бывал тут прежде. Знал, что бывал.

– Где мы?

– Примерно в координатах…

– Нет, что это за корабль?

Ещё один удар, сотрясающий душу. Кто-то начал кричать.

– «Молот Плутарха», господин навигатор!

– Ну конечно. И за нами охотятся корсары, верно?

– Да, сэр! Они…

– Зажали нас между своей атакой и краем Цикатрикс Маледиктум. Я знаю.

– Что нам делать?

Выжившие члены экипажа прекратили свою деятельность – они понимали, что пришло время принимать решение, и ждали этого от него.

Что ты сделал, Горст? Покажи мне, что ты сделал.

На его плечо легла рука. Боль в голове отступила.

«Я не помню», – подумал он.

Нет, помнишь. Вспомни для меня.

Горст закрыл глаза, и свет вернулся.

Он был здесь раньше. Это произошло за месяц до встречи с верховным адмиралом. За сорок дней до «Виват Рекс». Тогда он отыскал путь. Он потянулся к слоту за ухом и обнаружил, что тот пуст.

Вот оно, Горст. Путь. Путь в мой дом. Покажи мне, как ты нашёл его.

Снова взрыв, и корабельные сирены как будто вышли в своей тональности на новые уровни настойчивости. Он знал, что должен был сделать. Именно тогда он отдал приказ о прыжке в варп-пространство. Нашёл шрам внутри шрама.

И он знал, что как раз этого сделать не может.

– Уничтожаем корабль.

Нет! Делай, как сделал! Делай, как сделал!

– Сэр?

– Уничтожить корабль! Лучше умереть от собственной руки, чем от руки врага! Давайте! Сейчас же!

Нет!

Очередной взрыв, и лампы погасли. Повсюду вокруг стало темно. Когда они снова включились, комната была пуста. Перед Горстом стоял энсин. У человека не было лица, но внутри этой пустоты крылось небытие.

Ты совершил ошибку, Горст. Я пытался быть мягким, но теперь…

И голова Горста взорвалась бурей звука и цвета. Всё сделалось ярким и тёмным, туда-сюда, пока не…

Заново.

– Господин навигатор, капитан мёртв, – произнёс энсин.

Взрыв. Мигающие терминалы. Святилище «Молота Плутарха».

– Что? – переспросил Горст.

– Капитан мёртв, господин навигатор! И капитан-лейтенант тоже! Мы не можем восстановить связь с мостиком! Что нам делать? Каковы ваши приказы?

– Это всё неправильно! – закричал Горст.

– Что нам делать, сэр?

– Делайте, как я сказал!

– Сэр, каковы ваши…

– Уничтожить корабль! Мы не можем допустить, чтобы данные…

НЕВЕРНО.

– Господин навигатор, капитан мёртв, – произнёс энсин.

Взрыв, снова. Опять мигающие терминалы. Вновь в святилище «Молота Плутарха». Боль в глубине под глазами Горста. Он уже не мог стоять. Из носа струилась кровь.

– Уничтожить. Чёртов. Корабль.

– Сэр?

– СЕЙЧАС ЖЕ!

ОПЯТЬ НЕВЕРНО!

Когда он снова пришёл в сознание, его тряс херувим.

– Проснись, навигатор! Проснись!

Но Горст не мог остановить дрожь. Он прокусил себе левую щёку, и рот был полон крови. Что-то царапало его скальп. Третий глаз был открыт, но он видел лишь темноту.

– Навигатор! Навигатор!

Херувим перестал трясти его и спрыгнул на пол. Из затылка Горста вырвались провода. Существо изо всех сил приподняло лазпистолет и навело его прямо на Горста. Одна рука скользнула на спусковой крючок.

– Нннн! Нннн! – выговорил Горст сквозь стиснутые зубы.

Херувим закрыл глаза и надавил. Игла горячего света полоснула по левой стороне лица Горста. Наступила тишина. По виску потекла кровь. Он чувствовал, что балансирует на грани шока.

Однако дрожь прекратилась, челюсти разжались, а голова как будто оставалась целой. Херувим сумел лишь зацепить его по касательной.

– Хватит! Ты мог меня убить!

– Фундаментальная директива: помогать навигатору, – произнёс тот.

– Опусти оружие!

Херувим немедленно выпустил пистолет, и оружие с глухим стуком упало на пол. Горст воспользовался моментом, чтобы перевести дух. Он вдруг ощутил слабость от потери крови и потрясения. Херувим выжидающе поднял на него глаза.

– Новая директива? – спросил он.

– Да, будь ты проклят. Новая директива. Мне нужно, чтобы ты помог мне вынуть эти чёртовы кабели из моей головы, не повредив её. Ты принёс инструменты?

Херувим скрылся за троном Горста и через мгновение появился снова, волоча чемоданчик с мичманскими инструментами, ещё скользкий и мокрый от крови предыдущего владельца. С большим трудом, размахивая единственным рабочим крылом, он сумел затолкать коробку Горсту на колени.

– Хорошо. Молодец.

Горст разомкнул защёлки на боку чехла и извлёк нужные ему инструменты. Уже начинала чувствоваться слабость. Он терял слишком много крови. Времени было мало. Горст взял большую отвёртку и приготовился приступить к работе.

Будет больно. Он сделал глубокий вдох.

Начал он с поиска вспомогательных кабелей, отслеживавших его жизненные показатели. Их требовалось отсоединить в первую очередь, и обычно они располагались у основания черепа. Тянуться вверх было тяжело, и лишь с огромным усилием ему удалось отыскать искомый кабель. Он слегка потянул за него и выяснил, что тот всё ещё был прочно закреплён. Горст поднял отвёртку к затылку, повернул замок один раз, другой, а затем услышал, как кабель ударился об пол святилища. На единственной работающей консоли перед ним зажглось предупреждение.

Горст сумел отомкнуть ещё три кабеля, прежде чем был вынужден остановиться. Голова теперь двигалась свободнее, и он почти что мог поворачивать её влево-вправо. Сложности начинались со следующего кабеля. Этот соединял его нервную систему с самим кораблём.

Проблема заключалась в том, что его не получалось найти.

– Не понимаю. Он должен быть здесь…

Однако Горст не чувствовал ничего, кроме переплетения проводов и пустого воздуха.

Мир снова стал меркнуть.

– Нет… Нет, нет, нет! Не сейчас! Я почти свободен! – закричал Горст.

– Навигатор!

– Зеркало! Дай мне зеркало!

– Зер-ка-ло?

– Зеркало! Дай мне…

Но снова пришла темнота.

Мы почти добрались, Горст. Всё почти кончилось. Я был терпелив, но теперь собираюсь обходиться с тобой жёстко.

Он чувствовал, как голос тянется всё дальше и дальше, как чёрные щупальца окутывают всё больше того, что делало его самим собой.

Здесь есть важные воспоминания. Я вижу их все. Они сияют. Они дороги тебе, не так ли?

Голос выхватил пригоршню его воспоминаний и покатал их между костяшками пальцев. Ему захотелось заплакать. «Не их, – подумал он. - Что угодно, только не их».

Вот это выглядит особенно сочным. Попробуем, а?

Горст и его сестра сидели, свесив ноги со стальных мостиков ремесленного района.

В сотнях футов под ними был в самом разгаре Карнавал Святых: шуты, священники, торговцы, пророки дружно шествовали по бесконечным улицам. На бесчисленных лотках продавались только лучшие товары со всего Империума. Запахи сладостей, закусок и благовоний смешивались, создавая неописуемо домашнее ощущение. Это была единственная ночь в году, которой они действительно ждали – единственная ночь, когда им разрешалось покинуть территорию имения и по-настоящему существовать. Чувствовать себя нормальными. Или настолько близкими к нормальности, насколько дозволено их породе. Сопровождающие в тяжёлой броне, нанятая семьёй группа из пятерых бывших Отпрысков Темпестус, держались на почтительном расстоянии.

Однако пока что этого было достаточно. Они сидели вместе и молчали, наслаждаясь скоротечным моментом относительного уединения.

Это была ночь перед тем днём, когда Горста должны были отправить на первую должность, и он нервничал. Ему ещё не доводилось покидать Терру – по крайней мере, дальше гравитационного колодца Луны. Он ощущал засевшее в душе беспокойство и оттого чувствовал себя трусом.

– О чём ты думаешь, брат?

Сестра улыбалась ему. Слов было почти не разобрать через полный рот тростникового сахара из аэрогриля.

– Ни о чём.

– Ни о чём? Ни о чём? Если бы ты ни о чём не думал, я бы заволновалась, потому что ты был бы мёртвым. Ты же не мёртвый, да, брат?

– Нет.

– Тогда не надо мне этого вот «ни о чём».

– Ладно. Я думаю о чём-то.

– О чём?

– Сложно описать.

– Попробуй. Попробуй описать это мне.

У Горста внутри поднялась печаль. Его сестра пока ещё не прошла обучения, и мир ей продолжали преподносить безопасным – в пределах фамильного имения и кратких вылазок в город-планету.

Он сверился с хронометром. Скоро они должны были быть дома. Он слышал, как ворчит двигатель и бормочут служители. Ему хотелось запомнить этот момент, идеально сохранить каждое ощущение.

– Давай же, – продолжила сестра.

Горст вздохнул. Сестра глядела на него выжидающе и с той вечной беззастенчивостью, что всегда пряталась у неё в глазах. Он встал с металлического мостика и прислонился к прутьям. Здесь он ощущал себя в безопасности – ближе всего к состоянию полёта, но при этом на земле и не перемещаясь в пустоте. Он поднял глаза к звёздам, и пусть даже большую часть ночного неба затягивал лёгкий смог, но сквозь него просвечивало несколько едва заметных крупинок. Горст указал на одну из них.

– Там время работает по-другому. Среди звёзд. Оно не везде течёт одинаково.

– Знаю. Я тоже читала «Трактат об относительной хрономике» Питмана.

– Ладно, заучка.

– Но к чему ты?

– Я ухожу довольно надолго, сестра. И довольно далеко.

– Да? И?

– Когда я вернусь… не могу обещать, что всё будет так же, как сейчас. Время для каждого из нас протечёт по-своему. Когда я вернусь, ты можешь даже оказаться старше меня.

Он увидел, в какой миг до сестры дошло, и ей стало ясно, что подразумевает его уход.

– Но всё же будет не так плохо, да? Всего несколько лет? Несколько лет – это ерунда.

– Не знаю, сестра. Не знаю.

– Но мы ведь ещё увидимся?

Горст не ответил. Он не мог ответить.

– Правда, брат?

Всё, чего ему хотелось – обнять сестру. Сказать ей, что всё будет в порядке. Конечно, они ещё увидятся. Непременно.

Он уже начал тянуться к ней, когда…

Как мило. Ну разве не жалко будет, если…

Светящееся воспоминание лопнуло в когтистых руках голоса. Горст пытался удержать его, сколько мог, собирая фрагменты, но те растворялись, будто сахар в воде. Он не мог вспомнить ничего об этом, об этой сломанной вещи, угасающие образы внутри становились для него абсолютно чужими.

Какая жалость.

«Хватит. Пожалуйста, хватит», – подумал он.

Голос выбрал ещё одну светящуюся сферу.

А это?

Впервые он увидел Аву на обеде командования после победы флота над Кальдонией.

Она пришла с опозданием, на её форме пехотного подразделения всё ещё виднелись следы износа за трёхлетнюю наземную кампанию. Над левым глазом был глубокий порез, недавно зашитый, а с правой стороны она опиралась на костыль. На правом бедре у неё размещался кривой церемониальный клинок, на левом – шестизарядный автоматический пулевой пистолет. Она была высокой, темноволосой и хмуро посмотрела на бойца, который попытался подвести её к креслу.

В тот момент она была красивее всего, что когда-либо видел Горст.

Свободной рукой она сгребла бокал тёмного ионийского вина, разом выпила его и захромала к своему месту – на противоположной стороне от Горста и на три кресла правее.

Какой-то генерал разглагольствовал Горсту в ухо о преимуществах высадки на побережье с поддержкой десанта и без неё, или о каком-то другом аспекте наземной войны, совершенно не интересовавшем Горста, когда Ава вмешалась:

– Чушь, – сказала она генералу.

– Прошу прощения? – отозвался тот. Его щеки раскраснелись от смеси злости и алкогольного румянца.

– Вы говорите чушь, генерал. Вы когда-нибудь бывали в высадке на побережье?

– Нет. Нет, но я много читал о…

– Читали? Ха!

Её глаза горели огнём, который…

Первая любовь? Сгинула навсегда.

Нет. Не забирай это у меня. Позволь остаться здесь и...

За сотню лет службы Горст возвращался на Терру всего однажды, и это были похороны его матери.

День был серым, на территории мавзолея моросил лёгкий кислотный дождь. Из порта он добирался до фамильного особняка на трамвае, пытаясь вспомнить последний раз, когда делал так в молодости. Казалось странным толкаться плечами с простым людом, рабочими из доков и персоналом огромных особняков. Они все с подозрением разглядывали его, особенно увидев форму и траурную повязку на предплечье.

Служба уже почти началась, когда…

Больше никакой матери. Больше никакой памяти.

«Нет! Пожалуйста! – взмолился Горст где-то в глубине разума. - Хватит! Хватит!»

Горст был в личных покоях на борту флагмана флота, «Короны Кадии», и просматривал свои заметки для предстоящего совещания с верховным адмиралом и остальным флотом.

Ааа. Вот оно!

Комната была маленькой и просто обставленной – только одиночная кровать, которая висела на подкосах, прикрученных к левой стене, несколько книжных полок справа и центральный когитатор посередине. Впрочем, отсюда открывался фантастический вид, и это была главная причина, почему он вообще выбрал это помещение.

Он находился наверху, практически на высшей точке корабля, и смотрел на атмосферную верфь, где по мере сил латали остатки флота, прежде чем отправить их обратно на нескончаемую войну в Империуме-Нигилус. В главном доке размещалось то, что осталось от «Молота Плутарха». Он проходил переоборудование, по всей длине корпуса до сих пор оставались шрамы от недавнего боя и последующего варп-прыжка. В доке над ним стоял «Виват Рекс», готовый к предстоящей миссии.

Варп-прыжок. Чтобы вновь найти дорогу. Чтобы добраться домой, снова.

Говоря совсем правду, это была случайность. Или не случайность, а инстинкт. Рейдеры прижали его и флот-осколок к Маледиктуму, используя эту огромную нечестивую стену в роли наковальни, на которой планировали их разбить. Они не ожидали, что Горст попытается пройти насквозь. Никто ещё не пытался исполнить подобное – даже пытаться было самоубийством.

Но какие варианты у него оставались? Либо делай, либо умри.

Значит, ты не уничтожил корабль? Это уже что-то. Что случилось дальше?

Он открыл свой третий глаз, и его захлестнули свет, шум и… Хаос. Этому нельзя было помешать, нельзя было сопротивляться. На миг он решил, что подверг себя участи хуже смерти – той, бояться которой всех навигаторов учат с рождения.

Но именно тогда он заметил это. Маленькую тень, парившую в бесконечности. Горст всё сосредотачивался и сосредотачивался, а потом потянул изо всех сил. И сквозь эту тень увидел другую сторону.

Мой дом. Мы уже так близко…

Горст попытался бежать, однако в бесконечности обнаружил, что везде одно и то же.

Темнота. Ничего, кроме темноты. Он уцепился за воспоминание в своей руке – укрытое им знание, которое уже так дорого ему обошлось.

«Если я отдам это, – подумал он, – всё будет впустую. Я должен спрятаться».

Тебе не сбежать от меня, Горст. Только не здесь.

Восход над Террой.

Пропал.

Лицо его матери.

Уничтожено.

Имя его отца.

Осквернено.

Ощущение твёрдой земли.

Искоренено.

Коды. Звания. Знание о минувших сражениях.

Стёрто!

Как пилотировать в газовом облаке. Как управлять десантным кораблём. Имя его наставника.

БОЛЬШЕ НЕТ!

Какие воспоминания остались? Где ещё прятаться?

Нигде.

Всё уничтожалось. Всё распадалось. Всё, из чего он состоял, непрерывно отгнивало.

ОТДАЙ МНЕ ТО, ЧЕГО Я ХОЧУ.

Он вцепился в знание всем, что у него было.

ОТДАЙ МНЕ ЭТО, ГОРСТ. Я ХОЧУ СУЩЕСТВОВАТЬ.

Где-то вдали старое воспоминание, что-то, где можно скрыться, наконец-то.

ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УБЕГАТЬ ВЕЧНО.

Оно светилось. О, как оно светилось.

ТЕБЕ НЕ УБЕЖАТЬ!

Он шагнул внутрь, сквозь свет, и оказался…

Он снова был ребёнком, и ему было очень страшно.

Он находился в своей спальне на Терре, наверху фамильного особняка, в самой верхней комнате самого высокого крыла центрального манора. Помещение возвышалось над поверхностью планеты по меньшей мере на три мили, вися над смогом, грязью и бесконечным перемещением людей. С такой высоты всё казалось золотым и неподвижным.

Горст не чувствовал покоя. Он чувствовал только страх.

Пол его комнаты был выполнен из цельной стеклянной плиты, под которой не было ничего, кроме длинного обрыва до поверхности. Он стоял в середине, глядя в ничто, с ватными ногами и в ожидании падения в любой момент.

– Это для твоего же блага, Аэльфрик. Страх. Если ты позволишь, он преподаст тебе урок.

Отец нависал над ним сзади, положив руки ему на плечи и удерживая на месте. Он попытался отойти, но руки отца были слишком сильными.

– Это всего лишь проба того, что тебе предстоит. На твоих плечах лежит судьба Империума, Аэльфрик. Она зависит от твоей способности обуздать страх, живущий внутри тебя. Возможно, ты ещё не знаешь, но это поблекнет в сравнении с грандиозностью, с ужасностью имматериума. Тебе пора учиться.

Отец по одной убрал руки с его плеч. Аэльфрику хотелось убежать, но он знал, какими будут последствия. Отец отступил на шаг назад.

– Имматериум огромен, огромнее, чем ты вообще способен вообразить, и в нём есть создания, облик которых тебе не привидится даже в худших кошмарах. Порождения чистых мыслей, чувств и ненависти. Империум учит нас ненавидеть этих созданий и не без оснований. Их проявление в реальном пространстве чудовищно. Если ты потерпишь неудачу, если потеряешь путь среди звёзд, эти существа воспользуются твоим даром, чтобы попасть в наш мир. Если такое произойдёт, всему конец. Это участь хуже смерти.

Отец вышел перед ним, но Аэльфрик видел только провал под собой.

– Посмотри на меня.

Он не мог. Он сжал кулаки.

– Посмотри на меня, Аэльфрик.

Он сделал глубокий вдох. Прочувствовал страх и окружил его всем сердцем. Позволил заполонить всё его естество, пока не осталось больше ничего. Он поднял взгляд.

Чем бы ни являлось это существо, оно не было его отцом. Оно обитало в его памяти, словно паразит. Это была тень, темнота, бесконечное время. Ничего, кроме небытия.

– Но есть вещи и ещё хуже, Аэльфрик. Есть я.

Тварь, облачённая в кожу его отца, схватила Аэльфрика за голову. Всё заболело. Стеклянный пол раскололся. Они повисли, паря нигде.

– Варп ничто в сравнении с тьмой владений за ним.

Время распалось. Мир улетел прочь.

– Эта игра продолжалась достаточно долго. Дай мне то, чего я желаю.

На сей раз сопротивления не было. Аэльфрик протянул руку, разжал ладонь и показал, что там было спрятано. Показал твари путь, открытый им маршрут через имматериум. Показал ей, где стены реальности тоньше всего.

– Наконец-то, – произнесла она.

А потом тварь улыбнулась, и всё растворилось.

Он опять оказался в святилище, и всё вдруг стало отчётливым.

Херувим поднял зеркало, и Горст увидел, что верхушку его черепа снимают, слой за слоем сдирая кожу, плоть и кость. Отростки тьмы погружались всё глубже и глубже в его разум, пока с тошнотворным треском не выдернули третий глаз Горста. Он попытался заговорить, но обнаружил, что у него больше нет ни зубов, ни языка.

Оно вытащило био-разъём и вставило его в консоль, подключённую к трону Горста.

Появились данные. Дверь в Маледиктум. Единственный секрет, который у него оставался.

– Здравствуй, Горст, – произнесло существо. – Теперь ты меня видишь. Теперь ты наконец-то меня видишь.

А потом Горст улыбнулся и обратился в ничто, и всё распалось в последний раз.

Хронометр показал ровно 0500 часов по корабельному стандарту, 0739999.M41, когда двери лифта открылись. Я ступил на безукоризненно ухоженную командную палубу наблюдательной станции «Этатеум Ауреум», вращающейся вокруг туманности с рассеянным излучением Ро-386-Каммингс - точно так же, как делал каждое утро в течение последних трёх месяцев. Всевозможные посты обслуживало сорок сервиторов, каждый из которых нёс непрерывное бдение за туманностью, в узких кругах известной частыми проявлениями временных аномалий в её окрестностях. К сожалению, за время моего пребывания в роли руководителя станции мы не наблюдали ни одного. Похоже, «частота» была относительной.

– Что у нас сегодня волнующего, друзья? – спросил я сервиторов; как и ожидалось, никто не ответил. Я уселся на командный трон, со вздохом откинувшись на спинку и несколько аритмично барабаня пальцами по подлокотникам. С потолка спустились шарнирные латунные конструкции, окружив меня множеством экранов, где отображались постоянно обновляющиеся данные, в основном о самой Ро-386-Каммингс.

Я уставился в потолок и снова вздохнул. Что-нибудь новое сегодня меня бы не убило.

Словно в ответ на эту мысль, прямо перед наблюдательной станцией полыхнула вспышка энергии, и ударная волна от её внезапного появления прокатилась по надстройке «Этатеум Ауреум». Взвыли сирены сигналов сближения, выброс закоротил множество систем по всему мостику, взметнув снопы искр. Несколько сервиторов задёргалось в судорогах на своих постах, получив удар током от скачков напряжения. Потрясённый, я поднял руку, чтобы прикрыть глаза от неожиданного зарева.

Из эмпиреев вырвался корабль, окутанный туманом не-света.  Струйки эфирного огня тянулись за ним, пока он рывками, чуть не опрокидываясь, выходил в реальное пространство. Варп-разлом схлопнулся за ним, снова оставив судно, перевозчик крупных грузов, на милость законов физики.

Корабль представлял собой древнюю развалину, обширные повреждения его корпуса были видны даже на дальних визуальных сканах. Вокруг него медленно вращалось облако обломков, кусков разрушающейся внешней обшивки, удерживаемых его пустотной оболочкой и собственной слабой гравитацией. Двигатели реального пространства давали сбои, и он клевал носом вперёд. В блоке из шести зияющих сопел вспыхивали и гасли призрачные огни плазмы.

Пока станция подрагивала от остаточных толчков, на экранах вокруг меня закрутились многочисленные потоки данных. Телеметрия идентифицировала брошенный корабль как грузовое судно дальнего следования «Фаризен». Его плазменные двигатели работали, но лишь еле-еле. Системы жизнеобеспечения функционировали, однако только в определенных секциях корабля. Согласно показаниям, целые секции корпуса были открыты пустоте.

Безразличные к опасности, которую представлял «Фаризен», сервиторы что-то бормотали себе под нос, выполняя свои обязанности. Их расчёты, вызовы функций и наблюдения никому не адресовались. Это было единственное, что мне приходилось слушать много месяцев. Теперь я уже различал их голоса.

– ...ноль-три-шесть, отметка, два-семь-ноль, отметка...

– ...грузовое судно Торгового Флота типа «Бродяга»...

– ...неисправность плазменных двигателей...

– ...грузовое судно «Фаризен», выпускная маркировка Калтана...

– ... расстояние двести семь целых шестьдесят семь сотых мили и приближается...

– ... отправление зарегистрировано 08809999.M41...

– Двадцать шестой, повторить последнее, – перебил я.

– Отправление судна зарегистрировано 08809999.M41 по терранскому стан...

– Стоп. Повтори ещё раз.

– Отправление судна зарегистрировано 08809999.М41 по терранскому стандарту...

– Стоп. Спасибо, – добавил я безо всякой необходимости.

Я прочитал отчёт на зелёном дисплее и сравнил его с текущей датой, 0739999.M41. Если судовой журнал был верен, это означало, что «Фаризен» отправится в путь почти через полтора месяца от текущего момента.

– Полтора месяца, – пробормотал я, ни к кому не обращаясь, как и сервиторы внизу. – Двадцать шестой, этот журнал верен?

– Отправление судна зарегистрировано 088099…

– Прекрати. Да, я понял.

Я обдумал последний приказ моего наставника, когда три месяца назад он назначил меня ответственным за наблюдательную станцию.

«Следи за туманностью, пока я не вернусь, Элеазар», – потребовал он, прежде чем отправиться куда-то к восточному краю сегментума Ультима вместе с остальными своими сотрудниками. С тех пор я ничего о нём не слышал, и точно так же не получил ответа от других членов ордо, к которым обращался.

Астеро Ярвейс был инквизитором, но, несмотря на действительный ранг, он в первую очередь являлся теоретиком и ученым. Астеро был очарован необычными хронологическими явлениями вблизи Ро-386-Каммингс, пролегавшей вдоль границы сегментумов Ультима и Темпестус. С этой целью он спроектировал и ввёл в эксплуатацию «Этатеум Ауреум», небольшую наблюдательную станцию на орбите туманности, выступающую в роли его оперативной базы.

Теперь его приказ казался пророческим.

– Что вы знали, Астеро? – спросил я его, где бы он ни был. – Что на этом корабле?

– Признаки жизни неопределенны, – сообщил тринадцатый сервитор в ответ на мой вопрос. -Груз неизвестен.

– Да, – сказал я. – Спасибо.

Я взглянул на инфопланшет. «Фаризен» находился на расстоянии 207,65 миль относительно «Этатеум Ауреум» и медленно приближался – с точки зрения астрономии, уже в упор. Он пассивно шёл на нас в неторопливом темпе, его плазменные двигатели натужно работали в состоянии между катастрофическим напряжением и фатальным выгоранием.

– Вероятность столкновения с наблюдательной станцией?

– Восемьдесят два целых семь десятых процента по текущему азимуту, – ответил восьмой сервитор.

Я облизнул губы.

– Прогнозируемое время столкновения?

– Тридцать девять минут.

Смахнув в сторону зелёные стеклянные экраны, я спрыгнул с командного трона. Мне нужно было попасть на этот корабль и попытаться стабилизировать его двигатели. Если бы я сумел заставить их работать, то мог бы изменить курс «Фаризена» и увести его с опасного пути.

Более того, я не сомневался, что на борту «Фаризена» находился Ярвейс. Я был уверен, что это был ещё один из загадочных экспериментов Астеро – возможно, та самая причина, по которой он создал «Этатеум Ауреум».

– Приготовить лихтер, – произнёс я в воздух, зная, что моя команда будет передана соответствующим сервиторам внизу. – Задать координаты «Фаризена».

– Повинуюсь, – раздался ответ сервитора из вокса мостика.

По пути в ангар я зашёл в помещение техобслуживания станции, собрав необходимые инструменты и детали, которые понадобились бы для стабилизации двигателей реального пространства «Фаризена». Запихнув их в рюкзак, я побежал в ангар и поднялся по аппарели ожидавшего лихтера «Арвус». Бригада сервиторов готовила челнок к вылету, поэтому я занялся калибровкой двигателей: в юности я был инженером на корабле Астеро, и мне нравилось оттачивать свои таланты. Несомненно, мои способности к обслуживанию корабля перевесили мой ранг в решении Ярвейса оставить меня ответственным за «Этатеум Ауреум». Мой господин всегда мог назначить другого дознавателя, но я у него был единственным в своём роде.

Пилот, будучи сервитором, был не расположен к беседе. Я сидел один в пассажирском отсеке, нервно барабаня пальцами по сиденью, пока мы скользили сквозь пустоту к «Фаризену». На подходе мы прошли сквозь облако обломков, вращавшихся вокруг разбитого судна. Корабль разваливался на части – должно быть, он потерял целые секции корпуса во время своего последнего перехода из варпа.

«Арвус» сел в швартовочном отсеке, расположенном в средней части корабля по левому борту «Фаризена». Покрытые ржавчиной пустотные заслонки корабля, создавая зловещую вибрацию палубы, со скрежетом задвинулись за нами и запечатали нас внутри. После их закрытия давление и атмосфера постепенно восстановились. Я проверил показания ауспика через плечо сервитора: гравитация близка к стандартной; температура низкая, но приемлемая; атмосфера разрежена, но пригодна для дыхания.

В швартовочном отсеке царила полная темнота, не было даже сервиторов. Зияющее пространство за пределами досягаемости фар моего лихтера поглощало всё освещение.

Осталось двадцать девять минут.

Я оказался на изъеденной ржавчиной стали ангарной палубы грузовика c фонарём в руке ещё до того, как аппарель лихтера закончила открываться. От резкого холода разреженной атмосферы у меня онемели губы и нос, а глаза заслезились. К тому времени, как я нашёл выход, меня уже била дрожь.

Я открыл штурвальный замок двери, но обнаружил, что сама дверь примёрзла. Вставив в стык между люком и переборкой длинный стальной прут, который отыскался поблизости, и напрягая все силы, я открыл дверь. Уплотнения были покрыты ржавым льдом.

Вдохнув воздух, который потянуло в ангар через дверной проём, я подавился от тяжёлого запаха гнили. Изо всех сил сдерживая рвоту, я вошел в ровный красный свет корабля с той стороны.

С ржавых переборок сползала облупившаяся краска, бумагообразные полоски которой приобретали странные формы в красном аварийном освещении, и обнажалась разрушающаяся конструкция под ней. На проржавевшем настиле коридора лежало несколько трупов, контрастных и жутких в адском освещении и колеблющемся мареве разреженной зловонной атмосферы. Я поперхнулся от мерзкого смрада застарелой смерти, который отравлял затхлый воздух отсека, проникая в нос и рот, словно пальцы беспокойных духов, задержавшихся над своими пыльными разлагающимися телами.

Позади меня со скрипом закрылся люк.

Прерывистая, асинхронная вибрация двигателей реального пространства «Фаризена» без предупреждения сменилась с вялой на беспокойную. Я ускорил шаг, полный решимости стабилизировать двигатели, отыскать Ярвейса и как можно скорее убраться с этой ужасной развалины.

Разорение «Фаризена» было тотальным. То, что он сумел уцелеть в пустоте, не говоря уже о способности к варп-переходам, поражало. Он был не особенно крупным судном и, если не считать ветхости, выглядел как обычный торговый грузовик типа «Бродяга». Его состояние часто вынуждало меня давать крюк по тёмным недружелюбным палубам при свете одного лишь фонаря, чтобы миновать повреждённые секции корабля. Несколько раз мне приходилось огибать зоны, изолированные из-за сквозных повреждений корпуса. Один раз я был вынужден обойти настоящее озеро разлитого охладителя на одной из нижних палуб, где в жёлто-зелёной жидкости лениво покачивались раздутые останки.

По мере того, как я продвигался вглубь корабля, количество трупов неуклонно увеличивалось. Полный состав экипажа не сходился с огромным множеством останков, которые я обнаружил на борту. Казалось, на судне не осталось ни единого места без гниющих трупов, и я начал задаваться вопросом, найду ли вообще Ярвейса живым. Палуба за палубой, отсек за отсеком мертвецы лежали в бесконечном покое. Высохшие выделения, просочившиеся из каждого трупа, запятнали и разъели пласталевый настил под ними.

Необъяснимо, но казалось, что все они умерли в разное время – трупы, расположенные рядом, как будто были убиты с разницей в десятки лет. На некоторых частично сохранилось мясо, некоторые превратились в иссохшие оболочки, а некоторые настолько разложились, что от них остался практически один скелет. Большинство из них, по-видимому, разорвало изнутри – такие травмы присущи гибели от какого-то болтового оружия. Несколько было расчленено, а на других присутствовали тревожные следы того, что их кто-то обглодал.

Миазмы смерти, густые и отвратительные, пропитали весь корабль своим смрадом, одновременно омерзительно затхлым и тошнотворно сладким. Не в силах больше этого выносить, я проблевался, опорожняя желудок до тех пор, пока в нём не осталось ничего, после чего меня продолжил содрогаться в рвотных позывах и отплёвываться. Хотя за годы службы Ярвейсу я привык к смерти и её гнусному зловонию, но никогда прежде не видел и не чуял её в таких масштабах. К моей тревоге, кислый вкус рвоты показался мне более приятным, чем аромат воздуха «Фаризена».

Пока я утирал желчь с уголка рта, моё внимание привлек слабый звук позади меня, похожий на крадущиеся шаги по ржавому настилу. Я крутанулся, вытаскивая болт-пистолет и пытаясь что-то разобрать в красном монохроме аварийного освещения и мутной духоте зловонных газов в атмосфере.

Несколько минут я внимательно наблюдал и слушал. Ничего больше не заметив, я продолжил путь к корме, уверяя себя, что ужасы «Фаризена» просто перенапрягли моё воображение; тем не менее, свой болт-пистолет я держал наготове.

Наконец, инженериум оказался почти прямо подо мной, что дало мне относительно прямой маршрут. Пройдя по сходному трапу, я спустился в сердце корабля.

Я снова испытал устойчивое ощущение, что за мной наблюдают. Эта мысль становилась всё сильнее по мере спуска вниз, пока мне не показалось, что я снова слышу тихий скрежет по металлическому настилу чуть выше. Крепче сжимая свой болт-пистолет, я вышел из лестничного колодца и нырнул за переборку уровнем ниже. Украдкой бросил взгляд наверх, чтобы посмотреть, кто или что там может быть.

В тусклом, монотонном красном свете аварийных ламп я не различил ничего, кроме мертвецов «Фаризена» на лестнице. Обзор был достаточно ясным примерно на двадцать ярдов вверх, и сходной трап казался таким же безжизненным, как и остальная часть корабля. Прижавшись спиной к ржавеющей пласталевой переборке, я затаил дыхание и прислушался, но уловил только учащённое биение своего сердца и стихающий гул медленно замирающих двигателей корабля.

Теперь шаги слышались по правому борту, совсем близко. Я понадеялся, что более окольный путь к инженериуму сбросит возможных преследователей у меня с хвоста, поэтому вернулся назад и сменил направление. Через несколько мгновений я снова услышал шаги, уже впереди. Я повернулся и побежал, уверенный, что окружён.

Я уже практически отчаялся найти Ярвейса на этом адском корабле и отказался от его поисков во имя собственного выживания. Приоритетной задачей оставалось стабилизировать работу двигателей, хотя бы какое-то время, а ещё уйти от преследователей. После этого я мог бы вернуться к своему челноку и сбежать обратно на наблюдательную станцию, спасая «Этатеум Ауреум» и себя.

Задыхаясь в разреженной миазматической атмосфере и покрываясь холодным потом, я рискнул ненадолго присесть в тени безмолвного когитатора, прислушиваясь к любым дальнейшим признакам преследования. За грохочущей барабанной дробью моего сердца я не различал ничего, кроме плазменных двигателей грузового корабля, напрягавшихся в предсмертной агонии и наполнявших пространство дрожащим эхом своей аритмичной вибрации. Вроде бы находясь в одиночестве, если я вообще делил этот корабль с каким-либо другим живым существом, кроме воображаемых кошмаров, я поднялся.

Отсчёт дошёл до одиннадцати минут и трёх секунд.

От страха у меня свело желудок. Если бы я не смог вовремя запустить двигатели, столкновения с «Этатеум Ауреум» было не избежать.

Я помчался вперёд, едва замечая вездесущих мертвецов, и каждое мгновение приближало меня к надвигавшемуся отказу главных двигателей корабля. Их смерть привела бы к тому, что «Фаризен» врезался бы прямо в наблюдательную станцию, а вместе с ним и я.

Давно работавшие с натугой двигатели «Фаризена» внезапно отказали, погрузив корабль в мгновенную беззвучную тьму. Мой живот стиснуло в ледяной клубок, а горло сжалось, когда я оказался слепым на внезапно умершем корабле. В давящей тишине раздавался грохот моего стремительного пульса.

Я проклял ту давно забытую, атавистическую часть моего мозга, которая инстинктивно боялась невидимого, и усилием воли подавил страх, снова прогнав его. Резко вдохнув, я достал фонарь. Узкий луч прожёг неглубокую рану во мраке инженериума, и я продолжил путь.

Ближе к корме была лестница вниз, в отсек варп-механизма. Я убрал болт-пистолет в кобуру и стал спускаться по ней, наполовину скользя сквозь запылённую паутину, чтобы попасть во внешнюю пристройку. У основания лестницы кучей лежала пара трупов. Когда я попытался обогнуть их, фонарь выскользнул у меня из руки и запрыгал по покрытому грязью настилу.

Повернувшись, чтобы поднять его, я обнаружил, что смотрю в дуло болт-пистолета. Я прищурился в темноте, стараясь разглядеть в рассеянном свете упавшего фонаря обладателя оружия.

Он казался одновременно знакомым и посторонним, уютное ощущение близкого знакомства сочеталось в нём с приглушённой угрозой чего-то таинственного; таким же поразительно чужим выглядит собственное отражение при первом неожиданном взгляде на него в затемнённой комнате. Лицо человека было травмированным и очень изнурённым, годы иссекли его черты глубокими бороздами. Неровный шрам спускался по исхудавшей левой щеке, будто пересохшее русло реки, прорезающее суровую местность, деформируя уголок глаза и уродуя внешность от брови до подбородка. Над высоким, изрытым бороздами лбом редели сланцево-серые волосы, подстриженные исключительно для удобства. Его броня и оружие, скрытые под обильно залатанной кожей плаща, были собраны по частям и обветшали, но, несомненно, находились в рабочем состоянии. В меня впился взгляд глубоко посаженных жёстких глаз. Моих глаз.

Он был мной.

Я отступил назад, слишком потрясённый, чтобы даже закричать, споткнулся об одного из мертвецов «Фаризена» и упал на палубу.

Он наблюдал, как я пытаюсь встать, а болт-пистолет слегка подрагивал в его руке. Его пылкий взгляд не допускал сопротивления. Я не стал делать резких движений и поднялся, держа руки на виду.

– Ты совсем один, не так ли? – Он произносил слова невнятно, словно отвык говорить.

– Я высадился на этот корабль один...

Он покачал головой, прервав меня коротким взмахом руки.

– Я знаю это. Я имею в виду, делаешь ли ты то, о чём он просил. Ты наблюдал за туманностью для него, совсем один. Или ещё нет? – В его взбудораженных глазах зажглась надежда. – Астеро Ярвейс пропал?

Я нервно облизнул губы.

– Да. Я подумал, он может быть здесь, на этом корабле.

– Никогда не был.

Мерзкое дыхание старика источало смертное зловоние «Фаризена».

– Астеро исчез несколько месяцев назад, – сказал я. – Я ждал его возвращения.

– Сколько месяцев назад?

Я изучал его, наблюдая за тем, как его шишковатое лицо подёргивалось от странной смеси сожаления, вины и предвкушения. Как он – как я – стал этим оборванным древним призраком, обитающим в недрах разрушенного, затерянного во времени корабля, было непостижимо. Мои пальцы зависли в нескольких дюймах над рукояткой болт-пистолета, но преимущество явно оставалось за ним.

Он нетерпеливо заскрежетал оставшимися гнилыми зубами, болт-пистолет в его руке дрожал от едва сдерживаемого гнева и лихорадки.

– Сколько?

– Три, – выдохнул я, поражённый его внезапным пылом. – Три месяца назад.

– Три, – тихо повторил он, как будто взвешивая это число в уме, что-то подсчитывая. Его глаза сузились, заблестев и оживившись в рассеянном свете моего фонаря. – Три, – повторил он почти шёпотом. Слегка кивнул, покусывая губу. – Три реально.

– Три реально для чего?

– Для прыжка, – ответил он с широкой гнилой ухмылкой. – Нам просто нужно снова запустить двигатели. И молиться, чтобы старушку не растрясло на части при переходе.

– Прыжка?

– Варп-прыжка! – воскликнул он, и его слизистый смех перешел в сухой кашель. – В состоянии «Фаризена» три месяца дадутся непросто, но я думаю, что он справится. Ты ведь захватил с собой компенсатор давления топлива, да?

Я разинул рот, на мгновение остолбенев.

– Откуда ты мог это знать?

Он пожал плечами.

– Ты всегда его приносишь.

– Я что?

Он досадливо покачал головой.

– Слушай, я же не дурак. То есть, ты не дурак. Ты проработал на кораблях почти двадцать лет, прежде чем Ярвейс нашёл тебя. Если увидишь тот, у которого повреждены двигатели реального пространства, то вспомнишь, как старый магистр двигателей Крейгарин учил тебя аварийно подзаряжать отказывающий плазменный реактор.

– Компенсатором давления, подцепившись к главной топливной магистрали.

Он фыркнул, явно довольный.

– Видишь?

– Это временная заплатка. Быстро выгорает. При каждом использовании нужна новая замена. – Я судорожно сглотнул. – Что ты имел в виду, когда сказал, что я всегда беру его с собой?

Его взгляд метнулся к трупу у моих ног, затем снова на меня. Язык беспокойно скользнул по губам.

– До сих пор брал каждый раз.

Я опустился на колени, чтобы рассмотреть труп поближе, и по моей коже пробежал мороз страха, когда я заметил пыльную, но знакомую одежду, в которую он был одет. Казалось, он умер несколько месяцев назад, кожа обтянула выпирающие кости, а лицо, к счастью, было неузнаваемо из-за разложения. У него отсутствовала левая рука, оторванная снарядом болтера, а правая нога была отрублена примерно ниже бедра. Его рубашка была разорвана, обнажив голые ребра, при том, что прочие останки покрывала сморщенная, почерневшая кожа. Плоть содрали с туловища кусками.

Не содрали. Обглодали.

К лацкану шинели трупа была прикреплена маленькая серебряная брошь с эмблемой Инквизиции в виде буквы "I" и черепа внутри синих песочных часов. Печать Астеро.

Я посмотрел на маленькую розетту, приколотую к лацкану моей собственной шинели и во всех отношениях идентичную розетте мертвеца.

В нескольких футах от меня лежал другой труп, на оголённом костяке которого всё ещё держались чёрные ошмётки плоти. Я с опаской перевернул его трясущимися руками, мой пульс прыгал. Инсигния на драном лацкане была такой же.

Я гневно посмотрел на старого призрака, только сейчас заметив слезы, остывающие на моих щеках.

– Ордо существует из-за таких существ, как ты.

– Не изображай меня каким-то чудовищем! Тебе пришлось ждать появления «Фаризена» всего три месяца, – он выдохнул трупную вонь, болт-пистолет трясся у него в руке. – Я ждал сорок семь лет!

– Сорок семь...

– О, да. Сорок семь лет слежения на Ро-386-Каммингс, в компании одних только стареющих сервиторов. Забытый. Я ждал вестей от Ярвейса. Ничего. Отправил несколько запросов в ордо – там тоже никакого ответа. – Старик приложил ладонь к уху. – Почему, ты спрашиваешь? – Он фыркнул. – Потому что Астеро исчез вместе со всем Ордо Хронос.

– Ты лжёшь.

– Я отправлял запросы в пустоту, Император знает, сколько лет. – У него в горле заклокотал невесёлый смешок. – Пришлось, поскольку Астеро забрал с собой нашего астропата. В конце концов, я получил ответ, причём аж от инквизитора. Из другого ордо, я не помню, из какого именно – это неважно. Он сказал, что весь Ордо Хронос, включая Ярвейса, исчез. Мне дали ответ, но вот и всё, что я получил. Наверное, мой допуск дознавателя обеспечивал только это. Никаких подробностей. Никаких «За тобой прилетит корабль». Даже без прощания и пожеланий удачи. Ублюдок.

Он желчно сплюнул на палубу.

– И так шли годы. Пока не появился «Фаризен». «Фаризен» с его прекрасно неисправным варп-двигателем. Он вырвался из эмпиреев, словно предзнаменование, словно обещание, которое нужно сдержать. Я мог бы предупредить Ярвейса до его ухода. «Фаризен» был инструментом, чтобы изменить мою судьбу.

Он удручённо прикусил нижнюю губу.

– В конце концов, это было всего сорок семь лет назад. Несколько дней здесь, несколько недель там. – Его взгляд утратил сосредоточенность. – Прыжок, прыжок, ещё прыжок.

Он собрался, его отчаяние вдруг снова исчезло.

– Я просто должен был поддерживать его в рабочем состоянии. Трудная задача, ведь почти весь экипаж погиб.

– Что ты с ними сделал? – с нажимом спросил я.

– Ничего, – огрызнулся он, чуть опустив пистолет. – Я же сказал тебе, я не чудовище.

Он отвёл взгляд.

Воспользовавшись случаем, я выхватил болт-пистолет и выстрелил.

Он отреагировал с удивительной скоростью, припав на корточки и огрызнувшись выстрелом из собственного оружия. Заряд прошёл мимо, но он тут же воспользовался моей секундной дезориентацией и врезался в меня плечом снизу, опрокинув на палубу. Не останавливаясь, он бросился на меня, ударил в висок своим болт-пистолетом и заехал кулаком мне в зубы, впечатав меня затылком в настил. Его обезумевшие глаза сверкали сквозь могильный пар дыхания.

Действуя инстинктивно, я вскинул свой болт-пистолет и выстрелил снова, но его свободная рука отбила оружие в сторону. Он с ругательствами отпрянул и дал мне достаточно пространства, чтобы отбросить его пинком и оттолкнуться самому. Проползя по палубе на четвереньках, я с трудом поднялся на ноги, пытаясь прицелиться.

Его голова заполнила моё поле зрения, он навёл на меня пистолет. Мы выстрелили одновременно, и по залу разнеслось единое эхо.

Я упал, держась за голову. Боль, саднящая и пульсирующая, пробегала по черепу в том месте, где заряд его болтера рассёк мне правую щеку и срезал ухо. Едкий запах реактивного топлива обжигал нос, заглушая металлический дух распылённой крови и вездесущую вонь мертвецов. За моими веками вспыхивали пульсирующие синие и оранжевые пятна от дульной вспышки.

Я лежал на палубе рядом с его обезглавленным телом, слушая шёпот его крови, которая ручейком лилась сквозь проржавевшую решетку, и ответное эхо падающих капель, тихо доносившееся из темноты обширного трюма внизу.

Пошатываясь, я поднялся на ноги. Требовалось действовать быстро, иначе всё оказалось бы напрасно. Мне нужно было снова запустить двигатели и совершить прыжок.

Я подхватил фонарь, а затем вернулся обыскать тело в поисках чего-нибудь полезного и порылся в его вещах. В довесок к компенсатору давления топлива и инструментам, которые у него были, я забрал болты, респиратор, аптечку и флягу с очищенной водой. Остальное я мог бы взять позднее, если будет время.

Я стал перебираться через обломки и мёртвых, со всей возможной скоростью двигаясь на корму. Быстро остывающие бездействующие плазменные двигатели уже без толку источали оставшееся тепло в пустоту снаружи. Я должен был снова их зажечь – непростое дело для одного человека, но мне это уже удавалось прежде.

Широкий белый луч фонаря казался практически твёрдым в облаке пыли и остывающих ядовитых газов, которые уже сконденсировались в застоявшейся атмосфере корабля. Я надел респиратор. Даже при наличии освещения и пригодного для работы воздуха двигатели реального пространства корабля были трудным для понимания местом. Неисчислимые мили змеящихся трубопроводов соединяли непостижимую машинерию, образующую бьющееся сердце «Фаризена» и позволявшую ему бороздить пустоту. Секреты её функционирования ревностно охранялись техножрецами Адептус Механикус. Хотя в молодости я сам работал с корабельными двигателями, но никоим образом не был посвящён в древние тайны, которые входили в компетенцию жрецов Марса.

Несмотря на это, мной овладел новообретенный оптимизм.

– Осталось всего три месяца, – прошептал я.

Ещё один прыжок.

Я снял сервисную панель в пятнадцати ярдах от варп-двигателей, где питающие шланги от топливных баков входили в камеры зажигания плазменных двигателей внизу. За ней располагались всевозможные датчики из корродировавшей латуни и проржавевшей стали, которые отображали некоторые показатели топлива и давления на «Фаризене». Вытерев жирный конденсат с известного мне главного указателя, я проверил уровень.

Несмотря на обильный расход с тех пор, как я впервые поднялся на борт, на «Фаризене» всё ещё оставалось изрядное количество топлива. Это был перевозчик крупных грузов, предназначенный для путешествий на большие расстояния. В любом случае, он перемещался во времени, а не в пространстве, всегда вырываясь из варпа примерно в той же точке, где входил.

Я потянул за длинный красный рычаг, чтобы опустошить эту секцию узла подачи топлива, но обнаружил, что рычаг застыл на месте. Как бы я ни напрягался и не наваливался на него изо всех сил, он держался крепко.

Я стал искать способ приложить усилие, что-нибудь достаточно длинное и прочное. Схватился за бедренную кость одного из моих иссохших предшественников, оторвал её с шуршанием и тихим хлопком, и воткнул между застрявшим рычагом и переборкой позади него. Потянув кость вниз, я перевёл его в закрытое положение. При свете фонаря отсоединил топливные линии.

Вынув выгоревший компенсатор и бросив его в кучу других подобных ему, я вставил в узел замену и зафиксировал её. Переведя красный рычаг вверх ударом кости, я снова открыл магистраль. Компенсатор давления вытянул топливо из баков, с шипением впрыскивая летучее вещество в камеры зажигания плазменного реактора.

Я рассмеялся, радуясь своему успеху. Пробормотав невнятные, но искренние слова благодарности, я вернул бедренную кость на место, нежно похлопав по ней.

Побежав по древней палубе, руководствуясь скачущим лучом фонаря и собственной интуицией, я поспешил к резервной системе зажигания «Фаризена». Удовлетворённый показаниями датчика, взялся за рычаг зажигания.

Моё внимание привлек один из трупов у моих ног: тени и свет лампы придавали его впалым глазницам и лишенным плоти губам неуютно-выжидательное выражение.

– Оно того стоит, – заверил я его с доброй улыбкой.

Он был мной. Все они были мной, каждый поднимался на борт «Фаризена», когда тот выходил из варпа, каждый был немного моложе предыдущего. Так же, как и я, они следили за туманностью, как и велел нам Ярвейс. Я не был уверен, сколько прыжков уже совершил; не мог сосчитать, скольких я уже убил. Я не хотел этого знать.

Моя большая надежда, моя единственная надежда, была на Астеро. Если бы я сумел связаться с ним, предупредить его, он бы знал, что делать. Понимай он, что с ним случится, если он будет сопровождать ордо в том роковом путешествии, он мог бы отказаться. А если бы я не смог уговорить его остаться, то убедил бы его взять меня – прошлого меня – с собой. Лучше так, чем остаться одиноким и забытым на этой наблюдательной станции. Он изменит свой курс и изменит судьбы нас обоих.

Я хорошо знал, какая участь ждёт меня, преуспей я здесь. Молодой я был совершенно прав – ордо существовал из-за существ, подобных мне. Я являлся анафемой, моё существование было под запретом. Меня приговорил бы к смерти тот самый институт, которому я служил. У Ярвейса не было бы другого выбора, кроме как покончить со мной, каким бы поразительным ни показалось ему мое возвращение. По правде говоря, я приветствовал забвение, которое сулил мой успех, если бы оно только дало мне шанс жить жизнью, отличной от моего кошмарного синхронизма с «Фаризеном». В конечном итоге, я не сомневался, всё будет того стоить.

Я произнёс воззвание к Богу-Машине, которому меня научили в юности, и щёлкнул переключателем.

Из глубин корабля донёсся низкий вибрирующий рокот, и в ядре двигателей «Фаризена» зажглось маленькое солнце. По всему судну замерцал свет, а за этим последовало тихое шипение атмосферных циркуляторов, едва различимое на фоне дрожащего шума плазменных двигателей – корабль сделал первый вдох в своей новой жизни. Преисполнившись гордости, я смотрел, слушал и осязал, отмечая различные признаки того, что «Фаризен» возродился, а его давно сбоящие двигатели пришли в норму, по крайней мере на время, от притока нагнетаемого топлива.

Окрылённый, я кинулся к варп-механизму. Я понятия не имел, как долго продлится восстановленная жизнеспособность «Фаризена», и не перегрузит ли всё же двигатели мой компенсатор давления топлива, обрекая нас на неизбежную гибель во взрыве, когда реакция выйдет из-под контроля.

Я просмотрел несколько отчётов о состоянии, которые поступали от подчинённых массивов когитаторов на рабочем посту рядом с варп-механизмом. Варп-двигатель, со знакомыми показателями неисправности, был полностью работоспособен. Генератор поля Геллера также работал и реагировал. Задыхаясь и обливаясь потом, я бил по рунам на массиве когитаторов, готовя варп-ядро к прорыву реального пространства и подавая мощность на поле Геллера.

Я закрыл глаза, барабаня пальцами по терминалу, и подсчитал, какая продолжительность работы потребуется, чтобы вернуться на три месяца назад, когда мы окажемся в эмпиреях.

Тряска «Фаризена» становилась всё более сильной, сотрясая всю надстройку корабля. С переборок и потолков сыпались хлопья старой краски и ржавчины, вибрация даже сдвинула вездесущих мертвецов с их обычных мест упокоения. Секция палубы наверху обрушилась, с титаническим, душераздирающим скрежетом и грохотом разбросав по отсеку ржавый металл, обломки и трупы. Стальной прут пробил мою левую ногу, разорвав плоть и раздробив кость, и я с криком повалился на рабочий пост.

Трясущимися руками введя последние координаты, я потянулся к руне инициализации, но внезапный сильный толчок «Фаризена» сбил меня с ног.

Я лежал на колышущейся палубе рядом с одним из трупов. Старше многих других, он таращился на меня пустыми глазницами, растянув рот в гримасе смеха. Я попытался подняться на здоровую ногу, но из-за толчков «Фаризена» распростёрся на мертвеце. Его голова откинулась назад, а рот с треском открылся ещё шире, создавая впечатление отвратительного беззвучного приступа хохота.

– Да заткнись ты, – проворчал я, отпихнув его и подтягиваясь за край терминала.

Дрожь «Фаризена» уменьшилась, хотя я не знал, означало ли это, что плазменная реакция стабилизировалась, или это был просто следующий шаг на нашем пути к гибели. Собравшись с духом, я потянулся к руне запуска варп-двигателя.

Показатели мощности были удовлетворительными, поля Геллера функционировали, а варп-ядро сохраняло стабильность. Окружённый повсеместным разрушением, я посмотрел на мёртвых, с которыми так долго делил корабль.

– Оно того стоит, – пообещал я им и ударил по руне.

Последний скачок во тьму.

Последний прыжок.

[Эта часть на вики пока не переведена]

Выдержки из дневника, обнаруженного на развалинах улья Блэкбрэкен. Считается, что он принадлежит одному из гражданских, застигнутых восстанием Гнойных Пределов. Просим совета относительно пригодности данного документа для архивов.

День 4932

Сегодня Гарретт прыгнул в мясорубку. Я видела это по дороге на первый перерыв. Он занёс ногу за край скользкого от крови мостика, зависнув над клинками-свинорезами, будто танцовщица из нижнего улья. Почти игриво. Просто ожидая, когда представится возможность, что его примут во внимание. В тот момент я этого не поняла. Окликнула его.

– Гарретт, во имя Трона, что ты творишь?

Но он не ответил.

– Смотритель Бэнден прямо в коридоре. Вернись к работе, дурная ты башка!

Я поняла, что он меня услышал, поскольку он обернулся и посмотрел широко раскрытыми, бешеными глазами. И я увидела… пустоту. Просто человека, ослеплённого адреналином, страхом, незамутнённым возбуждением. Вот тогда-то я и осознала, что он делает.

Он упал ногами вперёд, прямой, как глюкозная палочка, скрестив руки, словно один из мучеников на витражах, которые видишь в часовнях. Прямо на лезвия.

Штука в том, что механизмы рассчитаны только на более мягкую плоть лабораторных свиней, так что мясорубке понадобилось некоторое время, чтобы справиться с хрящами и костями его ног и нижней части торса. Больше времени, чем он ожидал, мне кажется. Выражение его лица, Трон… Производство вообще не останавливали, даже чтобы почистить машину. Нельзя рисковать продуктивностью, война же идёт, и всё такое.

Когда я вернулась домой, Адар готовил сосиски. Я сразу пошла в кровать. Предпочла остаться голодной.

День 4940

Сон не идёт. Долбёжка снарядов с каждым днём всё ближе. Из-за этого я не сплю по ночам – вспышки вдали, тихий треск обвалов, словно град падает на рокрит. Я чувствую, что нервы начинают истрёпываться, а стрессовая реакция заставляет аугметику на ногах сбоить и дёргаться. Несколько глотков амасека – и она снова ведёт себя как положено, но перерывы в сне начинают сказываться на теле. Моя беспокойность мешает Адару, и он отправляет меня на скатку на кухне. Как скоро война доберётся до нас?

В общественных зонах жилого сектора шепчутся, будто северные ульи близки к падению. Сосед Тони говорит, что слышал, как двое молодых офицеров корпуса обороны разговаривали об этом в кофейне, где он работает. Говорит, он не ждут, что ульи продержатся ещё месяц. Что после того, как они падут, мы следующие. Я стараюсь оставаться позитивной. Может, это просто слухи? Молодые офицеры пытаются напугать местных.

Не особо уверена.

Я держу ухо востро, но в ульевых трансляциях или на инфоканалах ничего нет, только обычные новости от Комиссариата, которые заверяют, что всё хорошо, и непрерывный экклезиархический хорал, сопровождающий нас из дома на работу.

День 4943

Каждый день я гребу через сточную реку. Три мили, плюс-минус, и прямо к причалу возле бойни. Чем я ближе, тем сильнее запах крови и силоса, и тем чаще я отвожу глаза от предметов, которые подпрыгивают на воде, подталкивая мою лодку чередой мягких тычков. Я делала так каждый день, сколько могу упомнить. Три мили туда, три мили назад.

Иногда по утрам, особенно зимой, на сточные воды ложится туман, и всё, что видно вокруг – это река. Я закрываю глаза и перестаю грести всего на секунду-другую.

В этот миг тишины я позволяю себе мысли, но, как и всегда, там только она.

Всегда. Вечно.

Топот ножек по кухне жилища. Радостный визг. Сэл прыгает Адару на руки. Её тихое похрапывание не даёт нам уснуть допоздна. Мы вместе, сгрудившись для тепла холодными зимами.

Кажется, это было так давно.

Единственный визг, который я теперь слышу, доносится с другого края реки, сопровождаясь непрерывным жужжанием мясорубки и обрываясь мерзким стаккато.

День 4945

Бойня словно рана посреди ландшафта. Представляете, полы до сих пор деревянные. Я думала, власти улья ещё много лет назад выпотрошили деревянные строения, чтобы пресечь пожары. Плохо сказывается на продуктивности, наверное. И всё же в этом месте остаётся древесина, которая приобрела красноватый оттенок от крови забитых свиней.

Смотритель Бэнден поймал меня сегодня у ворот, потому что я опоздала. Он составил на меня рапорт, половинный паёк. Я опоздала на несколько секунд.

Я так устала. Едва не отключилась в антибактериальном душе, стояла там так долго, что глаза начало жечь.

День 4948

Через дорогу от бойни есть маленькая обветшалая часовня. Преимущественно заброшенная, поскольку запах свиней обычно отгоняет людей. Большинство из моего жилого сектора ходит в собор рядом со зданием Министорума на той стороне, но мне нравится здесь. Тут тихо. После смены я захожу внутрь, зажигаю свечу и молюсь о безопасности улья, но слышу лишь тишину. О нас забыли?

Мне не следовало этого писать. Прости меня Трон, мне не следовало этого писать.

День 4949

Я очистилась от кощунства. Пять секунд, тыльной стороной руки на кухонную плиту. Боль поддерживает остроту моего ума и гонит мысли прочь от голода и изнеможения. Адар слышит мой сдавленный вскрик, врывается в комнату, но я отмахиваюсь от него. Он пытается очистить рану, но я не позволяю ему прикасаться к ней. Думаю, он понимает, что я сделала это намеренно. Не знаю, что я вижу в его глазах – сочувствие или отвращение. В гостиной пахнет мясом. Я должна сохранять чистоту веры. Мне известно, что бывает в противном случае.

Император защищает.

День 4950

Смотритель Бэнден снова ждал меня у ворот бойни, скрестив руки. У него было лицо, как у бандита, проигравшегося в карты.

– Опоздала! Опять опоздала!

Это было не так. Я пришла на две минуты раньше. Стоит признать, времени в обрез, но как раз достаточно, чтобы добраться до рабочего поста. Я не спорю с ним. Что тут скажешь? Я не собираюсь снова попадать на половинный паёк, поэтому бормочу: «Простите, босс. Больше не буду».

– Уж точно не будешь, псина паршивая.

Он смотрит на ожоги на тыльной стороне моей руки, ухмыляется, и хватает меня за неё. От боли на глаза наворачиваются слёзы.

День 4956

Когда мне всё-таки удаётся поспать короткими урывками между бесконечным бодрствованием, во сне я вижу только убийство свиней.

Бойня – простой механизм. Выходишь на смену, принимаешь антибактериальный душ, надеваешь сегодняшний комбинезон, вводишь рабочий код, а потом двенадцать часов стоишь в одной и той же забойной кабинке. Перед тобой две вещи – лента конвейера и пневматический молоток с питанием от воздушного шланга, который свисает с потолка, словно марионетка. Свиньи генетически созданы так, что растут неестественно быстро, их выводят в биомешках под бойней и сразу после рождения ставят на конвейер. Убиваешь их гвоздём в основание черепа или между глаз, вынимаешь гвоздь, и свинья перемещается дальше, к мясорубке, а затем фарш отправляют на пайковый завод внизу. Все отходы производства перерабатываются с извлечением генетического материала и используются в родильных лабораториях.

Круговорот жизни.

Большая часть продукции уходит за пределы планеты, в пищу славным армиям Императора, благослови Терра его имя. То немногое, что остаётся, идёт на прокорм улья.

День 4960

Теперь я посещаю часовню ежедневно, без пропусков. В темноте звук обстрела становится всё ближе и ближе, и мне слышно, как маршируют бойцы, направляющиеся к наружным стенам. Я закрываю глаза, и мне грезятся Сэл и Адар, в ту пору, когда между нами была нежность.

Она уже давно пропала.

Я молюсь об ещё одном ребёнке, но наши письма об усыновлении получают отказ. Пока идёт война, шансов нет. Министорум слишком занят, пусть даже сиротские приюты забиты сильнее, чем когда-либо. Это так… злит. Я жажду наставления от Императора, но всё так же только тишина. Одна и та же тишина изо дня в день. У меня ощущение, будто я застряла на конвейере.

До сих пор не могу уснуть.

День 4961

Мне до сих пор приходиться щипать себя, чтобы убедиться, что сегодняшние события и впрямь произошли. Не знаю, как объяснить, но попытаюсь.

Я опоздала, снова. Должно быть, я в какой-то момент заснула, отключившись в утренние часы. Устала до такой степени, что будильник проявлялся во сне просто как нескончаемое капанье крана на кухне. Меня растолкал Адар, и на мгновение я решила, что улей в конце концов взяли в осаду. Глянув время, я почувствовала, как желудок проваливается вниз. Времени поесть не было. Я оделась и выскочила в дверь. К докам. Через реку.

Бэнден опять ждал меня, прислонившись к кованому железу ворот бойни. При моём приближении он улыбнулся, что делает только тогда, когда знает: поймал с поличным. Он взял мою учётную карточку и провёл её через когитатор, сверкнув на меня своими стальными вставными зубами.

– Половинный паёк. От твоего половинного пайка. Если опоздаешь ещё раз, я извещу Комиссариат.

Проходя рядом с ним, я задержала дыхание, словно чтобы не дать словам просочиться наружу изо рта. Пока я шла мимо мясорубки, мои мысли блуждали. Выйдет ли быстрее, если сделать не как Гарретт, а головой вперёд? Может, я смогла бы прихватить с собой и Бэндена. Может…

У меня не получалось отделаться от этой идеи. Я направилась в кабинку, чувствуя себя так, будто плыла в пяти футах выше собственной головы.

Воспользуюсь моментом. Прямиком в мясорубку.

Бэнден брал перерыв одновременно со мной. Если бы я сумела подловить его на мостике над машиной, у меня был бы шанс. Не бывает половинных пайков, если ты – сосиска. По крайней мере, тогда я принесла бы пользу, закончив в качестве обеда какого-нибудь уборщика и с лёгкостью пройдя по его кишкам. В итоге оказалась бы в канализации, стала частью реки, глубоко внизу, куда не достать снарядам.

Я бы опять была с Сэл. Наконец-то снова вместе.

Вот и всё. Я решилась.

Свинья, болт, вытащить болт, передвинуть труп. Шесть часов до перерыва. Свинья, болт, вытащить болт, передвинуть труп. Три часа до перерыва. Свинья, болт, вытащить болт, передвинуть труп. Сорок минут до перерыва. Свинья, болт, вытащить болт, передвинуть труп. Пятнадцать минут.

Лента конвейера заскрипела, везя на смерть очередную свинью. Я сверилась с хронометром на запястье. Десять минут до начала. Я стала молиться. Я молилась, молилась и молилась – всему, что могло меня услышать. Ожоги на тыльной стороне руки как будто горели. Конвейер с пыхтением остановился, и я увидела, что на мои молитвы ответили.

Следующая лабораторная свинья была… детёнышем. Поросёнком. Ребёнком. В лаборатории произошла ошибка. Такое случается время от времени, но они всегда так отвратительно изуродованы, так неправильно сложены, что их убийство кажется почти милосердием. Но эта… Что я могла с ней сделать?

Она подняла на меня глаза. Я поднесла пневматический молоток к её лбу. Отведённое на забой время уже почти вышло. Если бы я потянула подольше, смотритель получил бы уведомление, и потом весь мой план шёл прахом.

Мне не хотелось убивать её, но у меня не было выбора.

Я зарядила болт. Нажала на спуск. Почувствовала, как по окровавленным рукам разлилась влага.

Однако когда я посмотрела вниз, то увидела, что это была не новая кровь, а проклятый поросёнок облизывал саднящую плоть между костяшками моих пальцев.

Он был жив. Молоток заклинило.

Таймер забоя остановился, как бывает всегда при отказе оборудования. У меня было две, может три минуты до того, как на починку явится механик. Я посмотрела на поросёнка и увидела знакомые каштановые глаза, глядевшие на меня. Этого не могло быть, верно же? Я понимала, что дело в усталости, в стрессе, в голоде. Но клянусь, эти глаза тоже меня узнали.

Я ощутила, как какая-то старая рана на моём сердце начала зудеть.

Послышались шаги механика, приближавшегося по коридору. Если бы меня обнаружили с этой маленькой штучкой в руках, то решили бы, будто я ворую, выкраивая себе еду. За кражу пайков при военном повышении нормы полагается не просто смертный приговор. Из меня бы сделали пример. Я чувствовала стук собственного сердца и привкус адреналина в глубине горла.

Механик зашёл в мою кабинку, не говоря ни слова, и в это же время конвейер привёз следующую, полностью выросшую свинью. Механик выхватил пневматический молоток у меня из рук и за считанные секунды починил. Передал пистолет обратно и указал на новую свинью. Не колеблясь, я вогнала болт ей в левый глаз. Труп задёргался в судорогах, мускулы вокруг диафрагмы выдавливали воздух из лёгких, которым была всего минута от роду. Механик кивнул, взял свои инструменты и вышел.

Я опустилась на колени и ощупала пространство за ближайшим к стене шлюзом для крови под моим постом. В темноте ничего не было видно, но я почувствовала, как моей ладони коснулся маленький язычок.

День 4962

Я спала. Ох, как же я спала! Спала и видела сны, а проснулась с каким-то странным ощущением, совершенно чуждым мне, но одновременно и очень важным. Я осознала, что это надежда. Надежда, словно новый росток в мёртвом саду. Всю ночь мне снилось это маленькое существо, спрятанное в шлюзе моего рабочего поста. Я получила подарок от Трона. Новую жизнь. Новую жизнь!

Перед уходом на смену Адар приготовил мне завтрак. Сосиски я выкинула в мусоропровод, но оба углеводных кекса взяла и сунула в карман. Свою смену я ждала с нетерпением. Пока я гребла, покрытая волдырями кожа на руке треснула, закровоточила, а потом снова покрылась коркой. Боль придала мне бодрости, сосредоточенности в пути.

Я пришла на сорок минут раньше. На входе я попалась Бэндену. Он с подозрением оглядел меня, но я невинно улыбнулась. Было ясно, что это его не умиротворило. Я направилась к своей кабинке и отметилась. Лента конвейера заработала, но до появления первой свиньи я потянулась вниз и толкнула ворота шлюза под рабочим местом. Какой-то миг ничего не происходило, и я испугалась худшего. Это всё-таки был сон? Я отломила часть кекса, уповая на него. Почувствовала, как шершавый язык облизывает мои ладони, и успокоилась. Не сон. Не сон. Хвала тебе. Хвала. Хвала.

День 4966

Мои дни обрели новую цель, а сон приносит обновление сил, но счастливые грёзы нескольких первых ночей поблекли.

Я заново переживаю тот день, снова и снова. Сэл спит непробудным сном и капает слюной на подушку, скорчившись в неудобной позе, сотрясаемая пергаментной лихорадкой. В то утро Адар ушёл на смену, а я осталась приглядывать за ней.

Лихорадка Сэл ослабевала. Мы были уверены, что лихорадка ослабевает, так ведь? Я разбудила её и отнесла в ванную. Она дрожала, потела и плакала. Я приготовила ей старую алюминиевую ванну, наполнив ту самой холодной водой, какую сумела найти. Пока я опускала её внутрь, она сжимала мою спину своими маленькими ручками, и на миг я увидела облегчение от остужающей воды. Мы сидели вместе в тишине. Я была счастлива.

В моих снах звуки обстрела перемежаются звонками интеркома. Бэнден вызывает меня на смену, требует моего присутствия. Я рассказала ему о Сэл. Сказала, что у меня отгул. Двухдневный отгул. Он сказал, что отменил его, что Сид из кабинки напротив моей лишился рук, разблокируя заклинившую мясорубку. Я обещала Адару, что останусь с Сэл. Обещала. Но Бэнден, он требовал, он угрожал. И действительно, нам нужны были деньги. И действительно, Сэл становилось лучше. Ей было почти пять, оставалась всего пара месяцев. Я уложила её в кровать. Она всё ещё будет спать, когда я приду обратно, или когда вернётся Адар.

И вот я ушла, устроив её в постели, а затем закрыв дверь как можно тише. Отработала смену, а когда пришла домой, то увидела перед дверью муниципальных труповозов. Увидела, что дверь открыта. Увидела Адара, который умолял Сэл дышать, просто дышать, пожалуйста, пожалуйста.

В своих снах я вижу её лицо, и оно медленно превращается в свиную морду.

Я просыпаюсь в поту. Опускаю глаза и вижу, что ожоги у меня на руке растрескались и залили простыни кровью. Эти сны – знамение. Они говорят мне, что предстоит ещё работа.

День 4981

Сегодня на улей, будто дождевые капли перед бурей, упали первые снаряды. Говорят, что из верхних ульев, откуда есть обзор за пределы наружных стен, вражеские армии похожи на тучу раздувшихся мух. Город затаил дыхание. Сосед Тони рассказывает, что молодые офицеры в кофейне выглядят бледными и переговариваются шёпотом.

Я волнуюсь за поросёнка. При обычных обстоятельствах я могла бы смаковать мысль о попадании по бойне, особенно если бы это значило, что больше не будет никакого Бэндена. Никакого душа, никакой мясорубки, никакого окровавленного деревянного пола.

Но теперь, когда внутри укрыта новая жизнь, я не могу представить ничего хуже.

День 4982

Бойня продолжает стоять, однако от часовни через дорогу теперь остался только выгоревший остов. Перед работой я стояла, глядя на тлеющие руины. Все мои молитвы, вся моя преданность превратились просто в пепел.

Поросёнок растёт, его бока уже начинают упираться в шлюз. Думаю, он рад меня видеть, а я рада видеть его. Не уверена, что на бойне всё ещё безопасно.

Я должна что-то придумать. Поросёнка нужно защитить.

День 4983

Война пришла по-настоящему. Весь день, всю ночь, я слышу одно лишь буханье пушек. Не только слышу, но и ощущаю, как оно отдаётся у меня в груди.

Вчера Адара призвали на службу. Мы не особо разговаривали за обедом, но я видела коросту там, где он начал кусать губы. Призывник Адар. Прямиком на фронт, как он сказал. Прямиком в траншеи сразу за наружной стеной улья. Он в жизни не бывал так далеко. Даже никогда не покидал район.

Не завидую ему.

Он пообещал мне, что вернётся, но я понимала – это скорее попытка убедить себя самого. Утром он ушёл, не попрощавшись.

День 4990

Сегодня снаряд упал на жилой дом. Я почувствовала, как содрогнулась земля и треснули окна, а уши на мгновение оглохли от удара. В секторе взревели сирены. Я выглянула в коридор, кашляя от потревоженной пыли и оседавшего рокрита. На дальнем конце был виден улей.

На меня обрушился знакомый запах. Кровь.

Я подошла ближе к краю, где когда-то были жилища. Среди камней я увидела только куски мяса. В тот момент меня поразило, как похоже выглядит всё мясо.

День 4991

Этим утром появились мухи. Целыми облаками, жирные и нескончаемые, каждая размером с ноготь, и они принесли с собой мор. Лазареты заполнены больными. По краям улиц начинают копиться тела.

Без Адара мои ночи – тяжкое испытание. Тревога раздирает меня, словно лихорадка. Я соскальзываю в сны и обратно, и все они такие яркие, будто я и впрямь была там.

Не могу объяснить. Я вижу… цветы. Сад. Могу поклясться, что слышу за спиной шаги, детские шаги, и смех, детский смех. Но просыпаюсь прежде, чем успеваю обернуться.

Один и тот же сон, ночь за ночью. Это должно что-то значить. Обязано что-то значить. Рука до сих пор не заживает. Теперь она покрыта тонким слоем гноя.

День 4992

Поросёнок уже превратился в свинью и совсем перерос размеры шлюза под моим рабочим постом. Я чувствую, как его плоть давит на сталь, воспаляясь от трения.

Я должна отнести его домой. Но как вытащить его отсюда, чтобы не заметили?

День 4993

Сегодня этот день настал. Свинка была бы в безопасности только если бы мне удалось перевезти её со своего рабочего места домой, не попавшись.

Я явилась на полчаса раньше, торопливо пройдя через передние ворота. Мухи были повсюду, они садились везде, где могли найти опору. Рабочие поднимали воротники, словно шли сквозь бурю, и закрывали рты, чтобы не проглотить ничего живого. Я поспешила в свою кабинку и рьяно набросилась на работу, периодически опуская руку вниз и чувствуя шершавый язык поросёнка, ставшего свиньёй.

Смена закончилась. На четвёртом уровне есть хранилище, которое практически заброшено и полузабыто. Комната была тёмной, как спина трупной мухи. В конце концов я услышала шёпот. Он говорил мне, что теперь безопасно, что время пришло. Я схватила один из контейнеров поменьше, удостоверилась, что ролики всё ещё работают, вывалила ржавое содержимое на пол. И покатила его обратно к своей кабинке. Свинка ждала меня.

Створки шлюза свисали с петель, а свинка лежала на спине. Её жирное тело контрастировало с атрофированными ногами. Не поросёнок, как всего несколько дней назад. Я положила её в тележку, накрыла брезентом и выкатила из своего рабочего помещения.

Я вышла с чёрного хода, так что не заметила ни одна живая душа, и спустилась к причалу. С чего бы кому-то заметить? Весь улей не высовывался. Каждый знал, что конец близок.

Я приготовила лодку. Откинула брезент и обнаружила, что свинка тихо глядит на меня. Её глаза были странно… понимающими. Свиньи всегда представлялись мне умными существами, но эта вызывала у меня тревогу. Это был уже не тот поросёнок, что раньше. Брюхо почти вздувалось, плоть окрасилась в красный цвет от постоянного контакта с кровью.

Трон. Почему это казалось хорошим планом? Мысль о том, что когда-то мне виделась связь между этим… животным и Сэл, вызвала у меня тошноту. Недостаток сна привёл меня к самообману. Я поняла это, стоя у сточной реки и глядя в глаза свиньи.

И вот тогда-то я это и увидела. На брюхе свиньи росло… лицо. Полный комплект зубов, два налитых кровью глаза. Свинья перекатилась на спину, и изо рта раздался низкий, гортанный смех. Я потеряла сознание.

Я очнулась в постели, одна, после ночи грёз, видений. О саде, бесконечном, настолько величественном, что я ненадолго лишилась дара речи. А в саду было лицо самого доброго человека, какого я когда-либо видела, который ухаживал за ним и за его детьми. Он повернулся и улыбнулся мне, а у него на руках была Сэл. Моя прекрасная Сэл.

Старик смотрит на меня, и я вижу лик чистой благожелательности. Я хочу быть там, в том саду. Хочу…

Я проснулась, снова. Меня охватила лихорадка. Я не сомневалась, что последние несколько дней были наваждением. Как я попала домой? Хватились ли меня на бойне?

– Адар? – позвала я. Но в ответ ничего.

Моя рука горела. Я глянула вниз и увидела, что из ожогов сочится какой-то тёмный гной. Мышцы свело, и я вся сжалась.

– Адар!

Опять ничего. Я медленно выбралась из постели и побрела по дому. Мне нужно было попить. Во рту так пересохло. Тогда-то я и услышала сопение. Я пошла в ванную и обнаружила в ванне свинку. Никакого лица на брюхе. Никакого смеха. Просто свинка.

Я проверила, сколько времени. Четыре часа до смены. Я направилась обратно в кровать.

Просто свинка.

День 4994

Чума пронеслась по моему жилому сектору, и мертвецов уже приходится сжигать массово.

Тони умер вчера, изойдя поносом на южной лестнице. Его тело не забрали, и теперь он лежит там, не моргая. Нужно возить слишком много трупов. Через громкоговорители безостановочно проигрывается хорал. Думаю, они пытаются перекрыть звуки от умирающих, а ещё сожжения. Вокруг похоронных костров собирается множество граждан, поскольку это единственное место, где не скапливаются мухи. Они уже повсюду, и я едва вижу сточную воду, когда гребу каждый день, поскольку на поверхности притока, словно пелена, плавает подёргивающийся слой паразитов. Я проглатываю больше, чем хотелось бы.

Я гребу на работу под бесконечный перестук артиллерии и долбёжку ответного огня врага. Ещё минимум за триста футов я вижу повреждения, нанесённые бойне. Ночью в неё попал зажигательный снаряд. Я швартую лодку и иду к воротам. Рабочие, немытые и обтрёпанные, собрались на площади, слушая речь Бэндена. Тот читает какую проповедь, присланную утром из верхнего улья, но никто не слушает. Не думаю, что он сам себя слушает, раскачиваясь туда-сюда с бутылкой амасека в левой руке.

Я прохожу мимо, не останавливаясь.

День 4995

Моя лихорадка так и не ослабла. Чувствую себя так, будто умираю, весь день, всю ночь. Работа не помогает. Энергоснабжение подсектора в конце концов встало, а вместе с ним и аппаратура бойни. Однако мы забиваем вручную и крутим мясорубку сами.

Я много времени думаю о свинке. Я должна её кормить. Должна сохранить в живых.

День 4997

Враги внутри стен улья. До них всего два сектора. Артобстрел теперь сопровождается нескончаемым треском лазеров.

И всё же мы работаем. Какой смысл? Люди начали умирать – от измождения, от этой новой чумы. Даже Бэндена больше нет, ему снесло лицо шрапнелью во время сегодняшней проповеди, вместе с половиной цеха 4А. Я не скорблю по нему.

Едва могу держать нож. У меня уходит так много времени, чтобы убить каждую свинью, и они умирают в муках.

В своих грёзах наяву я продолжаю видеть сад. Продолжаю видеть ухмылку на брюхе свинки. Продолжаю видеть лицо Сэл, счастливой на руках у старика.

Я должна найти способ достать еду. Свинке нужна еда.

День 4998

Сегодня я снова отключилась, совсем как на берегу реки. Когда я проснулась перед следующей сменой, воздух как будто стал прогорклым. Разбудивший меня человек, Рекс, расплылся и исчез. Комната завертелась, и я упала.

Я обнаружила, что лежу на мягком торфе. Услышала звук птичьего пения. Почувствовала ветерок. Сильная рука схватила мою собственную, подняла меня, и я оказалась лицом к лицу со стариком. Он усмехнулся мне, взял меня за руки и накрыл их своими. Когда я посмотрела на них, они как будто наполнились неким светом.

– Ты должна остаться здесь. В моём саду. Он весь твой, если захочешь.

– Да. Дедушка.

Он указал мне на маленькую ветхую хижину на другом краю небольшой торфяной прогалины.

– Она ждёт. Вон там. Иди к ней.

Я споткнулась: по ту сторону глаз начала разливаться боль. Нет, не боль, покой. Практически удовольствие. А может, это была боль, но я уже не могла определить, в чём разница. Я направилась к хижине. Древесина была сырой, прогнившей, покрытой каким-то мхом. Я отворила дверь, и та со скрипом качнулась на петлях.

Внутри была ванна. Я не хотела идти дальше, но не могла остановить свои ноги. Алюминиевый бортик сжала пара бледных рук. Ногти на них свисали вниз. Сэл села и уставилась на меня. Она была синей и разбухшей, место глаз заняли извивающиеся личинки. Она посмотрела на меня и завизжала, словно резаная свинья.

Я очнулась. Я снова была на бойне. Рабочие глядели на меня со смесью страха и отвращения. Руки как будто окунулись в расплавленный металл. Я закончила смену и получила отгул на вечер. Я гребла через реку и чувствовала запах кордита от проносящихся над головой снарядов. Сколько ещё? Император защитит нас.

Ведь защитит?

День 4999

Сегодня домой вернулся Адар. Ворвался в дверь, истекая кровью из сквозной раны в плече, ослабший от напряжения и усталости. Он повалился на пол кухни.

– Он здесь. Они прямо снаружи.

Я услышала треск выстрелов и гортанные крики. Мухи ломились в окна неудержимой волной. Я не сдвинулась с места, чтобы помочь ему.

– Помоги мне. Помоги мне.

Я видела, что он умирает. Подошла, взяла бутылка амасека и дала ему. Он отхлебнул.

– Мне кажется… кажется, я умираю.

– Так и есть, – сказала я.

– Я не хочу умирать.

– А кто хочет?

Он начал всхлипывать. Я слышала шаги, поднимавшиеся вверх по лестнице, а ещё вопли, которые раздавались, когда вышибали двери, а затем обрывались. Адар положил голову мне на плечо.

– По крайней мере мы снова увидим Сэл, а? – произнёс он.

Я услышала смех, раздавшийся из ванной. Глаза Адара широко раскрылись от страха. Я встала проверить. В ванной была свинка. Раздувшаяся свинка. Гигантская. А на её брюхе – лицо. Так много лиц, ухмылявшихся, смеющихся, улыбающихся. В центре находилось лицо Гарретта – точно такое же, каким оно было перед тем, как он прыгнул в мясорубку.

– Дедушка ждёт тебя в саду, – сказала мне свинка-Гарретт.

Я поняла. Я наконец-то поняла.

– Дедушка ждёт тебя.

Шаги зазвучали ближе.

– Дедушка требует подношения, семени для племенного сада.

Моя лихорадка стала неодолимой, однако вместо боли я почувствовала лишь нахлынувшее удовольствие. Я пошла к Адару и потащила его к ванне. Он знал, что сейчас произойдёт, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он обделался.

Я отдала его свинке.

Стоя в гостиной, я слышала, как шаги приближаются. Слушала, как хрустят кости Адара. Тогда я нутром поняла, что этой жертвы было недостаточно. Подошла к окну и впустила мух. Я пишу, окружённая ими, и чувствую, будто моё тело освобождается.

Я должна сама пойти в сад, где мы с Сэл сможем снова быть вместе. Должна встретиться с самим садовником. Должна показаться свинке. Она поёт мне:

Смерть Трупу-Императору. Смерть Трупу-Императору. Смерть Трупу…

Материал рекомендуется немедленно удалить. Пожалуйста, обратитесь в Комиссариат для психологического и физического очищения.

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]