Мы — орден Серебряного Покрова.

Мы несём свет Бога-Императора в темнейшие уголки, мы — сияющее остриё копья, что разит Его врагов в сердце. Наши латы лучатся серебром, оружие наше скоро и точно.

Но чем ярче свет, тем чернее становится тень.

И у нашей тени есть имя.

Он — Кол Ракул, и он — Смерть Святых. Сей падший легионер трижды проклятых Повелителей Ночи вёл на нас охоту веками. Ненависть его написана кровью наших мертвецов, доспех его увенчан черепами наших святых. Он сжигает наши святыни, оскверняет соборы, поганит иконы, стремясь вымарать нас из истории. Его действия невозможно предсказать. Одна безжалостная атака следует за другой, пока не начинает казаться, будто пламя вот-вот охватит всю Галактику, а затем на столетия воцаряется затишье, и все верят, что его кровавое правление наконец завершено.

Верят все, кроме сестёр Серебряного Покрова.

Мы знаем правду: он всегда возвращается, и за ним идёт смерть.

Многие стремились положить конец его зверствам, и все потерпели неудачу. Даже благословенная святая Афенасия, что сражалась с ним первые годы его кровавого возвышения, не смогла его одолеть, хотя перед гибелью нанесла чудодейственный удар, оставивший ему в память тяжёлую рану, которая кровоточит по сей день.

Его невозможно победить.

Пока есть Серебряный Покров, будет и он, ибо он — наш секрет и наш позор: святая Афенасия и Смерть Святых были сестрой и братом, делившими одно лоно, двумя половинками разделённой души, одна — наполненная благим сиянием, вторая — пропитанная пороком и скверной. Он — олицетворение наших провалов, тьма, в коей обретают форму наши страхи. Он — наш грех, явившийся утащить нас в бездну проклятия.

Он — Смерть Святых.

И он здесь.

В иных обстоятельствах, думает Морвенн, для неё устроили бы пышную церемонию: собор с порхающими херувимчиками, сливающиеся в идеальной гармонии голоса сервохора, торжественные ряды сестёр, наблюдающих за отбытием аббатисы-санкторум со Святой Терры в пустоту. Но так даже лучше.

Она и капитан-генерал Адептус Кустодес идут под моросящим дождём к её челноку на личной площадке для верховных лордов. Двигатели корабля запущены, экипаж уже на борту, и ждёт лишь приказа, чтобы доставить её на боевой крейсер Имперского Флота на геостационарной орбите. Возможно, другие верховные лорды думали, что её оскорбит отсутствие надлежащего прощания, но сейчас это заботит Морвенн меньше всего.

Капитан-генерал снял шлем, и за счёт высоты бронекостюма их глаза находятся на одном уровне: опыт, которым вне его братства мало кто может похвастаться. По воину хлещет дождь, переливаясь серебром и багрянцем в свете хвостовых люменов самолёта, каплями собираясь на золотом доспехе подобно крошечным драгоценным камушкам. Его прищуренный взор устремлён вдаль, и она понятия не имеет, о чём тот сейчас думает.

— Мне не нужно спрашивать, помните ли вы наш последний разговор. — Его глубокий голос резонирует у Вал в лёгких, напоминая начальные ноты боевого гимна.

— Нет, капитан-генерал. Я не забыла. — Да и как она могла? Величественное золотое копьё в руке «Очистителя Мирабилис» служит постоянным напоминанием о той их встрече: освещённая пламенем свечей тьма усыпальницы в сердце Имперского Дворца; резкий запах озона, что ударил ей в нос, когда пика впервые озарилась жизнью. — В тот день мы говорили о пророчестве. Но я верю Богу-Императору, а не словам покойников.

В глазах Валориса вспыхивает искра веселья.

— Истинно так. Но настали мрачные времена, аббатиса-санкторум, и ни одно наставление нельзя сбрасывать со счетов.

— И что это за наставление?

— Что близится тьма, подобной которой Империум Человека доселе не знал.

— Речь о Смерти Святых?

— Возможно. — Капитан-генерал хмурится. — Мои братья хранили пророчество тысячи лет, так долго, что даже имя изрёкшего его провидца обратилось в прах. В нём говорится о великой тьме, выстоять против которой сумеет лишь один свет.

— Пика Озаряющая.

— Отчасти. Ибо держать её должна ваша рука, Морвенн Вал. Изгнать темноту должна ваша воля. Если, конечно, её удастся изгнать вообще.

Аббатиса кидает взгляд на копье в руке бронекостюма.

— Мне не нужны пророчества, чтобы знать свой долг. — Долг, исполнить который было бы гораздо легче вместе с вашими братьями, думает она, но прикусывает язык, чтобы не дать воли резким словам. Валорис ничем не заслужил пренебрежительное отношение. — Почему вы не рассказали о нём другим верховным лордам? — вместо этого спрашивает она.

— «Глупец умирает, не успев вынуть меч». — Кустодий качает головой. — Они бы нашли другую причину для бездеятельности.

Он протягивает ей руку, и они берутся за предплечья. Морвенн чувствует силу его хватки даже сквозь перчатку, и Валорис подаётся ближе, так, чтобы его тихий голос смогла услышать только она одна. — Час великой тьмы совсем близко. Офелии VII может грозить опасность куда большая, чем кто-либо себе представляет.

— Покуда я дышу, Конвент Санкторум не падёт.

Валорис кивает.

— Пускай ваше путешествие будет быстрым, а гнев — рассудительным. — Он разжимает ладонь и отступает. — И пусть пика Озаряющая послужит маяком, что укажет вам путь в грядущей тьме.

Морвенн ждёт. Она смотрит, как огромный золотой воитель растворяется в дожде, пока его окончательно не поглощает тень, после чего нервное покашливание на уровне пояса привлекает её внимание к ждущему рядом пилоту челнока.

— Аббатиса-санкторум? Мы ждём лишь вашей команды. Если вы готовы, конечно.

— Я готова.

Она следует за пилотом к заднему люку и протискивается в бронекостюме внутрь, прежде чем поместить копьё в ящик-реликварий справа. Трап начинает медленно подниматься, и она кивает целестинкам из своей личной свиты — Фионнуле, Ксении, Хироми, Зафии и старшей целестинке Игнации, — каждая из которых поочередно складывает на груди аквилу.

— Я уж подумала, что вы изменили решение, моя аббатиса, — сухо говорит Игнация. Произнеси эти слова кто-нибудь другой, Морвенн могла бы расценить их как неуважение, но Игнация — одна из немногих людей во всём Империуме, кого она считает другом, та, чей честный совет для неё ценнее любых красивых слов верховных лордов.

— Значит, ты плохо меня знаешь, старшая целестинка.

Дева улыбается, показывая имплантированные в верхнюю челюсть металлические зубы — подарок на память от тёмного апостола Несущих Слово, которому почти удалось снести ей голову с плеч. Еретик-астартес поплатился за оскорбление жизнью, хоть и успел отправить к Золотому Трону половину отделения целестинок, прежде чем его удалось одолеть.

— Долго я так не думала, моя аббатиса.

Их сдавливает гравитация, когда челнок поднимается с платформы, разворачивается, и устремляется ввысь сквозь редеющую атмосферу. Вал откидывается в бронекостюме и закрывает глаза, ища покой в душе, и не находит его.

Час той великой тьмы совсем близко.

Слова Валориса эхом раздаются у неё в голове, заглушая рёв двигателей, и по её спине пробегает дрожь, не имеющаяся ничего общего с холодом.

Проходит почти семь часов, прежде чем корабельные двигатели стихают, свечение стенных люменов становится тускло-красным, а вибрация палубного настила нисходит до более мягкого, утробного рокотания.

— Переходим в режим вокс-молчания, — говорит штурман. На корабле воцаряется тишина, как будто даже обычный разговор мог передаться по пустоте и выдать их врагу. Когда Вал со свитой возвращаются на мостик, то обнаруживают капитана неподвижно сидящим в кресле. Свет в рубке приглушён, иллюминатор погашен. Гололит Офелии VII парит перед ним, красная точка ударного крейсера еретиков-космодесантников горит на солнечной стороне планеты подобно зловещему огненному глазу.

— Вы не теряли время, капитан.

— Я помню о срочности вашей миссии. — Его глаза закрыты, и только непрерывно движущаяся полоска тьмы и света между веками выдаёт его напряжённую концентрацию. — Когда мы достигнем орбиты, челнок высадит вас на планету. Полагаю, у вас всё готово.

Один из когитаторных станков пронзительно пищит, и атмосфере на мостике резко меняется. Штурман выпрямляется и оборачивается в кресле, но судя по позе капитана, тот уже знает, что она собирается ему сообщить.

— В чём дело? — Вал обводит взглядом мостик, понимая, что нечто происходит, вот только что именно, она взять в толк не может, в отличие от членов экипажа, которые сразу всё осознают, словно общаясь между собой на незнакомом ей языке. — Нас заметили?

По мановению руки капитана гололит разворачивается, и сектор обзора вытягивается, захватывая наибольшую луну Офелии VII. На тёмной стороне спутника что-то движется, и у его подсвеченных контуров мигают инфоруны, пока авгуры силятся опознать то, что засекли.

— Ещё один ударный крейсер?

Капитан качает головой, но не из-за несогласия, а раздражения.

— Пожалуйста, наберитесь терпения, аббатиса-санкторум. — С тем же успехом он мог попросить её взлететь. Проходит десять долгих секунд, прежде чем он продолжает. — Не пустотный корабль. Мы воспринимали сигнал как часть крейсера, но он отделился.

— «Громовой ястреб»?

— Слишком крупный.

— И что он делает?

— Приближается.

Раздаётся очередной сигнал. Оператор авгура разворачивается в кресле, но капитан жестом велит ему молчать, прежде чем тот успевает заговорить. Он уже знает, что выявил авгур, понимает Вал, и, по тому, как мрачнеет его лицо, она догадывается, что именно.

— Они нас засекли?

Движение красного пятна, представляющего крейсер астартес, служит ей ответом.

— Капитан. Что теперь?

— Три варианта. — Харакис говорит сжато, словно это учения, а не вопрос жизни и смерти. — Первый — попытаться сбежать. У нас уйдёт несколько часов, чтобы изменить курс, но под прикрытием мин, тяжёлых орудий и перехватчиков мы получим шанс выйти к точке Мандевилля.

— Неприемлемо.

— Я так и предполагал. Вариант второй — попытаться атаковать их — скорее всего, тоже потерпит неудачу. И, наконец, последняя возможность. Продолжаем развёртывание, как и планировалось. Когда вы начнёте безопасный спуск — и я особо подчёркиваю это слово, — «Люкс» проведёт манёвр уклонения и направится к точке Мандевилля. Однако я с прискорбием должен сообщить, что в таком случае вы останетесь заблокированными на планете, по крайней мере, временно, до прибытия Флота.

— Тогда третий вариант…

Он обрывает её взмахом руки, и Морвенн от изумления лишается дара речи.

— Уже в процессе исполнения. Так что собирайтесь.

Иллюминатор тотчас включается. Ударный крейсер Повелителей Ночи уже до ужаса близко, из его амбразур и огромных глассических окон над носом льётся потусторонний серебристый свет. Она видела раньше космолёты космодесантников Хаоса, последними из коих стали покрытые шипами и кровавыми разводами левиафаны, что перевозили трижды проклятый легион Несущих Слово в их вечном кощунственном походе, однако этот иной: хищный и гладкий, едва ли не аскетический.

— Батареи макропушек заряжаются, — говорит артиллерийский специалист. Худой бритоголовый мужчина выглядит так, будто не устоит под крепким ветром, но орудия под его началом способны раскалывать планеты. — Команде «Новы» начинать подготовку?

— Не на таком расстоянии, и не в такой близости к кардинальскому миру. Аббатиса-санкторум прибыла спасти Офелию VII, а не поджечь её атмосферу, как молельную свечу. Перенаправить энергию на передние лэнс-батареи и подготовить огневое решение. Перехватчикам ждать команды.

— Так точно, лорд-капитан.

Освещение в рубке становится ещё более насыщенно-красным, и писк когитаторов стихает. Несмотря на то, что она впервые участвует во флотском сражении, Вал знаком этот миг — долгий вдох перед началом боя, жуткая неподвижность перед столкновением шеренг. На земле эта часть занимала самое большее минуты. Здесь же, в космосе, грозный балет стальных исполинов будет длиться часами, а каждый приказ выполняться сотнями канониров и пустотников, подчиняющими «Люкс Доминус» воле капитана.

Харакис ловко водит руками по руническим панелям, словно музыкант-виртуоз.

— Продолжать движение к точке развёртывания, полный вперёд. — Он подаётся в троне, и его бледные глаза зачаровано оглядывают крейсер еретиков. — Тип «Авангард», модифицированный, — бормочет он. — Модель первая, если я не ошибаюсь, хвала Богу-Императору.

— И где же длань Бога-Императора видна в этом монстре?

Капитан мотает головой.

— Первая модель имеет не такое дальнобойное вооружение, что даст нам немного времени. Будь он оборудован лэнс-батареей, мы бы уже находились в зоне поражения.

— Ударный крейсер меняет курс, милорд. — Оператор авгура настраивает картинку, не отрывая взгляда от инфостанка. — Движется нам наперерез, открывает бортовые люки.

Харакис щурится.

— Лэнс-батареи, захватить цель и приготовиться к залпу.

Морвенн не флотский тактик, но по атмосфере в рубке может сказать, что такой ход весьма неожиданный.

— Капитан. Когда мы войдём в зону действия орудий?

— Аббатиса-санкторум, если хотите оставаться на моём мостике, должен попросить вас не мешать заниматься моей работой.

Морвенн кивает. В Империуме найдётся немного людей, от которых она бы стерпела такое требование, но капитан к их числу относится.

— Лэнс-батареи готовы, лорд-капитан, — произносит артиллерийский специалист. — Цель захвачена. Ждём команды.

— Лорд-капитан! — Вскрикивает оператор авгура. — Судно еретиков открывает порты. Обнаружены множественные энергетические сигналы со следами жизни внутри. Абордажные корабли и «Громовые ястребы», милорд!

— Хвала Богу-Императору за гнев, что Он нам вверил, — отзывается Харакис, и его голос звонко прокатывается по мостику. — Передние лэнс-батареи! По моей команде, во имя Бога-Императора, огонь!

— Так точно, милорд! Слушаем и повинуемся.

Ничего не происходит. Вал оглядывает мостик, затем своих сестёр, которые смотрят в ответ с тем же немым недоумением, а затем иллюминатор рубки озаряется пылающим багровым светом, когда луч лэнса прошивает пустоту и попадает вражескому кораблю над бронированным носом.

— Прямое попадание, милорд!

Первый выстрел битвы пришёлся точно в цель.

— Вражеские аппараты запущены, — сообщает оператор авгура. — В космосе уже два десятка целей. «Громовые ястребы» в пути, их орудия заряжены.

— Пилоты «Фурий», говорит ваш капитан. Взлетайте немедленно. Перехватите «Громовые ястребы».

Подобно хищным птицам атакующие корабли «Люкс Доминус» устремляются в пустоту. В сражении, чей темп измеряется скорее в часах, нежели секундах, они движутся с молниеносной скоростью, несясь к противнику с изящным, невозможным проворством, и лучи их орудий заливают пустоту потусторонним изумрудным светом.

— Дорсальный лэнс. Огонь.

Артиллерийский специалист передаёт приказ, и второй сверкающий луч рикошетит от корпуса ударного крейсера.

— Они выпускают торпеды, капитан.

— Выбросить средства противодействия.

Сколько бы раз Морвенн не читала о крупных флотских баталиях Империума, это не сравнится с тем, что разворачивается у неё перед глазами. Миг назад пустота была чёрной и неподвижной, а теперь она кишит пятнами света, торпеды встречаются с торпедами на курсах перехвата, палящие из орудий истребители пикируют и закладывают виражи, лучи лэнсов прожигают всё и вся на своём пути. Снаряды макропушек разрываются на бортах ударного крейсера подобно солнечным вспышкам, и корабль еретиков ведёт огонь в ответ. Нечестивые «Громовые ястребы» ужасающе быстры, и с бреющего полёта обстреливают генераторы щитов и орудийные башни «Люкса», а «Фурии», несмотря на превосходящие количества, едва способны с ними тягаться.

— Капитан. Что это? — невольно вырывается у Морвенн. Сквозь огненную пустоту что-то приближается — нечто со сложенными лапами, подобное ядовитому насекомому, изготовившемуся к удару.

— Экипаж, по местам стоять. — Голос штурмана остаётся ровным.

— Это, аббатиса-санкторум, «Лапа ужаса». Абордажный модуль.

— К нам летят ещё, милорд.

По корпусу прокатывается дрожь, и капитан вздрагивает вместе с кораблём. Его глаза расширяются.

— Аббатиса-санкторум. У нас мало времени, и, со всем уважением, ваше место не на мостике. Ваше место… — Он подчёркивает сказанное тычком в дисплей, где далеко под разворачивающимся сражением безмятежно парит серо-зелёный шар, — … на Офелии VII, и мой долг доставить вас туда в целости и сохранности. Пустотник Винстет?

Офицер, который с виду лишь начал бриться, выступает вперёд и резво отдаёт честь.

— Да, капитан?

— Как можно скорее сопроводи аббатису-санкторум и её целестинок к челноку.

— Сэр.

— Остальные сёстры? Их нужно известить о происходящем и направить к кораблям.

Харакис не оглядывается, но его руки уже пляшут по рунам на командном троне.

— Вокс в вашем распоряжении, аббатиса-санкторум. Только быстро.

— Сёстры Адепта Сороритас. — Её голос эхом разносится из вокс-передатчиков корабля. — «Люкс Доминус» атакован. Немедленно направляйтесь к «Эолу», десантному кораблю типа «Поглотитель», и сразу вылетайте к Конвенту Санкторуму. Я присоединюсь к вам уже на месте. Да прибудет с вами Бог-Император.

Мостик кренится вправо.

— Попадание, капитан, — с отличительным хладнокровием замечает штурман.

— Сохранять прежний курс. Экипаж, приготовиться отражать абордаж. Да придаст вам Бог-Император скорости, аббатиса-санкторум. Если не против, зажгите свечу по «Люксу» в Конвенте Санкторуме.

— Обязательно.

Люмены снаружи рубки приглушены. Где-то вдалеке слышны крики, и стрельба из болтеров. В воздухе уже начинает чувствоваться дым.

— Сюда, аббатиса-санкторум, — говорит пустотник, и срывается на бег.

Казалось, минуют годы, прежде чем она приходит в себя.

Когда мир возвращается, Алейна стоит на коленях в тени горящего собора, чувствуя запах дыма и пепла, безнадёжно смешанный с ароматами благовоний и роз. В некрополе у неё за спиной горит пламя, но вокруг самой Алейны земля нетронута. Сёстры стоят рядом, послушница прижимает реликварий к груди, и все неотрывно смотрят на неё. Она глядит на руки, и видит свивающийся на пальцах дым, серые клубы которого пахнут так же, как курения в воздухе. Глаза щиплет, словно их натёрли солью.

По воздуху плывёт одинокий голос, высокий и нежный. Небо над ними чистое, хелдрейк уже исчезает вдалеке, и впервые за много лет она видит над Офелией звёзды.

Песнь Пердиты обрывается, и серафимка с пепельным лицом ковыляет вперёд, не сводя с Алейны зачарованного взгляда. Она протягивает дрожащую руку, чтобы помочь ей встать.

— Бог-Император спас нас, — говорит Пердита. — Он явил Своё чудо.

— Что случилось… — начинает было Алейна, а затем умолкает, когда сёстры одна за другой опускаются вместе с паломниками на колени.

На мостике «Люкс Доминус» капитан Харакис уходит в себя, чтобы в последний раз пообщаться с любимым космолётом. Остальные троны управления пусты, хотя экипаж сначала отказывался их покидать, пока он не велел им выполнять принесённые обеты или быть заклеймёнными как клятвопреступники. Этого хватило. Не все успеют спастись, но у них хотя бы будет шанс, и этого достаточно. Хотя бы это он был обязан для них сделать.

Экран перед ним занимает ударный крейсер еретиков, который уже так близко, что Харакис видит громадные шипы на его носу и горящие в портах багровые огни — злоба, обрётшая физическую форму. Он посылает через блок мыслеуправления ещё одну команду и заставляет двигатели космолёта запуститься на полную мощь. Они с кораблём всегда понимали друг друга, словно рыцарь древней Терры и его верный скакун. Бог-Император благословил его, и Абрам Харакис не боится смерти.

— Ещё чуть-чуть, — бормочет он. — Ещё немного, и мы сможем отдохнуть.

Он мимолётно думает о семье. Его единственный сын мёртв, но внучка дослужилась до капитана разведшлюпа типа «Гадюка», а также имеет длинный список героичных свершений и двух собственных детей. Род Харакисов в надёжных руках. Если Бог-Император будет снисходительным, его запомнят добрым словом.

Харакис наблюдает за тем, как корабль еретиков заполняет собой иллюминатор. Он задаётся вопросом, понимают ли космодесантники-предатели, что он делает, отдают ли прямо сейчас лихорадочные приказы в попытке изменить курс ударного крейсера, чтобы избежать столкновения. Именно в этом заключался его план с самой первой секунды боя, и расчёт на то, что вражеский командир слишком отвлечётся на пустотные бои и абордаж, чтобы заметить неумолимое приближение «Люкса», вот-вот себя оправдает. Крейсер открывает огонь из макропушек, но уже слишком поздно. Даже если снаряды разломают «Люкс Доминус» напополам, удар обломков на такой скорости всё равно приведёт к их взаимному уничтожению.

Через подфюзеляжные авгуры он наблюдает за спасательными капсулами «Люкса», подобно метеоритам несущимися к планете в ореолах пламени. Некоторые не переживут вход в атмосферу, другие погибнут от огня еретиков в пустоте или на земле, но надежда, что часть из них уцелеет, подбодряет его в последние мгновения жизни.

— Бог-Император, пусть аббатиса-санкторум выживает, дабы нести смерть твоим врагам, — бормочет он, когда плазменный привод «Люкса» взрывается. Ударная волна расходится от отсека к отсеку. Харакис чувствует пламя так, будто оно разгорается у него в теле, однако в нём нет страха, а лишь страстное желание, чтобы последним, что сделает «Люкс Доминус», стал плевок в лицо Великому Врагу.

Иллюминатор поглощает тьма.

На секунду воцаряется абсолютная неподвижность, а затем в последний миг своего существования «Люкс Доминус» вспыхивает как новорожденная звезда.

Морвенн открывает глаза, и размытые чёрные пятна постепенно рассеиваются. Во рту чувствуется кровь от прикушенного языка, но в остальном серьёзных травм она не получила. Завтра кости и мышцы напомнят о дурном обхождении, но это дело будущего.

— Бог-Император, — сипло отзывается Игнация. — Благодарим тебя за избавление.

Хироми поднимается на ноги и протискивается мимо «Очистителя Мирабилиса», чтобы добраться до отпирающего рычага капсулы. Она дёргает его, инфоруна возле него вспыхивает багрянцем, и с оглушительным шипением гидравлики люк открывается ровно настолько, чтобы впустить слабый свет — а затем останавливается. Хироми наваливается на металлическую дверь плечом и толкает её со всей силой, однако люк заклинило крепко. Судя по звукам стрельбы, доносящимся сквозь щель, они приземлились недалеко от цели.

— Дайте место. — Вал переводит «Очиститель Мирабилис» в стоячее положение и подаётся вперёд, скрежеща выдающимися массивными плечами по потолку модуля. Она помещает орудийный щит в проём и дёргает вверх, отчего с воплем рвущегося металла петли поддаются, и люк валится на землю. Температура мгновенно падает. Она поднимает визор, с благодарностью вдыхает холодный воздух, и ступает на изломанную землю кардинальского мира.

— Целестинка Ксения. Что говорит ауспик?

Небо темнее, чем она помнит, привычные огни веры Офелии VII сменились далёким пламенным сиянием. Дым от их приземления рассеивается, но тут и там вдоль финального маршрута следования капсулы ещё горят пожары.

— Хвала Богу-Императору, — бормочет Вал. Если бы грузовой модуль врезался в любую из башен-шпилей по соседству, их спуск закончился бы крушением. Но всё равно, капсула проделала в земле кратер шириной в тридцать футов, а вокруг них валяются обломки снесённой часовенки.

Ауспик Ксении горит зелёным, когда она присоединяется к Морвенн за люком.

— Я вычислила нашу позицию Мы в четырёх милях к северу от собора Афенасии Мученицы.

Морвенн смотрит на юг, но туман с дымом слишком густые, чтобы она смогла что-либо различить. Ауспик тихо пищит, и Ксения тут же подбирается. Вал понимает причину без лишних слов.

— Сколько?

— Минимум пятьдесят.

— Близко?

— Близко, и уже нас окружают.

— Целестинки, приготовиться, — говорит Игнация, и отделение занимает позиции. — Аббатиса-санкторум. Ждём ваших приказов.

— Пускай подходят. — Пика Озаряющая вспыхивает, оживая. Из дыма возникают силуэты: люди в масках и лохмотьях, стискивающие в грязных руках дубикиы, ножи и шахтёрские кирки. Она — латница Бога-Императора, инструмент Его святого гнева, и она не приемлет поражения. — Если они так хотят умереть, мы им это устроим.

— Смерть дочерям Трупа-Бога! — кричит из толпы культистов голос, и остальные нестройно подхватывают клич. Раздаётся автоматная очередь, но вместо того чтобы искать укрытие, Морвенн выступает вперёд, чтобы принять пули на орудийный щит, и определяет источник стрельбы: мужчина с гноящимися ранами на челюсти и переносице. Болт-снаряд «Фиделиса» разрывает его в клочья, забрызгивая землю кусками влажного красного мяса, и автомат вместе с держащей его рукой описывает в воздухе кровавую дугу. Она идёт дальше, и сияние потрескивающего копья превращает нечёткие фигуры во врагов — десять, двадцать, и более, — между тем как где-то далеко доносится рокотание тяжёлого болтера, несущего смерть каждым реагирующим на массу болтом.

Воздух справа рябит от жара, когда мультимелта Фионнулы выпускает в первый ряд врагов луч перегретой энергии. Эффект от оружия мгновенный: обноски воспламеняются; кожа обгорают, чернеет и отслаивается прежде, чем еретики успевают затормозить, а те, кто стояли ближе всех, попросту сгорают на месте. Во все стороны разлетаются хлопья обуглившихся тканей, пока от людей не остаётся ничего, кроме куч почерневших костей и гари. Остальные целестинки с идеальной слаженностью стреляют из болтеров, выкашивая один ряд культистов за другим, однако звук боя привлекает всё больше новых еретиков, которые без колебаний присоединяются к атаке.

— Во имя Бога-Императора! — «Очиститель Мирабилис» устремляется вперёд с таким рвением, что она чуть не оступается, однако восстанавливает равновесие широким балансирующим взмахом пики. Лезвие прочерчивает в воздухе искрящуюся дугу, и даже самые кровожадные сектанты отшатываются, когда оно с треском проносится перед их лицами. Толпа отвечает на её рывок контратакой, и внезапно Вал оказывается окружённой бурлящей массой культистов, шарпающих и рвущих друг друга в отчаянном стремлении добраться до неё.

— Помните, что нам обещали! — вопит щуплая женщина в куртке силовика не по размеру. — Награда за каждую принесённую ему голову!

Морвенн легко взмахивает копьём, снося женщине голову с плеч, и та, подскакивая, катится по земле. Лезвие достигает еретика за ней, вонзаясь ему в тело, пока не упирается в хребет. Она вырывает пику, и мужчина валится набок, зажимая руками развороченный бок, прежде чем в его глазах не гаснет свет.

— Смерть! Смерть им всем!

В фанатизме бегущих в бой еретиков сомневаться не приходится. Вал входит в ритм, сочетающий в себе скорость и точность — выпады и взмахи силовой пикой перемежаются короткими очередями тяжёлых болтов, чтобы расчистить пространство, когда давка тел становится слишком плотной. Она экономит боеприпасы, но лишь потому, что не знает, будет ли возможность их пополнить. Морвенн разрезает напополам орущую женщину, пока остальные сёстры рассредоточиваются, чтобы прикрыть её огнём.

— Смерть еретикам! — Голос аббатисы грохочет из вокс-усилителей шлема, когда она пинком опрокидывает ближайшего культиста на землю и опускает ему на грудь золотую стопу «Очистителя Мирабилиса». — Где Смерть Святых?

Слева размытым серебряно-чёрным пятном проносится Зафия, со снайперской меткостью разя врагов болтерными снарядами и столь же умело разбивая прикладом черепа и глотки. Она с Хироми бьются спина к спине, между тем как мультимелта Фионнулы продолжает сеять смерть потоками мерцающего жара. Морвенн подаётся немного вперёд, сильнее сдавливая грудь мужчине, и у того мгновенно выпучиваются глаза и вздуваются мышцы в шее, пока он силится сделать вдох.

Культист выплёвывает сгусток мокрот на её блестящий сабатон.

— Мой властелин придёт за тобой, — говорит еретик. — Он снесёт голову с твоих плеч и водрузит её гнить на своём доспехе.

Вал прижимает его ногой «Очистителя», достаточно сильно, чтобы ощутить, как ломаются рёбра. Мужчина ахает, и из уголка рта у него пузырится кровавая пена.

— Где он? — Она убирает стопу ровно настолько, чтобы еретик смог вдохнуть.

Его окровавленные губы расходятся в улыбке.

— Смерть Святых найдёт тебя сам, когда придёт время. Когда он уничтожит всё, что ты лю…

Морвенн смещает весь вес на ногу, и грудь еретика вминается внутрь. Изо рта и носа предателя брызжет кровь, конечности судорожно дёргаются, прежде чем он замирает уже навсегда. Вал, оставляя за собой кровавый след, направляет бронекостюм к оставшимся еретикам. Алую от крови землю ковром устилают трупы.

Но впереди ждёт ещё большая резня.

— Идут новые. — Хироми бьётся с идеальной расчётливостью, каждый её болт разит врагов наповал.

— За Смерть Святых! — выкрикивает женщина, и от воя её спутников по спине Морвенн пробегает дрожь тревоги. Поодиночке или группами культисты не представляют особой угрозы, но чем дольше тянется бой, тем большей становится вероятность, что кто-то из сестёр допустит промах. Ошибки на поле быстро множатся, и всего один неудачный выстрел или не убивший цель удар может мгновенно вывести ситуацию из-под контроля.

Фионнула посылает в толпу новый поток жара из мультимелты. Тела обугливаются и чернеют, но уже в следующую секунду прореха среди еретиков затягивается назад. Одна сектантка, на лице которой сажей выведены чёрные крылья в пародии на аквилу, кидается вперёд со стиснутым в руках огнемётом. Аббатиса подступает к ней вплотную и отбивает оружие древком копья перед тем, как она успевает нажать спусковой крючок. Струя огня омывает её бронированный кулак. Внутри Вал разгорается гнев, горячее даже пылающего прометия. Эти еретики — эти отбросы — заваливают их телами в ярдах от места высадки.

Но за века Смерть Святых проявил себя чересчур изобретательным недругом, чтобы эта атака была чем-то иным, кроме как уловкой.

— Небо! — кричит Хироми. — Рапторы!

Вал поднимает голову, и видит проходящую за тучей тень. Она имеет человеческую форму, тёмную спереди, с пылающим сзади характерным двойным следом от прыжкового ранца, а через долю секунды она озаряется ярким фиолетово-синим сиянием плазменного оружия. Сгусток перегретой плазмы проносится подобно комете и попадает Хироми в левое бедро, поджигая рясу и плавя серебряные пластины брони. Целестинка не кричит, но болезненное аханье, наполняющее вокс отряда, стократ хуже. Шатаясь, она отступает за строй, и Зафия плавно занимает её место, продолжая поливать врагов огнём.

Морвенн кидает быстрый взгляд на раненую целестинку. Хироми уже сжимает в руке вибронож, срезая дымящиеся шелка и пузырящиеся края брони в тщетной попытке замедлить шипящее распространение плазмы. Вокруг неё клубится чёрный дым, а по воздуху расходится запах горелого мяса.

— Бог… Император! — сипит Хироми. — Дай мне сил… исполнить Твою работу.

Раптор закладывает вираж, и небо прошивает второй выстрел плазмы. Вал кидается в сторону, и на сабатон попадает всего несколько брызг. Она открывает ответный огонь, паля из «Фиделиса» в густую тучу, однако не видит взрыва, который бы подсказал ей, что тяжёлые болты достигли цели. Культисты с воплями устремляются вперёд, и она мельком замечает, как позади толпы движется тень, огромная, угрожающая и чёрная.

— Убить их! Убить их всех! — Морвенн вскидывает пику Озаряющую и разрезает сектанта напополам, следующего крушит орудийным щитом, после чего выпускает болт-снаряд в кучку тощих людей с шахтёрскими кирками, разрывая их на куски.

— Ещё рапторы! — кричит сзади Игнация. Сквозь уплотняющийся дым эхом прокатывается гулкая очередь. Её становится всё сложнее отличать друзей от врагов.

Цепной меч раптора с рёвом несётся к лицу Морвенн, и она взмахом копья отбивает его в сторону. Прежде чем враг успевает подняться, Вал пронзает ему глотку и разносит череп выстрелом в упор. К ней пикирует второй неприятель, и она задевает его кромкой орудийного щита, отчего тот кубарём врезается в разрушенную стену и исчезает среди облаков дыма. Аббатиса поворачивается, ища следующую цель, но рапторы уже отходят, а последние сектанты истекают кровью на изломанной земле.

На руины опускается зловещая тишина. Морвенн откашливается.

— Бог-Император, благодарим тебя за победу.

Но победа в лучшем случае частичная. Четверо целестинок перегруппировались у грузового модуля, Зафия придерживает посеревшую Хироми, между тем как Фионнула и Ксения оглядываются по сторонам с оружием наготове.

— Где Игнация?

— Она разве не с вами? — спрашивает Ксения. — Я свяжусь с ней…

— Я сама. Старшая целестинка, где ты? — Игнация никогда бы не кинула отряд, тем более не сообщив перед этим ничего по воксу. И ответом, как и догадывалась Морвенн, стала кровь и смерть.

Старшая целестинка Игнация лежит, будто святая на отдохновении, со сложенной на груди аквилой, — но в позе трупа не чувствуется почтения. Её пустой, забрызганный кровью шлем валяется на земле, однако отрубленной головы нигде не видно.

— Что случилось? — рявкает Вал, но сёстры не находятся со словами. Ответ кажется очевидным. Игнация сражалась и погибла, и враг осквернил её тело.

В иных орденах смерть чтят молитвами, религиозными гимнами, клятвами мести врагу, но в ордене Серебряного Покрова ей встречают молчанием. Время для скорби придёт позже, и Морвенн не может позволить себе такую роскошь как грусть, только не здесь, пока враги совсем рядом.

— Целестинка Ксения. Открой карту района, найди, где враг организовал базу. Я добуду его голову к восходу солнца.

— Как прикажете.

— Аббатиса-санкторум! — В словах Фионнулы чувствуется срочность. Она смотрит вправо, переливающиеся от жара стволы мультимелты направлены в узкий проулок меж двух разрушенных зданий. Даже с охотничьим зрением Морвенн сложно различить, что там движется в тенях, однако гигантская тень, которую она видела раньше, приближается, дробя под огромными ботинками камни и кости.

Вал подступает к переулку и воздевает копьё.

— Какие приказы, аббатиса-санкторум? — Фионнула становится рядом с ней, целясь из оружия туда же. — Атаковать?

— Пока нет.

Из дыма выступает силуэт, крупнее обычного человека, облачённый в доспех такой тёмный, что он скорее поглощает, нежели отражает свет, на фоне которого резко горят янтарные глазные линзы шлема.

И он не один. Их уже трое, затем четверо, идущих к сёстрам тяжёлой поступью, от которой дрожит земля.

— Назовитесь, во имя Бога-Императора! — Голос, стократно усиленный вокс-динамиком, подобен громовому раскату.

Она не колеблется ни секунды.

— Морвенн Вал, аббатиса-санкторум Адепта Сороритас. Рада встрече, сыны Дорна.

Новый рассвет Алейна встречает окоченевшей и не отдохнувшей, прислонившись к каменной стене часовни-усыпальницы, возведённой как притвор собора. Остальной храм лежит в руинах после огненной атаки хелдрейка. Крыша исчезла, сквозь оплавившиеся дыры в свинце видны обугленные неровные края стропил, позолоченные мраморные полы засыпаны битым камнем и мусором.

После чуда — хотя слово всё ещё кажется не вполне подходящим, чтобы описать произошедшее, — группа преодолела остаток пути по открытой местности, не встречая сопротивления, после чего укрылась в уцелевшей часовне и забаррикадировала двери в ожидании рассвета. Алейна не знает, можно ли это также назвать чудом Бога-Императора, но когда у неё проясняется в голове, и она вспоминает, кто такая и где находится, бремя долга обрушивается на плечи с новой силой. Бог-Император сделал её Своим орудием — Он сберёг ей жизнь не просто так, — что делает перспективу неудачи лишь ещё ужасней.

— Святой Бог-Император, направь меня. Помоги понять Свою божественную волю.

Вокруг неё постепенно просыпаются люди, поднимаясь с пола, на котором спали, подобно мертвецам после отгремевшего боя. Послушница до сих пор дремлет, закрывая реликварий собственным телом. Серафимка Пердита уже стоит на коленях и молится, повернувшись спиной к комнате и склонив голову перед разбитым алтарём.

Алейна выплёскивает немного воды из фляги в сложенную ладонь, благословляет её, и подносит к лицу в своеобразном жесте очищения. Сцены из вчерашней ночи проносятся перед глазами проблесками багрянца и черноты. Громадный зверь, разрывающий надвое небо. Крик, с которым он понёсся к ним. Спокойное принятие неминуемой смерти, а затем чудо. Ощущение разливающейся по телу холодной воды. Знание, что она — часть чего-то большего, чего-то чистого, всесильного и вечного, чувство того, что ей открылись тайны мироздания, которые, впрочем, ускользают, как бы сильно она ни старалась их вспомнить, оставляя ощущение невосполнимой утраты. На миг Алейна стала единой с божественным началом, и теперь понимает, что значит его отсутствие.

Однако впереди ждёт работа. Часовня стала для них на несколько часов убежищем, но долго полагаться на её защиту они не могут. Её взгляд падает на сестёр-воздаятельниц, о чем-то тихо разговаривающих возле разбитого глассического окна, и её уставшее сердце начинает биться чаще. Вход в катакомбы вряд ли далеко, или так глубоко, чтобы они не смогли его отыскать, особенно если с ними вера и Бог-Император.

При её приближении разговор обрывается.

— Сестра Алейна. — Руксана складывает аквилу. — Ты хорошо спала?

Поведение воздаятельницы стало более сдержанным — знак почтения, думает дева, но также, наверное, неловкости. Оно и понятно. Могущество Бога-Императора ужасно и непостижимо, и никто из тех, кого оно коснулось, не остаётся прежним. Она пытается ободряюще улыбнуться.

— Как и следовало ожидать.

За разбитой свинцовой рамой предстаёт мрачная картина. Над руинами взошло солнце, но тучи такие густые и тяжёлые, что пробивающийся сквозь них свет лишь делает тени ещё темнее. Над обугленными развалинами часовен и храмов стоит дым, и тусклая краснота тлеющих углей — единственный цвет, что раскрашивает чёрно-серый мир.

Мараид скрещивает руки на кирасе.

— Нужно решить, что делать дальше.

Алейна кивает.

— Пожар в соборе почти угас. Вход в катакомбы должен находиться в криптах — на разгребание завалов уйдёт время, но с Богом-Императором мы справимся. — Ей в голову вдруг приходит мысль, и в сердце оживает новая надежда. — Паломники покрепче могут нам помочь, пока остальные будут в карауле. Чем больше людей мы приставим к делу, тем быстрее справимся.

Сюда по хмурому взгляду Мараид, она не разделяет энтузиазма Алейны.

— Они ослаблены, и нам нечем выполнять такие работы. С нужным инструментом и полным боевым патрулём сестёр мы бы отрыли вход, но с тем же успехом он может быть полностью разрушен. Мы только потеряем время. Время, которому можно найти лучшее применение.

— Какое, например?

— Мы должны уйти, — просто отвечает Мараид. — На первом месте для нас долг перед Богом-Императором и сёстрами. Нужно считать, что еретик уже планирует атаку на сам Конвент Санкторум. Нам следует сообщить канониссе о том, что здесь произошло.

Алейна указывает через окно на разрушенные здания. Часть крыш ещё дымится, некогда сверкающий мрамор и блестящая сусаль почернели от гари и греха.

— Ты ведь не предлагаешь вести паломников через это?

По холодному утреннему воздуху плывёт густой аромат, и у неё скручивает от голода живот, прежде чем она успевает понять, чем это пахнет. Здесь нет стойл для скота, и нет животных, ждущих забоя. Источник свежего мяса может быть только один.

— Нет, — отвечает Мараид. — Не предлагаю.

— Значит, ты хочешь их бросить.

— Нам вообще не следовало брать их с собой. — Мараид старается говорить как можно тише. — Быстрая смерть стала бы для них милосердней. Я хочу кидать их не больше твоего, но…

— Старшая сестра Керем уже ушла. Если ей удастся привести помощь…

— И какие на это шансы? Район кишит еретиками. — Словно чтобы подчеркнуть сказанное ею, по небу проносится снаряд, обрушивая шпиль часовни в паре миль к северу от них.

— Мне это не по душе, как и тебе — говорит Руксана, и последняя надежда Алейны на то, что ей удастся убедить Мараид вместе с другой воздаятельницей, умирает, стоит ей услышать нотку решимости в голосе сестры. Похоже, они всё решили, пока Алейна спала, и этот разговор не более чем формальность. — Но другого выбора у нас нет.

— Что насчёт других? Вы заберёте послушницу с собой?

Мараид качает головой.

— Это работа для воинских орденов. Если она хочет, чтобы реликварий уцелел, она сама поймёт, что лучше его доверить нам.

— А Пердита?

Мараид трёт глаза.

— Я не смогла до неё достучаться. Раньше я уже видела, как сёстры умирают от кровотечения в голове. Боюсь, без госпитальера надежды мало.

— Значит, ты хочешь бросить и её тоже.

— Она бы сама потребовала этого, если бы могла. — В голос Мараид возвращается прежняя резкость. — И я бы попросила о том же, окажись на её месте. Как, думаю, и ты, Алейна из ордена Пресвятой Девы-Мученицы.

Алейна оглядывается на толпящихся паломников — мужчину в рваном бархатном наряде, храбрую девушку с синими волосами, отца с хнычущим младенцем. Их жизни значат так мало по сравнению с тем, что стоит на кону, и их погибло уже так много. Слова Мараид в точности повторяют то, чему её учили — что её долг бороться, страдать, разить врагов Бога-Императора до последнего вдоха. Но что-то изменилось. Скажи Мараид то же самое вчера, она могла бы согласиться — но не теперь. Только не после чуда.

— Бог-Император этого не хочет.

Мараид от удивления открывает рот.

— Ты уверена?

— Слушай. — Она подаётся вперёд, страстно желая, чтобы воздаятельница поняла. — Бог-Император спас их от демонической машины так же, как спас нас. Он бы так не сделал только ради того, чтобы мы бросили их тут умирать. — Она обращает на Руксану последний молящий взгляд. — Сестра-воздаятельница, прошу, ты должна увидеть правду.

С минуту Руксана молчит, прежде чем ответить.

— Не стану притворяться, будто знаю волю Бога-Императора, — наконец говорит она. — Но я знаю учения своего ордена. Лишь через страдания мы ищем спасение. В боли и скорби мы находим прощение. Дорога к Конвенту Санкторуму полна опасностей, но я не могу прятаться за стенами, пока враг угрожает нашему миру.

Мараид опускает ладонь на руку Алейны, и её резкость снова исчезает.

— Пошли с нами, сестра. Здесь тебя ждёт лишь бессмысленная смерть. И если Бог-Император действительно хочет спасти паломников, Он так и сделает.

С её словами так легко согласиться.

Алейна склоняет голову.

— Я их не оставлю.

— Понимаю. — Мараид убирает руку и складывает знак аквилы. — Мы должны поступать так, как велит нам совесть.

В землю бьёт снаряд, теперь уже ближе, отчего в тусклый серый воздух вспархивает стайка летучих мышей. Мараид отправляется будить послушницу. Слова, которыми они обмениваются, слишком тихие, чтобы их разобрать — но Алейне и не нужно их слышать, чтобы всё понять. Девушка притрагивается к ларцу-реликварию, закрывает глаза, затем кивает. Мараид почтительно берёт серебряный сундучок с драгоценным содержимым и закутывает его в плащ.

— Я буду молиться за тебя, — говорит Руксана.

— А я за вас.

Она ждёт, пока те не уйдут, после чего подходит к умирающей серафимке у алтаря. Рот Пердиты шевелится в безмолвной молитве, но её глаза неподвижные и стеклянные, как у мертвеца. Алейна наблюдает за устами Пердиты, пока не узнаёт в молитве одну из Литаний Наставления, которую выучила в первые дни после того, как стала послушницей — а затем присоединяется к серафимке, и они вместе шепчут последний куплет.

— О, Свет Терры, сияй. — Паломники от стара до млада выжидающе глядят на неё. — Будь нам маяком во всяк час.

Очередной снаряд сотрясает часовню до основания.

— Ты помолишься за нас, благая сестра? — Мужчина в бархатном камзоле поднялся на ноги, умоляюще протягивая к ней руки. Она едва не возненавидела его после грубых попыток подкупить их, но теперь чувствует лишь жалость к его слабости. Может, дома его ждёт супруга, дети? Как ему, должно быть, горько осознавать, что он ни за какие деньги мира не купит себе хоть один вдох.

— Лучше молись со мной, брат.

Она опускается возле паломников на пыльный пол. Некоторые привстают с холодных камней, другие лежат с закрытыми глазами, слушая, или, может, грезя. У неё достаточно гранат, чтобы сделать их смерти если не приятными, то хотя бы быстрыми.

— О, владыка Терры, что даёт нам свет, смилуйся.

Феодосия присоединяется к ней.

— Долго бдение Твоё, длится десять тысяч лет оно…

Алейна не открывает глаз. Если они умрут, то пусть это лучше случится во время молитвы. Мысль наполняет её теплом, обещая уют, безопасность, покой. Их жизни в руках Бога-Императора, и бояться им нечего.

Смерть Святых не терял время зря, думает Морвенн, когда в поле зрения появляется собор святой Афенасии. Развалины величественного сооружения стоят на холме, откуда открывается вид на весь район, связанные с бессчётными храмами, рабочими кварталами и жилыми блоками для верующих настоящим лабиринтом широких дорог, мостов и путепроводов. В иное время пути кишели бы людьми, однако сейчас они безмолвствуют, каждый мост, которого достигает воинство, оказывается взорванным, дороги — завалены обломками, а подвесные переходы — обрушены на виднеющуюся далеко внизу землю. Это, конечно, не остановит наступление, но если цель врагов — замедлить Чёрных Храмовников, то у них определённо получается.

Артиллерийский удар обрушивается на район к северу, и взрыв накрывает пару шпилей, которые с грохотом валятся на землю. Впервые Морвенн задаётся вопросом, что останется от района, когда они вытеснят Повелителей Ночи с Офелии VII — если собор вообще уцелеет, — но по сравнению с убийством Смерти Святых это кажется пустяком. Штурм идёт в чётком соответствии с планом кастеляна, и к этому моменту кольцо дредноутов, танков и тяжёлых орудий уже должно стягиваться вокруг еретиков подобно проволочной гаротте.

Они встречают первое сопротивление в полумиле от разрушенного храма, где Путь Святых проходит под кованым железным мостом — каким-то чудом стоящим, несмотря на царящее вокруг опустошение, — но вскоре становится ясно, что уцелел он вовсе не по воле Бога-Императора. Чёрных Храмовников как будто прошивает разряд, их движения становятся быстрее и более плавными, когда сенсоры «Очистителя Мирабилиса» засекают вражеские контакты. Она ожидала атаки сразу, едва они выйдут на открытую местность, однако от скорости и свирепости Повелителей Ночи у неё всё равно перехватывает дух. Еретики-астартес вырываются из теней, падают с раскосов моста, появляются из-за статуй, где, готова поклясться она, ещё секунду назад никого не было — и Храмовники устремляются вперёд с пылающими силовыми мечами и вскинутыми болтерами.

— За Бога-Императора, Дорна и Святую Терру! — орёт кастелян Танкрет, и Вал срывается за ним следом, увлекаемая мощью и величественностью момента. Миг подобен падающей в песочных часах крупинке, летящему к цели болт-снаряду, отведённому для удара копью. Лица недругов обращаются на неё, презренные и нечестивые. Барабаны гремят в такт с биением сердца, трубы оглашают землю призывным рёвом. Они врезаются во врагов подобно приливной волне, и она погружается в сияющий водоворот кровавой войны.

Вздымающийся двуручник Танкрета вспыхивает слепящим светом, а затем падает, с неистовой мощью прорубая доспехи вместе с плотью. Его одежды орошаются кровью, когда обезглавленный Повелитель Ночи валится на землю, но прежде чем труп перестаёт двигаться, неудержимый воитель уже схлёстывается со следующим противником. Один его вид вселяет вдохновение, как будто Сам Бог-Император сошёл с Золотого Трона дабы сразиться с ней плечом к плечу.

— За Бога-Императора! — она проводит «Фиделисом» вокруг себя, всаживая снаряд за снарядом в нагрудники наступающих космодесантников Хаоса. Времени наблюдать за взрывами нет — Вал идёт дальше, разя копьём со всей мощью «Очистителя Мирабилиса», вершины мастерства Механикус. Напрягая собственные мышцы, она заставляет могучий бронекостюм двигаться с ещё большей скоростью и силой, атакуя и топча, выпуская болт за болтом, пока не оказывается в эпицентре алого вихря резни.

Перед глазами возникают скалящиеся лица проклятых, когда её атакует сразу пять еретиков. На орудийном щите расплёскивается плазма, к ней несётся очередь болтов, и энергетическое поле бронекостюма вспыхивает искрящейся короной света. С поющим от праведной ненависти сердцем она шагает вперёд, но враги напирают всё сильнее. Теперь среди еретиков появляются культисты, лица которых искажены от ярости и покрыты свежими шрамами, однако её гнева хватит на всех.

— Во имя Его вы сгорите! — ревёт Морвенн, и выпускает ракеты, установленные на плечах «Очистителя». Приводы пытаются погасить отдачу, когда пара ракет размером с предплечье стремительно уносятся вперёд, накрывая и испепеляя неприятелей мощным взрывом. Один космодесантник Хаоса вываливается из дыма с поднятой цепной глефой, но прежде чем Вал успевает направить на него тяжёлый болтер, он вдруг останавливается, и из его нагрудника показывается кончик цепного меча. Еретик пошатывается и пробует обернуться, но цепной клинок продолжает свой путь вниз, пока враг не падает, и Морвенн видит воительницу в окровавленном багровом доспехе, судя по одежде и знакам различия — старшую сестру Кровавой Розы.

От удивления она застывает как вкопанная.

— Аббатиса-санкторум! Хвала Богу-Императору! — Старшая сестра снимает шлем, и Вал видит вспотевшее оливковое лицо, покрытое оспинами шрамов, с прилипшими к голове короткими тёмными волосами. — Я старшая сестра Керем из Кровавой Розы. Миледи, я не надеялась вас здесь встретить.

Когда дым рассеивается, Морвенн видит дыру, проделанную ракетами «Очистителя» в строю Повелителей Ночи. Храмовники продолжают неудержимый натиск, но враг уже отступает — те, кто находятся в тылу, растворяются в тенях, пока остальные прикрывают их огнём.

— Предать их мечу! — ярится Танкрет. — Никакой жалости! Никакой пощады! — Он вырывает цепную глефу из рук умирающего еретика, заносит её над головой и переламывает надвое. — Так сгинут все, кто отвергает волю Бога-Императора!

Морвенн переводит внимание обратно на старшую целестинку.

— Какие вести ты принесла?

— Выжившие. Возле собора. Четыре сестры воинских орденов, послушница из ордена Пера, два десятка паломников — и благословенный череп святой Афенасии.

Какие бы новости не ожидала услышать Морвенн, эта в их число не входит. От удивления она лишается дара речи, а когда тот возвращается, то лишь выдавливает:

— И ты кинула их?

Старшая сестра вскидывает подбородок, чтобы встретиться с аббатисой взглядом.

— Я отвлекала врагов, чтобы дать им время достичь собора и попасть в катакомбы.

Раздаётся характерный вой управляемой сервитором самонаводящейся ракеты, и очередное здание исчезает в клубах дыма. План кастеляна по отвоеванию района разумен, и строится на дисциплине, ратном мастерстве людей под его началом, а также огневой мощи, однако он никак не затрагивал вопрос потерь среди мирного населения, поскольку никто не думал, что кто-либо мог выжить.

— Думаешь, они ещё живы? — спрашивает Вал. — Что реликварий можно спасти?

Керем кивает.

— Шанс есть. Но если помедлим, боюсь, они могут погибнуть не от рук врага, а под огнём нашей же артиллерии.

— Аббатиса Вал! — Танкрет и его братья Меча уже в сотне ярдов от неё, и кастелян вскидывает силовой меч, указывая вперёд. — Мы заметили Смерть Святых! Сразим его вместе!

— Секунду, кастелян! — кричит она в ответ.

Керем не сводит с неё окружённых глубокими серыми тенями глаз.

— Молю вас, аббатиса-санкторум. Не бросайте их умирать.

После некоторого времени и усилий Сёстер Битвы всё-таки удаётся поставить на колени. Последний час Лета провела в тени сожженного храма, наблюдая за тем, как слабеет их сопротивление, как стихают непокорные молитвы, и горящий в глазах свет веры меркнет с каждой новой раной от ножа. Владыка не стал мараться их кровью, позволив делать всю работу низшим собратьям, и теперь безмолвным судьёй стоит над двумя женщинами в чёрных латах.

Руки самой Леты чисты, но причиной тому не её робость.

— Довольно. — Её властелин поднимает руку. Один из низших полубогов отступает прочь немедленно, но второй — Остров Отнимающий Черепа, которого Лета ненавидит сильнее, чем даже Юлия и его братию, — продолжает кровавую работу, так, словно не слышал приказа. Острие его ножа прижимается к щеке старшей из двух женщин, и по её лицу слезой скатывается бисеринка крови.

— Не вынуждай меня повторять.

На секунду мир замирает, затем Остров отворачивается, и его лицо искажается от негодования и презрения.

— Слабость, — рычит он, хотя если Смерть Святых и услышал его, то никак этого не показывает. Вместо этого он подходит к стоящим на коленях сёстрам, и поднимает когтистой рукой лицо младшей из них, чьи красные волосы теперь пропитаны кровью.

— Труп-Император вас не спасёт.

Сестра выплёвывает в него кровавую слюну.

— Он уже спас.

Лёгким движением кисти Смерть Святых ломает сестре шею и переводит внимание на другую женщину. По её склоненной голове тремя медленными ручейками течёт кровь, собираясь у колен багряной лужей.

— Отдай её мне.

Лета вытягивает шею, чтобы лучше видеть забрызганный кровью серебряный ларец на коленях воительницы, и свежая рана на левой брови и щеке обжигает ей кожу. Хозяина уже ничто не может остановить — ему стоит протянуть руку, и трофей будет его, — но тут есть некий сакральный смысл, некая сила в том, чтобы сломить остатки воли девы.

— Она тебе не принадлежит. — Сестра поднимает голову и непокорно смотрит на него оставшимся глазом. — Благая святая Афенасия Скорбная, даруй свою ненависть…

Смерть Святых приходит в движение со скоростью и мощью бури. Он вскидывает латницу и бьёт деву прямо в лицо, и та в брызгах крови валится на землю. Сестра хрипло втягивает воздух и пытается встать, но у неё больше не осталось сил. Лета бы её даже пожалела, не будь истекающая кровью женщина одной из ненавистных сестёр, которые убили её отца, сожгли её дом, а её саму приговорили на мучения в шахтах. Сёстры не заслуживают ничего, кроме её ненависти, и смерти от рук повелителя.

— И ты всё равно принесла её ко мне, — произносит Смерть Святых, и теперь его голос сочится злобой. Он забирает реликварий из рук умирающей женщины и подносит к свету. Один когтистый палец движется по стыку, где крышка сходится с коробкой. — Я так долго её искал.

Сестра делает судорожный вдох.

— Даже если ты уничтожишь реликвию, истина святой вечна…

— Как же ты цепляешься за свою ложную веру. — Смерть Святых качает головой. Он открывает ларец, и свет отражается от увитой серебряной филигранью полированной кости, а сам реликварий падает на землю. Череп едва заполняет его ладонь. — Я не собираюсь уничтожать то, что для меня ценнее всего. Она займёт самое почётное место, дабы увидеть погибель тех, кто нас разлучил. Брат Мерток!

Вперёд выступает древний космодесантник. Он неимоверно старый, и массивный даже по меркам прочих воинов. Его кожа покрыта морщинами и оспинами, вокс-решётка, которая когда-то служила частью шлема, почти срослась с нижней половиной лица.

— Милорд.

— Ты верно служил мне с нашей первой битвы. — Смерть Святых вручает череп в протянутые руки Мертока, затем снимает с верхнего шипа гниющую голову Сестры Битвы и швыряет её в сторону. — Эта честь твоя. Помести мою сестру туда, где ей место.

Мерток поднимает череп над головой.

— Братья! На колени!

И они подчиняются.

Смерть Святых, сжимая в руке пылающий топор, оглядывает своё воинство, а затем опускается на колено следом. Мерток встаёт позади него, и покрытый серебряной филигранью череп озаряется светом трупных костров.

— Сестра нашего властелина вернулась!

Одним плавным движением он насаживает череп на центральный держатель доспеха Смерти Святых.

— Готово!

Воинство одобрительно ревёт. Смерть Святых встаёт и воздевает над собой топор.

— Сестра Афенасия снова со мной! А теперь мы покараем тех, кто нас разлучил! — Он плюёт в лицо умирающей Сестры Битвы. — Ты не увидишь, как сгорит твой конвент.

Лета крепче стискивает нож. Ей не терпится кинуться вперёд и показать хозяину, чему она научилась, но Остров Отнимающий Черепа обгоняет её, и в его руке сверкает клинок.

Он скрывает под собой умирающую женщину, однако её крики звенят в ушах Леты ещё долгое, долгое время.

Смерть Святых взволнован. Лета понимает это по его быстрым, порывистым движениям, по резкости в голосе всякий раз, как он заговаривает. Он снял с правой руки латницу, и кончики его вытянутых пальцев покоятся на отделанной серебром макушке украденного черепа святой, поглаживая его с несвойственной ему мягкостью.

День сменяется ночью. Тут, высоко в горах, воздух разреженный, и последние лучи солнца окрашивают каменный склон в кроваво-красные тона. Древние залы храма уходят в толщу горы, фасад его высечен древними руками и восстановлен уже новыми, но то, что прежде было чертогом для молитв, ныне стало местом побоища. Рабочие присоединились к обитателям могил, однако их тела не удостоились надлежащего погребения в старинных усыпальницах. Нет, отрубленные головы теперь украшают пояса, держатели для трофеев, и также палисад из металлических штырей, возведённый вокруг лагеря. Их тела свалены в кучу, расчленены либо жарятся на вертелах. В воздухе клубится густой дым и витает запах обугливающегося мяса.

Смерть Святых преобразил гробницы Цэлестиса по своему тёмному вкусу, такому жуткому, как и могла себе представить Лета. Она задерживает дыхание и подкрадывается ближе, наблюдая, как он тянется за спину, и, сняв с держателя верхний череп, покачивает его в бронированных руках. С неимоверным усилием воли она подымает глаза и смотрит повелителю в лицо, и за долю секунды до того, как её нервы не выдерживают, и девушка отводит взгляд, она успевает заметить, как его единственный, чёрный как пустота, глаз с нечестивой пристальностью разглядывает череп. В его выражении есть нечто незнакомое, нечто, нехарактерное для столь нечеловеческого лица. Нечто сродни печали.

— Взгляни на них. — Тихий рык не предназначен для ушей Леты, но от голоса её всё равно пробирает озноб. — На тех, кто служит мне оружием, в нашей войне всех войн.

К ним шагает чудовищный воин с шипастыми наплечниками и длинной красной прядью на макушке, с когтей на правой руке которого скапывает кровь, а в левой болтается отрубленная женская голова. Замечая на себе взгляд Леты, он кривит безгубый рот в широкой улыбке, показывая заостренные зубы. Это существо создано для войны так же, как и её хозяин, но если Смерть Святых подобен тонкой рапире, то он напоминает грубый инструмент, силу без какого-либо изящества или красоты. За ним идут другие, собираясь толпой позади него, словно хищники, чующие скорое кровопролитие.

— Куда теперь? — Воин, голос которого низким хрипом доносится из вокс-решётки шлема, говорит с сильным акцентом. От Леты не укрылась особая манера речи членов банды, схожесть в том, как они отрывисто чеканят согласные и приглушают гласные, которой, однако, её хозяин не разделяет. — Что ты приготовил нам дальше, о, Смерть Святых? Или теперь, получив трофей, ты растерял охоту к сражению?

У неё перехватывает дыхание. Проходят секунды, прежде чем Смерть Святых одним плавным движением, словно змея, поднимается на ноги.

— Скоро ты получишь свою долю крови, Эвгени.

— Крови. — Эвгени пренебрежительно выплёвывает слово. — Ты уже дал нам достаточно крови. Крови слабаков. Крови тружеников и верующих. Где битва, что ты нам обещал? Где дочери Трупа-Бога?

— Ты получишь всё, что было обещано. Скоро.

Лета забивается глубже в тени. Воздух вокруг её властелина темнеет, но другой воин будто ничего не замечает. Остальные еретики-астартес, видимо, ощутили надвигающуюся бурю — их руки опускаются на оружие, мышцы напрягаются для атаки.

— Сёстры лжебога в замешательстве, — продолжает Эвгени. — Ударим сейчас, и к восходу солнца мир утонет в океане крови. А он — тот, кто должен вести нас к крови и смерти, — занят этим отребьем…

Он тыкает пальцем в сторону Леты. Её захлёстывает приток адреналина, каждый инстинкт кричит ей бежать — но теперь она знает, что если хоть на миг проявит слабость, её ждёт неминуемая смерть. Вокруг них начинают собираться остальные члены банды, привлечённые зреющим конфликтом. Даже люди-невольники отвлекаются от возведения палисада, оборачиваясь к группе со смесью из любопытства и страха. Она замечает в тени Острова Отнимающего Черепа, внимательно следящего за происходящим с расчётливым выражением на уродливом лице. Лета знает, что он не питает любви к её хозяину, однако ему недостаёт храбрости, чтобы напасть на него самому, по крайней мере пока. Эвгени, похоже, таких сомнений не испытывает.

— И он не станет ничего делать!

— Я уже всё сделал. — Смерть Святых поднимает руку и указывает на свежие трофеи на держателе. — Я перебил их верующих. Разрушил их храмы. Сразил очередную святую. И сейчас мой план близится к завершению, пусть тебе не хватает ума его понять.

— Твой план. Ну конечно. — Эвгени оборачивается, и, словно актёр, разводит перед толпой руками. — Скажите-ка, братья, кто из вас ещё верит в план нашего властелина? Властелина, который так легко пожертвовал нашим пустотным кораблём.

— Молчать! — рявкает Мерток. — Когда Офелия VII будет наша, кто не даст нам отправиться к звёздам?

— Ах, брат Мерток. — Эвгени сплёвывает под ноги древнему воину. — Как всегда верный. Он обещает нам кардинальский мир, а сам позволяет недругам собраться в своей цитадели и спланировать наше уничтожение. Нужно ударить первыми. Нужно посеять в их сердцах такой страх, чтобы те, кто выжил, вспоминали о нас с ужасом ещё сотни лет. Нужно напомнить им, кто мы такие!

Смерть Святых указывает на Эвгени и раскрывает ладонь. Лета замечает отблеск света на летящем серебряном клинке, а затем воин отшатывается, и из его глотки брызжет кровь, когда нож входит в неё по рукоять. Отрубленная женская голова падает на землю — он вскидывает руку, чтобы выдернуть клинок, но властелин останавливает его одним словом.

— Нет. — От тёмной краски на его доспехе отражается свет костров. — Оставь его там. Я устал от твоего голоса. Что касается остальных, скоро вы получите свою резню. И если кто-нибудь забыл, что значит быть одной крови с Конрадом Кёрзом, я с радостью вам напомню. Лицом к лицу. Брат против брата.

Глаза Эвгени выпучиваются, как у лягушки, шея измазана кровавыми разводами от пальцев, дыхание вырывается утробным хрипом. Простой человек упал бы уже на колени, но Лета знает, что эти существа созданы из куда более крепкого материала, чем людская плоть. Она рыщет взглядом по тёмным закуткам в поисках Острова, задаваясь вопросом, не счёл ли коварный воин этот момент идеальным для нападения на её властелина, но он — лишь одна из сотен чудовищных теней.

— И вы все. — Смерть Святых направляет взгляд на собравшихся воинов. — Ответьте мне — где лучше всего растёт страх?

— Страх растёт во тьме. В тишине. — Цепная глефа Мертока с гулом оживает. — И в ожидании.

Одним плавным движением Мерток срывается с места, и глефа полосует Эвгени по груди.

Нож выпадает из его горла, и на землю багровым водопадом хлещет кровь, когда Мерток наносит новый удар. Эвгени поднимает силовой коготь, но древний воитель для него слишком быстрый, и вторым взмахом отрубает ему руку в запястье. Оружие Мертока взмывает и падает с выверенной жестокостью, пока от еретика не остается лишь орущий, лишённый конечностей торс. Огромные воины подаются ближе, зачарованные разворачивающимся перед ними насилием. Лета представляет, как резня усиливается, как воины обращаются друг против друга в вихре ревущих клинков и пылающих силовых полей, однако никто не двигается, даже Остров.

— Довольно. — Смерть Святых сплёвывает в корчащееся лицо Эвгени сгусток слюны. — Заберите этого червя и поместите в саркофаг дредноута.

Эвгени орёт с новой силой, когда Мерток нагибается и хватает его за копну волос.

— Нет! Убейте меня! Убейте, трусы!

— Что касается остальных… — Смерть Святых кивает вверх и произносит череду резких слогов на незнакомом языке, от которого у Леты по коже бегут мурашки, так, словно она вся покрыта извивающимся личинками. В звуке чувствуется нечто нечестивое, нечто, пятнающее душу и того, кто его произнёс, и того, кто услышал.

Но ещё ужасней становится ответ на него.

На вершине утёса, подобно гигантской летучей мыши, расправляет крылья чудовищное слияние демонической плоти и кощунственной машины, и, откидывая две головы, издаёт протяжный вопль. Его металлическая чешуя отливает тем же маслянистым синим блеском, что доспехи Повелителей Ночи, а зубы в пастях блестят, будто из хрома.

Смерть Святых поднимает кулак, и зверь взмывает ввысь. Небо разрывают две струи огня, такого горячего, что Лете, даже стоящей в ста футах внизу, обжигает кожу. Крылья его, напоминающие полог чернейшей ночи, скрывают за собой небо и тусклый свет едва различимых звёзд. Существо — суть злоба, обрётшая материальную оболочку, столь же омерзительное, сколь и грозное, и оно подчиняется только её хозяину.

— Бросите мне вызов, когда будете повелевать хелдрейком. — Высоко вверху, зверь ревёт в ответ. — А до тех пор помните своё место.

Морвенн вместе с сестрой Алейной идёт по клуатру к военной комнате, жалея о том, что сейчас не в своём бронекостюме. Приоресса клятвенно заверила её, что «Очиститель Мирабилис» вернут сразу, как только его очистят, освятят, а также зарядят для грядущего боя, однако восстановление машины, похоже, куда более трудоёмкое, чем её собственное. Плечо, несомненно, чувствует себя гораздо лучше после посещения сестры Вероник, но процедура отняла ценное время, которая она бы лучше потратила на подготовку к войне.

Теперь, когда боль ослабла, и антисептики, наконец, начали действовать, её мысли стали острее, однако проблема Смерти Святых остаётся неразрешимой. Имея под своим командованием хелдрейка, он может дотянуться до любого места на Офелии VII, а единственным свидетельством его перемещений служит цепочка горящих святынь и осквернённых храмов. Он перехватывает у неё инициативу, вынуждая реагировать вместо того, чтобы действовать, а для этой роли она не подходит совсем.

Бог-Император, яви мне лицо врага, дабы я смогла очистить мир от скверны.

Но у Бога-Императора нет для неё ответа, и, возможно, неспроста. Это ведь она решила бросить Танкрета, чтобы попытаться спасти реликвию, и в итоге Смерть Святых скрылся во тьме, чтобы продолжать свои кровавые дела. Неважно. Скоро она его найдёт. Двери в военный зал при её приближении распахиваются настежь, и она входит внутрь, направляясь прямиком к столу в дальнем конце.

— Сообщите остальным, что я готова…

Морвенн замирает.

Они продолжили без неё.

В самом дальнем конце стола в окружении ореола света стоит кастелян Танкрет. Он широким жестом указывает Вал на стол, скрытый теперь древней пергаментной картой.

— Прошу, присоединяйтесь. Мы с вашими сёстрами добились успехов в определении местоположения еретика.

Морвенн шагает к столу, душа в себе закипающий гнев. Вопрос безотлагательный, и у них не было причин не продолжать разработку плана в её отсутствие — и всё же она считала, что без неё ничего не начнётся.

— Целестинка Зафия, я удивлена, что вы позволили возобновить совещание.

— Прошу прощения, благая аббатиса. Я виновата. — Впрочем, её жесты говорят об ином: кастелян Танкрет не хотел ждать.

— Данное обсуждение касается всех нас. Я бы не стала ничего планировать без вас, кастелян. Будьте добры оказать мне ту же милость.

— Время не ждёт. — Кастелян, похоже, не замечает её возмущение, поглощенный решением задачи. — Чем дольше мы ждём, тем больше разрушений он успеет учинить.

Он прав. Если продолжение военного совета в её отсутствие сделало их на шаг ближе к уничтожению Смерти Святых, то уязвлённая гордость — цена совсем невысокая.

— И вы выяснили, где он?

— Пока нет. — Приоресса Иллюмината, сидящая на другом конце стола, отрывается от карты. — Но появилось больше информации. Август, проиграй последнюю анимацию.

Сервочереп подлетает к шару. Его когитаторы пищат, а затем на миниатюрной планете как будто случайным образом расцветает череда взрывов.

— Августу удалось расшифровать присланный с орбиты инфопакет, — продолжает Иллюмината. — Мы полагаем, на начальном этапе вторжения план еретика заключался в подавлении космостанций многочисленными приманками. Пока управлявшие обороной Механикус пытались отличить настоящие цели от ложных, большая их часть успешно села, наводнив планету врагами. — В иллюзорной атмосфере вспыхивает ещё один взрыв, который в тёмном зале кажется ярким как солнечный свет. — Ударный крейсер еретиков был уничтожен, но перед столкновением с «Люкс Доминус» он несколькими орбитальными ударами разрушил комплекс обороны и спутники связи в одном районе.

Иллюмината снова даёт сигнал сервочерепу, и по шару начинает расползаться зелёно-чёрная штриховка, словно масло по поверхности воды, пока она не скрывает гористый участок радиусом в сотню миль к западу от конвента.

— И почему он был так избирателен? — задаётся вопросом Зафия. — С высокой орбиты Смерть Святых мог полностью уничтожить всю вокс-систему Офелии. Неужели ему не хватило времени это сделать?

— Не думаю. — Канонисса Лукрециана переводит взгляд с шара на пергаментную карту, водя пальцем по чернильным контурам. — Он нарочно позволял сообщениям достичь нас практически с каждого атакованного района. Его тактика была ясной с самого начала — посеять страх, и постоянно держать нас на шаг позади.

— Что там находится? — Морвенн вытягивает шею, чтобы взглянуть на карту.

— Горная местность. — Лукрециана обводит соответствующий район указательным пальцем. — Там есть несколько древних храмов, построенных в ранние дни колонизации. Сейчас он относительно малозаселённый.

— Тем не менее, — рокочет Танкрет, — если еретик потрудился скрыть его от нашего взора, мы должны пролить на его секреты свет.

— Согласна. — В голову Морвенн приходит мысль, зажигаясь подобно огню свечи. — Приоресса, пусть твой сервочереп покажет места атак Смерти Святых.

— Конечно, аббатиса-санкторум, хотя в них не видно никакой схемы, чтобы…

— Вот именно. Никакой схемы не видно.

— Хелдрейк… — начинает Зафия, но Вал качает головой.

— Он не может перевезти всю армию. Повелители Ночи пользуются иным путём. — Она переводит взгляд на приорессу. — Отобрази катакомбы под поверхностью планеты.

Багровые линии расходятся по парящему миру узором ветвящихся вен. Крупнейшие пролегают через континенты, самые маленькие формируют между ними тонкие, с волос, паутинки. На их стороне планеты видны три ярких узла, наибольший из которых соответствует Конвенту Санкторуму, второй, почти такой же светлый, прецептории Пресвятой Девы-Мученицы на дальнем востоке, а третий мерцает посреди тёмного поля, именно там, где Повелители Ночи ослепили авгуры.

— Храм-святыня в Цэлестисе, — говорит Морвенн. — Как ты и сказала, канонисса, район был заселён в седую древность. Пещеры под ним связывает каждый собор, святилище и конвент на Офелии VII. Он пользуется ими, чтобы обойти нашу оборону.

Кастелян поднимается в полный рост.

— Теперь мы знаем, где враг. Я займусь подготовкой войск.

Морвенн кивает.

— Тогда нам следует обсудить подступы…

— Нет нужды.

Его ответ застигает Вал врасплох.

— В чём нет нужды?

— В дальнейших обсуждениях. И дискуссиях.

— Нет, нужда есть. — Морвенн тыкает пальцем в неспешно вращающийся шар. — У него хелдрейк. Любая наземная атака закончится, не успев толком начаться.

— Моим «Громовым ястребам» не составит труда с ним справиться.

— А если нет? — В комнате повисает тишина, внимание собравшихся приковано к быстрому обмену слов между военачальниками. — Он на возвышенности, в лучшей позиции. Нас заметят издалека.

— Мы здесь для того, чтобы вытащить его из теней, аббатиса-санкторум, а не прятаться в них самим.

— Нужно найти другой способ. Он использовал катакомбы, чтобы миновать нашу защиту. Почему нам не поступить так же, и тем самым лишить его сильнейшего оружия в своём арсенале?

— Мы с братьями поклялись защищать честь Бога-Императора. — Губы кастеляна кривятся. — А вы хотите, чтобы мы ползали в тенях, как крысы. — Он качает головой. — Я сказал, дискуссиям конец, аббатиса-санкторум. Ваши слова я услышал. Повторять их нет необходимости.

И тогда на Морвенн нисходит озарение. Она считала, что они ведут обсуждение как командиры двух союзных сил. Танкрет, похоже, видит всё в ином свете.

— Кастелян Танкрет. — Морвенн тщательно подбирает слова. — Вы с братьями неутомимо защищали Офелию VII. Я осознаю, какое бремя вы несли без единой жалобы. Но Адепта Сороритас подчиняются не вам, а мне.

Танкрет оборачивается, широкими плечами заслоняя льющийся в окно-розу свет, и внезапно кажется уже не так человеком, как живым оружием.

— С этим я не спорю. Но войны ведут не комитеты. Они требуют единоначалия, и беспрекословного подчинения одному человеку.

— И, я так полагаю, этот человек — вы?

— Я — сын Дорна. — Он не утруждается дальнейшими объяснениями — но, с другой стороны, в них и нет нужды.

— Тогда, как вы сказали, кастелян, дискуссия окончена.

— Я рад, что мы пришли к согласию. Ваша мудрость и скромность делают вам честь. Брат Меча Балиан, убедись, чтобы аббатиса получила всю информацию и помощь, необходимую для подготовки к миссии. Я пришлю весть, когда мы будем готовы к наступлению.

— Вы имеете «Громовые ястребы». У меня таких машин нет. Я хочу голову еретика не меньше вашего, но я не пошлю сестёр в пасть дракону, лишь бы её добыть.

От удивления у кастеляна отвисает челюсть.

— Вы не собираетесь присоединяться к атаке?

— Посылайте братьев на самолётах, раз вам так хочется. — Вал бестрепетно встречает его льдисто-синий взгляд. — Я поведу сестёр через катакомбы и ударю снизу.

Лицо Танкрета становится твёрдым как камень.

— Значит, придерживайтесь своих клятв, аббатиса-санкторум, а я займусь своими. Если того пожелает Бог-Император, мы встретимся уже над трупом Смерти Святых.  

Кастелян Аймар Танкрет точно знает местоположение не открывая глаз. Частота двигателя «Громового ястреба» надёжно совпадает с их скоростью в воздухе — хотя изменение настолько незначительно, что его мог бы определить только обострённый слух Адептус Астартес, — а его тонко настроенное внутреннее ухо улавливает даже малейшие вертикальные и боковые движения. Прошло так много времени с тех пор, как он стал членом братства, что он не помнит, что значит быть смертным, быть неуверенным как в отношении положения, так и скорости. Неуверенность — это роскошь, которую он больше не может позволить себе. Теперь во всём он должен быть абсолютным, ибо быть другим — значит навлечь на себя разрушение. Братья Адептус Астартес должны стоять в стороне от обычного стада, готовые отдать всё за массу человечества, к которой они теперь никогда не смогут вернуться.

Если аббатиса Вал сдержит своё слово — а, несмотря на все их разногласия, он абсолютно уверен в этом — то гвардия Санкторума уже должна быть на пути в катакомбы. Его план предельно прост: «Громовые ястребы» займутся Хелдрейком, а ему и его наземным войскам останется лишь окружить силы Повелителей Ночи. Если там окажется Смерть Святых, то он встретит свою смерть от меча Танкрета, а если нет, то лишение его базы нанесёт еретику удар, от которого тот не оправится.

«Громовой ястреб» меняет курс на четыре градуса вправо и на пять градусов выше. По расчетам Танкрета, через несколько секунд они войдут в зону поражения. Его товарищи беспокойно переминаются с ноги на ногу, напрягаясь в своих упряжках, словно боевые звери, готовые вырваться на свободу. Из вокс-передатчиков «Громового ястреба» раздается громкий фанфарный звук, и все головы поворачиваются к нему, ожидая его вдохновляющих слов.

Он их не подведет. Ни сейчас, ни в грядущей битве.

«Сыны Дорна! Мы идем на войну, чтобы изгнать Повелителей Ночи с этого священнейшего из миров! Эти лже-Астартес когда-то называли себя сынами Владыки Человечества. Им был дан величайший дар, и они отвергли его, пренебрегли Его благословениями, упали с высочайших вершин на дно существования. Они якшаются с демонами и самыми мерзкими из еретиков. И в ответ мы сразим их и навсегда изгоним из бьющегося сердца Империума!»

Его собратья ревут в унисон с визгом двигателей «Громового ястреба», который изо всех сил пытается достичь точки своего назначения.

Голос технодесантника Тибериаса доносится из кабины пилота.

Тибериас не утруждает себя тем, чтобы отсчитывать оставшуюся часть времени. Танкрет отстегивает ремни безопасности и пристегивает подошвы ботинок к палубе магнитным замком, в то время как задний люк открывается, и резко дергается вправо. Прилив адреналина проносится по венам Танкрета, его двойные сердца учащаются при виде Хелдрейка, оставляющего за собой черный дым.

«Видите, братья мои? Мы нашли своего врага!»

Мощные лазерные лучи проносятся позади «Громового ястреба», в то время как их собственный корабль продолжает набирать скорость и устремляться в небо. Хелдрейк исчез из виду, но Танкрет — слишком опытный тактик, чтобы представить, что он находится вне зоны досягаемости. Вокс-трубы снова раздаются, возвещая о призыве к оружию.

«Пусть теперь он вкусит наш гнев!»

С оглушительной резкостью двигатели Громового ястреба заглохли. Нос резко опустился вниз, и через несколько секунд они уже неслись с неба на предельной скорости. Усиленные шарниры силовой брони Танкрета так быстро противостояли перегрузкам, что он едва двигался.

«Приготовьтесь!»

Открытый задний люк направлен в небо, тень Громового ястреба позади то появляется, то исчезает из виду, следуя за ними во время стремительного снижения. Танкрет вычисляет скорость и расстояние в уме. На таких скоростях погрешность возрастает, но, по его оценке, у них есть десять секунд, прежде чем выровняется, и семь, прежде чем они совершат прыжок…

говорит Тибериас. Угол земли резко меняется, и Громовой ястреб выравнивается, серый гранит под ним проносится всего в нескольких метрах от их шасси.

Осталось четыре секунды.

Танкрет деактивирует магнитные замки на своих ботинках и направляется в заднюю часть отсека.

Три.

Земля так близко, что он почти может до нее дотронуться. Яркие зеленые руны пересекают его экран, быстрые вычисления совпадают с его собственными мысленными рассуждениями.

Две секунды до развертывания.

Одна.

Над ними возвышается Хелдрейк, затмевая солнце и погружая всю долину в тень. Его крылья достигают ста футов в ширину, две длинные шеи откинуты назад, а пасти его ящероподобных голов открыты, обнажая нечестивый свет, пылающий в задней части его глотки.

Он никогда не видел Хелдрейка таких огромных размеров, ни подобного двуглавого варианта. Неестественные синие молнии проносятся вдоль биомеханических крыльев, по шипам, покрывающим его позвоночник, и по бьющемуся шипу хвоста — и тут уже не остается времени, чтобы смотреть дальше.

«В бой!» «Да ускорит вас Бог-Император!»

Двумя длинными шагами Танкрет переступает порог и падает на землю, первым вступая в схватку, как и положено по его священному долгу и праву. Он ударяется о землю в воинской позе, от удара в сером камне расходятся трещины, словно лучи солнца, и его братья один за другим падают рядом с ним. Громовой ястреб уже поднимается, яркие лазерные лучи из его тяжелой пушки несутся к летящему Хелдрейку. Чудовище издает вызывающий крик из одной пасти, а из другой извергает пламя, но Громовой ястреб слишком быстр для него, мощные двигатели и маневренные двигатели позволяют ему всегда быть на шаг впереди. Еще один отряд боевых братьев с грохотом падает в пятидесяти ярдах позади него, а его второй Громовой ястреб, присоединяется к воздушному бою, оставляя за собой элегантные спиральные следы.

«Пусть они охотятся на зверя, — говорит Танкрет. — А мы будем охотиться на свою добычу».

По мере того как они покидают разрушенную костницу, туннели сужаются, потолок настолько низкий, что установленные на плечах жаровни оставляют за собой двойные следы сажи, а колонна не может идти шире, чем в два ряда. Алейна оказывается идущей позади аббатисы, рядом с целестинкой Зафией, а Ксения и Керем идут сразу за ними.

В последние годы эти туннели пришли в упадок, но росписи, украшающие стены – изображения побед Бога-Императора над врагами, Его восхождения на Золотой Трон во время великой битвы за Священную Терру – были спасены временем, лишь для того, чтобы быть оскверненными еретиками, которые сделали эти туннели своим домом. Хуже того, работа была выполнена руками, обладающими немалым мастерством. Глаза Бога-Императора закрашены черным, Его благородные черты лица искажены линиями жестокости и презрения, даже обращенные вверх лица верующих переделаны так, чтобы выглядеть глупыми и слабыми. Как будто художник поднес проклятое зеркало к оригиналу и воспроизвел то, что он там увидел.

«Это место осквернено». Целестинка Зафия делает знак орла на груди. «Когда Смерть Святых будет повержена, потребуется много месяцев, чтобы очистить это место».

«Если его вообще очистить». Ксения снова обращает внимание на карту на своем ауспексе. «Лучше засыпать туннели и проложить другие».

«А кто это сделает?» — Зафия резко двигает руками, подчеркивая свой вопрос так, как это не удается сделать ее ровным тоном. — «Тюрьмы почти пусты».

«Грешники всегда найдутся», — пожимает плечами Керем. — «Или паломники, готовые заслужить благосклонность Императора потом и кровью».

Алейна снова смотрит на фрески, и по спине пробегает холодная дрожь. Взгляд оскверненного императора, кажется, следует за ней, зловещий и проницательный. Даже если он скрыт за краской, думает она, зло все равно просвечивается, развращая все, что было нарисовано поверх. Стены пришлось бы очистить до голой скалы, прежде чем грех был бы искоренен – и даже этого могло бы быть недостаточно.

Ксения легонько толкает ее в поясницу. «Продолжай двигаться, сестра. Вся колонна ждёт нас».

«Конечно, Целестинка». Алейна отрывает взгляд от кощунственного изображения и ускоряет шаг. «Прошу прощения».

«Лучше не смотреть на такие вещи». Из всей почетной гвардии настоятельницы Ксения ближе всего к ровеснице Алейны, хотя, несмотря на свой юный возраст, она держится с недостижимой уверенностью и зрелостью. «Мы должны действовать быстро».

Вал ускорила шаг, золотой боевой костюм отдалился от передней части колонны. Алейна сменила походку на легкую пробежку, Ксения побежала рядом с ней, и затем вся колонна двинулась за ними.

«Я вижу впереди свет». Голос настоятельницы резко раздается по каналу связи.

«Так быть не должно», — Ксения сверяет свою схему. — «Нам ещё предстоит пройти много миль».

«Свернули не туда?» — спрашивает Зафия.

Ксения качает головой. «Невозможно».

«И что тогда?..»

Холодный свет заливает туннель, когда они выходят на открытое пространство. Алейна бежит, чтобы догнать его, и попадает в чуждый пейзаж. Словно огромная рука спустилась с небес и вычерпала горсть земли, оставив лишь эту мрачную и пустую котловину из серых камней и еще более серое небо.

«Здесь должно быть аббатство». Керем недоверчиво оглядывается. «И пятдесят сестер под руководством палатины Имоджен. Я была здесь меньше месяца назад…»

«Похоже, с тех пор были и другие посетители». Голос аббатисы Вал звучит монотонно.

Алейна моргает, визуальные датчики ее шлема с трудом адаптируются к внезапному изменению освещения. Камень почернел от сажи и покрыт следами когтей, оставшимися от того, как демоническая машина превратила аббатство в руины и выдолбила его внутренности, оставив под ним безкрышный фундамент, который удерживает обломки.

«Куда нам идти?» Настоятельница двинулась вперед по бесцветному пейзажу, а стража Санкторума выстроилась в строй позади нее. Земля зашаталась, когда Алейна попыталась последовать за ними – она резко дернулась в сторону, готовясь сломать лодыжку или получить травму, но прежде чем она успела упасть на землю, на ее руке сомкнулась перчатка.

«Осторожно, — бормочет Целестинка Ксения, а затем громче добавляет: — туннели должны продолжаться на север».

Алейна осматривает северную сторону кратера. Что-то шевелится за обломками, и она целится в ползучую, веретенообразно-конечностную фигуру, кожа которой имеет пятнистый серый цвет, как у трупа, лежащего на земле всего день. «Что Это человек?»

Ксения вставляет новый магазин в свой болтер. «Возможно, когда то».

«Проклятые мутанты Хаоса». Голос аббатисы Санкторум мрачен. Из тени выползают всё новые культисты-мутанты, их тела искалечены и превращены в гротескные чудовища. Рога торчат из выпуклых бровей, конечности, казалось бы, случайным образом заменились хлещущими щупальцами или огромными когтями, некоторые всё ещё носят лохмотья кающихся одеяний, у других железные намордники вросли в лицо. У одного из них из плеч торчат рудиментарные крылья, яростно хлопающие при неудачных прыжках в воздух. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Алейну, ­широко раскрывает свою бородатую челюсть и издаёт пронзительный крик.

«Стойте!» — аббатиса Вал поднимает тяжелый болтер своего боевого костюма, когда орда бросается вперед, уничтожая передний ряд шквалом снарядов. Алейна поднимает свой болтер и стреляет в такт с Целестинками, разрывая оскверненные тела каждым выстрелом. Вокруг нее разлетаются куски разжижающегося мяса, но войско еретиков не останавливается, их жажда крови продолжается, сколько бы ни пало.

Она снова стреляет. Ближайший культист разлетается на алые куски, как раз в тот момент, когда перед ее глазами проносится кроваво-серый кулак, крепко сжимающий в руке блестящий серебряный кинжал. Она отражает удар стволом своего болтера, но вес тела культиста с валит ее на землю, выбивая воздух из легких. Перед ее лицом кричит рот, полный зубов, а ржавый нож вонзается в нескольких сантиметрах от линз ее глаз, повреждая эмаль на щеке шлема. Когти впиваются в ее забрало – она пытается поднять болтер, но культист слишком близко, атака слишком яростная, чтобы использовать оружие. Она хватает мутанта за горло перчаткой и отталкивает его, но его правая рука настолько чудовищно вытянута, что даже на полной ее длине он без труда достаёт до неё. Она понимает, что лезвие пытается сорвать с нее шлем, когда шарнир с правой стороны забрала скрипит и поддается. Через мгновение он оторвется, оставив ее глаза открытыми и беспомощными перед сверкающим лезвием.

Бог-Император, неужели ты пощадили меня для этого?

Она поднимает болтер, но культист вырывает его из её рук и отбивает в сторону. Когти впиваются за её забрало и вырывают болтер, и зловоние от дыхания культиста обрушивается на неё, как удар кулаком. Она давится, зрение затуманивается, а рот наполняется привкусом серы и гнили. Когти наносят удар в сторону ее глаз, грохот крови в ушах смешивается с нечеловеческими криками и воем. Второй еретик с огромным когтем вместо правой руки присоединяется к атаке еретика, царапая её горжет и наплечники, толкая союзника в спешке, чтобы пробить её броню и вонзить зубы в мягкое мясо под ней. Она поднимает руку, чтобы защитить глаза, и изо всех сил бьёт ногой вверх. Первый мутант отшатывается назад, ударяя второго в грудь, оба падают назад, переплетаясь конечностями. Они шипят и царапают друг друга в ярости, и этого отвлечения Алейне вполне достаточно.

Она вытаскивает нож из-за пояса и бросается к горлу ближайшего культиста. Тот в последний момент извивается, и вместо того, чтобы пронзить впадину у основания шеи, кончик ножа вонзается в рыхлую плоть под его неопрятной бородой. Он открывает пасть, чтобы закричать, и из него хлещет кровь, цвета и консистенции напоминающая масляное пятно. Она крепче сжимает нож и вонзает его глубже в бьющуюся голову, разрывая мышцы и плоть, пока он не пронзает нёбо и не проникает в то, что осталось от мозга.

Нет времени на восстановление, нет времени ни на что, кроме боя. Она катится к своему болтеру, в то время как второй еретик бросается вперед. Она сжимает рукоять — — и вбивает ствол в костлявую грудь.

«Это наказание за ваши грехи!»

Алейна нажимает на курок.

Обойма пуста.

Ухмылка культистки раскрывается в насмешливой ухмылке, нож в её руке блестит, когда она опускает его к её лицу быстрее, чем та успевает среагировать, — и тут ослепительный золотой свет отрывает её голову от плеч. Нож безвредно выскальзывает мимо её горжета и падает на землю. Над ней возвышается огромная золотая фигура, разрывающая врага на части выстрелами болтера, пронзающая и рассекающая пылающим копьём, — и её сердце поёт о славе и праведности всего происходящего. Это благословение Бога-Императора, она — часть Его святого дела. Мутанты падают, как пшеница перед косой, под дисциплинированным огнём Сестёр, и она с удвоенной силой бросается в то, что, несомненно, является последними мгновениями битвы.

«За Бога-Императора!» — Она вставляет ещё один магазин в свой болтер. «За Санкторум!» — Мутант сползает со скалы, из отрубленного щупальца хлещет кровь, и она растопчет его своей золотой ногой. «За аббатису!»

Дым от болтера рассеивается, и туман битвы исчезает из мыслей Морвенн. Обломки под ее ногами покрыты кровью, воздух пропах фицелином. Одинокий культист крадется в тень, и она добивает его последним выстрелом. Битва на этом пока заканчивается.

Она на мгновение осматривает свою броню и оружие. Не считая поверхностных царапин, броня цела, ее энергетическое поле всё ещё работает на трёх четвертях мощности, а ракеты не использованы, — но запасы боеприпасов Фиделиса вызывают опасения. Половина снарядов уже израсходована, а до конца пути ещё далеко. Если интенсивность боя продолжится, у неё не останется боеприпасов — нежелательное обстоятельство, учитывая масштаб угрозы, с которой они сталкнутся.

Целестинка Ксения отошла от остального отряда, ­внимательно изучая свой ауспекс, стоя рядом с обломками гигантского мраморного лица. Разрушения ужасают. Аббатство не просто разрушено – Хелдрейк уничтожил его полностью, испепелив дерево, превратив камень в щебень, выдолбив фундамент, словно иначе всё могло бы восстановиться.

Хелдрейк должен быть уничтожен.

«В какую сторону?» — Морвенн направляет боевой костюм к Ксении, осматривая скалу в поисках любого отверстия, которое могло бы указывать на продолжение туннеля.

Целестинка качает головой. «Плохие новости, аббатиса Санкторум». Она указывает на груду обломков, неотличимую от щебня по обе стороны. «Катакомбы на севере обрушились».

«Мы сможем проложить туннель?»

«Не думаю», — Ксения с решительным видом постукивает по экрану своего ауспекса, и зеленая схема исчезает. «До того, как туннель снова откроется, нужно расчистить сорок футов скалы, и нет никакой гарантии, что дальше он не заблокирован».

«Хорошо. Похоже, кастелян Танкрет все-таки был прав». Слова звучали горько. «Мы продолжим путь по суше и будем надеяться, что Громовые Ястребы отвлекут внимание Хелдрейка от нас».

Самая сложная часть — это восхождение по склону кратера. Сестры движутся отрядами, Парагоны и Сестры Возмездия осматривают небо, остальные карабкаются по склонам, прежде чем присоединиться к ним на краю кратера. Местами склон пологий, в других местах крутые груды коварных обломков сползают под цепкими руками. Не раз Морвенн задается вопросом, сможет ли ее боевой костюм вообще подняться, пока, наконец, она не перебирается через край, чтобы осмотреть разрушенную землю вокруг себя.

Она думает о штабе и бесчисленных крошечных красных точках, разбросанных по вращающемуся земному шару. Земля под ее ногами — одна из них, гектары опустошения, превратившиеся в единственную точку света. Аббатство — вернее, его отсутствие — находится в центре опустошенной территории разрушенных мануфактур и сгоревших жилых блоков.

«Есть и другой вариант», — раздается голос сестры-настоятельницы Керем по личному каналу отряда. Странно, как быстро она стала одной из них, думает Морвенн, заняв место, опустевшее после смерти Фионнулы и Игнатии. После окончания битвы прямолинейная сестра-настоятельница, скорее всего, вернется в свой Орден, но сейчас ее присутствие очень кстати. «Между нами и Цэлестисом лежит прямой сухопутный путь к монастырю Святой Мины. Там мы можем снова войти в катакомбы и продолжить наше путешествие под землей».

«Последнее, что я слышала о монастыре Святой Мины, это то что его канонисса отказалась присутствовать на моем военном совете».

Керем встречает ее взгляд, не дрогнув. «Если канонисса и пренебрегла какой-либо обязанностью, то это было ради более высокой цели». Она машет рукой по выжженной земле вокруг них. «Я бы призвала вас обдумать это, аббатиса. Чем дольше мы остаемся на поверхности, тем больше возрастает опасность».

«Я подумаю об этом. Целестинка Ксения, изучи схемы. Найди мне ближайшее место, откуда мы могли бы снова войти в катакомбы».

На поверхности Офелии VII, возможно, и есть места, откуда открывается такой бескрайний простор неба, но это место точно не из их числа. Морвенн настороженно смотрит вверх, пробираясь сквозь руины некогда существовавшего оружейного завода, ныне представляющего собой пустынное пространство из обломков бетона и искореженных металлических конструкций. Центр представляет собой безликую пустоту, но по мере продвижения к противоположной стороне остатки под ногами рассказывают историю разрушения здания. Расплавленный металл и кристаллический флекс лежат в сверкающих лужах, последние остатки крыши и окон завода превратились в жидкость от сильного жара. Вскоре этот жар достиг бы складов прометиума и запасов боеприпасов, ожидающих транспортировки, положив конец существованию завода и его рабочих в момент ужасающего пожара.

Земля усеяна телами; от ближайших к эпицентру остались лишь пепел и обломки сломанных костей, но те, что дальше, сохранили большую целостность. Скелеты, покрытые слоем обугленной плоти, лежат, свернувшись калачиком, их мышцы напряжены от сильного жара, в то время как те, что лежат у внешней стены, достаточно хорошо сохранились, чтобы их мог опознать кто-то из их знакомых. Женщина лежит лицом к пустой арке, так близко, что, проползи она еще шесть футов, она бы выбралась на свободу. Ее волосы были обгоревшими прядями, единственный видимый глаз — обожженная кожа.

«Я проложила маршрут, — говорит Ксения. — Прецептория остается нашим лучшим вариантом для повторного входа в катакомбы».

«А других вариантов нет?»

«В радиусе тридцати миль - нет».

«А как далеко до Святой Мины?»

«Меньше половины дня». Даже Ксения, несмотря на все попытки это скрыть, звучит устало. «Если нам повезет».

Перед ними простирается пустынная местность, усеянная обломками мрамора, последние лучи дневного света быстро меркнут. Вдали, где сровненная с землей пустошь вновь поднимается, образуя башни, шпили и купола, яркая багровая вспышка пробивает мрак, а мгновение спустя раздается гром того же взрыва.

«Сёстры Битвы! Мы направляемся в монастырь Святой Мины!»

Полдня. Полдня до еды, короткого отдыха и пополнения запасов – и, ­возможно, подкрепления.

«Если мы хотим нанести удар, то время пришло», — говорит Отнимающий Черепа.

Лета всё глубже проникает в каменную нишу, высеченную в скале, отчаянно надеясь, что ей удалось избежать его внимания и внимания его спутницы в шлеме с клювом. Их новый лагерь полон жизни, они готовятся к предстоящей битве, но Лета оказывается в странном положении, отстранённой от всего этого. Она занимает уникальное место в свите Смерти Святых – незаметна для воинов под его командованием, но освобождена от обязанностей других рабов. Благосклонность её господина преобразила ­её; она переродилась в новой жизни во тьме, где ей приходится передвигаться, словно призраку, в тенях, опасаясь чудовищных полубогов, которые без малейшего колебания готовы уничтожить её.

Господин поручил ей следить за ними.

Она боится их, но свою ненависть она приберегает. Если слухи, которые ходят среди смертных культа, правдивы, то полубоги когда-то были сыновьями Императора-Трупа, достаточно мудрыми, чтобы увидеть ложь, стоящую за их сотворением, и отвернуться от своего отца. Трудно представить, что чьи-либо руки формировали бесформенную плоть Острова.

«Он не понимает, — говорит Остров. — Как он может понять? Он же не Нострам».

Это слово незнакомо Лете, но тем не менее вызывает у нее дрожь по спине. Другой воин склоняет голову в шлеме.

«Многие из наших братьев родом из других миров, и все они — наши братья».

Остров фыркает: «Но они не пытаются руководить. С сильным лидером монастырь уже давно бы горел. А мы ждем – и чего? Он потерял мужество. Он не достоин нами править».

«Мерток бы сказал иначе».

«Мерток — идиот!» Остров ударяет кулаком по ладони. «Его разум затуманен временем, тело гниет в доспехах. Это его вина, что Ракул — один из нас, привилегия, которой ему никогда не следовало обладать. Но один дурак, стоящий рядом с ним, — это не то, чего нам следует бояться».

Воин в шлеме с клювом качает головой. «Есть и другие».

«А когда Ракул умрёт, они подчинятся. Сыновья Конрада Кёрза — истинные сыновья — понимают, какие награды даёт следование за достойным лидером».

«Имеешь в виду себя?»

Остров красуется, по его израненному лицу расплывается гротескная улыбка. «Ты бы последовал за мной, Дмитрев, не так ли?» Невысказанная угроза в этом заявлении очевидна. «Есть и другие, кто разделяет мои взгляды. Многие другие, которые ждут лишь сигнала к действию».

Лета подкрадывается ближе, внимательно прислушиваясь.

«Он силён».

«Неужели?» Остров пожимает своими массивными плечами. «Я не вижу в нём никакой силы. Тёмные Боги даровали мне дары и обещали ещё больше, а он не признаёт большей силы, чем он сам». Он наклоняет голову набок, обнажая восьмиконечную звезду, высеченную на его шее над ключицей. «Разве вы не задаетесь вопросом, почему Разрушительные Силы отвернулись от нас? Почему они позволяют дочерям Императора-Трупа противостоять нам? Ракул лишь на словах почитает наших богов, но стремится лишь к собственной славе. Я принесу славу Неразделённому Хаосу, и мы все пожнём плоды».

Дмитрев качает головой. «Сейчас не время…»

Перчатка с шипами резко вытягивается и обвивается вокруг шеи Дмитрева, сжимая когтями мягкое место между горловиной и челюстью.

«Время пришло». Остров трясет другого воина взад и вперед, словно его тело и доспехи ничего не весят. «Не смей мне перечить».

Из вокс-решетки клювовидного шлема доносится паническое шипение.

«Теперь ты понимаешь, Дмитрев? Наши враги собираются. Мы должны нанести удар, пока его взор обращен на них, а не на нас».

Лета затаила дыхание, умоляя Дмитрева нанести ответный удар, показать свое презрение к Острову и верность их господину, но он лишь склонил голову.

«Всё так, как вы говорите. Мы заслуживаем лучшего лидера».

Остров улыбается. «И ты получишь его».

Дрожа всем телом, Лета пробирается сквозь обломки. Если Остров говорит правду – если есть другие, кто хочет свергнуть её господина, – то она должна предупредить его, прежде чем кинжалы опустятся. В её животе завязался тугой узел страха – страх за Смерть Святых и за себя саму. Если его убьют, её защита исчезнет, как вода в песке, и она закончит свои дни, расчленённая цепным мечом или пронзённая когтями силовой перчатки. Она ищет силуэт его доспехов, но среди яростных приготовлений к войне его нигде нет. Она должна найти его. Она должна…

Треснувшая мозаичная плитка щелкает у нее под ногой. Она останавливается, дыхание перехватывает, она думает, не стоит ли сейчас отбросить осторожность и бежать, но сзади нет движения, нет звука оживающего оружия. Она с облегчением выдыхает, и тут воздух разрывается на части свистом приближающегося снаряда, свет от огня снизу превращает его серебристую поверхность в пламя. С громовым раскатом снаряд врезается в скалу, поднимая в воздух столб дыма и пыли и швыряя ее на землю. Рев ярости еретиков наполняет воздух, земля содрогается от громогласного шага сотни тяжелых сабатонов, и она, дрожа, поднимается на колени, а затем и на ноги.

«Ты услышала то, чего не следовало слышать», — говорит Остров, его голос звучит рядом с ее ухом, и от ужаса она сжимает конечности. Как ему удалось подойти с такой скоростью и так бесшумно?

«Господин, я ничего не слышалв…»

«Его благосклонность тебя сейчас не спасёт». Остров игнорирует её беспомощный протест. Из её рта хлынула желчь. «Но не бойся. Он очень скоро последует за тобой».

Лета отчаянно оглядывается вокруг, но ее господина нигде нет. Ей не у кого попросить помощи, никто ее не защитит.

«Ты ничтожная жертву… но я все равно ее принесу».

Ракета падает рядом с ними, наполняя воздух огнем и пылью. Силовой коготь светится сквозь дым, словно горсть захваченных молний. Вдали раздается призыв к войне. Ещё одна ракета летит по небу в их сторону – и Лета начинает бежать.

На монастырь Святой Мины ю опускается ночь, но тьма не приходит. Даже из заброшенной часовни в четырех милях отсюда, где Морвенн и стража Санкторума остановились, монастырь отчетливо виден: зубчатые зубцы на вершине его единственной башни резко чернеют на фоне багрового сияния неба.

«По крайней мере, он еще стоит», — тихо говорит Алейна.

«Пока что». Морвенн поправляет бинокль, но те немногие изображения, которые ей удается получить, фокусируясь в промежутках между зданиями, размыты и нечетки. Темные фигуры мелькают взад и вперед в свете огня, некоторые размером с человека, другие неизмеримо больше, а потрепанный флаг, увенчанный гниющей человеческой головой, колышется на ветру, когда они проходят мимо. «Ксения. Они отвечают по воксу?»

«Нет, аббатиса».

«Они осаждены», — говорит настоятельница Керем. Она сняла шлем, и ее проницательные янтарные глаза прищурились, когда она посмотрела в сторону далекой башни. Цепной меч лежал у нее на коленях, руки автоматически очищали металлические зубья от остатков волос и кожи. «Весь монастырь окружен».

«Похоже, отсутствие канониссы Элсветы все-таки было оправдано», — говорит Морвенн скорее себе, чем своим сестрам.

«Да, но кто их окружил?» Зафия поднимает взгляд от молитвы, ее бледные глаза глубоко затенены. Сестра Вероник и другие госпитальеры ходят по рядам, проверяя перевязочные материалы раненых и предлагая священные облатки, пропитанные бодрящими мазями. Такие настои позволят сестрам продержаться еще несколько часов, но за победу придется заплатить, когда битва закончится. Всегда приходится платить.

«Враг». Керем выливает священное машинное масло на свою тряпку и втирает его в зубья цепного меча, пока они не становятся яркими и блестящими. «Разве имеет значение, какую форму они принимают?»

Канонисса Лукрециана идёт к ним, её аугментированный глаз светится ­ярким багровым светом. «Это имеет огромное значение с точки зрения того, как мы с ними взаимодействуем».

«Объясни.»

«У нас нет информации о нашем враге. Мы не знаем ни его количество, ни имеющиеся ресурсы. С помощью наблюдения или контактов внутри стен мы могли бы разработать эффективную стратегию, но без них мы ограничены простым штурмом. Враги, способные удержать канониссу Элсвету и её сестёр внутри стен, представляют собой серьёзную угрозу».

«Чем ближе мы подходим к Цэлестису, тем больше становится опасность со стороны Хелдрейка». Морвенн качает головой. «Готовьтесь к битве».

«Как пожелаешь». Лукрециана накидывает на грудь перчатки: левая белоснежная, правая цвета свернувшейся крови. «Я буду молиться, чтобы Бог-Император даровал тебе руководство».

Молитва — это больше, чем просто слова, считает Морвенн. Молитва — это действие. Молитва — это жертвенность и боль. И в грядущие часы недостатка ни в том, ни в другом не будет.

Как и предсказывала канонисса Лукрециана, в нападении на монастырь нет места тонкостям. Морвенн разделяет свои силы на две примерно равные группы: сестер Доблестного Сердца с канониссой и сестер Богоматери с Морвенн, а отряды других орденов распределяются между ними для укрепления слабых мест. Они быстро продвигаются, сходясь к прецептории с обеих сторон, но враг поднимает тревогу еще до того, как они займут позиции для атаки, и бросается вперед, чтобы встретить наступление сестер контратакой.

Первая волна состоит из людей, и они разбиваются о бронированный ряд Сестер, словно вода. Морвенн тщательно выбрала линию атаки, и длинный прямой промежуток между двумя зданиями Администратума обеспечивает ей превосходный сектор обстрела. Сестры ведут дисциплинированный огонь залпами, разбивая ряды бегущих культистов в клочья. Те, кто оказывается в ближнем бою, быстро погибают от алебард и булав Целестинок или от Копья Просветления. Каменные плиты покрыты кровью, которая обильно стекает вокруг готического текста, выгравированного на их поверхности, словно подчеркивая написанные там литании.

Ненавидьте еретика.

Вполне уместно, что эти слова увековечены кровью.

В гущу боя врывается еще одна группа культистов, которая, в свою очередь, также оказывается уничтожена. Эта бессмысленная серия атак может быть не чем иным, как последней отчаянной попыткой врага сдержать их, оставив лишь слабое ядро сопротивления, которое рухнет под натиском фланговых атак Сестер.

А может быть, есть что-то другое.

Из вражеского лагеря раздается хриплый рев, и Морвенн шагает вперед, ее рука, держащая копье, чешется от желания нанести удар. Тень размером с не доспех пересекает ее путь в пространстве между двумя высокими стенами, и она бежит вперед с ликующей радостью, отбросив весь страх и сомнения. Наконец-то достойное испытание. Здесь лежит ее долг.

«За Бога-Императора!»

Земля содрогается, когда дредноут-предатель поворачивается к ней лицом. Это кощунство, обретшее физическую форму, ложное и насмешливое искажение того, что когда-то было святым и чистым. Багровый свет исходит от шлема, расположенного под массивными плечами; одна рука заканчивается трехзубым осадным когтем, другая — осадной пушкой.

«Гравитационное оружие!» — восклицает она, и воздух содрогается от мощного взрыва, несущегося к ней. Немногие культисты, оставшиеся на ногах, взрываются, словно мешки с кровью, разорванные волной ударной силы, проносящейся по замкнутому пространству. Энергетическое поле брони вспыхивает ярким золотом, когда разряд гравитационного оружия достигает её. Несмотря на броню удар отбрасывает её назад, её бронированные ноги оставляют две толстые траншеи в земле. С визгом моторов она гонит броню вперёд, но дредноут уже на расстояние ближнего боя, его осадный коготь раскрывается, словно адские челюсти, и посылает обжигающий мельта-взрыв в её энергетическое поле. Прежде чем он успевает выстрелить снова, она бросается вперёд, подняв копьё над головой, как метательное копьё, и вонзает его прямо в вокс-решётку под красной лицевой пластиной.

Дредноут воет, как проклятый. Из-под острия копья хлещет густая черная кровь – она проталкивает его глубже и получает награду в виде ощущения, как ее оружие пробивает еще один слой брони. Рука с гравитационной пушкой яростно дергается, и она отражает ее удары щитом Фиделиса, прежде чем ответить залпом. Та же мерзкая жидкость сочится из сустава, где рука с пушкой соединяется с плечом, и оскверненный Дредноут вырывается из-под копья и отшатывается назад.

«Да погибнут все, кто отвратится от света Бога-Императора!»

Группа культистов-людей бросается вперёд, чтобы прикрыть отступление дредноута, но они не представляют угрозы. Огонь из болтеров разрывает воздух вокруг неё, когда она бросается вперёд, её силовой клинок рассекает плоть и кости, словно воду, прокладывая путь к врагу. Она мельком видит ржавую синюю броню, плечи которой отчеканены из бронзы, — и останавливается. Внимание дредноута не на ней. Он разрывает своих же культистов с энергией и энтузиазмом, превосходящими даже её собственный. Тела давят на неё, и она пинает ногами боевого костюма, чтобы отбросить их назад, получая в награду удовольствие от хруста костей. Дредноут вцепляется своим трёхзубым когтем в голову истощённого мужчины в лохмотьях, затем со скрежетом шестерёнок коготь поворачивает на 360 градусов, отрывая голову мужчины от плеч в брызгах крови.

«Что оно делает?» — спрашивает Зафия, ее голос дрожит от тревоги.

Черная жидкость, служащая монстру источником крови, теперь течет в обратном направлении, затекая в керамитовый панцирь, разбитая вокс-решетка восстанавливается – ужасная машина исцеляется.Машина хватает еще одну несчастную культистку своим когтем и ставит ее прямо на пути своей гравитационной пушки, и та разрывается, как перезрелый фрукт.

«Оно черпает силу из их смерти». Рот Морвенн наполняется кислотой, и она снова бросается вперёд, когда та хватает ещё одного культиста и разрывает его пополам. Мужчина падает двумя частями, всё ещё крича от недоверия смотря на свои ноги. «Целестинки — ко мне! Убейте культистов!»

Воздух оживает от выстрелов. Глухой грохот болтеров эхом разносится по высоким зданиям по обе стороны, а пламя извергается широкими потоками из тяжелого оружия Сестер. Десять Целестинок бросаются к ней, девять из них вооружены десятифутовыми силовыми алебардами, а их Начальница – сверкающим копьем, миниатюрной копией ее оружия. Несмотря на тяжелую броню и щиты, закрывающие все тело, они быстро движутся, прокладывая себе путь сквозь мертвых и умирающих культистов к Дредноуту.

«Мы должны действовать быстро! Мы не можем позволить ему полностью восстановиться!»

Целестинки наступают строем, клинки их алебард взмахивают в воздухе. Морвенн позволяет им атаковать его спереди и разворачивается, чтобы обойти его с фланга, но чудовище, кажется, не знает, куда смотреть, его конечности хлещут туда, где могут нанести наибольший урон.

Нарастающий гул подсказывает ей, что гравитационная пушка снова готова к стрельбе, и она резко поднимает её вверх древком копья, как раз вовремя, чтобы выстрел обрушился на стену слева от неё. Камень разлетается вдребезги от силы удара, и она удваивает атаку, выпуская ракеты и снаряды в центр машины. Та отшатывается назад, на эмали брони появляются яркие металлические кратеры, осадный коготь раскрывается, чтобы извергнуть ещё один обжигающий заряд из мельты. Чёрная эмаль брони одной из Целестинок покрывается волдырями, словно обугленная плоть, и она падает в тишине, её копьё с грохотом падает на землю рядом с ней. Из вокс-решетки дредноута раздаётся громогласный смех.

«Слава Владыкам Ночи!»

В этом голосе нет ничего человеческого и ничего здравого. Дредноут был создан для того, чтобы избранный брат Легиона Астартес мог продолжать сражаться после того, как его плоть подвела его.

«Ты проклят как и остальные Повелители Ночи!» Она вонзает копье в место соединения купола шлема с плечом и резко надавливает вниз. Мгновенно вырывается поток зловонного газа, воняющего трупом, пролежавшим неделю в разгар лета. Она продвигает копье глубже, и дредноут отступает, его хлещущий осадный коготь вбивает Целестинку справа от нее в стену. Она неудачно падает, одна нога подгибается, шлем сдвинут набок, и дредноут целится в неё из своей мельта-пушки.

«Я буду пировать на ваших трупах», — рычит оно, и этот звук напоминает скрежет разномастных шестеренок.

«Отбросьте его назад!» — взревела Морвенн. «Возвращайся в варп, мерзость!» Она отбросила мельта-пушку в сторону ударом копья и бросилась вперёд, когда коготь снова открылся — но не ради неё, а ради Целестинки рядом с ней, прорвав наплечник и нагрудник, обнажив полосу влажного красного мяса под ними. Целестинка сжалась от боли, и Морвенн почувствовала, как между раной и светящимися линзами глаз дредноута зарождается таинственная связь, высасывающая жизненную силу из павшей Сестры.

«Сестра умоляю вас, пусть моя смерть будет от вашей руки, а не от его…»

Хватило бы одного мгновения, чтобы отрубить голову Целестинке копьём — чисто, мгновенно и безболезненно, но она не могла это сделать. Своя жизнь — это цена, которую она была готова заплатить с тех пор, как впервые принесла свои обеты, но отнять жизнь сестры было немыслимо.

«Ты сегодня не умрешь, сестра. Вероник! Позаботься о раненых!»

«Все погибнут!» — прохрипел Дредноут. «Я буду пировать всю ночь!»

«Не этой ночью». Морвенн вращает копье в руке и с силой пробивает острием светящиеся линзы глаз дредноута.

Осадный коготь судорожно смыкается, гравитационная пушка выпускает последний мощный заряд, который превращает гранитный столб в пыль, после чего одна из огромных металлических ног теряет силы, и она падает на одно колено.

«Ни какой либо другой ночью». Она поправляет хватку копья и вонзает его глубже, из раны хлещет скользкая черная жидкость, наполняя воздух протухшим смрадом свежеоткрытой могилы. Осадный коготь выпускает свой мельта-заряд пытаясь поразить, врагов или союзников, от которых можно было бы почерпнуть силу, но Сестры находятся далеко, а культисты уже мертвы.

«Нет», — рычит машина. «Нет, не сейчас…»

«Сейчас.»

Морвенн поворачивает копье на сто восемьдесят градусов, лезвие прорезает мягкую плоть под панцирем дредноута. Ее нога сгибается, и она пинает машину на землю, вырывая копье в потоке ихора. Вместе с ним отваливается и округлый шлем, а лицо под ним — это кошмар наяву: гниющая плоть, слипшаяся с кабелями и металлическими деталями, губы, растянутые в вечной гримасе, глаза, сгнившие до пустых глазниц.

Она вонзает копье в гниющее лицо и держит его там, пока плоть не начинает шипеть и чернеть, до тех пор, пока не стихнут скрипучие вопли и механические конечности не перестанут беспорядочно махать.

Шаги устремились к ней с грохотом. Она подняла глаза, ожидая увидеть канониссу Лукрецию и её сестёр, приближающихся к их позиции, но увидела другую волну культистов, движимых искалеченными и уродливыми еретиками-астартес позади них.

«Сёстры!» — она поднимает руку. — «Огонь!»

Еще один поток болтеров и пламени разрывает передний ряд на части, и Морвенн выходит из переулка на открытую местность. Поляна заполнена телами – культисты, еретики-астартес, бронированные фигуры из отряда Лукреции, кроваво приближающиеся к ним, – но что-то давит на ее сознание, что-то, чего она в данный момент не может до конца понять.

Пение.

С тыла вражеских позиций доносится мелодия, которую она узнает.

«Император всего сущего, услышь зов верных…»

Свет заливает помещение приходского дома, когда опускается его тяжелый деревянный подъемный мост. Металл скрежещет о металл, когда поднимается подъемная решетка.

«Мы возносим Тебе хвалу, как песнь нашу…»

Свет факелов отражается от кроваво-красных доспехов, от болтеров и цепных мечей, от алебард и копий.

«За Бога-Императора!» — раздается женский голос, и Сестры Кровавой Розы бросаются в бой за монастырь Святой Мины.

«Никакой пощады! Никакого пощады! Омойте свой клинок в крови врага!»

Кастелян Танкрет ревет, и его соратники отвечают на зов, их голоса смешиваются в воздухе с блистательной фанфарой труб. Боевые барабаны гремят, когда Танкрет и его соратники-мечники бегут навстречу врагу. Ракеты описывают блестящие дуги в небе, отряды опустошителей обрушивают на него еще один сверкающий залп, и Танкрет бежит все быстрее, словно одним лишь усилием воли он может сравняться с ними по скорости.

Руны вспыхивают на дисплее его шлема, когда ракета находит цель, уничтожая скалу, испещренную древними руинами, и сокрушая скопление культистов-еретиков под ней. Подход — самая опасная часть битвы, пролегающая через узкие проходы под сводчатыми арками из камня и стали. Он уже слышит, как Космические Десантники-Предатели готовятся ­к атаке, и его переполняет яростная радость. Где-то над головой Громовые Ястребы ведут бой с Хелдрейком, но они находятся так высоко над облаками, что даже его слух уже не может различить звук их двигателей.

Его братья-мечники идут в ногу с ним, словно единое целое. Узкое место расширяется под широкой металлической аркой, и они устремляются вперед на поле боя, уже окутанное пламенем; огромные каменные украшения храма-святилища возвышаются справа от него, а каменистая земля слева плавно спускается в никуда. Рядом с ним стоит его капеллан, отведя крозиус назад для удара, и его усиленный голос выкрикивает псалмы безжалостного преследования; отряды крестоносцев с пиробластерами и цепными мечами следуют за ним по пятам, а Терминаторы и Опустошители замыкают колонну. Он поднимает свой силовой меч в правой руке и направляет свой огнемет в левую, когда в поле зрения появляется первая атака еретических Астартес.

«Не проявляйте пощады! Не щадите никого, во имя Бога-Императора!»

Его искаженное отражение устремляется ему навстречу. Доспехи темно-синие, а не черные, наплечники увенчаны шипами и украшены проклятым символом Разрушительных Сил, но еретик движется с той же грацией и скоростью, что и верные собратья Танкрета. Эти еретики-астартес — позор для каждого верного Космического Десантника, живое напоминание о цене, которую придется заплатить, если их вера и бдительность когда-либо потерпят неудачу.

«Брат!» — кричит еретик. Танкрет обрушивает поток пламени, заливая сине-бронзовые доспехи жаром и светом. «Присоединишься ли ты ко мне?»

Силовой меч Танкрета резко взмахивает, цепляясь за цепной меч Космического десантника-предателя и вызывая в воздухе яркий взрыв искр.

«Оставь своего лжеимператора! Откажись от веры, которая держит тебя в оковах!»

Из болт-пистолета еретика разлетаются снаряды. Танкрет уворачивается и стреляет из своего автоматического огнемёта, заливая еретика жаром и светом, яркая, очищающая ярость ведёт его вперёд.

«Владыка человечества! Даруй мне свой божественный гнев!»

Цепной меч со свистом приближается к нему. Танкрет шагает в его дугу и отбрасывает его в сторону рукоятью своего широкого меча, затем наносит глубокую бороздку на плаще еретика. Воздух наполняется шипением раскаленного мяса.

«Где Смерть Святых?» Танкрет вонзает лезвие глубже, наслаждаясь паническим выражением на искаженном лице. «Скажи мне, и я, возможно, дарую тебе быструю смерть».

«Подойди ближе, брат, и я тебе всё расскажу». Рот открывается, обнажая ряды острых зубов и раздвоенный язык. «Тайны, которые ты в глубине души считаешь правдой. Твой Бог-Император — ложь. Ты служишь гниющему трупу…»

Танкрет с силой вонзает крестовину своего клинка в рот еретика. Кровь брызгает из разбитых зубов и разорванных десен, но улыбка предателя-астартес становится лишь шире. Истерзанные губы изогнулись в похотливой улыбке, и Танкрет с отвращением отталкивает еретика. Один удар сверкающим энергетическим клинком широкого меча отрубает ноги предателя-космодесантника по колено, второй — правую руку, разбрызгивая кровь и машинное масло. Космический десантник Хаоса падает назад, словно перевернутый дракон.

«Мерзость! Смерть Святых убьёт тебя, а когда тебя не станет, он переделает этот мир по своему образу и подобию!»

«Нет». Танкрет вонзает свой клинок в грудь еретика. «Он этого не сделает».

Враг отступает. Танкрет чувствует, как меняется ход битвы: культисты падают, а их повелители отступают. Он высматривает в острые силуэты шлемов с шипами и со знаком Смерти Святых, но военачальника еретиков нигде небыло видно. Предатель-космодесантник — смелее своих товарищей или просто медленнее отступающиц — бросается на него, и Танкрет прорубает своим силовым мечом рукоять приближающегося цепного топора, рассекая его надвое, после чего наносит сокрушительный удар по черепу, плечу и поднятой в попытке защититься правой руке.

«Где он? Где твой господин?» Он хватает еретика за горло и поднимает его, но деформированная голова откидывается назад, челюсть отвисает. Танкрет с отвращением отбрасывает труп. Его братья-мечники стоят рядом, переступая через своих убитых врагов, направляясь к отступающим еретикам, которые бегут к храму-святилищу и катакомбам за ним – и к огромной фигуре, увенчанной доспехами, стоящей у входа в пещеру.

«Я вижу его!» — Танкрет бросается бежать. «Сыны Дорна! Вперёд!»

Кажется, еретик слышит его, несмотря на грохот битвы. Крылатый шлем поворачивается, и на мгновение его взгляд встречается со взглядом Танкрета, а затем он исчезает в темноте.

Неважно. Танкрет теперь чувствует его запах, и в нем закипает кровь.

Он поднимает меч. «Клянусь, Смерть Святых умрёт сегодня!»

Находясь около аббатисы на крепостных стенах Святой Мины, Алейна делает глубокий вдох, в котором чувствуется привкус ладана и пара прометия, и смотрит на разрушения внизу. Святилище древнее даже по меркам Офелии VII, и она никогда раньше там не бывала: его крепостные стены из красного гранита увенчаны отполированными адамантиновыми копьями, а огромная статуя Святой Мины сурово смотрит через дорогу, ведущую к святилищу.

«Аббатиса. Ваше прибытие своевременно и весьма желанно». Канонисса Элсвета из Ордена Кровавой Розы, окутанная сиянием, шагает по парапету к ним. Черные одежды развеваются вокруг ее багровых доспехов, металлический воротник в форме сердца, поднимающийся от плеч, отбрасывает отраженный свет жаровни в ее правой руке на лицо серебряными и золотыми рябью. Она на целую голову выше Алейны, настолько высока, что верхняя часть ее митры находится на одном уровне с нижней частью шлема аббатисы. Она передает свой болтер «Кондемнор» стоящей рядом с ней Целестинке и делает знак орла. «Бог-Император ответил на наши молитвы. Благодарю вас».

«Благодарность не требуется». Игуменья Санкторум снимает шлем, лицо ее блестит от напряжения, короткие волосы уложены в миниатюрные торчащие пряди потом. «Сам факт того, что монастырь устоял, уже достаточная награда».

Канонисса Лукреция протягивает свою окровавленную перчатку и сжимает ею перчатку Элсветы, на ее изможденном лице появляется улыбка. «Я рада вас видеть, сестра. Когда связь прервалась, я опасалась худшего».

«Пока я дышу, я не позволю монастырю пасть». Элсвета указывает на разводной мост и свет за ним.

Элсвета снова обращает внимание на аббатису. «К сожалению, я мало чем могу вам помочь. У нас есть еда и вода, несмотря на их попытки загрязнить колодец, но наши боеприпасы почти исчерпаны».

Сестры Кровавой Розы рассредоточиваются по полю боя, перерезая глотки тем культистам, в которых еще осталась искра жизни, и оказывая помощь павшим сестрам. В их движениях чувствуется усталость, свидетельствующая о пережитых испытаниях – лишениях, отчаянии и покорности, едва не граничащей с безнадежностью. Сегодня была одержана победа, но для Кровавой Розы она оказалась пирровой.

«Нашей главной задачей было не дать этому адскому левиафану, — плюёт канонисса Элсвета себе под ноги, — полностью обратить своё внимание на наши стены. Казалось, он вполне доволен тем, что ждёт, пока мы расходуем наши ресурсы. Без пополнения запасов наша борьба закончилась бы за несколько дней. В нынешнем виде на очищение этого района от еретиков уйдут недели, хотя с вашей помощью этот процесс будет продвигаться гораздо быстрее».

«Мы здесь не для того, чтобы вам помогать», — говорит настоятельница монастыря.

Элсвета поднимает бровь. «Нет?»

«Нет. Монастырь Святой Мины находится на нашем пути в Цэлестис. Мы должны вернуться в катакомбы и продолжить наше путешествие, чтобы нанести удар по Смерти Святых». Игуменья делает паузу. «Вы и ваши сёстры присоединитесь ко мне?»

Наступает тишина. Алейна чувствует напряжение между игуменьей и двумя канониссами, словно они связаны невидимыми сухожилиями в вершинах треугольника.

«Это ваш приказ, игуменья?»

«Почему вы задаёте этот вопрос?»

«Потому что я дала священную клятву защищать Храм Святой Мины и хранящиеся в нем мощи до последнего вздоха. Еще несколько часов назад я верила, что этот день настал. Теперь меня просят оставить то, за что я была готова умереть».

«Если не будет повержена Смерть Святых, то Офелия VII падет. Что же тогда станет с вашим монастырём?»

«Лучше мне умереть, защищая его, чем бросить на произвол судьбы».

Игуменья Санкторум качает головой. «Напрасная жертва никому не принесёт пользы».

«Моя жизнь принадлежит Богу-Императору, и действую как Ему угодно. Мы, Кровавая Роза, не боимся смерти, служа Ему».

«А вот Серебряная Плащаница прекрасно понимает, что искать смерть не стоит».

«И всё же вы призывает нас именно тогда, когда монастырь больше всего в нас нуждается. Если враг нападёт, монастырь падет!»

«Поэтому мы должны нанести по нему удар прямо сейчас!»

Канонисса Лукрециана поднимает руку. «Игуменья, канонисса, наш спор послужит лишь врагу».

Элсвета глубоко вздыхает. «Игуменья, простите мою грубость. Я не спала уже несколько дней и мне стыдно за свои слова».

«Лучше уж я их услышу, чем не услышу».

«Тогда хочу высказаться», — тихо говорит канонисса Лукрециана. «Меня тревожит то, что мы покинули монастырь. Я не говорила с вами из уважения к вашему званию, но это тяжело давит на мое сердце».

Игуменья Вал внимательно наблюдает за ней. «Выскажите свое мнение. Я не боюсь его услышать».

«Хорошо. Вы бы предпочли поговорить наедине?»

«Времени мало. Выскажитесь».

«Ваши заслуги говорят сами за себя, аббатиса Санкторум. Вы — превосходный боец и образцовая Целестинка, но вы ещё не освоили навыки, необходимые для командования в зоне боевых действий. На каждом шагу вы бросаетесь в бой, не обращая внимания на последствия. В своей спешке вступить в бой с врагом вы рискуете собой и сёстрами под вашим командованием, вы оскорбили сынов Дорна, поклявшихся защищать этот мир, и оставили монастырь Санкторум без защиты. Это грехи неопытности, но это также и грехи гордыни. И если они очевидны для меня, они очевидны и для нашего врага».

Напряжение снова витает в воздухе. Сервомоторы огромного боевого костюма визжат, когда настоятельница меняет положение.

«И что вы хотите, чтобы я сделала?»

«Пусть Чёрные Храмовники исполнят свой долг. Если им это удастся, война закончится. Если же они потерпят неудачу, мы сможем использовать это отвлечение для подготовки обороны монастыря».

«Вы хотите, чтобы мы отступили после всех наших жертв?»

«Нам вообще не следовало уходить», — Лукрециана качает головой. — «Мне следовало сказать об этом раньше. Этот грех — моя вина».

Вдали, в небе, внимание Алейны привлекает свет, разрастающийся, словно приближающаяся комета, трансформирующийся и распадающийся на три луча. Линии выстрелов из автоматических пушек рисуют багряный узор в ночи, затем яркий столб пламени вырисовывает силуэты боевого корабля Громовой ястреб и огромной двуглавой фигуры Хелдрейка. Второй боевой корабль несется к нему, извиваясь и пикируя в замысловатом и смертоносном танце.

«Игуменья Санкторум, канонисса…» Алейна кладёт руку на юбку боевого костюма в отчаянной попытке привлечь внимание командира, но, подняв взгляд, видит, что игуменья уже обратила лицо к небу. «Бог-Император, защити нас», — шепчет она.

Гравитация неумолимо тянет технодесантника Тибериаса, когда он разгоняет боевой корабль Громовой ястреб до скоростей, которые убили бы любого обычного смертного. Автоинъекторы в его силовой броне наполняют его организм инотропами и вазопрессорами, чтобы противодействовать неумолимому притяжению ускорения, но его тело отошло на второй план. Он и — одно целое, и, подобно кресту и шестерёнке, выгравированным на его броне, вместе они сильнее, чем сумма их частей.

Хелдрейк попадает в его прицел. Он запускает первую из своих ракет «Адский удар», и демоническая машина с неестественной скоростью резко уклоняется в сторону, так что ракета пролетает над ним, безвредно взрываясь в пустом пространстве. Это движение приводит его в зону досягаемости тяжелых болтеров и Тибериас обстреливает его, заставляя Хелдрейка с визгом взмывать в небо и отступать.

голос технодесантника Сибеллиана из а через долю секунды следует яркая очередь лазерных выстрелов, окрашивающая днище Хелдрейка в зловещий зеленый цвет.

«Как и у вас!»

Руны прокручиваются по экрану его аугментированного глаза, отмечая постоянно меняющиеся траектории, скорость и координаты каждого из трех бойцов. резко обходит Хелдрейка с левого фланга, а Тибериас повторяет это движение справа. Маневр производит желаемый эффект: одна из голов чудовища преследует а другая извергает обжигающее пламя вокруг бронированного корпуса но этих противоборствующих движений достаточно, чтобы остановить неумолимое движение Хелдрейка вперед на достаточно долгое время, чтобы еще одна ракета «Адский Удар» поразила его у основания хвоста.

«Отличный удар!»

Вопль ярости Хелдрейка разносится по вокс-системе Громового ястреба, перегружая динамики пронзительным визгом обратной связи. Аугментацит Тибериаса заглушают сигнал, прежде чем он достигнет его когитаторов, но системы реагируют с задержкой, словно оглушенные разрядом звуковой энергии. Хелдрейк проносится по усиленному экрану из армагласа перед собой, из обрубка его зазубренного хвоста валит дым. Он пробивает ряд отверстий в боковой броне своих лазерных пушек, прежде чем резко нырнуть в сторону. Одна голова извергает в его сторону облако пламени, но зверь уже поворачивается в сторону, набирая высоту яростными взмахами своих огромных крыльев.

Прямо навстречу

«Брат! Оно идёт за тобой!»

«Наконец-то настал этот день. Посмотрим, кто будет править небесами, когда он закончится».

Тибериас выжимает из двигателей максимум, перегрузки вдавливают его в кресло пилота, словно сокрушительная рука, но даже на полной скорости Хелдрейк отрывается. Он заполняет пространство между ними яркими лучами лазерного огня, но чудовище почти не замечает этого, всё его внимание приковано к « взмывающему ввысь. Он понимает, что они разлучаются, как раз в тот момент, когда из парных пастей Хелдрейка вырывается мощный энергетический поток. Его сенсорные руны вспыхивают красным от сильного жара даже на таком расстоянии, «— виден лишь как чернеющий силуэт в самом сердце пламени.

«Брат! Ты меня слышишь?»

«Моторы горят. Принимаем контрмеры…»

«Эвакуируйтесь! Прежде чем…»

взрывается. Ударная волна исходит от умирающего корабля и обрушивается на Предупреждающие руны выжигают багряную татуировку перед глазами Тибериаса, и он тщетно ищет в небе хоть какой-то след своего брата, пока обломки падают на землю. Хелдрейк приближается с огромной скоростью, и он изо всех сил пытается развернуть своего Громового ястреба, обе пары спаренных тяжелых болтеров открывают огонь в последней отчаянной попытке замедлить его ужасное наступление. Крылья широко расправлены, головы извергают пламя, которое меняет цвет с оранжевого на багровый, а затем на глубокий и неестественный фиолетовый, демоническая машина заполняет его поле зрения крыльями и когтями. Он врезается в Громовой ястреб, и впервые Тибериас чувствует, как теряет контроль над кораблем. резко отлетает назад — он снова пытается стрелять из установленных на крыльях тяжелых болтеров, но понимает, что орудия оторваны. Тяжесть Хелдрейка толкает его вниз, сбивая с неба, и он в отчаянной попытке взлететь вверх направляет всю мощность Громового ястреба на его двигатели, но безуспешно, затем тянется к рычагу активации катапультного кресла. Сибеллиан опоздал с побегом. Тибериас не намерен повторять ту же ошибку.

Огромный коготь пронзает купол над его головой, и он отпускает рычаг катапультирования за мгновение до того, как демоническая машина зависла над ним, разрывая броню Громового Ястреба когтями и зубами. Тибериас выхватывает пистолет и стреляет вверх, когда купол отрывается, болт-пистолет пробивает кратер в бронированной шее, а щелкающая голова врывается внутрь и обволакивает всё палящим жаром.

«Братья», — думает он, чувствуя, как повышается температура внутри его шлема. Что с ним будет? Без отвлекающего внимание Хелдрейка от наземной атаки, они в смертельной опасности. Реактор корабля умирает, пронзенный и разорванный чудовищными когтями.

«Бог-Император, даруй мне свою силу!»

резко падает, когда Хелдрейк отбрасывает его в сторону. «Я не могу так умереть», — с недоверием думает Тибериас. Он — сын Дорна, отпрыск Бога-Императора. Его служба на этом не заканчится. Ослепленный и оглушенный вместе со своим кораблем, он борется за восстановление контроля, пытаясь замедлить падение Громового Ястреба пытаясь благополучно посадить его на землю.

Если бы у него была ещё одна секунда, он мог бы добиться успеха.

Алейна затаила дыхание, наблюдая, как пылающий Громовой ястреб падает, оставляя за собой шлейф густого серого дыма, отмечающего его движение в темноте. Конечно, он восстановится, конечно, он вернется в нормальное положение – Бог-Император не допустит иного, – но ее молитвы остаются без ответа. Она старается не думать о последних мгновениях полета, о пожаре, распространяющемся по отсекам, о пилоте, связанном долгом, верном до смерти.

«Всё кончено». Игуменья Санкторум закрывает глаза — возможно, молясь за души умерших, — а затем снова открывает их. «Канонисса, я услышала ваши слова. Мы должны продолжать. Целестинки, сообщите настоятельницам, чтобы они подготовили свои отряды к выступлению в течение часа. После гибели Громовых Ястребов угрозе, которую представляет Хелдрейк, необходимо противостоять со всей быстротой. Канонисса Лукреция, пожалуйста, передайте ту же информацию».

Настоятельница Керем впервые с начала разговора двигается, опускаясь на одно колено у её брони. «Игуменья. Я хочу попросить у вас благословения».

«Попросить...»

Сердце Алейны сжалось. Она уже знает, о чём попросит Керем.

«Умоляю вас позволить мне остаться тут. Для меня было большой честью служить рядом с вами, но сейчас мое место — в моем Ордене».

Настоятельница долго смотрит ей в глаза, затем кивает. «Я не хотела бы видеть рядом с собой никого, кто не считает своё истинное место именно здесь. Вы служили мужественно, сестра-настоятельница, и я благодарю вас за это». Она отворачивается. «Канонисса Элсвета. Покажите путь в катакомбы в преддверии нашего отъезда. Мы отняли у вас достаточно времени».

Катакомбы под Цэлестисом источают запах смерти. Еще до прибытия Повелителей Ночи это были давно заброшенные коридоры, фрески и ­мозаики которых были густо покрыты пылью веков. Следы их восстановления видны повсюду: в инструментах рабочих, в сломанных машинах, в гниющих телах рабочих. Если бы их работа была завершена, то святилище-часовня и его катакомбы, возможно, еще могли бы быть восстановлены в своем былом великолепии, но Смерть Святых осквернила их кровью.

Но о таких вещах мы подумаем позже. Кастелян Танкрет возглавляет наступление Черных Храмовников, шагая сквозь толпу культистов, словно Чемпион Императора. Оборванные фанатики с отчаянной самоотдачей бросаются ему на пути, не обращая внимания на могучий клинок, который рассекает плоть и отрубает конечности каждым ударом. Они окружают его, и одной лишь силой их численности достаточно, чтобы оружие скользило по его доспехам и цеплялось за сюрко, но их смерть ничего не меняет. В их преданности есть что-то восхитительное, ему почти завидно. Только люди с тьмой в душе могут служить недостойному господину, но их верность сама по себе похвальна, раз они с таким рвением проливают свою кровь за своё дело.

«Ракул! Твои рабы умирают ради тебя! Неужели в тебе нет их храбрости?» Он отталкивает еретика в сторону и проходит мимо, игнорируя слабые удары, стучащие по его доспехам. Пусть его Братья-Меча разберутся с этой мразью. Они не представляют для него никакой угрозы, не являясь достойным противником. Туннель впереди расширяется, и он проталкивается сквозь поток извивающейся плоти, в то время как свет играет на знакомом силуэте стойки доспехов Смерти Святых, дразняще недосягаемом.

«Сыны Дорна! Вперёд!»

Раздается сигнал, и Танкрет чувствует, как нарастает натиск его боевых братьев. Праведная ярость ведет его вперед, когда проход открывается в огромный подземный собор, высеченный из белого мрамора. Тень мелькает перед его глазами, и его тело приходит в движение еще до того, как он успевает повернуть голову: сеть с взрывной силой вылетает из модифицированной пусковой установки, прикрепленной к его левой перчатке. Она хватает его противника — стремительно летящего Раптора в сине-бронзовом костюме — за лодыжки, сбивая его с ног и отбрасывая к скале. Танкрет расправляется с ним ударом, который пронзает его нагрудник и разрывает плоть под ним.

Он поднимает взгляд, выискивая спутников Раптора, и видит зрелище, ниспосланное самим Богом-Императором. Стены собора грязные, колонны покрыты гниющей плесенью, но там, где на них падает свет жаровни, потолок все еще украшен фигурами Бога-Императора и Его божественных сыновей. Словно Рогал Дорн смотрит на него сверху вниз, призывая своего отпрыска к величию во имя его.

«Еретик!» — взревел он, когда Смерть Святых снова отступил в тень. «Встреть свою смерть!» Он был так близко, что до него оставалось несколько секунд бега, если бы не культисты, к которым теперь присоединились Астартес-еретики, преграждавшие ему путь.

Давление воздуха резко возрастает, мгновенно регистрируемое вестибулярным аппаратом его уха Лаймана, и секунду спустя взрыв сотрясает туннели сзади, сила взрыва концентрируется и усиливается в замкнутом пространстве. Волна горячего воздуха обрушивается ему на спину, словно бронированный кулак, а вторичные взрывы прорываются сквозь катакомбы, разрывая мясо и доспехи, разбивая кости и испепеляя плоть в яростном пожаре.

«Туннели обваливаются!» — кричит брат позади него. Танкрет поднимает глаза и видит, как лицо Рогала Дорна летит к нему на огромном куске белого мрамора, размером с носорога, и потолок собора обрушивается на него, словно приговор Бога-Императора.

Древние туннели к северу от монастыря Святой Мины снова расширяются по мере приближения к Цэлестису, но это не элегантные мраморные катакомбы монастыря Санкторум и не разрушенные проходы, оставшиеся к югу от них. Эти туннели находятся глубоко под возвышенностью, их стены высечены из грубо обработанного камня, а земля покрыта зловонной, по щиколотку, жижей из воды и водорослей. Боковые проходы ведут к тому, что когда-то могло быть склепами и костницами, но похороненные здесь давно превратились в прах.

Сестра Алейна стоит рядом с Морвенн, с обычным безмятежным выражением лица, по всем признакам – образец спокойствия и грации. Чего она надеялась добиться, приведя юную сестру? – задается вопросом Морвенн. Последняя линия обороны против Хелдрейка? Если так, то она снова ошиблась. Чудеса Бога-Императора не следует принуждать. Возможно, старшие сестры Ордена воспринимают ее настойчивое требование присутствия Алейны как попытку укрепить свой авторитет за счет отраженной славы – мысль, которая вызывает у нее неприятное чувство. Но когда она заглядывает в свое сердце, единственная крупица истины оказывается проще – юная святая-потенциальная была затронута божественным образом так, как Морвенн никогда не была, и возможность стать свидетельницей такого чуда – даже если она не является его источником – достаточное доказательство благосклонности Бога-Императора.

«Я была неправа?» — спрашивает Морвенн, не успев до конца обдумать последствия вопроса. Алейна поднимает взгляд, нахмурив брови.

«Простите меня, аббатиса. Я не понимаю…»

«Разве я поступила неправильно?» Она склоняет голову через плечо, туда, где молча маршируют канонисса Лукрециана и Орден Доблестного Сердца. «Говори прямо. Я хочу услышать твою правду».

Губы молодой сестры поджимаются, глаза сужаются от размышлений. «Я не могу ответить на это», — наконец говорит она. «Это ваше бремя, а не моё».

Морвенн фыркнула. Ответ не был ни лестным согласием, ни злобным осуждением, которого она отчасти ожидала. «Очень дипломатично».

Алейна опускает взгляд на свои шагающие ноги. «Прошу прощения».

«В этом нет необходимости». Морвенн чувствует вспышку разочарования. «Как вы и говорите. Командование — это бремя. Бремя, которое, я думаю, я не в состоянии нести». Произнесение этих слов словно пробивает плотину внутри неё, само признание её глубочайшего страха выталкивает на поверхность волну горечи. «Было много других Сестёр — канонисс и настоятельниц, величайших воинов наших Орденов — готовых занять место аббатисы Сабрины. И всё же Высшие Лорды Терры выбрали меня. Сначала я считала это большой честью. Теперь я думаю, может быть, они искали того, кого могли бы контролировать, того, кто ослабит, а не укрепит Адепта Сороритас».

«Я не думаю, что кто-либо, взглянув на вас, сможет увидеть слабость».

«Поначалу я тоже так не думала». Коридор поворачивает налево, начиная едва заметный подъем. «Но в словах канониссы Лукрецианы есть доля правды. Я была образцовой Целестинкой, живым оружием Бога-Императора. Целестинке нужно лишь знать природу своего врага и как лучше всего его уничтожить. А теперь вот это…» Она машет рукой, осматривая катакомбы, предстоящую миссию и все просторы Офелии VII. «Я призвана знать слабости врага и свои собственные, и принимать решения, определяющие судьбы миров».

«Мы не выбираем бремя, которое Бог-Император возлагает на наши плечи». Молодая сестра одаривает её едва заметной улыбкой, и Морвенн понимает, что Алейна говорит не просто о трудностях командования. «Он видит в нас силу, которую мы сами в себе не видим. Мы должны верить, что всё это часть Его великого плана. Независимо от того, насколько недостойными мы себя чувствуем».

«Ты… недостойна?» — Морвенн полусмеётся. — «Святая, проводница чудес? Есть сёстры, которые ради такого дара вырезали бы себе глаза».

«И я благодарна. Я молюсь лишь о руководстве Бога-Императора относительно того, что мне следует делать дальше».

«Тогда у нас есть то, что нас объединяет».

Землетрясение сотрясает окружающий мир, разбрызгивая солоноватую воду по стенам и поднимая с потолка каменную пыль. Морвенн пытается связаться по короткой голосовой связи, но слышит лишь тот же отдаленный вой, который доносится с момента входа в зону тишины в монастыре Святой Мины. Еще одна дрожь пробегает по земле, отдаленное последствие взрыва над ними и впереди. Затем следуют приглушенные ритмичные удары – падающие камни или выстрелы тяжелого болтера. Так близко к Цэлестису это может означать только одно.

«Бог-Император, направь нас обеих в грядущих событиях».

Одна лишь ударная волна от падающих обломков убила бы обычного человека, но Кастелян Танкрет оставил это существование далеко позади. Если он и потерял сознание, то лишь на мгновение, но в его мыслях ощущается вялость, туман на периферии сознания говорит о черепно-мозговой травме, или, возможно, просто его биоусиленные системы экономят энергию в ответ на серьезные повреждения. Камни плотно прижимаются к нему, обрушиваясь со всех сторон, словно он находится в тисках чудовищной руки, но как только он напрягает плечи, обломки обрушиваются. Он упирается в них, выпрямляется, и вокруг него разносится оглушительный поток обломков. Это единственное движение приблизило его на целых шесть футов к поверхности, достаточно близко, чтобы датчики его шлема могли различить движущиеся фигуры на земле.

«Братья по оружию!»

Он пытается связаться с ними через вокс, но ответа нет. Вместо этого он направляет все свои силы на то, чтобы пробираться сквозь последние несколько футов разбитого мрамора и обломков камня, и поднимается, чтобы увидеть окружающий его адский пейзаж. Воздух густой от пыли и дыма, мраморный собор в руинах, в куполообразной крыше зияет дыра, достаточно большая для десантной капсулы. До взрыва враг состоял из горстки еретиков-астартес в море культистов, но теперь пропорции изменились. Теперь подавляющее большинство фигур, крадутся сквозь дым, крупнее людей, рога и шипы торчат из темного металла их доспехов, красное мерцание огнеметов и синее свечение плазмы окрашивают туман неземным светом.

«Братья! Объединяйтесь! Будьте готовы сразиться с врагом!»

Боевые братья в израненных и запыленных доспехах устремляются к его позиции, некоторые вырываются из-под завалов, наполовину погребенные под ними, другие пробираются через узкие щели, оставшиеся от полностью заблокированного входа. Пара Рапторов взлетает с вершины разрушенного купола, спускаясь вниз по мере приближения их наземных собратьев. Чувствуют ли они тот же электрический заряд, пробегающий по ним? — задается вопросом Танкрет. — То же предвкушение грядущей битвы, то ощущение, будто ты застигнут врасплох, в момент, когда время до меняется на время после, застигнут врасплох неумолимое, постоянно движущееся настоящее.

Адреналин и эндорфин заполняют его организм, вызывая боль и истощение. Кровь поет в его жилах, свет сквозь забрало шлема яркий и чистый, слух обострился до сверхъестественной остроты. Враги быстро приближаются – сорок ярдов сменяются тридцатью, затем двадцатью. На отметке «пятнадцать» один из культистов срывается и бежит назад, Космический десантник-предатель с парой огромных закрученных рогов на своем темно-синем шлеме хлещет рукой по горлу убегающей женщины. Она на огромной скорости ударяется о бронированную перчатку, отскакивает, ее голова висит под невероятным углом, а затем она падает на землю. Еретик опускает свой ботинок ей на череп, и после этого никаких актов сопротивления больше не происходит. Но культисты ошибаются – гнев Черных Храмовников в тысячу раз ужаснее любого вреда, который могли бы причинить им их повелители.

Десять ярдов. Еретики открывают огонь, и воздух превращается в вихрь снарядов и осколков. Усовершенствованная физиология Танкрета активизируется еще больше, и мир вокруг него замедляется, боль в костях и мышцах затихает, превращаясь лишь в навязчивое напоминание в подсознании, а снаряды — в плывущие лепестки, которые он мог бы схватить в воздухе рукой. Он продвигается вперед, опережая ближайшего Брата Меча, а звон труб — благословенная ­песнь, воспевающая священную войну во всей ее славе…

И, словно накатывающий прилив, сыны Дорна обрушиваются на ряды еретиков. Тыльная сторона левого кулака Танкрета бьет первого культиста по лицу, поднимает его с земли и швыряет на стоящего рядом еретика. Кости хрустят, когда Танкрет бросается вперед в брешь в рядах, сверкая длинным мечом – падает еще один, и четвертый, и весь левый фланг вражеской линии разрывается на куски в грохоте тяжелого болтерного огня. Он позволяет себе мгновение удовлетворения, прежде чем его внимание привлекает разрушающийся купол над головой. Что-то пробивается наружу – огромное слияние плоти и машины, из сегментированных пластин его брони вырывается пламя, а его массивные когтистые конечности разрывают рушащийся камень. Раздается крик его братьев – «Хелдрейк!» – и они наполняют воздух болтами.

Он лишь на мгновение задумывается, оплакивает Громовые Ястребы, и зверь обрушивается на него.

Мир погрузился в смерть и опустошение, пока Лета, слепо блуждая по катакомбам, видит всё вокруг. Насколько она может судить, Остров больше не следует за ней, но на каждом повороте коридора она видит его изрезанный силуэт в каждой темной нише. Над ней бушует битва, паника толкает её вперёд, словно физическая сила. Всё, что она знает, это то, что она не может вернуться, не может вернуться к своему освободителю, как бы сильно она ему ни была обязана. Остров обозначил её как угрозу, и он, и те, кто ему верен, уничтожат её в тот же миг, как она появится в их поле зрения. И даже если бы она смогла добраться до своего господина, какой от этого толк? Возможно, он навсегда изменил её жизнь, но для него она может быть лишь мимолетным отвлечением. Её слово — ничто по сравнению со словом Острова или любого из этих ужасных воинов. Она вторглась в лоно богов, и оттуда нет возврата.

Впереди мерцают огни. Воспоминания возвращают ее в шахты, а затем еще дальше. Сначала вместо Острова в тени ждет надзиратель Юлий, чтобы снова надеть ей на лицо намордник, а затем она в ужасе бежит сквозь горящий жилой блок, отец так крепко сжимает ее запястье, что кажется, будто кровь застряла в пальцах. Вокруг нее слышится топот тяжелых ног, слышны женские голоса, отдающие приказы, ужасный запах благовоний и горящей кожи.

Она плотно прижимается к неглубокой нише и заглядывает в тень. Колонна Адепта Сороритас проходит всего в нескольких сантиметрах от нее, сестра за сестрой следуют за великой золотой воительницей во главе, и она задерживает дыхание, пока легкие не начинают гореть, а шум крови в ушах не становится таким громким, что кажется невероятным, что они его не слышали. Она осмеливается приоткрыть глаза и видит, как свет огня отражается от серебряных доспехов. Ужас сковывает ее колени. Сестры пришли, чтобы закончить начатое, чтобы положить конец ее грешной и несчастной жизни огнем и мечом, как они чуть не сделали это много лет назад.

Раздается трубный звук, и сестры ускоряют шаг. Лета крепче обнимает себя, закрывает глаза и пытается вспомнить лицо своего отца. Вместо этого она видит Смерть Святых во всем его жестоком величии.

А когда она открывает глаза, сёстры уже ушли, и она снова осталась одна.

Возможно, на каком-нибудь давно забытом терранском поле боя, думает Морвенн, вражеские командиры собирались, чтобы обсудить условия сражения. Они жали друг другу руки, обменивались словами в знак уважения между равными. Но на современных полях сражений нет места вежливости. В галактике, охваченной войной, царит лишь горькая ненависть. Пощады не будет – это единственный исход перед её победой или смертью.

К тому моменту, когда они достигают поля боя — огромного, разрушенного подземного собора, — звуки сражения оглушают. Туннель выходит на высокую галерею, с которой открывается вид на поле боя внизу, уже заполненное дымом и кровопролитием. Хелдрейк приземлился и, когтями и зубами, прорывается сквозь ряды Черных Храмовников, фигуры сгруппированы так плотно, что почти невозможно различить ни одной отдельной фигуры.

«Сестры Битвы, вперёд! Окажите помощь сыновьям Дорна!»

В условиях, когда голосовой канал наполнен потусторонними воплями, единственным средством, позволяющим ей отдавать приказы на поле боя, остаются громкоговорители. Зона её влияния ограничена, но с её позиции на уступе она видит бойню, которая исчезнет, как только она спустится вниз.

«Отряд Аврора! Рапторы спускаются!» — предупреждает она, когда группа еретиков спускается к левому флангу, и с удовлетворением наблюдает, как Сестры подымают вверх свои мельта-пушки. Один еретик падает, а остальные меняют траекторию, но она не может остановиться, чтобы насладиться этим зрелищем. Ее Сестрам она нужна как глаза и уши. Возможно, в этом и заключается истина командования — всегда быть свидетелем славы, но никогда не принимать в ней участия.

«Все незадействованные Сестры, рассчитайте дальность стрельбы — открывайте огонь по демонической машине!»

Оглушительный залп тяжелых болтерных выстрелов наполняет воздух. Хелдрейк отступает, извергая пар, и бросается на возвышенность. Черные Храмовники концентрируют огонь, вызывая яркие взрывы на его металлическом панцире, когда он отступает за пределы досягаемости болтеров; снаряды бесполезно взрываются в воздухе, не достигая цели. В первом ряду выстраивается боевая линия ветеранов-клинковых гвардейцев и целистианцев-священников, их щиты сцеплены, чтобы отразить надвигающийся огонь, который непременно последует за ними, — и там, за демонической машиной, виднеется огромная фигура в сине-бронзовом одеянии, его доспехи украшены черепами.

Шлем с узором, характерным для шабаша.

Морвенн снова осматривает поле боя. Даже её резервы вступили в бой, сражаясь плечом к плечу с сыновьями Дорна, и через несколько минут все они окажутся вне зоны досягаемости её громкоговорителя. Танкрет и его Братья Меча возглавляют наступление, продвигаясь сквозь рукопашную схватку к Смерти Святых.

Она знает, что должна делать. То, что сделала бы аббатиса Сабрина или канонисса Лукреция, если бы они находились на командной позиции, а не в гуще боя. Она должна занять позицию, с которой сможет осматривать поле боя и передавать приказы своим сёстрам, следить за развитием сражения и выявлять угрозы по мере их возникновения.

Но она не является своей предшественницей.

«Вы трое. За мной». Она бежит, не давая Алейне и Целестинкам ответить, огромные ноги брони вбивают ямки в осыпающуюся скалу.

Смерть Святых развязал войну против её мира.

По праву, его жизнь должна оторвать она.

Алейна мчится вслед за аббатисой, идя по разрушающемуся уступу над полем боя. Внизу битва превратилась в серию слабо связанных между собой стычек, фигуры перемещаются от одного боя к другому, словно в ритме сложного танца. Демоническая машина прокладывает кровавый путь сквозь сестер и братьев внизу, и, следя за схваткой, она спотыкается и чуть не падает. Она выпрямляется и бежит дальше, задыхаясь от напряжения, пытаясь угнаться за изнурительным темпом аббатисы. Ей следовало бы смотреть себе под ноги, на дорогу впереди, но головы впереди притягивают ее взгляд магнетической силой.

Свет падает на струйку светлых волос. Волосы, которые она в последний раз видела, когда Смерть Святых низвергла Святую Гестию на землю и пронзила её когтями. От красоты Живой Святой не осталось и следа. Её длинные золотистые волосы слиплись от крови, некогда яркие глаза впали в глазницы, кожа уже покрылась гниением. Гнев и тошнота поднимаются в её груди, это богохульство почти невыносимо. Первый крик вырывается из её горла без всякой формы – чистый вой, концентрированный ужас и ­негодование. Но ко второму крику она приходит в себя настолько, чтобы излить свою ненависть словами.

«Еретик!» — Алейна, неистово бежит, почти сравнялась с настоятельницей и бежит до тех пор, пока они не оказываются на расстоянии выстрела из пистолета от кастеляна и его телохранителей, всего в нескольких метрах от архиеретика, которого можно было достать из болтера.

«Убийца!»

Она вспоминает Гестию, выражение недоверия на её лице, когда еретик стащил её на землю, небрежную жестокость в его глазах, когда он пронзил её когтями так же легко, как биолог мог бы повесить интересный экземпляр на ткацкий станок. Головы палатины Суджаты нет — по крайней мере, она этому рада, — но на её месте другой трофей, отбеленная кость, украшенная серебряной филигранью.

Мощи святой Афенасии.

«Вор!»

Привлекает ли его внимание последнее слово? Шлем с крыльями летучей мыши поворачивается, но с таким же успехом он мог бы обратить внимание на кастеляна, стоящего этажом ниже и неумолимо сокращающего расстояние. Она не может позволить ему встретиться со Смертью Святых в одиночестве. Наконец, у нее есть шанс – вернуть утраченное, смыть глубоко засевшую в душе рану этой потери своей смертью или смертью врага.

«Вперед!» — кричит кастелян, и аббатиса вторит приказу.

Звук наконец останавливает архиеретика. Он поднимает топор, по лезвию сверкают молнии, красные линзы глаз сверкают, а его телохранители рассредоточиваются вокруг него – и тут же останавливаются. Космический десантник Хаоса слева от него вытаскивает окровавленный цепной нож из-за бока Смерти Святых, затем снова вонзает его в цель и отпускает. Архиеретик мгновенно реагирует, вонзая топор в живот предателя и сбивая его с ног. Хелдрейк запрокидывает голову и кричит.

Обратная связь пронзает барабанную перепонку Алейны, словно раскаленная шестидюймовая игла, эхом ­отдаваясь в ее мозга. Дрожащими руками она выдергивает из уха вокс-бусину, и ужасный шум затихает. Боль остается, тьма танцует на краю ее зрения, грозясь увлечь ее за собой в вечную ночь.

Бог-Император, защити меня от этого колдовства.

«Алейна!» — голос настоятельницы прорезает туман в ее мыслях. — «Вперед!»

Морвенн мчится к Смерти Святых, и её мысли окрашены кровью. Повелитель Ночи осквернил древнюю реликвию её Ордена. Он стоит, сверкая молниеносным когтем и подняв топор, встречая атаку Чёрных Храмовников. Огромный меч Танкрета пылает, как маяк, хотя его облачение покрыто пылью, а доспехи поцарапаны и избиты. Его правый наплечник разорван, из открытой раны на плече медленно сочится кровь, но он продолжает сражаться с неукротимой яростью. Его почётная гвардия бросается в бой с соратниками архиеретика, и она пробегает мимо них, чтобы сблизиться с их господином. Смерть Святых делает шаг назад, возможно, понимая, что шансы против него изменились с равных на два к одному.

«Приветствую вас, аббатиса Санкторум!» В голосе кастелянки отчетливо слышится одобрение. Она целится Фиделисом в центр еретика, но он так элегантно отступает в сторону, что снаряды пролетают в нескольких сантиметрах от него.

«Я не оставлю тебя одного наедине с этим врагом, сын Дорна». Морвенн наносит удар Копьем Просветления, но острие скользит по сине-бронзовому нагруднику, не причиняя никакого вреда.

«Ваш бог-труп уже достаточно забрал». Шлем с черепообразным лицом превращает слова в искаженное рычание. «Она моя. Но вы не можете забрать её себе!»

«Она не твоя. Она твоей!»

Смерть Святых бросается вперёд, кровь, текущая из его бока, уже сворачивается. Возможно, его коварный союзник рассчитывал смертельно ослабить его перед битвой, но, судя по дергающимся останкам, лежащим на земле, это была роковая ошибка. Морвенн ловит силовой коготь своим щитом, и меч Танкрета пролетает всего в нескольких сантиметрах над крылатым шлемом Ракула — но, похоже, голова архиеретика не была целью лорда-кастеляна. Вместо этого его клинок рассекает самый длинный шампур в центре стойки доспехов, перерубая его наполовину и сбрасывая верхние черепа — среди которых была реликвия святой — ­на пол.

Смерть Святых отшатывается назад, словно клинок отрубил конечности, а не просто кусок металла, и издает рев, похожий на агонию.

«Получи!» — взревел Танкрет. Вслед за ударом он нанес яростный горизонтальный выпад, который попал пошатнувшемуся еретику в панцирь, отбросив его назад.

«Алейна! Реликвия!»

Молодая сестра мгновенно подхватывает отчеканенный в серебре череп и прячет его в складку своего облачения. Она на мгновение колеблется над одной из других отрубленных голов — свежей и гниющей, остатки золотистых волос ржавеют у корней, — а затем, с явным усилием воли, отрывается от нее.

«Игуменья?» — в голосе Алейны слышится тревога. — «Что мне делать?»

Сверху спускается огненный столб. Морвенн поднимает взгляд и видит, как на них надвигается Хелдрейк. Еще один ужасный полифонический вопль разрывает воздух надвое, разбивая ее мысли на осколки, — и на этот раз его падение заканчивается сотрясающим землю глухим ударом. Четыре когтистые лапы касаются земли, одна голова хлещет взад и вперед, осматривая поле боя, другая высоко поднята, пасть открыта, готовая к нападению.

«Где он?» — кричит Танкрет. «Где Смерть Святых?»

Голова Морвенн словно набита пергаментом. Неужели это замысел Бога-Императора? Возможно, в этом и заключается цель ­чуда Алейны – в том, что именно она оказалась здесь в этот момент, чтобы отнести останки святой в безопасное место.

«Возьми. Возьми святую и отступи».

«Игуменья, я не оставлю тебя…»

«Делай, как я приказываю!»

Морвенн не ждет, пока Алейна подчинится ее приказу. Она наполняет воздух мощным болтерным огнем, выпуская полный залп снарядов по приближающейся громаде Хелдрейка. Они взрываются в едином пламени, но чудовище не замедляется. Кастелян Танкрет все еще бросает вызов, но Смерти Святых нигде не видно.

«Вместе, аббатиса Вал! Мы вместе сразим этого зверя!»

Меч Танкрета стремительно устремляется к Хелдрейку, но огромная пасть со стальными зубами обрушивается на него со скоростью змеи и впивается в его туловище. Он пытается вырваться, но зубы демонической машины крепко впиваются в керамитовый нагрудник. Морвенн рубит шею Копьем Просветления, но Хелдрейк не сдаётся, его челюсти впиваются с неестественной силой.

«Проклятие Бога-Императора…»

Невозможно, чтобы кастелян еще мог дышать и говорить, но он с трудом выдавливает слова из рта, наполненного густой темной кровью.

«Будь… ты…проклят…»

Раздается влажный треск, и Танкрет обмякает в пасти Хелдрейка. Его клинок падает на землю. Вторая голова опускается, чтобы схватить его ноги между своими злобно острыми зубами, и с резким рывком бронированной шеи тело кастеляна разрывается на части в области талии, извергая темную кровь и струи фиолетовых внутренностей.

«Мерзость!» — кричит Морвенн. — «Ты заплатишь за его смерть!»

Хелдрейк отбрасывает истерзанный труп в сторону и отвечает на её рёв собственным воплем. Две пары челюстей широко раскрываются над ней, словно собираясь проглотить её целиком, но она заставляет себя не вздрогнуть, крепко втыкая наконечник огромного копья в землю, направляя острие прямо на пламя, горящее глубоко в глотке демонической машины.

Раскрытая пасть с оглушительным ударом врезается в наконечник копья. Морвенн едва не падает, лишь цепляясь за золотое древко копья, которое удерживает её на ногах. Из клинка копья вырывается сияющая вспышка света, заставляя змеевидный череп светиться изнутри, словно погребальный фонарь. Демоническая машина содрогается, древко копья в её руке извивается, словно живое существо, пытаясь вырваться, но зазубренный наконечник копья вонзился глубоко. Обжигающе чёрная жидкость, наполовину кровь, наполовину осквернённое масло, хлещет на неё; шея существа напрягается, и с последним рывком оно вырывает голову, ещё один поток обжигающей жидкости обрушивается ей прямо в лицо. Полуослеплённая, она отшатывается назад, и огромный коготь хватает её ниже рёбер и поднимает в воздух и бросает. Она падает с сотрясающей землю силой, снаряды пролетают мимо её плеч так быстро, что она не может отличить, выпущены ли они из Годвин-Де’аз или Марк Вб, и она снова бросается в атаку, держа копье под мышкой, как рыцарь древней Терры. Хелдрейк всё ещё кричит, одна его голова беспомощно болтается на вялой шее, а вторая отступает назад с ненавистью в зловещих глазах, готовая снова нанести удар. Она ждёт, когда та опустится, ждёт, когда пасть откроется и извергнет пламя, которое пронзит ее энергетическое поле, ждёт, пока огромная пасть начнёт закрываться…

И вонзает Фиделис по плечо в зияющую глотку, нажимает на курок и стреляет, пока не опустеет патронная лента. Хелдрейк визжит и бьётся, когти и лапы разрывают боевой костюм, крылья раскачивают воздух, и Морвенн вонзает Копьё глубоко между бронепластинами, покрывающими его грудь. С смертельным судорожным движением он швыряет остатки своей второй головы, как дубинку, и на этот раз Морвенн не успевает увернуться. Удар отбрасывает её в воздух, перед глазами мелькают головокружительные ­образы – Хелдрейк, извергающий пар и ихор, наконец падая, поле боя, залитое кровью верных и еретиков, – а затем ее боевой костюм падает на землю, и наступает только темнота.

Алейна никогда не бежала так быстро. Прижимая реликвию к боку, она мчится к туннелям, тяжело и мучительно задыхаясь. Бой продолжается, но, обходя его стороной, она может поддерживать темп, перепрыгивая через изувеченные тела культистов, разбросанные останки еретиков-астартес и своих сестер и братьев по вере. Цена реликвии была заплачена кровью стократно. Слуга разорван почти пополам рядом со своим хозяином, Черным Храмовником, лицо вырвано из мертвой плоти его головы. Фигура в белом капюшоне, которая, возможно, является сестрой Вероник, движется, словно призрак варпа, сквозь дым, с ножом милосердия в руке, произнося последние благословения.

Цена реликвии. Цена победы.

Вот она, ее цель – проход, когда-то представлявший собой искусно вырезанную мраморную арку, в полумраке едва различим характерный силуэт шлема с шабашным узором. Надежда наполняет ее, словно прохладная вода, сметая усталость с конечностей и наполняя легкие сладким, чистым воздухом. Реликвия святой Афенасии наконец-то в безопасности.

Суд над ней завершен.

«Сестра! Святая у меня!»

Шлем не поворачивается. Алейна бежит, пока не оказывается почти у порога туннелей, и постепенно до неё доходит осознание. В линзах шлема нет света, и под свисающим хвостом нет шеи, только кровавый след, стекающий по шесту, который пронзает шлем через его основание. Что-то вылетает из темноты, и она, полуслепая, стреляет из болтера в приближающуюся тень. Снаряды разрываются, ударяясь о плоть, и фигура, лишь отдалённо напоминающая человека, вскрикивает и убегает от света.

Проклятые мутанты.

Она стреляет из болтера до тех пор, пока не заканчиваются патроны, затем вытаскивает боевой нож. Мутанты бросаются вперёд, каждый ещё более чудовищный, ещё более изуродованный, чем предыдущий. Она рассекает клинком грудь культиста, который едва ли похож на человека, представляя собой лишь пустую кожу, натянутую на отвратительную решетку из хитиновых пластин и торчащих костяных шипов. Клинок глубоко впивается между рёбрами. Она вырывает его и набрасывается на следующего. Когтистые руки с нечеловеческой силой хватают её сзади, оттягивая голову за волосы и обнажая шею. Она наносит удар через левое плечо, и в ответ слышит вопль, когда нож пронзает глаз мутанта. Его смерть даёт ей передышку, но лишь на мгновение. Из тени идут ещё мутанты, глаза их светятся зловещей ненавистью между зазубренными рогами, костлявые руки сжимают острые как бритва ножи. Единодушно, они устремляются вперед, наполняя ее уши хлопками рудиментарных крыльев, а в поле зрения — пятнистой серой кожей и сверкающими зубами.

Она рубит клинком, и полузастывшая кровь разлетается дугой по воздуху. Кинжал со скрежетом пронзает ее нагрудник и вонзается в незащищенное место за правым плечом. Боль пронзает ее руку – пальцы на боевом ноже дергаются, и она, прилагая невероятные усилия, удерживает хватку, неуклюжим ударом сверху отрубая нападающему руку от плеча. Другой кинжал попадает ей в бедро, и она, вцепившись в макушку ­черепа противника, вонзает свой боевой нож. Сильный удар приходит ей в плечо, и она, пошатываясь, отходит в сторону, когда чья-то рука хватает ее за лодыжку. Собрав последние силы, она вырывается, топчет, рубит и кромсает в безумном стремлении к уничтожению, пока ее не окружают трупы. В ушах звенит, рот полон крови, зрение затуманено и затенено по краям, словно она уже внутри катакомб, уже переходит из света во тьму. Плечо и бедро протестуют при каждом движении, кровь из ран на лице сворачивается в жесткую маску, но она все еще на ногах, и вход в катакомбы открыт перед ней.

Алейна почти переступила порог, когда что-то заставило ее остановиться. Не было слышно ни звука — или, если он и был, то слишком тихий, чтобы его могло воспринять что-либо, кроме ее подсознания, — но когда она обернулась, рядом с ней предстал темный силуэт, свет отражается на бледном лице женщины, а в ее руке сверкаеь серебряный клинок.

«Святая Афенасия?»

«Нет.»

Голос слишком уж человеческий. Алейна изо всех сил пытается сфокусировать взгляд, различая детали спутанных каштановых волос и прищуренных, голодных глаз. Как она могла принять это тощее ничтожество за святую?

«Отдайте мне череп».

«Кто ты?»

Серебряный нож вонзается. Травмы замедлили Алейну, и кончик лезвия застрял чуть выше ее левой ключицы. Она ­пошатнулась назад, ее раненая нога подвернулась, боль пронзает ее от бедра до лодыжки, когда она пытается подняться на плоти, которая больше не подчиняется ее воле.

«Отдай его мне», — шепчет женщина.

«У вас нет на неё права».

«Это ваше мнение».

У Алейны ничего не осталось. Бежать некуда, и нет сил, чтобы это сделать. думает она,

«Нет ни добра, ни зла». Потрепанная женщина поправляет хватку кинжала, затем вонзает его между ребрами Алейны. «Есть только власть и сила, чтобы ею владеть».

Спускается ночь. Алейна пытается вдохнуть воздух для последней молитвы, но воздух не выходит. Нож вонзается в мягкую плоть у основания горла, но боль ничто по сравнению с отчаянием.

Последнее, что она видит, прежде чем ее поглощает темнота, — это женщина, держащая в своих грязных руках череп святой Афенасии и прижимающая его к груди.

Сознание Морвенн медленно возвращается, граница между бодрствованием и сновидением размыта дымом и болью. В воздухе пахнет горелым мясом, прометеем и кровью. Пахнет смертью.

Ей вновь предстало видение зверя-машины: широко раскрытая пасть, золотой свет, исходящий от острия Копья. Как огромная голова вспыхнула, словно фонарь, глаза зашипели в глазницах, вторая голова закричала от боли и ярости. Затем было пламя, невесомость, а потом — ничто. Она всё ещё находится в Чистилище Чудесного, лёжа на спине.

Что-то острое ткнуло ей в лицо. Она подняла руку, чтобы оттолкнуть это, и обнаружила, что ее пальцы сомкнулись на запястье, покрытом перчаткой. Ее глаза были липкими от крови, но она заставила себя открыть их и увидела перед собой Целестинку Зафию без головного убора. Серебристые волосы Целестинки были опалены до корней, а правая сторона лица покрыта волдырями. Ее слуховые аугментации отсутствовали, имплантаты были красными от следов натяжения, оставшихся после того, как их оторвали, скорее всего, вместе со шлемом Зафии.

«Это…» — начинает она, но замолкает, пытаясь вспомнить правильные речевые знаки, чтобы передать свой смысл. Слово «демон» никак не приходит на ум, но она останавливается на значении «зверь». Она позволила себе расслабиться, полагаясь на Хироми в переводе и на готовность Зафии использовать аугментированные устройства, которые та тихо ненавидит. «Зверь. Мертв?»

«Мертв». Зафия отвечает словами и жестами.

«Смерть Святых?»

«Не найден». Зафия кашляет, откашливая с разбитой земли комок слюны, пропитанной сажей. «Игуменья. Вы должны встать».

Им двоим удается поднять ее на ноги: Морвенн ­управляет двигателем, а Зафия поднимает сзади. Правая сторона тела Морвенн ощущается как один сплошной синяк, глубокий ушиб, который болит при каждом движении. Кожа на лице горячая и стянутая, а когда она прикасается к ней кончиками пальцев, они становятся липкими от прозрачного экссудата, что указывает как минимум на ожог третьей степени.

«Святая». По крайней мере, она помнит этот знак — сложенные руки в знаке орла, а над головой — круг нимба. «Алейна». Она произносит имя по буквам. «Она сбежала с реликвией?»

«Я не видела её тела. Мы должны уходить. Крыша собора вот-вот рухнет».

«Подожди. Где Ксения?»

Зафия ничего не отвечает, но выражение её лица говорит само за себя.

Очередная потеря. Смерть молодой Целестинки — словно нож в ребра Морвенн. Она переключает внимание на вокс, но вместо ожидаемого сбоя линия связь работает.

«Сёстры. Соберитесь в туннеле, через который мы вошли». Она оглядывается в поисках Чёрных Храмовников, но все выжившие уже покинули поле боя и собрались в другом месте.

Ее вокс-передатчик издает щебечущий звук в ухе, и она настраивает частоту для приема входящего сообщения.

«Игуменья», — — «Это монастырь Санкторум. Техно-доминанты говорят мне, что им удалось восстановить с вами связь. Вы меня слышите?»

«Слава Богу-Императору и всем Его делам. Я слышу вас, настоятельница».

«Как идёт война?»

«Хелдрейк уничтожен».

«Смерть Святых?»

«Исчез». Морвенн вздыхает. «Снова».

«А что с реликвией? Вы её нашли?»

Морвенн делает паузу, прежде чем ответить: «Находится во владении сестры Алейны».

«Отличные новости. Когда вы вернетесь?»

«Как только позволят обстоятельства».

Глубокий вздох Иллюминаты отчетливо слышен, несмотря на физическое расстояние между ними.

В желудок Морвенн падает свинцовый груз.

«Поступают сообщения об усилении еретической активности, направленной в сторону монастыря. Я считаю, что Смерть Святых планирует нападение на сердце веры».

«Сколько у нас времени?»

«Я не знаю, аббатиса. Но, судя по скоплению людей, я бы посоветовала вам прийти как можно скорее».

«Я должен убить вас всех и покончить с вашим предательством!»

Молнии сверкают в перчатке Смерти Святых. Изувеченный труп одного из его воинов лежит у его ног, но смерть не защищает от ярости темного владыки Леты.

Лета крадётся вперёд, держась в тени. Она делала это с самого начала битвы, сначала оттащив тело Сестры в доспехах в нишу, где, как она была уверена, его не найдут, а затем обойдя разрушенный собор, она добралась до заброшенного святилища, где перегруппировалась армия её господина.

«Не все мы предатели, господин».

Она узнает резкий голос Мертока, подкрадываясь ближе, череп погибшей святой ее господина лежит в ее руках как безжизненный груз. Она до сих пор не совсем понимает, зачем вернулась, лишь осознает, что альтернативы — уповать на несуществующую милость Адепта Сороритас или попытаться отправиться в путь самостоятельно — были бесконечно хуже. Даже если здесь все пойдет катастрофически не так, она хотя бы умереть, оказав своему господину услугу.

Смерть Святых пробивает сжатым кулаком каменный столб, а затем швыряет отломанный фрагмент на тридцать футов в воздух, ударяя им о ближайшую стену. «Хорошо, Мерток. Давайте перебьём их по одному, пока не найдём источник этого заговора, ты и я? Дмитрев был предателем». Он топает ногой по остаткам черепа мёртвого воина, и тот разрывается, разбрызгивая серо-розовые мозги. «Пешка. Оружие в руках одного из вас».

«Господин!» Лета выходит из тени, держа череп перед собой, словно щит. Все взгляды в святилище обращены к ней, кроме одного, и это единственный взгляд, который имеет значение. Всё внимание её господина приковано к быстро распадающемуся трупу у его ног.

«Дезертир вернулся». Остров шагает по разбитому мрамору пола святилища. «Такую великую милость тебе оказали, а ты ее отвергла». Он машет рукой группе культистов, которые тут же выхватывают ножи и приближаются к ней. «Покажите этой рабыне, что она получила за предательство».

«Мой господин! Острову нельзя доверять! Я слышала, как он замышлял узурпировать вашу власть — вместе с Дмитревым». Чья-то рука хватает её за горло. Она пытается вырваться, но хватка усиливается, сдавливая ей трахею. Череп выскальзывает из её рук, и она изо всех сил пытается удержать его, ногти царапают глазницы и скользят по серебряной филиграни. Перед её глазами мелькает лицо культиста, сверкающий нож поднят для удара, и именно пустота в глазах за чёрной кожаной маской пугает её больше всего — ужаснее ярости или ненависти. Её смерть ничего не будет значить для её убийц — ничего, кроме дополнительной порции мяса или ничтожной благосклонности в глазах их повелителей.

«Нет…» — хрипит она, но звук едва слышен. Перед глазами мелькают черные пятна, когда она поднимает череп как можно выше, молясь, чтобы он попал на свет, молясь, чтобы ее господин поднял голову и посмотрел. «У меня… череп…»

«Стоп». Это единственное слово прорезает гул в ее ушах, и мир затихает. Хватка на ее шее ослабевает, и Лета опускается на колени, с трудом вдыхая воздух через горло.

«Отдай его мне».

Смерть Святых приближается к ней, надвигаясь, словно надвигающаяся буря. Она заставляет себя подняться, вытянув череп, словно жертву, а он берет его в свои перчатки и поднимает так, что смотрит в глазницы, инкрустированные драгоценными камнями. Когда он снова говорит, сила его голоса заставляет ее снова упасть на колени.

«Ты вернула мне то, что я считал утраченным. И за это будет награда». По его изуродованной щеке, словно слеза, стекает блестящая струйка стекловидного юмора. «Но сначала, брат Остров. Объяснитесь».

Вокруг Острова внезапно появляется пространство.

«Что тут объяснять?» Он скрестил руки, весь в браваде и вызове. «Вы бы поверили на слово рабу…»

Смерть Святых набрасывается на него со сверхчеловеческой скоростью, его молниеносный коготь наносит три параллельные раны на лице Острова. Остров отшатывается назад, и Смерть Святых вырывает цепную глефу из его рук, вращает рукоять в своей хватке и с силой вонзает ее в коленный сустав предателя. Остров и клинок кричат вместе, из раны брызгает кровь и костный мозг – он тянется к клинку на поясе, но прежде чем он успевает вытащить его из ножен, цепная глефа отрубает ему руку по запястью.

«Братья!» — взревел Остров. — «Мы можем освободиться от его тирании, от его безумия! Боги Хаоса, даруйте мне силу…»

Кожа на лице Острова волнистая, выпячиваясь наружу из-за выпячивания костей и мышц под поверхностью.

«Да!» — кричит он, но как только он открывает рот, Смерть Святых вонзает цепную глефу между его раздвинутыми губами.

«Ты мог бы занять место на моей стойке с головами, если бы доказал, что являешься достойным противником».

Кожа губ и щек Острова разрывается на части, когда Смерть Святых вдавливает цепной клинок все глубже.

«Но ты — ничто».

Крики Острова становятся влажными и прерывистыми, цепной глефа с силой впивается ему в затылок.

«Меньше, чем ничего. Меньше, чем раб».

Внезапно извергнув кровавый поток, череп Острова проламывается, и его лицо рассыпается в лужу крови, костей и костного мозга. Смерть Святых отступил назад, оставив глефу стоять вертикально в изуродованном лице, словно жуткий надгробный камень.

«Надеюсь, никто из вас не разделяет взглядов брата Острова?»

Ответа нет.

Смерть Святых возносит череп над головой и насаживает его на кол.

«Знайте же: я устрою вам ту резню, которую вы ищете. Ступени монастыря Святой будут обагрены кровью, и я устрою вам войну, подобной которой вы не знали за все свои годы. Мы увидим их монастырь в огне, их вождей низвергнутыми, их святые мощи разбитыми и оскверненными».

«И ты, дитя тьмы, встань». Его огромная когтистая рука ласкает щеку Леты. «За твою верность, за то, что ты была верна мне, когда остальные подвели, тебе выпала честь возвестить о грядущей ночи. Лета. Вестник Резни».

КНИГА ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ

Глобус Офелии VII в военном зале лишь подтверждает то, что Морвенн уже знает. Светящиеся огни, каждый из которых когда-то представлял собой атакованное святилище, погасли, сменившись новым скоплением мерцающих сине-серых точек, сходящихся в более ярком фокусе в начале долины. Их сотни, новые искорки света появляются с каждой минутой. Сколько еретиков представляет каждая из них? Десять? Сто? Даже когда враг так далеко, она чувствует себя беззащитной без своей брони, её простые облачения — жалкая замена великолепному боевому костюму, который сейчас ремонтируется в монастырской оружейной.

«Они идут». Раны канониссы Лукрецианы выделялись на бледной коже, словно следы пера на пергаменте, руки крепко упирались в стол, чтобы не упасть. Они не разговаривали друг с другом с момента отступления из Цэлестиса – тех кровавых миль тьмы и боли, и за это Морвенн благодарна. Расплата была горькой – уничтожение и не только, – потери в бойне еще предстоит подсчитать.

Но сыновья Дорна потеряли ещё больше. Их апотекарий вернулся с поля боя, украшенный генным семенем, но лишь частью погибших братьев. Мрачнолицый капеллан выжил, и трое из мечников кастеляна, но сам Танкрет погиб, растерзанный Хелдрейком. Его потеря – как и все их потери – будет остро ощущаться орденом, тысячи лет боевого опыта стерты в одном-единственном катастрофическом сражении.

И Морвенн знает, кто в этом виноват.

«Пусть приходят». Она с трудом вкладывает в голос уверенность, которой на самом деле не чувствует. «Святилище монастыря и раньше сталкивалось с более сильными врагами и выстояло».

«Я буду молиться Богу-Императору, чтобы он даровал мне ваше доверие». Лукрециана качает головой. «Численность врага намного превосходит наши ожидания. С учетом потерь стольких сестер — не говоря уже о сыновьях Дорна — это будет поистине кровавая битва».

«У нас подкрепление». Морвенн поворачивается к палатине Карис из Священной Розы, недавно прибывшей из капитула Святой Освободительницы. «Сестры вашей миссии, палатина, и остальные».

Палатина склоняет голову, насыщенный темно-коричневый цвет ее кожи резко контрастирует с белоснежными доспехами. «Мы здесь, чтобы служить, аббатиса Санкторум».

«Сегодня утром с юга прибыл ещё один отряд Сестер Битвы». ­Настоятельница поднимает взгляд от своего планшета. «Дюжина крестоносцев охраняла святилище в Варанисе, когда начались атаки».

«Трое из них ранены», — сообщает Вероник. Она заняла место Кастеляна Танкрета за военным столом. «Двое из них будут готовы к бою».

Морвенн закрывает глаза, пытаясь осмыслить имеющиеся в её распоряжении ресурсы – она пересчитывает отдельных солдат в отчаянной попытке минимизировать потери перед лицом приближающегося врага. Как до этого дошло?

«И я так понимаю, никаких следов сестры Алейны или реликвии нет?»

Иллюмината качает головой. «Никаких. Патрули продолжают обыскивать катакомбы, но приближается время, когда мы должны будем их отозвать…»

«Тогда мы должны считать её погибшей». Морвенн произносит эти слова с нарочитой бессердечностью, скрывая чувство вины, преследующее её со времён Цэлестиса. Она никогда не должна была делать Алейну мишенью, отправляя её одну с реликвией, и, что ещё хуже, она никогда не должна была осмеливаться понять замысел Бога-Императора. Такой грех заслуживает покаяния плоти и духа, но это должно подождать, пока битва не закончится. «Сестра, приготовьте лазарет к приёму раненых».

«Конечно. Когда, по-вашему, начнётся битва?»

Крошечные точки распространяются по земному шару с едва заметной скоростью, но это иллюзия. Реальное продвижение происходит в тысячу раз быстрее, но ответить на этот вопрос пока невозможно. «Мы узнаем это в ближайшие часы».

Вероник поднимается на ноги. «Я полагаю, нужно подготовить арко-флагеллантов и механизмы для кающихся?» Для сестры-госпитальерки необычно участвовать в создании хирургически и медикаментозно измененных кающихся, но Вероник — женщина редких талантов, ее мастерство почти приближается к мастерству техносвященников, среди которых она работает.

«Сколько вы можете мне дать?»

Сестра склоняет голову набок, в уголке ее рта играет улыбка, в которой нет ни юмора, ни насмешки. Возможно, больше, чем кто-либо из них, она понимает масштабы грядущей бойни. «Я поручу своим сестрам оценить грешников в исправительной колонии на предмет их пригодности. Не менее десяти, возможно, больше».

«Я найду применение любому количеству людей, какое вы сможете отсеять».

Главная дверь в военную комнату открывается, впуская щель в свет и фигуру облаченной в рясу мирянки. Между новоприбывшей и сестрой-бойцом слева от двери раздается тихий шепот, слишком слабый для того, чтобы Морвенн его расслышала, а затем — послушницы, которая крадется вдоль стены.

«Либо это требует прерывания, либо нет», — резко говорит Морвенн. «Что вы хотите сказать?»

В этом моменте есть странное ощущение знакомости. Кажется, прошло всего лишь мгновение с тех пор, как Морвенн стояла на Святой Терре, прерванная в столь торжественном моменте, но за это время весь Империум вокруг нее изменился.

Мирянка падает на колени. «Игуменья, у ступеней монастыря стоит женщина с футляром для мощей. Она говорит, что отдаст его только вам…»

Морвенн в мгновение ока вскакивает на ноги. «Одна из Сестер Битвы?» Если это Алейна, если молодая Сестра Битвы вернулась, неся реликвию, то это, несомненно, демонстрация благосклонности Бога-Императора, знак того, что это время испытаний подходит к триумфальному завершению.

Сестра-мирянка разводит руками в беспомощном извинении. «Я сама ее не видела, но…»

«Не нужно. Я схожу».

Глаза Иллюминаты широко распахиваются. «Игуменья, я должна…»

«У нас есть время, прежде чем враг доберется до нас». Морвенн уже направляется к двери. «Мы не можем начать подготовку, пока не узнаем их маршрут приближения и полную численность. Прикажите сестрам начать приготовления, и я скоро к вам присоединюсь».

И если Бог-Император пожелает, думает она, я вернусь с мощами святой и рассказом о чуде.

Ещё до того, как она доходит до величественных золотых ворот монастыря Святилища, Морвенн слышит шум толпы снаружи. Чёрные мраморные ступени едва различимы под толпой паломников и мирных жителей, ищущих убежища перед неумолимым наступлением врага. Давно умершие святые и почитаемые матриархи наблюдают за ней с вершин своих мраморных колонн, пока она направляется к толпе. Вооружённые и облачённые в доспехи Сестры Битвы изо всех сил стараются поддерживать порядок, но отчаяние, витающее в воздухе, ощутимо.

«Где она?»

Высокая настоятельница в доспехах Доблестного Сердца поворачивается. «Что…» — Она замолкает, и ее выражение лица мгновенно меняется с враждебного на почтительное. «Игуменья. Простите меня. Я не ожидала увидеть вас здесь. Чем я могу вам помочь?»

«Женщина с реликварием. Где она?»

«Под охраной у подножия лестницы. Я немедленно прикажу привести её…»

Морвенн не ждет. Она делает шаги по два за раз, надежда нарастает в ней, словно музыка хора, и направляется к плотно сгруппированной группе Сестер Битвы в черном, частично скрывающих женщину среди них.

«Алейна?»

«Игуменья Санкторум!» — выходит Сестра Битвы, но Морвенн, подняв руку, заставляет её замолчать. Женщина в центре группы, одетая в рясу и капюшон, слишком хрупкая, чтобы быть Алейной или сестрой Воинствующих Орденов, но футляр с реликвией в её руках безошибочно узнаваем. Она видела его сотни раз в соборе, в процессии святых, и даже сама однажды несла его в качестве послушницы.

Это серебряный футляр, в котором хранится череп святой Афенасии.

«Отдай это мне».

Женщина протягивает коробку. Из рукавов ее слишком большого черного платья торчат два костлявых запястья, на которых виднеются полузажившие язвы. Металл холоден на ощупь для рук Морвенн, но его тяжесть приносит знакомое утешение.

«Где вы это взяли?»

«Я нашла его». Шепот женщины в капюшоне едва слышен, ее голос дрожит в такт движениям рук. «В Цэлестиде».

Морвенн вспоминает руины древнего собора, разрушенные храмы-святилища, катакомбы, залитые кровью. Она предполагала, что Смерть Святых перебил всех слуг и верующих, которых он там обнаружил по прибытии, но это дрожащее существо, должно быть, каким-то образом спаслось.

«Тогда я благодарю вас за то, что вы вернули его мне. Ваше путешествие, должно быть, было непростым».

Женщина прячет дрожащие руки в рукава халата, наблюдая, как Морвенн расстегивает футляр с реликвиями и поднимает крышку.

«Бог-Император, защити…» — выдохнула одна из Сестер Битвы, но Морвенн едва расслышала ее из-за шума в ушах. В позолоченном футляре на запятнанной бархатной подушке лежала отрубленная голова сестры Алейны. Морвенн резко вдохнула, и сила зловония ударила ей в горло — старая кровь, испорченное мясо, влажная ткань. Рот и глаза Алейны были открыты, зубы поразительно белые, но склеры уже сморщились и пожелтели. Молочная пленка растеклась по теплому коричневому цвету ее радужной оболочки, придавая ей бледный, голубоватый оттенок. Ее шея была отрублена чуть выше плеч, но чуть ниже отвисшей челюсти зияла рана, похожая на второй рот, — жестокая ножевая рана, одним грубым ударом перерезавшая трахею, сонную артерию и яремную вену.

 Морвенн застыла. Тонкие нити плесени уже распускаются по левой щеке Алейны, расходясь, словно крошечные вены.

Одна из Сестер Битвы заставляет женщину встать на колени, а вторая прижимает ее болтер к виску. «Ты умрешь за это!»

Женщина не сопротивляется, но капюшон сползает, обнажая лицо женщины, никогда не видевшей дневного света, и покрытую коркой, синюю рану на левой стороне лица.

«Подожди!» — Морвенн отталкивает болтер в сторону и хватает женщину за горло. — «Откуда у тебя это? Ты знала, что внутри?»

Женщина задыхается. Морвенн ослабляет хватку ровно настолько, чтобы она смогла вдохнуть, и ее рот открывается в выдавленном из себя вздохе с выбитым зубом.

«Я перерезала ей горло… лично».

«Еретичка!» Она так сильно трясет женщину, что та резко запрокидывает голову, мечтая раздавить тощую шею в кашу.

«У меня сообщение…» Голос женщины был хриплым, с потрескиванием, полным порочного пыла. «От моего господина…»

«Игуменья, — говорит Сестра Битвы. — Позвольте мне заставить замолчать эту мерзость…»

«Её смерть может подождать!» Морвенн бросает женщину на землю и склоняется над ней, пытаясь не поддаться искушению положить конец её жалкой жизни. Смерть Святых всегда был на шаг впереди Морвенн с тех пор, как ступила на Офелию VII — с тех пор, как ступила на — и это ещё один тщательно продуманный ход в его игре. «Что за сообщение? Говори быстрее, если дорожишь своей жалкой жизнью!»

Женщина потирает горло грязной рукой. «Я его Вестница Резни», — хрипит она. «Он велел мне принести вам этот дар как знак грядущих событий. Он вернул себе то, что у него украли — не один, а два раза — и он собирается осквернить ваш монастырь и убить всех, кто встанет у него на пути. А когда Офелия VII станет его темным кардинальным миром, он перенесет свой великий крестовый поход на Святую Терру и к звездам за ее пределами и навсегда сотрёт все следы вашего мерзкого Сестринства из галактики».

Морвенн качает головой, ярость бурлит в ее жилах, словно лава. Нет слов, достаточно резких, чтобы осудить деяния этой женщины, нет осуждения, которое могло бы искупить ее ересь. «Ты рабыня тьмы». Она вонзает свой ботинок в ребра женщины, чувствуя, как кость хрустит у нее на стопе. «Что он мог тебе пообещать, чтобы заставить тебя предать свой собственный род — убить святую женщину, которая отдала бы за тебя жизнь тысячу раз?»

«Он дал мне свободу». Улыбка исчезает, и лицо женщины искажается от горькой ненависти. «И он обещал мне месть. Ты и твои сёстры сожгли мой дом, убили моего отца, уничтожили всё, что я знала. Вы низвергли меня во тьму, не объяснив почему, — и теперь он сделает то же самое с вами».

Вокруг неё раздаётся грохот ног. К ним присоединилась настоятельница вместе с отрядом Боевых Сестёр, их сабатоны высекают искры на мраморных ступенях. «Игуменья, прошу вашего разрешения даровать этой еретичке милость Бога-Императора», — говорит настоятельница.

«Я не боюсь смерти». Женщина — нет, культистка опирается на одну руку, а другой защитно прижимает сломанные ребра. Что-то шевелится в футляре с реликвиями, и привлекает взгляд Морвенн. Из истерзанного обрубка шеи Алейны выползает блестящая личинка размером с большой палец Морвенн, её бледные челюсти разрывают рваную кожу. Морвенн вытаскивает её между большим и указательным пальцами; её мясистое тело корчится в слепом ужасе. Она швыряет её на землю и топчет сапогом.

«Ты не заслуживаешь Его милосердия, — сплюнула Морвенн. — Сегодня тебе не будет смерти. Схватить её».

Две Сестры Битвы хватают женщину за руки.

«По вашему приказу, игуменья Санкторум».

На бледном лице культистки отразился ужас. «Нет, куда вы меня ведёте? Только не во тьму! Только не снова!» Женщина в бесполезной панике машет руками, пока Сестры Битвы поднимали её на ноги. «Я отрекаюсь от вашего Бога-Императора!»

«Прекрати свою ересь». Морвенн заставляет её замолчать, ударив её тыльной стороной ладони по губам. «Смерть Святых солгал тебе. Ты доживёшь до битвы за монастырь, и я окажу тебе великую честь принять участие в его защите. Сестра-настоятельница, сообщите сестре Вероник, что я нашла ей арко-флагеллантку».

Еретичка всё ещё бормочет сквозь окровавленные зубы: «Золотой Трон — ложь, экклезиархи — торговцы пустыми обещаниями! Моя душа принадлежит темным богам…»

«Посадите её в камеру».

«Почему?»

Морвенн преклоняет колени у ног Бога-Императора и ждет ответа, которого не получит. Её часовня сияет чистотой белого мрамора, но здесь нет утешения. В общей часовне она могла бы заглушить тишину молитвами своих сестер и шарканьем паломников, но она понимает, что сан и одиночество неразрывно связаны.

Она никогда еще не чувствовала себя столь одинокой.

Столько смертей лежит у её ног, и все они — лишь прелюдия к тому, что грядёт.

Её слова эхом разнеслись в пустоте: «Я принимаю Твой суд, Бог-Император. Только открой мне, в чём я согрешила, и я проведу свою жизнь в искуплении».

Воцаряется лишь тишина.

Единственное объяснение тому — её наказывают. Принятие титула аббатисы Санкторум было испытанием, и, ­приняв его, из-за гордыни и тщеславия, она подвела не только Бога-Императора, но и своих сестёр. Единственное объяснение молчанию Бога-Императора — Его недовольство, и нет другого объяснения тому, почему каждое её решение с момента ухода со Святой Терры заканчивалось неудачей и разрушением. Капитан Харакис и экипаж «Люкс пожертвовали своими жизнями, чтобы доставить её к Офелии VII — и ради чего? Ради тщеславного штурма, уничтожившего демоническую машину ценой сотен жизней, и даже тогда не сумевшего убить Смерть Святых. Она позволила своей гордыне вести её от одной дорогостоящей битвы к другой, словно грокса на бойню, а петля, которую она позволила Смерти Святых надеть ей на шею, затягивалась с каждым поворотом. В соборе она подвела их как воительница, а в Цэлестисе — как полководец. Возможно, она заслуживает такого наказания.

Но в чём же заключался грех Алейны?

«Почему именно она?»

Она пытается вспомнить живое лицо юной сестры, но всё, что она видит, — это отрубленная голова в реликварии, затуманенные глаза, плотоядная личинка, грызущая разорванную и обескровленную кожу. Какой грех совершила Алейна, чтобы так сильно отпасть от милости Бога-Императора и встретить такой конец? Является ли её смерть ещё одним наказанием за грехи Морвенн? Вопросы терзают её, как кающаяся рубашка, а Бог-Император не отвечает.

Игнатия посоветовала бы ей искать урок Бога-Императора, видеть Его волю в действии, а не в словах. Фионнула улыбнулась бы, утешая и иронично замечая. Ксения просто шла бы рядом с ней, став путеводным светом во тьме.

Их смерти лежат у её ног так же неотвратимо, как если бы она сама орудовала смертоносным клинком.

«Я этого не просила». Гнев легче переносить, чем чувство вины, и она охотно ему подчиняется. «Если бы не твоя воля, чтобы я стала игуменьей, то почему ты позволил этому случиться?» Она крепко сжимает кулаки перед собой, словно могла силой выбить слова из статуи божества. «Где были твои чудеса, когда умерла Алейна? Ты сделал ее святой – она доверяла тебе – она доверяла »

Свечи мерцают, и на мгновение она задумывается, не это ли то время, которого она так ждала, не настал ли момент ее чуда, когда все ее страдания и сомнения будут вознаграждены тысячекратно. Но воздух не тревожит чудо, лишь открывающиеся и закрывающиеся двери часовни и тихие шаги настоятельницы позади нее.

«Я принимаю твоё наказание, Бог-Император». Морвенн склоняет голову в знак смирения. «Но не допусти падения монастыря. Не наказывай моих сестер за мои грехи. Это не их вина».

Настоятельница ждет, пока эхо голоса Морвенн не затихнет, прежде чем заговорить. «У меня плохие новости».

«Ещё?» Морвенн закрывает глаза, пока не утихает жжение за ними. Последнее, что должна видеть Иллюмината – последнее, что должна видеть любая из присутствующих здесь Сестёр – это ее слабость.

«В монастырь прибыли беженцы из сектора Гаудеамус».

«В этом нет ничего удивительного».

«Суть в новостях, которые они принесли. Смерть Святых и его воины приближаются — они менее чем в дне пути от стен, судя по их нынешним темпам продвижения. Астартес-еретики — их гораздо больше, чем мы предполагали изначально. Рапторы. Механизированная пехота. Демонические машины».

«Ещё один Хелдрейк?»

«Нет. Они привязаны к земле. Небольшое утешение».

«Действительно небольшое».

«У нас остались гвардия Санкторума, горстка крестоносцев и сыны Дорна. Все находящиеся в пределах досягаемости крестоносцы отозваны. Даже если всех пленных подготовить к арко-факелляции, их будет вдвое больше, чем нас».

Слова насмешливым эхом отдаются в голове Морвенн. Она прижимает большой и указательный пальцы правой руки к глазам, пытаясь сфокусировать мысли. Жизнь невежды была простой. Жизнь настоятельницы Санкторума бесконечно, изнурительно сложна.

«У нас есть щиты, стены и артиллерия, — говорит она. — Даже если нас вдвое меньше, мы можем сдерживать их натиск в течение многих часов».

«В этом я не сомневаюсь. Если бы ожидалось подкрепление, это могло бы даже оказаться выигрышной стратегией». Иллюмината пожимает плечами. «Но мы должны подготовиться к вполне реальной возможности того, что враг прорвется через стены и доберется до монастыря».

Морвенн оборачивается к статуе Бога-Императора, к Его неизменному суровому выражению лица. «Что же мне делать, настоятельница?»

«Молитесь о Его руководстве».

«Я молилась. Я молилась тысячу раз. Я молилась в святилище святой Сильваны, когда пришла весть о моем возведении в сан, и каждую минуту с тех пор. Каждый мой вздох — это молитва о руководстве, и ответа никогда нет. Должна ли я верить, что это Его воля, чтобы монастырь Святилище попал в руки врага?»

«Этого нельзя допустить». Иллюмината отстегивает от пояса небольшой бордовый кожаный мешочек и вкладывает его в руки Морвенн. «Уничтожение в тысячу раз предпочтительнее осквернения. Ты должна принять это. Если всё потеряно, то у нас есть возможность лишить нашего врага монастыря».

«Взрывные устройства в склепах».

Настоятельница Иллюмината кивает. «Зарядов достаточно, чтобы уничтожить Монастырь и всё в радиусе десяти миль. Если мы не сможем одержать победу в предстоящей битве, мы хотя бы сможем лишить врага его победы».

Морвенн открывает мешочек. Золотистый шарик дистанционного детонатора размером с ладонь отражает свет, и она снова закрывает защелку, чувствуя, как у нее сжимается желудок.

«Он не проявит милосердия», — продолжает настоятельница, ее голос звучит так спокойно, словно она преподает катехизис веры новообращенным послушницам. «Если он войдет в монастырь, он убьет всех, кто в нем находится. Их смерть не будет быстрой. Некоторые могут проявить слабовольность и присоединиться к его делу. Лучше им умереть, чем жить, и поддаться развращению».

«Вы когда-нибудь обсуждали подобные вещи с игуменьшей Сабриной?»

«На этот вопрос я отвечать не буду». Лицо Иллюминаты было непроницаемым. «Я прикажу техно-доминам начать литании подготовки к созданию пустотных щитов. Вы обратитесь к Сестринству перед битвой?»

«Если потребуется».

«Вы должны.»

Морвенн поднимается на ноги. Её ждёт броня, настало время облачиться в доспехи, возможно, в последний раз. «Призовите их в базилику на вечернюю молитву».

«Как прикажете».

Дверь часовни закрывается за настоятельницей. Морвенн читает мысли Иллюминаты так же ясно, словно обладает телепатической даром – битва бесполезна, их поражение предрешено, и остается лишь уничтожить монастырь и всех, кто в нем находится, чтобы не допустить их в руки врага.

Но это крайняя мера, к которой она пока не готова прибегнуть.

И если ценой спасения монастыря станет её гордость, она с радостью её заплатит.

В монастыре воцаряется тишина, когда Морвенн направляется из часовни в святилище. Клуатры плотно заполнены беженцами: некоторых она узнает как паломников из собора – отца с младенцем на руках, измученного мужчину в потрепанном красном бархате, – но многие другие ей незнакомы. Непрерывная процессия, словно толстая змея, петляет от внешней стены к мраморным ступеням: жители Офелии VII, ищущие убежища. Если Морвенн не найдет способ изменить ситуацию в свою пользу, здесь их ждет смерть.

Часовня расположена в отдельном корпусе неподалеку от главного храма – хотя вся территория монастыря является святой землей, некоторые места по своей природе более святы, чем другие. Даже паломники и беженцы избегают узкого коридора, ведущего к ней, либо по предчувствию, либо по простому инстинкту. То, что там скрывается, опасно, и тот факт, что часовня стоит на святой земле, является слабой защитой от того, что находится внутри.

Две Сестры Битвы стоят на страже у дверей часовни. Их забрала опущены, руки на болтерах. У каждой на поясе висят длинные серебряные ножи милосердия, один в черных кожаных ножнах, другой в алых и золотых ножнах, рукояти отполированы бесчисленными годами использования.

«Приветствую тебя, игуменья». Говорит сестра слева. «Какую услугу мы можем оказать тебе во имя Бога-Императора?»

«Откройте дверь».

Сестра Битвы достает ключи из-за пояса, вставляет самый большой в богато украшенный золотой замок и поворачивает его. Дверь открывается на петлях без трения, открывая мерцающий свет свечей и бархатные стены священной комнаты. Кроваво-красный мрамор пола инкрустирован золотом, замысловатый узор из концентрических кругов и защитных рун окружает то, что находится в его центре.

«Сестра Олиция будет сопровождать вас…»

«Нет», — Морвенн шагает сквозь щель. — «Закройте двери. Я поговорю с ними наедине».

«Как повелеваете, игуменья».

Дверь закрывается за ней.

Но она не одинока.

«Приветствую вас, игуменья».

В центре комнаты стоят десять мужчин и женщин в белых халатах с капюшонами, бледные, как призраки, в золотом свете свечей. Десять голов поднимаются в зловещем синхроне, капюшоны откидываются назад со шорохом шелковой ткани. Все они слепы, у некоторых пустые глазницы между запавшими веками, у других глаза выжжены молочно-белым жаром, но любое проявление индивидуальности — иллюзия. Они — астропатический хор монастыря, и целое уже пережило сумму своих частей.

«Мы видели ваше приближение». Хор говорит в пугающем единстве, каждый голос звучит по-разному, но с одинаковой скоростью и интонацией. Он состоит из санкционированных псайкеров — тех, кто стоял у подножия Золотого Трона и вышел из мучительного ритуала связывания душ, сохранив разум и тело в целости, а зрение — стертым славой, свидетелем которой они стали. Они опасны, их присутствие представляет угрозу для душ окружающих людей, но без хора не было бы возможности передать послание через световые годы между ими и Святой Террой.

«Я здесь не ради пророчеств».

Десять одинаковых улыбок. «Мы это знаем, Морвенн Вал».

Морвенн сверлит их взглядом, пытаясь унять своё беспокойство. От одной лишь близости подобных мутаций у неё мурашки по коже, но хор и их предшественники — это необходимое зло, причём санкционированное.

Но это все же зло.

«Тогда вы знаете, почему я здесь?»

«Да». Крайняя справа фигура — женщина с загорелой и морщинистой кожей, словно высохший столб, — на этот раз говорит одна, хотя девять её спутниц молча повторяют за ней эти слова. «Но мы должны услышать это не только разумом, но и ушами, аббатиса».

«Мне нужно, чтобы вы отправили сообщение на Святую Терру. Кардиналу Ритире в Императорский дворец». Морвенн не в первый раз желает видеть Империум, где подобные злодеяния были бы не нужны, где псайкеры, навигаторы и астропаты могли бы быть преданы поучительным историям, где им и место. «Вы сможете это сделать?»

«Путь долог, и задача трудна». На этот раз представителем хора ­выступает мужчина в расцвете сил, его бритая голова покрыта густыми кудрявыми волосами, чуть темнее его темно-коричневой кожи. «Но мы сделаем так, как нам приказано».

«Это конфиденциальная информация. Вы понимаете?»

«Конечно». Следующая женщина отвечает милым, детским голосом: «Что бы вы хотели, чтобы мы передали?»

«Скажите им…» У Морвенн пересохло во рту. Какая у неё гарантия, что сообщение вообще будет получено, не говоря уже о том, в каком виде она его отправила? Священная Терра находится за полгалактики отсюда, а варп — коварный канал. «Скажите им, что монастырю Санкторум угрожает экзистенциальная опасность. Скажите им, что нам нужно подкрепление — всё, что они могут предоставить. Любое из Сестринств. Ополчение Фратериса. Чёрные Храмовники, подойдёт даже гвардия, которую они обещали раньше. Какую бы цену они ни потребовали, я её заплачу».

«И это всё?» — снова заговорила старуха, её голос шелестел, как опавшие листья.

Морвенн кивает. Даже если бы перед ней стояла кардинал Ритира, ей больше нечего было бы сказать.

Десять пар рук делают знак орла на своих облаченных в белые одежды грудях; десять лиц обращены к небу, их слепые глаза устремлены к потолку с униженным обожанием. Песня начинается тихо и в унисон, простая мелодия, которая трогает душу Морвенн, прежде чем один голос за другим отделяется от остальных в неземной полифонии. Она так же отличается от хоров слуг Святой Терры, как аугментированная конечность от руки или ноги живой плоти, акт чистой воли, запечатленный в реальности. Кровь сочится из каждой бесполезной глазницы, но на их лицах лишь экстаз.

Дыхание Морвенн серебристым тоном витает в воздухе. Иней ползет по полу, окрашивая бархатные занавески в серебристый цвет. Свечи вспыхивают бело-голубым всплеском – один, два раза – и затем гаснут так же внезапно, словно их опустили в ведро с водой, превращая часовню из места звука и света в темную и безмолвную гробницу.

«Приближается Смерть Святых». На этот раз хор шепота другой. Раньше он был сосредоточен в одном месте, а теперь доносится из каждого уголка часовни, тысяча голосов вместо десяти. «Он истребит каждую душу внутри. Осквернит каждый камень».

Морвенн шарит по поясу в поисках люмен-камня, но пальцы у нее онемели от холода, а застежка на мешочке отказывается открываться.

«Как мне его остановить? Что я должна сделать?» Каждый сантиметр её кожи покалывает от статического электричества.

«Один лишь клинок и болтер не смогут его убить».

«Тогда что же тогда можно сделать?»

Со стен, которые, кажется, принадлежат гораздо большему пространству, чем часовня, доносится сухой смех.

«Только прошлое может убить его, Морвенн Вал. Только прошлое».

У нее во рту появляется привкус замерзшего металла. «Что это значит?»

Громкий грохот нарушает тишину, дверь распахивается. Морвенн оборачивается, представляя, как снаряд проносится по воздуху в её сторону, но входит лишь сестра-надзирательница.

«Всё в порядке?»

На этот вопрос Морвенн ответить не может. Света, проникающего через дверной проем, едва хватает, чтобы достичь дальнего конца часовни, где хор сидит, сбившись в кучу под толстым слоем инея, их капюшоны надвинуты так далеко вперед, что она не может понять, смотрят ли они на нее или от нее.

«Подожди. Я…» От прикосновения у нее задрожали руки. Мороз вокруг нее тает, образуя круг, радиус которого увеличивается с каждой секундой. Что бы здесь ни произошло, это закончилось.

«Если ваш долг здесь исполнен, игуменья, то лучше нам покинуть это место».

«Через мгновение». Морвенн отмахивается от протеста. «Что вы имели в виду под прошлым? Как мне им победить?»

Десять усталых шепотов произносятся в унисон, так тихо, что практически невозможно отличить один голос от другого.

«Сообщение отправлено, игуменья Санкторум. Теперь вам остаётся только ждать ответа».

Лета предпочла бы темноту. Без тусклого света жаровни, пробивающегося сквозь прутья ее камеры, она могла бы представить себя под ясным ночным небом, плывущей в бескрайнем океане. Даже с закрытыми глазами янтарный полусвет приковывает ее внимание, развеивая всякую надежду на покой. Он блестит на влажных серых стенах, на толстом слое грязи, покрывающем каменный пол, на наручниках, свисающих с потолка, на отчаянных лицах ее сокамерниц. Большинство из них прислонились к стене, обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть, но один мужчина с тех пор, как сестры ушли в монастырь наверху, непрестанно стучит по решеткам, протестуя против своей виновности. Здесь нет никого, кого бы она узнала. Ни на ком нет характерных ссадин на лицах шахтеров, которых она знала, но безжизненные взгляды те же. Это заключенные, которым нет надежды на побег, и она снова одна из них.

Она невольно задается вопросом, какие же деяния совершили эти преступники, чтобы обречь себя на такое – не просто на беспросветное существование в бесцельной шахте, а на содержание в вонючих камерах, где нет ни единого квадратного метра чистой земли, на которой можно было бы лечь.

Лета не боится смерти. Во время своего пути в монастырь она много раз думала о смерти, когда ее желудок пустел, а рот пересыхал от пыли, футляр с мощами и его тяжесть казались ей мертвым грузом в руках. В те мгновения не было ужаса, только мысль о неудаче. Ее господин доверил ей чрезвычайно важную задачу, и смерть — это цена, которую она с готовностью заплатила бы за эту честь.

Но смерти не последовало. То, что её ждёт, в тысячу раз хуже.

Мысль о том, что её ждёт впереди, заставляет её горло сжаться, и она сдерживает удушающую волну паники. Она пытается представить своего господина, но его черты лица остаются расплывчатыми и нечёткими. Воспоминание о лице аббатисы Санкторум становится яснее – выражение надежды на её лице сменяется решимостью, а затем, когда крышка шкатулки открывается, – горем, отвращением, замешательством и гневом такой силы, что даже воспоминание об этом вызывает у Леты дрожь по спине. Она позволяет себе погрузиться в тот момент и в то злобное удовлетворение, которое она испытала. Сёстры казались неприкасаемыми, но, проведя ножом по горлу женщины в чёрном, она поняла, что они всё-таки из плоти и крови. Реакция аббатисы ясно показала не только то, что их можно убить, но и то, что им можно причинить гораздо больший вред другими способами.

«Я собирался положить его обратно!» — кричит мужчина у решетки. «Я брал его не для того, чтобы украсть, а только чтобы посмотреть!»

«Никому нет дела», — безэмоционально заявляет женщина из угла. «Ты вор, и тебя накажут как вора. Так же, как мошенников, лжецов и фальсификаторов. Считай себя счастливчиком, что тебя не бросили в камеру с преступниками».

«Я собиралась положить его обратно».

«Прекрати блеять».

Теперь она одна из них, думает Лета. Заключенная с мелкими преступниками, ожидающая часа, когда их заберут отсюда и переделают по жестокому образу и подобию Сестер. Но он придет за ней раньше, говорит она себе, — и если этого не произойдет, она покончит с собой, прежде чем позволит Сестрам заставить ее взять в руки оружие против него.

По коридору разносится звук открывающейся двери, за которым следует топот двух пар шагающих ног. Лета прижимается спиной к влажному камню и отворачивает голову от света. Возможно, сейчас сёстры возьмут только часть, а за остальными планируют вернуться позже.

Но эта надежда недолговечна.

Перед светом проходит Сестра Битвы в черных облачениях и доспехах, в сопровождении женщины в легких доспехах, на которой, как она смутно помнит, надета вуаль госпитальера.

«Сколько?» — спрашивает Сестра Битвы, и ее голова, скрытая вуалью, поворачивается, осматривая тесную камеру с одной стороны на другую.

«Всех». Голос госпитальерки был острым, как лезвие скальпеля. «Сестра Вероник хочет осмотреть их всех. Всех, кто окажется неподходящим, она вернет».

Лета закрывает глаза. Ключ звенит, поворачиваясь в замке, и внезапно камера оживает: половина тел устремляется к открывающимся воротам, другая половина — прочь. Вор всё ещё протестует против своей невиновности: «Я положил бы его обратно! Клянусь Богом-Императором, я положил его обратно!» — а другие голоса добавляют к шуму свои жалкие мольбы. Если бы они знали, зачем пришли Сёстры, они бы не так стремились к свету.

«Ты согрешил против Бога-Императора и против Империума Человечества, — говорит Сестра Битвы. — Но Его прощение безгранично, и настоятельница Санкторум дала мне разрешение распространить его на тебя».

«Прости меня, благословенная сестра», — уговаривает женщина.

«Всё, что вам нужно сделать, это вернуться к свету».

«Я раскаиваюсь!»

Лету тошнит. Неужели сёстры теперь видят её именно такой? Грязной отступницей, отдавшей свою душу той силе, которая ближе всего? Но разве это не ближе к истине, чем она готова признать? Если бы сёстры Бога-Императора пришли освободить её из шахт, разве она не последовала бы за ними с тем же обожанием, которое испытывала к своему новому господину, с тем же служением, с той же радостью? Какая-то крошечная, предательская часть её души желает, чтобы это была её судьба. Возможно, она сейчас на небесах, молится вместе со своими собратьями-поклонниками, вместо того чтобы гнить здесь, в темноте.

Достаточно.

В голове она слышит голос своего господина, его насыщенный, презрительный тон выражает её собственные мысли. Сёстры никогда бы не освободили её. Она для них ничто. Даже это предложение свободы — очередная ложь, ловушка, уловка, замаскированная под добродетель.

Металлическая перчатка сжимается вокруг её руки. Лета открывает глаза и смотрит вверх на неумолимый металлический забрало, поблескивающий в слабом оранжевом свете, и снова становится ребёнком, наблюдая, как её жизнь превращается в пепел вокруг неё.

«Нет!» Она вырывается, но сестра крепко держит её. «Нет! Отпусти меня!»

С неумолимой силой Сестра Битвы тащит её вперёд. «Тебе был предложен дар искупления, а ты цепляешься за путь греха. Неважно. Ты всё равно будешь служить».

«Он придёт», — думает Лета. «Мой господин придёт, и он заберёт меня отсюда и сожжёт это место дотла». Она молчит, пока её проталкивают сквозь темноту, храня мысль о нём в своём сердце, словно сокровище.

Покои аббатисы роскошны по меркам Адепта Сороритас, но даже самый низший из кардиналов Экклезиархии был бы в ужасе от аскетичного убранства: одна кровать, придвинутая к стене, барельеф Бога-Императора, застывшего в вечных муках на Золотом Троне, стул, письменный стол и книжный шкаф из пепельного дерева, пара белых свечей, расставленных по обе стороны от черного железного алтаря. Морвенн намеревалась лишь дать глазам отдохнуть, готовясь к грядущим трудным часам, но соблазн прохладной льняной простыни убаюкает ее, погрузив в неглубокий сон, полный бесформенных снов и полузабытых воспоминаний. Она всё ещё в монастыре Санкторум, но это то место, где она провела свою юность, построенное в более грандиозных и устрашающих масштабах, чем сейчас, с его суровыми настоятельницами-инструкторами и орудиями дисциплины — самыми ужасными вещами в Империуме. И что-то преследует её по монастырскому двору, тёмный и бесформенный ужас, который исчезает каждый раз, когда она оборачивается.

Стук в дверь резко будит ее. Сон на мгновение исчезает, смутная паника и ощущение преследования чем-то ужасным цепляются за нее, словно застывшая кровь. Стук повторяется, и она поднимается на ноги.

«Настоятельница». Дверь открывается, и Зафия входит без приглашения, её глаза глубоко затенены, свежие слуховые импланты поблескивают на только что выбритой коже над ушами. «Пришел ответ из Святой Терры».

«От кардинала Ритиры? Что она говорит?»

Взгляд Зафии опускается на свиток в ее руке, но она не пытается его развернуть. «Хор повторит вам сообщение, если вы пожелаете…»

«Выкладывай!» — надежда в груди Морвенн угасает. Если бы ее молитва была услышана, Целестинка, несомненно, не выглядела бы такой серьезной.

«Как вам угодно. Кардинал не может удовлетворить вашу просьбу. Верховные лорды ясно изложили свою позицию, и в этом случае Офелия VII должна действовать в одиночку».

«Я понимаю.»

Чего она ожидала? Если бы верховные лорды не удовлетворили ее просьбу, когда она предстала перед ними как равная, они вряд ли уступили бы ей как просительнице.

«Передал ли хор что-нибудь еще?»

«Нет», — Зафия кладёт свиток на алтарь и отступает назад. — «Но я должна сообщить вам, что кардинал выразила глубокое сожаление и предлагает дальнейший план действий. В нескольких шагах от системы Офелия находится разведывательный корабль класса «Вайпер». Если удастся сдержать Повелителей Ночи, она считает, что можно будет эвакуировать небольшое количество высокопоставленных членов Экклезиархии до начала основного штурма. И, конечно же, вас».

«Нет». Морвенн удивлена яростью собственного ответа. Ритира, должно быть, считает её трусихой, готовой сбежать с поля боя и бросить своих Сестёр на верную смерть, лишь бы спасти свою жалкую шкуру. Такое поведение может быть приемлемым для Верховного Лорда Терры, но не для одной из Адепта Сороритас, даже для их лидера.с

«Я сообщу настоятельнице».

«Подожди». Морвенн протянула руку, чтобы остановить её. «Мы могли бы отправить паломников. Проповедников-мирян. Раненых». Мысль о Хироми и её изувеченной ноге пронзила её чувством вины. «Если ты захочешь пойти с Хироми, я не буду просить тебя оставаться…»

«Неужели мы вас чем-то огорчили, игуменья Санкторум? Неужели наше служение не соответствует требованиям Бога-Императора?»

«Конечно, нет.»

«Тогда не говорите о том, чтобы нас отсылать. Госпитальеры выполнили свою работу. Мы обе готовы сражаться на вашей стороне».

Морвенн внимательно изучает лицо своей Целестинки и видит в её серо-морских глазах лишь непоколебимую преданность. «Я боюсь за монастырь Санкторум и за Адепта Сороритас», — тихо говорит она.

«Я тоже. Но Бог-Император защитит».

«А что, если Он этого не сделает?» Гнев, который она испытывала в часовне, утих, и на его месте её грозило поглотить смирение. «Зафия, я снова и снова молилась о чуде. Я умоляла Бога-Императора послать нам знак – что угодно, лишь бы дать нам надежду – но ответа так и не последовало».

Зафия наклоняет голову набок, и что-то в её выражении смягчается. «Боюсь, вы так долго смотрели в свет Бога-Императора, что он ослепил вас. Мы живём в эпоху чудес и живых святых, и всё же вы не видите истинного чуда из всех. Вы — ответ на молитву».

«Что ты имеешь в виду?»

«Когда паломники Офелии VII молились о спасении, именно вас послал Бог-Император. Когда враги Бога-Императора угрожали нашему небу, именно вы убили Хелдрейка. И теперь, когда каждая душа в Святилище монастыря молится о победе в грядущей битве, именно вы должны привести их к ней. — чудо».

Морвенн качает головой, эта мысль слишком нелепа, чтобы ее воспринимать. «Я не чудо».

«Вам не обязательно верить в это, чтобы это было правдой. Мы верим, и этого достаточно».

«Вы не понимаете. Одной лишь верой победить в этой битве не получится. Нас меньше, нас недостаточно. недостаточно…»

«Тогда мы будем гордиться тем, что умрём рядом с тобой». Зафия складывает руки в знак орла. «Итак, моя игуменья. Какое послание вы хотите, чтобы я передала хору?»

Перед ней стоит выбор. Два пути – один во тьму, другой к свету. Если бы только она знала, какой из них какой.

«Скажите Верховным Лордам, что мы будем стоять. Мы будем сражаться за то, что принадлежит нам, и умрём, прежде чем увидим монастырь в руках врага».

Сумерки опускаются, словно саван.

Морвенн стоит на балконе, с которого открывается вид на бескрайние просторы монастыря, и пытается развеять свои страхи. Столб света извивается по городу вокруг них, отмечая проход беженцев Офелии VII через ворота во внешней стене. Баррикады устанавливаются на свои места, позиции проверяются и укрепляются, артиллеристы занимают позиции во внутренних бастионах, чтобы каждый шаг противника был заплачен кровью. Здесь каждая сестра монастыря, каждая послушница, умеющая владеть мечом, каждый крестоносец. Все, что у нее есть, готово отразить атаку Повелителей Ночи.

И этого недостаточно.

Что бы она сделала?

Это не совсем молитва, которую она сочиняет в уме, просто вопрос Богу-Императору. Она думает об Алейне, почти святой, которая, как она думала, совершит чудо и спасет их.

Если бы на моем месте была ты, а не я, что бы ты сделала?

Колонна беженцев петляет по мостам и между острыми шпилями, освещенными мерцающим светом, крошечными искорками света в мире, погружающемся во тьму, а позади них дымка на горизонте отмечает продвижение Повелителей Ночи.

Время на исходе.

«Мы должны закрыть внешние врата», — голос Иллюминаты звучит хрипло. — «Техно-домины говорят мне, что периметр необходимо запечатать в рамках подготовки к поднятию пустотных щитов».

Морвенн внимательно рассматривает колонну, пытаясь различить отдельные силуэты среди плотно стоящих тел. Ворота обозначают границу между жизнью и смертью, и именно она должна её закрыть.

«Сколько времени у нас осталось до того, как враг доберется до нас?»

«Максимум несколько часов», — пожимает плечами Иллюмината. — «Есть ещё вопрос, сколько ещё беженцев мы сможем принять. Склепы и так переполнены мирными жителями. Лучше быстро умереть за стенами, чем умирать от голода или быть раздавленным внутри стен».

Это, конечно, ложь. Если Повелители Ночи доберутся до них, их смерть не будет быстрой, но какой у неё выбор?

«Держите их открытыми до последнего момента».

«Этот момент настал».

Одеяния настоятельницы шуршат по каменному полу, когда она покидает балкон и спускается по винтовой лестнице на нижний этаж. Морвенн протягивает руку, прося подождать — даже холодное, критическое присутствие настоятельницы лучше, чем ничего, — но Иллюмината уже ушла. Непреодолимое желание позвать её обратно, умолять взять на себя хоть какое-то бремя командования, но она крепко сжимает губы, не произнося этих слов. Она — аббатиса Санкторум. Это место, и все, кто в нём находится, — её ответственность.

Она расстегивает бордовый кожаный мешочек на поясе и достает из него крошечный детонатор. Это довольно элегантная вещь: металл отполирован до блеска, а багровые рубины, вставленные в когти орла, сверкают, словно крошечные капельки крови. В правую глазницу вставлен такой же камень, а левый — мигающий багровый диод, обиталище крошечного спящего духа машины. Он существует только для одной цели, и если она разбудит его, то и его цель, и ее собственная навсегда исчезнут.

— снова спрашивает она мертвую женщину. Но она знает, что бы сделала Алейна, потому что Алейна уже это сделала. Жертвоприношение — долг каждой сестры, и высокий ранг Морвенн лишь добавляет торжественности этому долгу.

Под ее ногами раздается ровный гул, когда огромные железные ворота с грохотом захлопываются. Поток беженцев мгновенно реагирует, процессия превращается в давку, а те, кто снаружи, отчаянно бросаются к своей последней надежде на спасение. Крики и вопли доносятся с звоном колокола – слишком далеко, чтобы Морвенн могла разобрать слова, но она и так ясно представляет их себе, отчаянные мольбы о спасении, которые она не может удовлетворить. Сквозь щель в воротах она видит силуэт ребенка, которого его опекун поднимает в воздух и передает над головой паломнику перед ним, а тот затем следующему, пока живая цепь не выводит их вперед группы и через ворота. К ней присоединяются другие маленькие фигурки, и Морвенн поражается жертвам, свидетелем которых она становится, – это последние отчаянные акты надежды и любви.

Не все так бескорыстны. Некоторые бросаются вперёд, сдерживая ворота лишь численным превосходством, мощные двигатели тяжёлого портала скрежещут от напряжения, пока резкий выстрел болт-пистолета не пробивает затор. Последние и самые смелые из беженцев устремляются вперёд, и ворота захлопываются, словно гильотина.

Голос настоятельницы Иллюминаты громко разносится сквозь громкоговорители.

«Монастырь закрыт. Укройтесь в близлежащих часовнях и святилищах и молитесь о спасении. Бог-Император защитит вас».

Сколько из тех, кому отказали, переживут ночь? Сколько будут растерзаны на кровавые клочки ради развлечения чудовищного еретика, и сколько продадут свои души противнику за несколько коротких часов жизни? Возможно, Смерть Святых вооружит их и обратит против отвергнувшего их монастыря, еще больше увеличив свою армию. Звонит колокол, первый из шести ударов, созывающих верующих на вечернюю молитву. Время пришло.

«Оборона готова?» — раздался в её ухе невероятно низкий голос, и она с удивлением обернулась, обнаружив перед собой нагрудник воина в чёрных доспехах. Чёрный Храмовник двигался с поразительной скрытностью для своего роста, стоял так близко, что она оказалась бы в пределах досягаемости меча в ножнах, висящего между его лопаток, если бы была настолько глупа, чтобы потянуться. Последние лучи солнца ласкают шпили и купола Офелии VII, воздух внезапно неожиданно успокоился. Словно мир затаил дыхание, ощущение волны, отступающей перед тем, как обрушится цунами, тишина перед началом лавины.

«Настолько готовы, насколько это возможно».

Огромный воин откидывает шлем, открывая лицо, которое она узнает — лицо одного из братьев-мечников кастеляна. Балиан, думает она, тот, кто стоял у него справа, когда они спорили в военном штабе.

«Всё хорошо, — говорит он. — Я принял командование сыновьями Дорна, которые остаются здесь до тех пор, пока меня не сменит маршал Монтфорд. Наша клятва обязывает нас защищать Офелию VII, и мы не откажемся от нашего торжественного долга».

Морвенн внимательно изучает его лицо, пытаясь разглядеть гнев или презрение. На лице нет ничего, кроме непоколебимой решимости.

«После всех гневных слов, которыми мы обменялись, я скорблю о потере вашего кастеляна. Он был истинным воином Бога-Императора, и я глубоко сожалею, что мои действия способствовали его смерти».

Тяжеловесно нахмурившись, Балиан скривил брови. «Его кровь не на твоих руках, аббатиса. Не предавайся тщеславию, думая, что это так. Он будет отомщен, и его будут помнить за его деяния».

Последний луч света касается стен монастыря, превращая камень в золото.

«Я так понимаю, сейчас вы обратитесь к своим воинам».

«Так я и собираюсь сделать», — Морвенн качает головой. — «Что я должна им сказать? Как мне вдохновить их, когда борьба кажется безнадежной?»

«Вы знаете их лучше, чем я».

«Неужели? Многие из них мне совершенно незнакомы. Игуменья Сабрина знала их – она знала всех нас. Если бы она пережила свое паломничество, здесь стояла бы она, а не я. Они бы последовали за ней к победе».

«Они последуют за тобой». В его тоне не было места несогласию. «Они будут сражаться за святилище, за непрерывный род, восходящий к самой Алисии Доминике. Ты, как никто другая, должна это понимать».

«А что, если я потерплю неудачу? Что, если я окажусь недостойна их веры?»

Брат Меча смеется, его смех удивительно глубокий и приятный. «Думаешь, ты первая аббатиса, кому пришла в голову такая мысль, или кто столкнулся с врагом, когда она не может быть уверена в победе?» Он поочередно сгибает пальцы правой перчатки, словно мысленно считая. С каким количеством ее предшественниц он сражался за свою долгую жизнь?

Она смотрит на него, пытаясь разглядеть человечность в его темно-карих глазах. Что-то мелькает в их глубине, и на мгновение между ними, молодой настоятельницей и нестареющим воином, возникает связь, общая человечность, рожденная в служении их общему богу.

«Все верующие знают, что такое сомнение», — говорит он.

«Даже такие, как вы?»

«И не познают они страха. И не познают они сомнений. Но не в мыслях мы доказываем свою ценность, сестра. Мы доказываем свою ценность делами. Завтрашняя битва войдет в анналы истории, независимо от того, закончится ли она победой или поражением. Для меня и моих братьев большая честь, что наши имена будут записаны вместе с вашими».

Последний луч солнца гаснет, окутывая небо тьмой. Балиан надевает шлем и осматривает темноту за стенами монастыря.

«Они идут, — говорит он. — Если вы хотите обратиться к своим воинам, то сделайте это сейчас».

Лета сопротивляется, когда Сестра Битвы вытаскивает её из камер, сопротивляется, когда её спускают вниз, в глубины катакомб под камерами, через грубо высеченные каменные коридоры в туннели, выложенные блестящей чёрной плиткой. Край высотой до пояса украшен узором из змей и жезлов, выполненных в красно-белых тонах, сияющих, словно только что вымытых. Запах в воздухе тоже изменился. Теперь это не мягкая тяжесть ладана, которая впервые обрушилась на её чувства, когда она переступила порог монастыря, и не запах пота и человеческой грязи, глубоко въевшейся в стены тюрьмы. Этот коридор пахнет дезинфицирующим средством, машинным маслом и свежей кровью, а дверь в конце открыта.

«Жди.»

Госпитальерка идет впереди группы кающихся и входит в расположенную за ними комнату. Те же блестящие изразцы покрывают сводчатые стены и потолок, колонны из черного мрамора разделяют помещение на соединенные между собой камеры, в каждой из которых находится свой медицинский стол, за которым наблюдают два хирурга в облачениях и вуалях. Лета мельком видит изуродованные человеческие тела, кровь, стекающая вокруг ног в резиновых сапогах, медленно вытекает через решетку в центре выложенного плиткой пола комнаты.

— Сестра Вероник, я привела кающихся.

Высокая, внушительная сестра отворачивается от своего медицинского стола и направляется к двери, оставляя на столе позади себя искорёженный кусок кровоточащего мяса. То, что Лета может разглядеть, уже нисколько не напоминает человеческое тело – одна рука отрублена по плечо, другая заканчивается клубком сочленённых металлических щупалец, а рядом с ней находится один из жрецов Марса в красных одеяниях.

«Впустите их».

«Зачем мы здесь?» — спрашивает женщина, и Сестра Битвы бьет ее по щеке тыльной стороной ладони.

«Сестры-госпитальерки призвали вас к себе, кающиеся. Считайте себя счастливчиками, что получили их заботу».

Несчастная группа, шаркая ногами, входит в камеру. Мышцы Леты напряжены до предела, грудь так сжата, что она едва может дышать. Хирург идет вдоль первого ряда, ее хирургеон стоит у ее плеча, правая рука указывает на каждого заключенного по очереди, словно проповедник, произносящий благословение.

«Вот этот. И вот этот.»

Госпитальерки подходят к назначенным лицам, вставляя стимуляторы в грязные шеи. Заключенные стоят, словно ошеломленные гроксы, пока действуют лекарства, позволяя себя отвести к медицинским столам с безразличным смирением. Рука госпитальерки зависает над мужчиной, который так настойчиво заявлял о своей невиновности в камере, затем она качает головой, прикрыв лицо вуалью.

«Нет. Нет. Эти трое не подходят. Возьмите этих двоих в качестве запчастей для кающихся».

Избранные отшатываются при звуке зловещих слов, но госпитальеры уже вводят успокоительное. Лета устремляет взгляд в пол, словно отказ встретиться взглядом с госпитальеркой сделает её невидимой.

«И вот эту».

Неужели госпитальерка имеет в виду именно её? Лета, собравшись с духом, поднимает глаза и видит, как ещё одного несчастного толкают вперёд. Внимание сестры переключается на её операционный стол, в то время как Сестры Битвы толкают вперёд избранных.

«Уберите всех остальных».

Лета облегченно поникла. Ее отведут обратно в темницу, чтобы она дождалась своего господина, и когда он придет, она будет готова…

«Подождите». Сестра Битвы, стоявшая рядом с Летой, надевает ей на плечо перчатку и вталкивает в комнату. «Настоятельница ясно дала понять, что эта должна быть в их рядах».

Вероник поворачивается, на ее лице с высокими скулами появляется хмурое выражение. «Подведите ее». Она наклоняет голову вниз, чтобы посмотреть Лете в глаза. «Ах да. Та, которая принесла нам голову сестры Алейны».

Хирург достает из сумки на поясе стимулятор и направляет его к шее Леты. Та отчаянно извивается, не обращая внимания на боль, когда Сестра Битвы хватает ее за волосы.

«Нет! Пожалуйста, нет…»

Её попытки продвинуться на несколько футов не приносят результата, но лишь позволяют лучше рассмотреть медицинский стол и его жуткое тело, частично содранное с кожи, с парой искорёженных металлических погонщиков вместо рук. Лицо закрыто тёмной железной решёткой от подбородка до надбровной дуги, закреплённой тяжёлыми железными болтами, а верхняя часть черепа удалена, обнажая блестящее серое вещество, медленно пульсирующее под ним, с двумя длинными шприцами, глубоко введёнными в кору головного мозга.

Паника сжимает ей горло. Они заткнут ей рот. Они вскроют ей череп и обнажат ее мысли, накачают ее наркотиками, которые лишат ее рационального мышления, а затем натравят на ее господина. Хуже всего мысль о том, что какая-то малая часть ее может оставаться в сознании внутри того чудовища, которое они превратят в ее тело, в ужасе, но бессильной противостоять неумолимому химическому контролю.

«Пожалуйста, нет».

Она резко дергает головой в сторону, когда стимулятор с шипением распыляет мелкодисперсный туман, из-за чего половина дозы теряется в воздухе. Тем не менее, половины дозы достаточно. От места контакта исходит онемение, сначала кожа, а затем и плоть под ней становятся холодными и толстыми. Она пытается пошевелить левой рукой, но чувствует, будто нервы, питающие её, перерезаны, затем силы покидают оставшиеся конечности одну за другой. Она пытается закричать, но рот не открывается. Она не может двигаться, не может дышать – но её мысли остаются такими же острыми, как и прежде.

Они собираются переделать её, и она будет осознавать каждое мгновение.

Госпитальерка наклоняется вперед и приподнимает веки левого глаза Леты с помощью приспособления из серебряной проволоки, затем применяет ту же меру к правому глазу.

«Сестра Кармин, закончите нашу работу. Я хочу уделить этой кающейся все свое внимание». Хирург указывает на операционный стол в центре комнаты. «Положите ее на стол». Она приближает лицо к лицу Леты и понижает голос до шепота. «Давай посмотрим, есть ли в тебе что-нибудь достойное милосердия Бога-Императора».

К тому времени, как Морвенн подходит к дверям, базилика монастыря уже полна, тонкая шелковая ряса и накидка под ней почти не защищают от холода. Внутри сестры воинствующих орденов передвигаются отрядами, словно битва уже началась: пополняются боеприпасы, точатся клинки и помазывается оружие священными маслами. Одна из сестер Догмат – высокая, худая - сестра Юра – шагают между группами, из навершия их помазанных булав валит дым благовоний. Воздух наполнен молитвой и целеустремленностью. Послушницы готовятся ­к бою вместе с полноправными сестрами воинствующих орденов, крестоносцы преклоняют колени в молитве в боковых часовнях. Даже паломники пришли, заполнив каждый свободный сантиметр трансепта и нефа. Среди них дети, старики, раненые и искалеченные, но они стоят прямо, верные, гордые. Они здесь, чтобы получить её благословение, и если Бог-Император будет к ним добр, Морвенн сделает их своим собственным благословением.

Через открытую дверь она наблюдает, как наставница послушниц благословляет один автопистолет за другим, раздавая их девушкам, едва достигшим возраста, позволяющего носить оружие. У каждой из них на поясе простой клинок, большинство уже в панцирях, наручах и поножах. Выставлять их против армии еретиков, приближающихся к их воротам, все равно что посылать голубей в когти ястребов, но ни на одном из их лиц нет страха, только решимость.

Сколько из них переживёт грядущую битву?

Ответом вполне мог бы быть «никто».

«Преклоните колени перед святилищем настоятельницы!»

Голос настоятельницы Иллюминаты разносится с помоста, где она стоит рядом с Вел. Она облачена в боевые латы, ее белые волосы переливаются яркими красками в свете стеклянного окна. За окном небо темное, но здесь, в Базилике, скрытые световые массивы обеспечивают все вокруг, залитое священным светом, а святые и их сестры смотрят вниз из каждого огромного арочного окна на своих живых преемников.

Собравшиеся падают на колени, когда Морвенн идёт по трансепту к алтарю; сёстры, крестоносцы и паломники склоняются в мольбе – все, кроме Чёрных Храмовников, те стоят по обе стороны алтаря, их руки на уровне груди лежат на навершиях мечей, неподвижные, как статуи. Морвенн преклоняет колени перед золотым изваянием Бога-Императора. Два херувима снимают с её плеч шёлковую мантию. Из большой ­кадильницы, висящей над головой, валит благовоние.

С тех пор, как она в последний раз принимала участие в церемонии облачения в доспехи, прошла целая жизнь. На Святой Терре она была беспокойна, жаждала физической схватки, а ее ждала лишь словесная война. Если бы она добилась того, чего добивалась от Верховных Лордов Терры, предстоящая битва, возможно, не была бы такой отчаянной.

Настоятельница Иллюмината выходит вперед и накидывает гамбезон ей на плечи. Целестинка Зафия надевает наруч на ее правое запястье, а Хироми — немного неуверенно стоящая на своей новой аугментированной ноге, но все же стоящая — надевает доспехи на ее левую ногу.

Аве Император».

«Примете ли вы бремя священных доспехов?» — восклицает Иллюмината.

«Во имя Бога-Императора, я сделаю это!»

«Будете ли вы использовать это оружие — Копьё Просветления и трижды благословлённый тяжёлый болтер Фиделис — как повелел Бог-Император, с ненавистью и яростью?»

Все люди в базилике смотрят на неё снизу вверх. Возможно, в словах Зафии есть доля правды – они видят в ней чудо, ответ на свои молитвы. Если это так, то именно ей суждено стать тем лидером, в котором они нуждаются.

«Во имя Бога-Императора, я сделаю это!»

Одинокий голос поднимается в пении, мелодия высокая и чистая, слова — непонятный жаргон зефиримов. В нем нет сложной гармонии хора слуг Святой Терры, но это живой звук, и от этого он становится еще более ценным. Морвенн ищет певицу, и ее взгляд падает на худую, бледную Сестру с прикрепленной к боку полубритой головы стальной пластиной. Ее лицо знакомо, и мимолетная мысль возвращает ее к имени: Пердита, одна из спутниц Алейны в соборе. Раненая Серафим, чья смерть казалась неизбежной, ­возродилась к святой мудрости. К ее новой Сестре присоединяется зефирим, затем еще один, пока весь отряд в серебряных одеждах не начинает петь в унисон.

«Поведете ли вы нас на Священную войну, чтобы все, кто восстанет против нас, погибнут от болтера и клинка?»

«Во имя Бога-Императора, я сделаю это!»

«Наденьте же эти доспехи и возьмите в руки это оружие, чтобы сеять смерть среди врагов веры!»

Морвенн взбирается на командную платформу брони и обхватывает руками управляющие рычаги. Мягкая вибрация сервомоторов снимает напряжение с ее мышц. Херувимы возвращаются, неся между собой шлем на красной бархатной подушке, и она берет его обеими руками и прикрепляет к поясу магнитным замком. Она поднимает Копье Просветления в правой руке и активирует клинок.

Прихожане замолкают, ожидая её речь.

Она их не подведет.

«Слуги Бога-Императора!» — крикнул она, раздавший приветственный сигнал, который усилился и отразился от сводчатого потолка собора и нависающих галерей. Звук её собственного голоса был непривычным, больше напоминал воспоминания об аббатисе Сабрине, когда она в последний раз слышала её речь, но, возможно, это и к лучшему. «Мои сёстры. Сыны Дорна. Крестоносцы Святой Экклезиархии. Мы стоим на пороге войны. Приближается враг, который намерен разрушить этот монастырь до основания».

В ее сознании мелькнул яркий образ архиеретика: его полуночные доспехи с бронзовой отделкой отражали пылающие огни горящего храмового города.

«Кол Ракул называет себя Смертью Святых, и, по правде говоря, это имя вполне заслужено. Он оставляет за собой кровавый след, оставленный веками, стремясь отомстить за мнимую несправедливость. Он отправил множество верных душ к Золотому Трону и развратил бесчисленное множество ради своей мерзкой цели. Нет никого в этом мире, кто больше заслуживал бы нашей ненависти и гнева. Возможно, нет никого и в самой Империи».

В шпиле звонит колокол.

«Многие из вас сражались рядом со мной — кто-то у собора Афенасии Мученицы, кто-то в битве за Цэлестис, где мы убили Хелдрейка и где погибло много людей, в том числе и Кастелян Танкрет. Я горжусь тем, что сражалась с вами тогда, так же как горжусь тем, что возглавляю вас сейчас».

Она ожидала, что слова прозвучат пусто — в конце концов, она не политик и не оратор, — но искренность придает им силу. В зале кивают головы, из сотен глоток доносится тихий ропот согласия. В другое время она могла бы удивляться тому, как легко манипулировать массами, но сегодня она чувствует лишь яростную и пылающую преданность. Они верят в нее. Разве не ее долг верить вместе с ними, что эта война еще может закончиться победой?

«А есть и те из вас, кому ещё предстоит сражаться. Некоторые из вас видели чудо у собора, когда Бог-Император даровал сестре Алейне силу сдержать Хелдрейка, и вы были поистине благословлены. Но я верю, что каждый из вас, кто совершил путешествие через Офелию VII, сделал это не просто так. И причина эта — сразиться тут».

По залу разносится шепот, похожий на шорох древнего пергамента. Крестоносцы встали на ноги, но на лицах многих паломников читается недоверие, и она задается вопросом, не зашла ли она слишком далеко.

«Нас меньше. Враг приводит с собой полчище проклятых – легендарных воинов и демонических машин, обладающих силами, непостижимыми для праведников. Слабовольные и оскверненные стекаются под его знамя, но я вижу на ваших лицах мужество противостоять им. Каждый наш удар станет гимном хвалы Богу-Императору. И я хотеал бы видеть каждого из вас, кто способен сражаться, на своей стороне, когда мы будем наносить эти удары».

Неужели она имеет в виду, что мы должны бороться? Неужели она подразумевает нашу силу через молитву? Слушайте и дайте ей высказаться!

«Я прошу вас взять в руки оружие для защиты монастыря. Сражаться вместе с Адепта Сороритас за Бога-Императора и за Офелию VII».

«Мы не воины, аббатиса», — доносится дрожащий голос молодого человека из первого ряда собрания. — «И кроме того, это запрещено…»

«Возможно, вам это запрещено». Внезапно появляется высокая женщина, чья голова наполовину покрыта белокурой щетиной, наполовину — крашеными в синий цвет волнами. «Декрет запрещает Экклезиархии иметь под ружьем мужчин, но не женщин». Она встает. «Дайте мне оружие, блаженная игуменья. Я буду сражаться за монастырь и его святых».

«Это безумие», — бормочет мужчина в запятнанных бархатных одеждах.

«Они защитили нас, — говорит женщина. — Разве вы не помните собор? Как святая защитила нас в час нужды?»

Другие из них теперь кивают. Смерть, возможно, и помешала любым попыткам канонизировать её, но Алейна всё равно остаётся для них святой.

«Зачем она нас спасала, если не ради этого?»

«Я знаю, почему она спасла тебя», — Она спасла тебя, потому что увидела в тебе ценность, полюбила твою человеческую душу, знала, что твоя ценность выше, чем ценность давно умершей реликвии в позолоченной шкатулке. Она должна быть здесь, на моем месте, или, если нет, то рядом со мной. Она была лучшей из нас, и все, что остается, — это почтить ее жертву».

Настоятельница Иллюмината стучит по посоху. «Пилигримы! Помните, перед кем вы преклоняете колени!»

«Больше никаких преклонений колен». Морвенн направляет доспех к краю помоста. «Те, кто хочет сражаться со мной, вставайте».

И они восстают.

Некоторые ранены, другие слишком стары или молоды, чтобы быть готовыми к бою, но это не имеет значения. Госпитальерам понадобятся помощники, ­руки, чтобы приносить, переносить и работать с мехами. В машине войны много шестеренок.

«Всех, кто готов сражаться, я принимаю. Те, кто не могут сражаться, будут трудиться на защите монастыря. Для тех, кто может только молиться, найдёт убежище в склепах. Всякое служение свято».

Морвенн останавливается и осматривает неожиданно прибывшее подкрепление. Даже мужчина в потрепанном бархате встает на ноги, сжав кулаки, словно готов сразиться с верховным еретиком голыми руками.

«Я не могу обещать вам победу, ибо только Он может это сделать. Но я обещаю, что буду сражаться на вашей стороне, и когда битва закончится, Бог-Император узнает наши имена как имена героев и мучеников. За Бога-Императора!»

Даже Чёрные Храмовники присоединяются к ответному кличу: «За Бога-Императора!»

Эхо затихает, но вибрация в камнях не прекращается. Свет тускнеет, и низкочастотное гудение, от которого у Морвенн мурашки бегут по коже, сообщает ей, что защитные поля пустоты поднялись.

«Пришло время. Воины монастыря, к оружию! Мы призваны к священной войне!»

Монастырь — это многогранное место.

Это место поклонения и преданности, святилище с реликвиями десятитысячелетней давности, прибежище для верующих, но прежде всего это крепость. Укрепленная стена представляет собой шестиконечную звезду высотой шестьдесят футов, а башни-бастионы по углам названы в честь праматерей. У подножия каждой башни установлен генератор пустотного щита, обмотка генератора находится у основания, а потрескивающие синие шары над ними образуют мерцающий защитный купол. За свою долгую историю она выдержала бесчисленные осады.

Но Смерть Святых не наступит.

Морвенн всю свою жизнь изучала войну, стратегию и контрстратегии, применяла и адаптировала их, и всё же Повелители Ночи бросают вызов ее знаниям. Единственная неизменная величина — это извращённое удовлетворение, которое они получают, меняя способы атаки, чтобы постоянно держать врага в состоянии неустойчивости, дезориентированности и уязвимости. Кажется, их божественный отец даровал им дар бесконечной изобретательности, прежде чем они отбросили сыновнюю почтительность и направили эти дары на другие, более тёмные цели.

Периметральная стена также оснащена собственным оружием – бесполезным, пока действуют силовые щиты, но необходимым для обороны монастыря в случае их падения. В верхней части каждого ­бастиона установлены тяжелые артиллерийские позиции, способные концентрировать перекрывающиеся зоны обстрела на земле по обе стороны периметра, а внутри стен возведены вторичные укрепления, чтобы заставить любого противника, пытающегося прорваться, пройти через узкие проходы к внутреннему святилищу. Отряды с тяжелыми болтерами стоят на брустверах, готовые обрушить смертоносный огонь в случае прорыва, отряды Сестер Битв на позициях в артиллерийских позициях готовятся расправиться с любым противником, который попытается пройти зоны поражения одной лишь скоростью. Половина новоиспеченных фанатиков готова подкрепить их, а другая половина остается в резерве внутри монастыря, ожидая приказа присоединиться к битве, когда придет время. Как только щиты и стены рухнут, битва в считанные секунды превратится из порядка в хаос. Только тогда она узнает, были ли ее приготовления достаточными.

«Морвенн Вал!»

Голос разносится над ограждающей стеной, слоги её имени произносятся медленно и злобно, с особой тщательностью. Армия Смерти Святых — та, которую он решил показать, а это значит, что девять десятых всё ещё вне поля зрения, — остановилась неподалеку от стен, чуть вне зоны досягаемости болтера.

«Я пришёл, чтобы исправить несправедливость, которая была совершена по отношению ко мне! Выходи и предстань передо мной, и тем, кто будет на твоей стороне, не придётся страдать!»

Стражи Санкторума замолкают. Любые разговоры о поединке чести, который должен разрешить этот вопрос, — всего лишь отвлекающий маневр, чтобы отвлечь ее внимание, пока он делает свой первый шаг. Это битва, которую ей предстоит вести не только физически, но и в своем сознании.

Морвенн включает свои вокс-усилители на полную мощность, её голос громогласно разносится со ступеней монастырского святилища. «У меня есть для тебя предложение, о Смерть Святых!»

Она быстро пролистывает изображения в углу экрана своего визора и останавливается, когда ее взгляд привлекает серия снимков, передаваемых видеочерепами на внешней стене. Группа оборванных фигур направляется к точке, где ближайший пустотный щит касается земли – нет, не одна группа, а две, большая группа безоружна, меньшая подгоняет остальных кнутами. Прорвать щит с помощью такого примитивного оружия невозможно.

Что он планирует?

«Я слушаю». На этот раз голос Ракула раздается позади нее, словно он уже стоит на территории монастыря. Группа послушниц вздрагивает, их головы в вуалях поворачиваются вслед за звуком, прежде чем их наставница снова обращает на них внимание.

«Верни череп мученицы Афенасии, и я окажу тебе милость бога-императора».

Призрачные фигуры остановились у подножия бастиона Мины.

«Вы их видите?» — — «Культисты. Я вижу три группы. Близко к стенам. Двигаются там, куда не достает свет».

«Я их вижу», — тихо произносит Морвенн. — «Что они делают?»

Со всех сторон раздается рычание: «Твоё высокомерие станет твоей погибелью, Морвенн Вал!»

«Я уже слышала эти слова раньше. Тогда я их не боялась, и сейчас я их не боюсь».

«Посмотрите, как мало ваша настоятельница ценит ваши жизни. Помните, как кровь течет в ваших жилах, так и она хранит свою гордость…»

«За Бога-Императора!» — голос Целестинки Хироми прерывает слова еретика. «За Бога-Императора!»

Ракул продолжает говорить, но пение нарастает по громкости и силе, к ней присоединяются остальные стражи, и в итоге стены начинают дрожать от силы звука.

«За Бога-Императора!»

«За Бога-Императора!» Морвенн ревет.

Наступает тишина.

«Теперь посмотри, к чему привела твоя гордость».

Раздаются крики. Через видеопоток Морвенн наблюдает, как культисты за стенами обращают свое внимание на беспомощных подопечных, клинки и кнуты с поразительной жестокостью опускаются на землю. Крики боли разносятся по тихой ночной тишине, и воины-пилигримы внутри стен мгновенно реагируют, их лица бледнеют.

«Сколько семей вы разделили на части, закрыв ворота?»

Крики становятся все громче, рыдания за стенами смешиваются с воплями горя изнутри. Зафия ловит ее взгляд, на ее лице появляется выражение тревоги. Мораль жизни паломников и так висит на волоске, и для того, чтобы сломить ее, потребуется совсем немного.

«Откройте врата, и Я явлю милость тем, кто не проявил милость для вас».

«Ваши поступки доказывают, что в вас нет милосердия».

Со стены разносится пронзительный вопль. Морвенн с отвращением понимает, что он усиливает их голосом, чтобы лучше передать звук страданий, царящих внутри.

Паломница средних лет кричит, проталкиваясь сквозь ряды, ее лицо искажено от боли. «Элоди! Пожалуйста, умоляю вас – откройте ворота!»

«Отряд, перехватите эту женщину». Морвенн жестом указывает отряду Сестер Битвы, которые окружают группу паломников. Битва еще не началась, а их оружие уже обращено внутрь. Женщина кричит, слезы текут по ее лицу, она пробирается сквозь нарастающее отчаяние. Другой паломник бросается вперед, чтобы схватить ее, но она отталкивает его и бросается вперед, отчаянно размахивая конечностями в тщетной попытке добраться до ворот.

«Бог-Император Терры, мы клянёмся тебе нашими душами …»

Отряд Сестер поднимает свои голоса, но даже в полном согласии песня не может заглушить звуки агонии за стенами. Приклад Годвин-Де’аза сбивает с ног кричащую женщину-пилигрима, но хаос распространяется по армии Морвенн, как огонь по труху.

Внезапное движение за западной стеной привлекает внимание Морвенн. Она фокусирует линзы своего шлема на бегущей фигуре, но он направляется не к воротам, и когда она мчится к бастиону Арабеллы, ее изорванные одежды развеваются, обнажая грубый взрывной жилет.

Фигура бежит к генератору пустотного щита.

Вел реагирует мгновенно. Фиделис выпускает тяжелый снаряд в воздух. Ее прицел точен, и фигура взрывается, когда снаряд воспламеняет взрывчатку.

 «За этим криком следует второй взрыв, на этот раз посреди паломников. Взрыв разлетается на осколки металла, разрывая незащищенную плоть, отрывая головы от шеи и конечности от туловища. Огромный столб дыма поднимается вверх, скрывая мертвых и умирающих, а также стену позади них.

«Вся ваша защита ничего не стоит, когда мои верные последователи уже внутри». В усиленном голосе Ракула слышится удовлетворение.

«Щиты!» — кричит Морвенн. — «Защитите генераторы!»

Но уже слишком поздно.

«Началось», — говорит сестра-хирург, в то время как взрыв сверху сотрясает крышу лаборатории. Лета смотрит на неё приоткрытыми глазами и ждёт, когда опустится скальпель. Если бы появился Заклятый Враг и предложил ей силу убить Госпитальерку взглядом, она продала бы свою душу тысячу раз, но никакого тёмного чуда не происходит, есть лишь это бесконечное ожидание, наполненное очищающими мазями и молитвами.

Резкий гул разносится по помещению. Лета вздрагивает от воображаемого выстрела, прежде чем логика вновь берет верх. Это звук бронированного кулака, ударившегося о дверь лаборатории.

«Сестра-хирург! Вас зовут!»

Металл звенит о металл, когда хирург кладёт скальпель в изогнутую металлическую тарелку. Лету охватывает абсурдное чувство разочарования. Она так долго готовилась к мучениям, что их неспособность материализоваться стала почти разочарованием.

«Что случилось?» — спрашивает сестра-хирург Вероник, указывая на другую госпитальерку. — «Откройте дверь. Спросите, что им нужно».

В дверном проеме стоит послушница с покрасневшим лицом, чуть дальше по коридору — две Сестры Битвы. «Штурм начался…»

«Да, я всё понимаю. Наша работа здесь ещё не закончена».

Лета концентрирует все свои силы в шее, и в награду получает лишь малейший наклон головы. Железная хватка парализующего средства ослабевает — возможно, тот факт, что она избежала части дозы, ограничивает его действие, — и желание моргнуть становится почти непреодолимым. Она пытается игнорировать давление зажима на открытые веки. Если сестры-хирурги заметят, что к ней возвращается способность двигаться, они лишат ее шанса спастись навсегда.

Одна из Сестер Битвы присоединяется к послушницам у дверей. «Еще одна арко-флагелланта мало что изменит в битве. Вы нужны раненым».

«Настоятельница монастыря ясно дала понять, что этот конкретный экземпляр должен быть подвергнут бичеванию, ради ее души. Должна ли я понимать, что приказ был отменен?»

«Настоятельница распорядилась, чтобы все хирурги были направлены на поле боя. Особенно вы, сестра Вероник».

Со вздохом хирург снимает свои тяжелые хирургические перчатки и откладывает их в сторону. Лета следит за ее движениями, не двигая головой. Она пробует экспериментально согнуть пальцы и с удивлением чувствует, как они подергиваются.

«Хорошо. Сестры, завершите мою работу. Кармин, проявите милосердие Бога-Императора к этой несчастной».

«Конечно, сестра». Хирург невысокого роста поднимает брошенный скальпель своей настоятельницы и задумчиво взвешивает его в руке. Лета пытается согнуть колени, но ей удается лишь несколько бесполезных подергиваний. Если бы она могла поднять ноги и пнуть женщину, ей, возможно, удалось бы выиграть время, чтобы вооружиться одним из опасных на вид хирургических инструментов на подносе, но парализующее действие проходит мучительно медленно. Она даже не может закрыть глаза, только с ужасом наблюдает, как блестящее лезвие поднимается и опускается…

И останавливается.

Глаза хирурга наполняются ужасом. «С-сестра Вероник», — запинается она.

«Что это такое?»

«В коридоре…»

По темным плиткам пробегает неземной сине-фиолетовый свет, отражение более яркого света виднеется дальше по туннелю. Резкий сернистый порыв добавляется к едкому запаху антисептиков, и огненный шар света вспыхивает неописуемым цветом. Адские вопли сотрясают лазарет – Лета пытается закрыть глаза, но безжалостные зажимы удерживают ее веки открытыми, заставляя смотреть, как когтистая фигура прорывается в реальность.

Фигурв огромна – двенадцать футов в высоту и вдвое уже в плечах, голова в шлеме низко свисает ниже массивных плеч, а на концах рук болтаются гротескно вытянутые когти-молнии. Фигура носит ту же сине-бронзовую броню, что и другие Повелители Ночи, но воздействие варпа изменило пропорции, сделав существо скорее чудовищем, чем человеком. Сестра Битвы в коридоре стреляет из своего болтера, и Варп-Коготь без колебаний устремляется вперед, когти достаточно острые, чтобы разрезать реальность, прорезая броню и плоть одним свирепым ударом. Она падает в тишине, когда ­вспыхивает портал в варп, и еще один адский воин пробирается сквозь него.

Выжившая Сестра Битвы отталкивает послушниц за себя и открывает огонь, в то время как жрецы Марса и сестры-госпитальерки поднимают своё оружие.

«Кармин! — говорит сестра Вероник. — Разберитесь с преступницей. Мы должны отступить!»

«Бог-Император, прими душу этой кающейся и даруй ей прощение, если сочтешь нужным».

Лезвие скальпеля опускается на горло Леты. В последний момент Лета резко наклоняется в сторону, это неуклюжее движение роняет ее и она падает, а лоток с инструментами и его содержимое рассыпается вокруг нее. Она пытается подняться, но ее конечности все еще тяжелые, каждое движение требует неимоверных усилий. Лежа лицом вниз, она ползет вдоль операционной, ожидая, когда лезвие скальпеля опустится на ее затылок, — но вместо этого слышит лишь звук, похожий на разрыв ткани, за которым льётся теплая жидкость на ее волосы. Скальпель падает на пол перед ней, и она мучительно ползет к нему, пока ­крики послушницы не стихают, сменяясь звуком разрывающегося мокрого мяса. Низкое рычание эхом разносится из сводчатого потолка лаборатории, тяжелые шаги скребут по кафельному полу.

Лета снимает зажимы с век, прижимается к медицинской койке и поворачивается лицом к приближающемуся ужасу.

Перед ее глазами предстает Варп-Коготь. С лезвий его рук капает кровь, отрубленные головы и конечности мертвых Сестер усеивают землю вокруг него. Он сгорбился, шлем с черепом вместо лица напоминает морду хищного зверя, вкушающего воздух.

«Смерть Святых!» — слова вырвались у неё невнятно и с трудом. — «Я его вестница…»

Огненные плазменные потоки проносятся сквозь темноту коридора и взрываются, ударяя по затылку Варп-Когтя. Тот разворачивается и с такой скоростью, что искажает окружающий воздух, бросается назад по проходу навстречу врвгу. Цепной меч с воем впивается зубами в керамит, дикие тени танцуют на кафельных стенах.

«Я его вестница», — повторяет Лета про себя. Ее руки и ноги горят, словно она бросила их в открытый огонь, но мышцы пробуждаются от вынужденного сна. Она поднимается на колени, одной рукой обхватывает край лежанки и, ползком, встает на ноги, чтобы найти выход. Тяжелая деревянная дверь на дальней стене уже открыта, и она проталкивается внутрь, убежденная, что она ведет в кладовую или тупиковую нишу, но оказывается в узком проходе, ­ведущем к винтовой лестнице, поднимающейся наверх.

«Я иду, господин», — шепчет она, и звуки боя позади неё сменяются криками. «Иду».

Из поврежденного генератора пустотного щита поднимается клубящийся дым. Морвенн направляет броню к его искрящимся обломкам, рядом с ней — троица Парагонов и её Целестинки. Еще двое культистов лежат мертвыми, застреленными, не дойдя до цели, но генератор в Бастионе Сильваны ­уничтожен, катушки у его основания разорваны силой взрыва вместе с рукой, которая привела в действие взрывчатку.

Пять шестых силовых щитов всё ещё целы, но над разрушенным бастионом отсутствует сегмент, из-за чего стена под ним остаётся открытой. Дым от взрыва ещё не рассеялся, заслоняя обзор неба, но рёв реактивных ранцев возвещает о первой воздушной атаке противника.

Трубный сигнал возвещает о начале атаки. С высоких позиций на куполе монастыря Санкторум серафимы и зефиримы взмывают вверх, их знамена развеваются в багряных и золотых тонах, из жаровен льется пламя. Зефиримы возглавляют атаку, их силовые мечи горят, словно маяки, а серафимы с парными пистолетами следуют за ними по пятам. Они летят к пролому в пустотных щитах, в то время как из ночи вырисовываются темные силуэты рапторов.

Иллюминаты звучит рассеянно, и Морвенн не может её винить. Фланговая атака снизу вполне соответствует тому, чего она ожидала от Смерти Святых.

«Изображение».

«Передаю их вам прямо сейчас».

Морвенн переключает свое внимание между битвой, разворачивающейся в небе, и зернистым пиктограммом в углу экрана своего визора, где отряд Сестер Битвы сражается с Варп-Когтями в катакомбах под монастырем. Изображение вспыхивает ослепительно белым светом, и когда пиктограммы перефокусируются, еще одно чудовище пробирается сквозь разрыв в реальности, чтобы присоединиться к битве.

«Отправить отряд на помощь».

«Кого бы вы хотели, чтобы я послала?»

«Мобилизуйте Доминион. Три отряда». Раптор низко пролетает над полем боя, и Морвенн обстреливает его тяжелыми болтерными снарядами, отбрасывая на меч облаченного в серебро зефирима. Космический десантник-предатель сползает с трещащего клинка и удваивает атаку. К нему присоединяются новые Рапторы, их цель становится все более очевидной с каждой атакой. Некоторые нацелены на врата, другие — на пять оставшихся генераторов пустотного щита.

«К вратам! Стрелки, цельтесь! Сбивайте их!»

Ангельские воинства устремляются вверх, а установленные на турелях автопушки заполняют воздух под куполом шквалом снарядов. Отряд Рапторов реагирует слишком медленно, чтобы избежать смертоносного града: один из них разрывается на куски, прежде чем успевает отступить, а второй падает на землю, словно пылающий метеор, когда его реактивный ранец загорается. Зефиримы немедленно летят к ним, их мечи пылают ангельским светом, отрубая конечности от туловищ и головы от плеч мощными ударами. Морвенн слышит их безмолвную песню над грохотом их болт-пистолетов, высокую, чистую и наполненную божественным вдохновением.

«Доминионы отправлены», — «Рекомендую в качестве меры предосторожности запечатать двери склепа».

«И оставить сестер умирать?»

«При необходимости их можно снова открыть, но мы не можем позволить себе сражаться на два фронта. Если мы сейчас не запечатаем катакомбы, то рискуем быть окруженными». «И у меня есть ещё энергетические сигналы в туннелях, приближающиеся с севера».

«Еще Варп-Когти?»

«Я не уверена».

Мигающий индикатор на забрале Морвенн возвещает о входящем сообщении. Она настраивает канал связи и в ответ слышит оглушительный треск помех в правом ухе. «Что…»

Голос женщины раздался громким криком, но его едва было слышно сквозь гул белого шума.

«Повторите!»

Ещё один Раптор пролетает в пределах досягаемости, и на этот раз она сбивает с его плеч реактивный ранец градом тяжёлых снарядов и тот падает на землю. Он ловко приземляется в приседе, разворачивая мельту в руках, чтобы нацелиться прямо ей в лицо, но она наносит удар Копьём Просветления, от которого Раптор падает на землю. Ещё один снаряд разносит его правую руку вдребезги, и она вонзает копьё вертикально вниз, в его грудь. Раптор кричит, умирая, эхо смертельных мучений остаётся после того, как его труп перестаёт дёргаться.

Звук в наушниках все еще шипит. Еще один оглушительный треск. Затем:

«Иллюмината», — произносит Морвенн воксом, стараясь скрыть надежду в голосе. — «Энергетические сигналы в туннелях. Может быть, это Сестры?»

Огромный снаряд попадает в щиты пустоты рядом с разрушенным генератором в Бастионе Сильваны, вызывая волны радужного свечения, распространяющиеся по защитному куполу.

«Я так думаю».

Из горла Морвенн вырывается громкий взрыв смеха. Она целится в пикирующего Раптора, стреляет и с удовлетворением наблюдает, как снаряд сбивает его с воздуха.

«Канонисса Элсвета! Вступайте в бой с Варп-Когтями в катакомбах. Они не должны добраться до монастыря!»

Наконец-то прибыли Сестры Кровавой Розы.

А затем еще один снаряд уничтожает щит Бастиона Сильваны, и внутри начинается настоящий ад.

«Защитите пролом!»

Ещё до того, как рассеялся дым, враг ворвался внутрь. Сотни людей в лохмотьях бросились вперёд, словно все тюрьмы на Офелии VII были вскрыты, а их обитатели завербованы для кощунственной службы. С стены обрушился шквал огня, уничтожая первый ряд вражеского наступления, но культистов было бесконечное множество. Позади них, чуть за пределами досягаемости люменов, виднеется огромная тень Ядополза, но он не присоединяется к стремительному рывку. Вместо этого его тяжёлые пушки нацелились на орудийные позиции на стенах, обстреливая одну за другой с исключительной точностью.

«Пусть они заплатят за каждый сантиметр земли!»

Интенсивный огонь Возмездий обрушивается на первых, кто перебирается через руины стены и трупы своих изувеченных товарищей, не заботясь о собственной безопасности; каждый ряд стремится преодолеть лишь метр дальше, чем предыдущие. Они проталкиваются в узкие зоны поражения, забрасывая гранатами Сестер, находящихся на вспомогательных позициях. Большая часть взрывчатки не долетает, но одна взрывается у ног одной из Возмездий, вооруженной тяжелым огнеметом, и взрывает ее топливный бак.

«Стрелки, уничтожьте Ядополза!»

Из лазерной пушки на периметровой стене вырываются яркие лучи света, и демоническая машина отвечает тем же. Массивный снаряд врезается в стену, уничтожая орудийную позицию и стрелка одним ослепительным взрывом, и снизу раздается оглушительный крик еретиков. Огонь из топливного бака Возмездия распространяется, поднимая в воздух густой черный дым — другие еретики бросают зажженные бутылки с топливом, набитые тряпками, чтобы устроить свои собственные, меньшие пожары.

Перед ней разворачивается хаос, не позволяющий ей отвести взгляд…

Но именно это ей и предстоит сделать.

«Целестинки! Запечатайте пролом!»

Морвенн отступает назад, когда мимо проносятся воины, подняв щиты для защиты и обнажив булавы, готовые к удару. Она обращает внимание внутрь себя, на образы, мелькающие перед ее глазами за стенами: культисты, прорывающиеся через пролом, еретики-астартес, собравшиеся у ворот Бастиона Доминики. Еще один огромный снаряд обрушивается на пустотные щиты сверху, вспыхивающий свет освещает пикирующих Рапторов и зефиримов, ­несущихся вплотную за ним, когда они проносятся над головой. Отряды Сестер Битвы выстроились вокруг основания каждого генератора щита, их болтеры еще не открыли огонь.

Первый ряд культистов достигает Целестинок, яростно набрасываясь на них, вцепляясь в огромные золотые щиты в тщетной попытке стащить Сестер вниз, даже когда их черепа и кости раздроблены. Еще один снаряд уничтожает установленную на стене огневую позицию по другую сторону пролома, но Возмездия за своими баррикадами продолжают сеять смерть среди захватчиков.

Где же Космические десантники Хаоса?

«Элсвета!» — Морвенн пытается связаться с Канониссой по голосовому каналу. — «Катакомбы в безопасности?» Боевой патруль Сестер Кровавой Розы был бы желанным дополнением к полю боя, но ответ заглушается свистящим ревом снаряда, пролетевшего сквозь пролом и взорвавшегося в центре наступающих культистов.

Даже на расстоянии ста ярдов сила взрыва отбрасывает ее назад. Жар невыносим даже сквозь шлем, и она рефлекторно поднимает забрало, чтобы вдохнуть обжигающий воздух. Парагоны всё ещё стоят на ногах, когда Хироми и Зафия, обгоревшие и грязные, но, кажется, невредимые, поднимаются на ноги – однако оборона вокруг Бастиона Сильвана сравнена с землёй.

«Он убил своих же», — тускло думает она, в ушах звенит. Зачем ему было уничтожать так много своих последователей?

И тут земля содрогается, когда Космические десантники Хаоса прорываются сквозь пролом, сокрушая останки своих послушников и изувеченные тела защитников под бронированными сапогами. Целестинки, нанесшие сокрушительный удар врагу мгновение назад, превращаются в металл и мясо, а Возмездия и их тяжелое вооружение потрачены зря в одном-единственном штурме.

«Доминионы! Вперед!»

Быстро передвигающиеся ударные отряды выдвигаются из резерва. Она атакует вместе с ними, добавляя грохот тяжелых болтеров к обжигающему скрежету их мельт, но у еретических Астартес тоже есть болтеры. Они отвечают огнем с неожиданной дисциплиной. Она поднимает щит Фиделиса, чтобы прикрыть Сестру слева от себя, но справа от нее снаряд болтера отрывает голову от плеч Доминионы, тело продолжает бежать вперед еще несколько шагов, прежде чем рухнуть на землю. Пламя быстро распространяется по полю боя, густой дым поднимается вверх и подхватывается под куполом пустотных щитов, тяжелая дымка распространяется по воздуху.

«Иллюмината! »

«По вашему распоряжению, игуменья».

Настенные светильники по внутренней стороне периметра стены вспыхивают, рассеивая тени своим сиянием, и короткий триумфальный луч пронзает её. Смерть Святых пришел, чтобы погасить свет Офелии VII, но она разгонит тьму. Наступающие Космические Десантники Хаоса не менее ужасны в свете, их изуродованные лица и кощунственная броня теперь отчетливо видны, но что-то от ужаса неизвестности исчезло.

Первый из Астартес-еретиков уже в пределах досягаемости. Она пробивает копьем шипастый синий наплечник и сбивает его с ног. Клыкастая пасть открывается, но прежде чем он успевает извергнуть свои богохульства, она рассекает ему голову чуть ниже глаз. Кровь брызгает из открытой пасти, и он падает на землю, его место тут же занимает другой воин. Она вонзает наконечник копья ему в грудь, и когда он, задыхаясь, отступает назад, она сбивает его с ног выстрелом из болтера.

Нет времени проверять видеопотоки, и стратегический контроль ускользает. Ее задача невыполнима – одна женщина не может одновременно сражаться и командовать.

Но она не одинока.

«Приоресса Иллюмината. Вы мои глаза. Опишите мне поле битвы».

Грохочущий удар сотрясает землю, воздух наполняется запахом серы и порохового дыма, раздается грохот адских железных цепей, ревущий вопль проклятой души в агонии. Из дыма вырывается колоссальная фигура, возвышающаяся даже над ее бронёй, цепи, прикрепленные к ее нагруднику, связывают ее с сопровождающими ее воинами Хаоса. Одна рука заканчивается плазменной пушкой, другая — двуглавым боевым молотом. Из бронированной спины торчат заточенные костяные шпоры, из установленных на плечах жаровен ревут два потока огня. Где-то под шипами виден силуэт дредноута, которым он когда-то был, но там, где должен быть шлем, видна лишь круглая пасть, окруженная двумя рядами клыков, а в центре — красноглазый череп, наполовину покрытый гниющим мясом, истошно кричащий.

начинает Иллюмината, но еще один яростный крик из истерзанного горла Дредноута заглушает ее. С конвульсивным рывком он дергает за цепи, подбрасывая еретика в воздух, и бросается к ней.

«Приоресса, подождите…»

Морвенн подгоняет броню вперед, чтобы встретить атаку Хелбрута. Яркая пурпурно-белая плазма обрушивается на нее, ее энергетическое поле пульсирует, отражая обжигающий жар. Хелбрут топает своей огромной ногой и снова кричит, обрушивая молот сверху. Морвенн ловит удар своим щитом и отвечает залпом болтерных снарядов. Он снова обрушивает молот, пасть черепа широко раскрывается от удара за ударом, заставляя ее опуститься на одно колено, а тяжелые снаряды бесполезно рикошетят от его брони.

«Целестинки! Разберитесь с остальными!»

Морвенн активирует ракетные установки на плечах. Они едва отрываются от брони, как взрываются, сила взрыва отбрасывает её назад так же сильно, как и Хелбрута, но это даёт ей мгновение, чтобы прийти в себя. На этот раз, бросившись вперёд, она отвечает на агрессию Дредноута своей собственной, снова и снова вонзая Копьё в его обнажённую плоть, пока её мышцы не начинают кричать от протеста, в унисон с сервомоторами брони. Лезвие Копья прорезает глубокие борозды в бронированном панцире Хелбрута, обнажая пугающе органически выглядящую плоть под ним, но раны лишь усиливают его дикую ярость.

Она снова взмахивает копьем, но на этот раз Хелбрут отражает его яростным ударом, который врезается в плечо ее боевого костюма и отбрасывает ее в сторону. Демоническое лицо снова кричит, молот хлещет взад и вперед, цепи хлещут воздух, а плазменная пушка извергает поток за потоком светящейся энергии. Энергетическое поле Чистилища напрягается, предупреждающие руны вспыхивают в такт пульсирующему ­удару молота. Хелбрут не устает — он не может устать, будучи в ловушке вечной службы своим темным хозяевам, — и ее возможности сужаются с каждой минутой.

Еще один удар обрушивается на ее щит, адская цепь, хлещущая за ним, ударяется о предплечье брони. Она быстро поворачивает рукоятку в своей перчатке, и рука боевого костюма повторяет ее движения с задержкой в долю секунды. Движение зажимает цепь вокруг механической руки в зазоре между щитом и локтевым суставом — она сгибает руку и бросает на цепь всю тяжесть брони. Хелбрут дергается вперед, вонзая боевой молот в землю, и прежде чем он успевает подняться, Морвенн наносит еще один удар, на этот раз вонзая острие копья в раскаленные энергетические катушки плазменной пушки.

Плазма вырывается потоком, когда она вытаскивает клинок. Хелбрут кричит и бьётся в конвульсиях, когда фонтан перегретого газа вырывается из повреждённого оружия, а затем взрывается ослепительной вспышкой жара и света, разрывая его руку-пушку в локте. Светящиеся красные глаза закатываются на лице-черепе, рот кричит от ярости, когда он отшатывается назад, густая чёрная жидкость течёт из культи его руки, а в боку зияет рваная дыра. Морвенн усиливает атаку, концентрируя огонь болтера на только что обнажившемся внутреннем саркофаге. Она прорезает клинком внутренний слой металла, обнажая голое, безрукое тело Астартес-еретика. Молот Хелбрута поднимается, несомненно, для смертельного удара, но она обгоняет его, вонзая копьё сквозь разрушенный саркофаг в плоть под ним. Раскалённое лезвие взмывает вверх, извергая внутренности и поток зловонной жидкости. Удар молота приходится на правое плечо боевого костюма, но сила удара стала слабее.

Она вонзает кулак костюма в середину груди Хелбрута и отбрасывает его назад. Тот пошатывается и падает, багровый свет исчезает из его глаз.

«Игуменья?»

«Одну минуту». Морвенн делает глубокий вдох и осматривает окрестности. У её ног лежит неподвижный остов Хелбрута, а сопровождающие его враги, пережившие бой с её почётной гвардией, отступают в дым. Одна из Доминион держит сломанную руку, но, похоже, этот бой закончился, по крайней мере, временной победой. «Приоресса. Пожалуйста, продолжайте».

Шквал снарядов по силовым щитам превратился в ­непрерывный барабанный бой, и с каждой минутой воздух становится все гуще. Морвенн направляется туда, где слышны самые громкие звуки выстрелов, ее копье пылает, словно священный маяк.

«Большая часть противника находится внутри внешних стен».

Морвенн и так знает, что это так, но услышав это, она перестает ощущать триумф победы над Хелбрутом «А что снаружи?»

«Два Ядополза, разрушившие стену, продвигаются сквозь пролом. Осквернитель Обстреливает пустотные щиты».

Яркие зеленые лучи лазерного огня проносятся сквозь дым перед ней, тени сливаются в группу послушников и паломников, сбившихся в тесную кучу, когда к ним приближается огромная бронированная фигура. На мгновение ей кажется, что это Кол Ракул – что она наконец-то нашла Смерть Святых, – но от этого еретика не исходит никакой ауры силы, никакого темного величия, способного леденить кровь. Этот – всего лишь очередной раб тьмы, который заслуживает ее гнева.

«Как нам открыть ответный массированный огонь по Осквернителю?»

Она сокращает дистанцию, прежде чем космодесантник-предатель успевает среагировать, и бьет его по голове своим щитом, выбивая один бронзовый рог из его шлема и сбивая его с ног. Лазерные выстрелы наполняют воздух вокруг нее, когда она шагает вперед и снова и снова топчет ногой костюма его нагрудник, пока керамит не трескается, а плоть под ним не превращается в кровавую кашу.

«Игуменья! Благодарим за избавление!» Одна из паломниц-воительниц падает на колени, но одетая в черное послушница поднимает ее, бросив на нее презрительный взгляд.

«Лучшая благодарность, которую вы можете ей выразить, — это продолжать сражаться», — говорит она, и Морвенн одобрительно кивает. Еще две послушницв несут на ­плечах бессознательное тело настоятельницы послушниц Доблестного Сердца, а остальные направляют свое оружие в окружающий их туман.

«Отведите её к госпитальеркам, — говорит Морвенн. — К ступеням монастыря. Идите».

«Мы не можем открыть ответный огонь, пока действуют защитные щиты», —

«Даже через брешь в Бастионе Сильваны?»

«Даже если бы артиллерийские башни остались целыми. Противник слишком тщательно выстроился для этого».

«А если мы опустим щиты…»

Словно в ответ, особенно крупный снаряд поражает сверкающий купол над головой.

«Отвечать необязательно».

«На самом деле, настоятельница. Защитные щиты сохраняют свою целостность на уровне трети. Они не смогут долго выдерживать этот обстрел».

«Очень хорошо.»

Деформированная громада Ядополза крадется сквозь дым, направляясь к отряду Целестинок. Искрящиеся мехатендрилы хлещут рядом с его скрежещущими челюстями, и когда Верховная Целестинка поднимает копье, чтобы нанести удар, он открывает огонь из своей пушки «Избиватель». Взрыв энергии варпа обжигает ее, срывая сначала броню, а затем и плоть с костей. Еще один залп сзади сообщает Морвенн, что ее Целестинки снова вступили в бой. Ее тщательно выстроенная оборона рушится, и теперь она может полагаться только на личную храбрость и мастерство воинов под ее командованием.

«Хорошо. Готовьте вылазку в бастионе Доминики…»

«Нам?»

«А кому же ещё?»

«Сынам Дорна». «Я не могу представить себе никого более подходящего для этой задачи, чем они».

Морвенн резко реагирует на это предположение. «Я…» — начинает она, и тут же замолкает. «Мудрое предложение». Она переключает канал на своем вокс-устройстве, прежде чем ее разум делает то же самое. «Балиан! Ты и твои Братья Меча нужны мне!»

В её вокс-передатчике доносится размеренный пульс извергающихся снарядов и ударов мечей.

«Осквернитель у Врат Доминики. Уничтожьте его, прежде чем он обрушит щиты».

Отряд крестоносцев проносится мимо неё к Ядоползу, их огромные мечи обнажёны, готовые изгнать чудовище со священной земли. Они бросаются в бой, не думая о собственной безопасности, их яростная атака является достойным дополнением к отряду целестинок и мощи трёх боевых костюмов «Парагон» — и ­— которые вступают в бой с демонической машиной. Острые как бритва щупальца вырываются наружу, хватая крестоносца в багровом сюрко и затаскивая его в ожидающую пасть монстра. Огромный меч Парагона рассекает щупальце у самого основания, и когда Ядополз отступает, вопя, крестоносец выкатывается и вонзает свой меч в брюхо демонической машины.

«Да будет так».

«Удачной охоты, брат!»

«Игуменья. Враг прорвал второстепенные укрепления. Отряд Астартес-еретиков движется к ступеням монастыря».

«Сколько?»

«По меньшей мере три десятка. Возможно больше».

«А Смерть Святых? Разве он среди них?»

«Я не могу сказать».

«Отступайте!» — Морвенн включает свои громкоговорители. — «Сестры! Отступайте! Защищайте монастырь любой ценой!»

Морвенн оглядывается на демоническую машину, которая яростно бьётся, топит и извергает смерть огненными потоками. Парагоны окружили её, удары молотов и мечей пробивают трещины в её бронированном панцире, Целестинки и Крестоносцы используют каждую её слабость. Желание броситься вперёд, вонзить Копьё между злобными и светящимися глазами почти непреодолимо – но её долг не в этом.

«Целестинки, за мной!»

Из-под панциря Ядополза поднимается столб дыма, и Морвенн поворачивает лицо к окутанному дымом монастырскому святилищу, к свечению огней в его окнах.

«Во имя Бога-Императора, держитесь!» — кричит она. «Я иду!»

Внешняя стена, окружающая Монастырь, образует резкую разделительную линию между светом и тьмой. Под куполом царит жизнь и движение: верующие и еретики бесконечно движутся сквозь густой дым, окрашенный в янтарный цвет тысячами пылающих костров. Шлейф дыма пробивается сквозь дефект в пустотных щитах, но перекрывающиеся поля других генераторов обеспечивают узкий просвет. Снаружи тьму нарушают лишь адский огонь, пылающий в сердце Ядополза, и яркая вспышка выстрела его боевой пушки. Отряд Разорителей расхаживает взад и вперед рядом с его массивными, шипастыми ногами, направив тяжелое оружие наружу. Балиан насчитал пятерых, включая их лидера. Они еще не заметили ни его, ни других сыновей Дорна.

В тот момент, когда это произойдет, ошибиться будет невозможно.

Ядополз выпускает еще один снаряд по щитам, поджигая мерцающий купол. Этот обстрел не предназначен для поражения воинов, ведущих смертельную схватку внутри стен – даже если Смерть Святых не заботится о жизнях своих культистов-людей, он не может так легко растратить жизни своих боевых братьев – а направлен на перегрузку щитов и лишение монастыря его защиты.

Балиан подает знак своим Братьям Меча подождать. Инстинкт подсказывает ему броситься в бой против ненавистного врага, но он не прожил бы столько долгих столетий, не научившись осторожности. Вместо этого он заставляет себя наблюдать за Ядоползом, как тот переминается с одной шипастой ноги на другую, его крабоподобные клешни щелкают по любому Космическому десантнику Хаоса, попавшему в зону досягаемости. Кажется, служба, предписанная ему его хозяевами, тяготит душу демонической машины, желание разрывать, рвать и испепелять все, что попадется под руку, отчетливо прослеживается в каждом его беспокойном движении.

Если оно так жаждет битвы, то Балиан с радостью удовлетворит его желание.

Он движется вперед сквозь тьму, чувствуя удовлетворение охотника, а предвкушение его Братьев Меча находится в полной гармонии с его собственным.

«Мы ждём вашего приказа, брат». В его ухе тихо слышен голос брата Теобальта.

«Уничтожьте Ядополза». Он вытаскивает свой огромный меч, металл с тихим шелестом выскальзывает из ножен. Астартес-еретики никак не реагируют, но что-то меняется в позе Ядополза, напряжение распространяется по этому отвратительному сплаву металла и плоти. Если они хотят нанести удар — а они должны — то это должно произойти сейчас.

«Вперёд, сыны Дорна!»

Братья Меча все вместе бросаются в атаку.

«За Бога-Императора! За Рогала Дорна! Смерть еретику, мутанту и предателю! Пусть никто не выживет!»

Они обрушиваются на космодесантников-предателей, словно бронированный кулак. Первый удар Балиана пробивает броню ближайшего еретика, оставляя широкую дыру в металле левого наплечника. Он вырывает клинок и снова поворачивает его, чтобы столкнуться с зубьями вращающегося цепного топора. Отрубленная голова в рогатом шлеме пролетает по воздуху, рев удовлетворения Теобальта пробуждает в нем собственную ненасытную ярость. Его павшие братья осмеливаются противостоять ему, но он покажет им их ошибку. Балиан наносит второй удар в рану, оставленную первым ударом, вонзая клинок сквозь броню, чтобы глубоко прорубить плоть под ней. Ядополз открывает огонь из своего тяжелого болтера, но рефлексы Балиана настолько отточены, что он может отслеживать пролет снарядов в воздухе.

Бог-Император, прими мою вечную благодарность за дары, которые Ты мне ниспослал.

Он уклоняется от шквального огня болтера и вертикально прорубает рогатый шлем предателя, рассекая череп надвое сверху донизу.

Спасибо за возможность использовать их в славной бойне.

Позади уцелевших Космических Десантников Хаоса Ядополз кричит, поднимая тушу своего тела на четыре задние лапы. Массивные когти рассекают воздух, и два потока пламени вырываются из тяжелых огнеметов сверху. Балиан резко отскакивает в сторону, так что пламя лишь вздувает эмаль его брони и превращает его сюрко в пепел, но Ядополз перед ним оказывается прямо под взрывом. Он кричит, когда его поглощает огонь, поворачиваясь, чтобы выстрелить из своего тяжелого болтера в демоническую машину, даже когда сам горит. Ядополз раскрывает свой массивный коготь и резко захлопывает его вокруг живота Ядополза, аккуратно разрезая его на две половины и отбрасывая части в сторону. Массивная когтистая нога падает на землю, когда он шагает вперед, злоба светится в его багровых глазах.

«Вперед!»

Ещё один Космический Десантник Хаоса падает, и тут отряд добирается до Осквернителя, который в ярости, охваченный кровожадностью, топит, бьёт и извергает пламя. Теобальт прорубает своим двуручным мечом коленный сустав массивной металлической передней ноги, и зверь отступает, оставляя за собой столб перегретого пара из поврежденной конечности, прежде чем опустить свой коготь на шлем Теобальта. Космический Десантник отступает, и пока Балиан наблюдает, разорванный металл начинает срастаться, новые щупальца расплавленного металла стекают вниз, чтобы заменить поврежденные участки. Мечник Джехан бросается в щель между когтями и креплением пушки, но как только его клинок вонзается, Ядополз поднимается на задние лапы, взмывая в воздух и приземляясь на воина в двадцати футах от него.

Одних мечей недостаточно.

Балиан вытаскивает из-за пояса гранату-ловушку и выдергивает чеку зубами. Как и во всех видах войны, время имеет решающее значение, но сейчас это особенно важно. Он ждет, пока Ядополз бросится вперед, и ныряет под его металлическое днище, ища щель, в которую можно засунуть гранату. Узкая щель между ногой и туловищем открывается, когда демоническая машина делает шаг вперед, и он втыкает кулак по локоть, вытаскивая его за секунду до того, как щель вокруг гранаты сужается, и перекатывается назад.

Глухой взрыв сотрясает Ядополза, прежде чем он успевает откатиться в сторону. Тот воет голосом тысячи страдающих грешников, и сердце Балиана ликует от триумфа. Из суставов, где ноги соединяются с панцирем, валит дым, и он готовит еще одну гранату, прежде чем тот успевает развернуться. Его Братья Меча – всегда быстро обучающиеся – заманивают зверя вперед, в то время как другие атакуют сзади. Он просовывает гранату в отверстие, образовавшееся после первого взрыва, и в награду получает взрыв, который едва не сбивает Ядополза с ног.

«Умри, во имя святого бога-императора!» — ревёт Теобальт, размахивая клинком, — но раненый Ядополз оказывается быстрее. Его огромный правый коготь цепляется в шлем Брата Меча и сжимается. Раздается резкий треск, и труп Теобальта падает на землю.

«За это ты умрешь, мерзость!»

Ядополз нападает на Балиана. Тот тянется к поясу, но гранат больше нет.

Неважно. Меч — более подходящий способ отправить это чудовище обратно туда, где ему место. Ревущий вызов, он бежит вперёд с поднятым мечом, коготь смыкается в нескольких сантиметрах от шеи, пламя клубится вокруг него, словно он бежит сквозь сам варп, и он взмывает вверх. Его правая нога находит опору в шарнирном коленном суставе Ядополза, левая мгновенно фиксируется на тяжёлой броне его панциря, и он бежит вперёд вдоль его бронированной спины к орудийной башне, которая служит ему головой. Пушка вращается на сто восемьдесят градусов, но он слишком быстр, подпрыгивая в воздух за мгновение до того, как она успевает подсечь ему ноги. Он переворачивает меч в воздухе и приземляется всем своим весом на рукоять, вонзая клинок глубоко в бронированную спину демонической машины.

Вокруг него клубится обжигающий пар. Он вырывает меч, оставляя на спине Ядополза рану длиной в ярд, а затем снова вонзает его в тело. Под поверхностью извиваются и грохочут металлические кабели, и он с удовольствием перерезает их один за другим, энергетическое поле его меча ярко потрескивает в темноте внутренностей демонической машины. Панцирь резко дергается вправо, ноги существа подгибаются; он снова вонзает меч, погруженный в экстаз праведной резни. Ядополз палает, пустотные щиты монастыря в безопасности, и остается только найти и убить военачальника-еретика, прежде чем их триумф будет завершен.

Ядополз взрывается. Взрыв подбрасывает Балиана в воздух, последние остатки его сюрко воспламеняются, кожа под перчаткой покрывается волдырями, несмотря на защиту доспехов. Металлические осколки пронзают керамит и плоть, разрывая кожу, мышцы, кости и органы под ними. Он падает на землю, как десантная капсула, выбивая остатки воздуха из легких и всю ясность ума. Адреналин и эндорфины заполняют его организм, заглушая боль и заставляя его подняться и продолжать сражаться в теле, слишком израненном, чтобы стоять.

Бронированная нога сильно давит ему на горло. Балиан открывает глаза и смотрит на возвышающуюся фигуру в сине-бронзовых доспехах; крылатый шлем и стойки с жуткими трофеями вырисовываются на фоне света монастыря, а в руке он держит светящийся синим топор палача.

«Братья», — хрипло произносит он в свой голос, но в ответ слышится лишь шипение мертвой тишины.

«Твои братья мертвы, — говорит Смерть Святых. — Но ты не переживёшь их надолго. И когда тебя не станет, кто встанет рядом с аббатисой Санкторум, когда Я приду, чтобы отрубить ей голову?»

«Бог-Император, даруй мне силы поразить твоего врага…»

«Бог-Император оставил тебя. Он даже не смог спасти Своих святых. Какая наглость — считать себя более достойным, чем они!»

Ботинок давит ему на горло. Сначала ломается гортань Балиана, а затем и позвоночник.

«Но я окажу тебе великую привилегию». Смерть Святых поднимает свой сабатон, но горло Балиана уже раздавлено в кровавую кашу. «Место рядом с ними на всю вечность».

Топор поднимается и опускается, но Балиан умирает, до того как его голова покидает плечи.

Лета бежит по бесконечным катакомбам, поднимается по винтовым лестницам и петляет по извилистым коридорам, настолько узким, что даже проход через них сдирает кожу с плеч. Звуки боя — выстрелы болтеров, жужжание цепных мечей, крики Сестер Битвы, треск разрывающейся реальности — затихли вдали, так что она больше не может отличить реальность от плода своего испуганного ­воображения. Как долго она бежит? В лучшем случае, всего несколько минут, но жжение в легких и кричащие мышцы ног заставляют ее чувствовать, будто прошло уже несколько часов. Чем дальше она бежит от лаборатории, тем тусклее становится свет, пылающие жаровни сменяются треснувшими люменами на все большем расстоянии, запах антисептика сменяется древней пылью и сыростью. Куда бы ни завела ее отчаянная беготня, она первая, кто пришел сюда за многие месяцы.

Впереди проход разветвляется на три части, и она заставляет себя остановиться и прислушаться к звукам битвы наверху. Неужели ее господин уже здесь? Возможно, битва уже закончилась, сестры лежат окровавленные у алтарей своего ложного бога, их царство жестокости наконец свергнуто. А может быть, ее господин был убит…

Нет. Она не готова даже допустить такую мысль. Он пришел. Он там, над ней, под открытым небом, и когда она вернется, он встретит ее с распростертыми объятиями и дарует ей место рядом с собой. И когда монастырь падет, и Офелия VII погрузится во мрак, она отправится вперед как его избранная вестница, чтобы распространять весть о его жестокости.

Последний луч света мерцает и гаснет.

Тьма хлынула, словно прилив, оставив Лету в океане тьмы. Она спотыкаясь двинулась вперёд, нащупывая стену, которая, как она знала, должна была быть там, но её нога зацепилась за неровный камень, и она упала лицом вниз. Боль пронзила её запястья от пяток рук, колени запульсировали от резкости удара, но страх поднял её на ноги. Что-то двигалось в темноте, лёгкий скребущий звук, который напомнил ей о шахтёрах, об Эвании, лежащей, как куча мусора, пока жёлтые зубы выгрызали ей глаза. Её босая нога коснулась чего-то мягкого, и её нервы полностью сдались, заставив её блуждать в темноте, грубые стены скребли по коже рук, босые ноги стучали по твёрдой земле. Она бежала, пока не почувствовала привкус железа в горле, пока её ноги не покрылись кровью и синяками, пока каждая мышца не закричала от протеста, и она, шатаясь, остановилась, безнадёжно заблудившись.

В окружающей её темноте что-то изменилось. Там, где раньше стены плотно обрамляли её, теперь её хриплое дыхание эхом разносится по потолку куполообразной камеры. Она протягивает руки к стенам, но ей требуется десять неуверенных шагов, прежде чем её ладони коснутся камня. Она нащупывает шероховатую поверхность, пока стена не спускается в неглубокую нишу длиной около шести футов, достаточно глубокую, чтобы её вытянутая рука не чувствовала её дальнего края. Там что-то есть – что-то похожее на сухой сверток из палок и тряпок. Кончики её пальцев касаются края куска металла, и она неуклюже берёт его в руку.

Нож. Лезвие покрыто ржавчиной, кромка затупилась под рукой, но это металл, а металл сулит свет. Она проводит им по шершавой каменной стене, вызывая короткий каскад искр. Одна из них прожигает искорку боли на тыльной стороне ладони, но боль и ясность, которую она приносит, желанны. Она снова проводит ножом по камню, и на этот раз света достаточно, чтобы различить окрестности. Пустые глаза черепа смотрят на нее из ниши, кости какой-то давно умершей Сестры все еще завернуты в испачканный льняной саван, а затем тьма снова сгущается.

Легкий ветерок ласкает ее щеку, словно прикосновение мертвых пальцев, вызывая дрожь по коже. Здесь нет призраков, только древние мертвецы. Они не могут причинить ей вреда, не могут смотреть на нее своими пустыми глазами, не могут восстать, схватить ее живую плоть и разорвать на части за ее ересь…

Дрожащими руками Лета хватает горсть льна и разрывает его на полоски, обматывая ими человеческую бедренную кость. Она снова проводит ножом по стене, направляя свой самодельный фонарик на место, чтобы поймать сноп искр. Ткань тлеет от их прикосновения, но угли гаснут, когда фонарик выключен. Она подавляет панику, снова и снова поджигает свой самодельный кремень и трут, пока на третий раз крошечный кусочек волокна не загорается. Пламя крошечное, свет — лишь проблеск надежды. Лета задерживает дыхание, пока не убеждается, что пламя разгорелось, затем поднимает свой самодельный фонарик, чтобы осмотреть камеру.

Свет отражается от позолоченных плиток некогда сложной мозаики, эмаль облупилась, а некогда яркие цвета поблекли от времени. Стены испещрены нишами, идентичными той, которую она только что опустошила, а туннель позади нее — пустой вход, ведущий во тьму.

Факел быстро горит, густой черный дым клубится из его янтарного пламени, огонь распространяется по грубому фитилю, и она поспешно обматывает новый фитиль, стараясь не смотреть на давно умерший череп, все еще покрытый серыми прядями волос, пока она перебирает кости. Она поднимает факел над головой и обводит им стены, осматривая их в поисках любого отверстия или ниши, которые могли бы указать выход, но ничего не находит. Единственный выход — через туннель позади нее, обратно в лабиринт, полный тупиков и ложных поворотов, — но какой у нее выбор? Отчаяние опускается на ее плечи, и она едва сдерживает рыдания. Даже если Когти Варпа исчезли, и Сестры Битвы вместе с ними, у нее нет большой надежды найти путь обратно к свету. Факел гаснет, и она переносит его пламя на новый. Они сгорают так быстро, что даже если она побежит, ей едва ли удастся пробежать несколько сотен метров, прежде чем вернется тьма, — но это либо это, либо остаться здесь, пока склеп наполняется зловонием опаленных костей и густым серым дымом.

Факел снова вспыхивает, и слабый порыв ветра обдувает ее лицо. Вдали раздается женский крик, за которым следует топот бронированных ног по камню. У нее нет надежды на побег, но, возможно, у нее еще есть несколько мгновений, чтобы спрятаться. Лета роняет факел и гасит пламя голыми руками, кусая губу, когда кожа на ладонях обгорает и становится хрустящей, затем забирается в ближайшую нишу. Вокруг нее звенят кости, пыль древнего савана застревает в горле, вызывая слезы на глазах.

В темноте коридора вспыхивает яркий сине-белый свет, и сердце сжимается. За ней охотится Варп-Коготь. Она прижимается к нише все глубже, спиной к старинным кирпичам и раствору, пока шаги приближаются. Через мгновение он настигнет ее. Слезы наворачиваются на глаза, жгуче стекая по ране на щеке, мышцы неконтролируемо дрожат. Силы покинули ее, и она чувствует себя ужасно одинокой.

Металл скрежещет по камню, когда Варп-Коготь волочит когти по стене. Она слышит хриплое дыхание его, пытающегося найти ее убежище. Пронзит ли он ее прямо на месте, или затащит ее с криками в варп, прежде чем разрезать на окровавленные куски? Она крепко зажмуривает глаза, дрожа так сильно, что сотрясаются кости вокруг нее.

«Помоги мне, — шепчет она. — Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно. Только позволь мне жить». Она не молилась с детства, с первых темных дней в шахте, но, будучи беспомощной, это единственное, что ей приходит в голову. Это тщетная затея — если Бог-Император не ответил ей, когда она была невинна, какая у нее надежда, если ее душа погрязла в грехе?

«Открой глаза».

Голос был настолько тихим, что она едва его расслышала, отчего у нее зачесалась голова, словно кто-то невидимый внезапно вдохнул ей в ухо. Легкий ветерок коснулся ее щеки, когда она открыла глаза и увидела едва заметный проблеск света, пробивающийся сквозь трещину в задней стене ниши. Она надавила пальцами на щель, и раствор рассыпался от ее прикосновения.

Скрежет когтя Варп-Когтя становится все громче, и она отчаянно дергает руками за отверстие, расширяя его настолько, чтобы просунуть руку в пространство за ним. Древняя перегородка рассыпается в пыль, и она, протискивая плечи сквозь расширяющееся отверстие, цепляется ногами за землю, выползая из удушающей темноты на свежий воздух. Мраморный пол под ней прохладно обволакивает ее щеку, и она лежит, покрытая пылью и задыхаясь, пока камень позади нее рассыпается и блокирует проход. Она прислушивается, но кажется, что тому, кто говорил с ней раньше, больше нечего сказать.

В этом зале нет ничего особенного, всего лишь очередной сводчатый колумбарий, но здесь гробы, втиснутые в ниши, что еще не рассыпались в осколки, на каждом из них до сих пор видны имена, написанные золотой фольгой, и в этом зале есть то, чего не было в предыдущем.

В этой комнате есть лестница, ведущая наверх.

В бой.

К ее господину.

Оглушительный взрыв знаменует собой момент уничтожения Ядополза. Дым и пламя поднимаются густым столбом, вторичные взрывы распространяются, словно рябь на пруду. Видимость сократилась до нескольких метров, а концентрация паров прометия настолько высока, что каждый выстрел грозит поджечь атмосферу. Морвенн бежит к ступеням монастыря через поле боя, утратившее всякое подобие целостности, превратившееся в ближний бой, более кровавый и хаотичный, чем любой, который она когда-либо видела.

Перед ней на землю падает тело, и она смотрит вниз на изувеченный труп зефирима в серебряных доспехах, с блестящим знаменем на сломанном шесте, все еще зажатым в ее перчатке. Послушница Пресвятой Девы Марии, без вуали и с растрепанными волосами, склоняется и поднимает знамя, когда Раптор пикирует с окровавленными когтями, пытаясь вырвать его из ее рук. Морвенн реагирует необдуманно, выпуская снаряд за снарядом в полуночный нагрудник, пока еретик не взрывается, осыпая послушницу кусками плоти и разбитым керамитом в кровавом благословении.

«Отступайте!» — кричит она. «Защитите Святилище монастыря!»

Из дыма выбегает толпа культистов, силой своей атаки валя на землю Сестру в окровавленных белых доспехах. Голыми руками она срывает с себя забрало, стреляя из болтера, но их слишком много, их ножи сверкают, как рубины, когда они вонзают их сквозь щель в шлеме. Морвенн тратит одну ракету, чтобы положить конец мучениям Сестры и жалким жизням еретиков в едином величественном пожаре.

«Мой господин ждёт вас», — прорычал нечеловеческий голос. Из дыма вырисовывается огромная фигура, чёрная как полночный свет, на фоне пылающего пламени. Астартес-еретик без шлема, обнажённая кожа на его голове покрыта пятнами и морщинами, отражающими невероятный возраст. Два тёмных глаза светятся в запавших глазницах над вокс-решёткой, глубоко вросшей в нижнюю половину лица. Его доспехи покрыты человеческой кожей, кровь и волосы запутались в зубцах массивного цепного глефы в правой руке, а в левой — болтер, украшенный позолоченным человеческим черепом.

«Где он?»

Морвенн бросается вперёд с копьём, прежде чем космодесантник-предатель успевает ответить. Он поднимает свою цепную глефу, чтобы отразить её удар, и стреляет из болтера над энергетическим полем ее брони в сторону Целестинок. Один из выстрелов попадает Зафии в нагрудник, и она беззвучно падает.

«Хироми!» Морвенн встаёт перед поверженной женщиной, прежде чем еретик успевает снова выстрелить, и открывает ответный огонь. «Отведите её к госпитальеркам!» Она снова бьёт копьём, но огромный космодесантник уворачивается, его хриплый смех пронзает вокальную решётку.

«Он ждёт».

«Кол Ракул — трус!» Она бросается вперёд, нанося удар за ударом по Космическому десантнику Хаоса с такой силой, что любая обычная броня была бы разбита, но он, кажется, почти не замечает. «Слышишь меня? Приди и сразись со мной, еретик!»

«Он придёт. Со временем».

«И всё это ради чего? Ради мести?»

Цепная глефа впивается в щит ее болтера, оставляя толстую борозду на обшивке, прежде чем она успевает ее вытащить.

«Для него — это месть. Для нас — служение». Он стреляет из болтера. «Как и всегда».

Снаряды разрываются на энергетическом поле ее брони, словно миниатюрные сверхновые, каждый удар сильнее предыдущего, пока один из них не пробивает защиту. Большая часть силы взрыва исчезает к моменту попадания в броню, но взрыв всё выбивает воздух из лёгких и отбрасывает ее назад. Сломанные рёбра скрежещут при дыхании, боль пронзает грудь и плечо. Отряд Разорителей движется помочь древнему космодесантнику Хаоса, запальные огни их огнемётов отбрасывают зловещие отражения на бронированные нагрудники.

Пламя взметается по копью на руке боевого костюма, раскалённое до такой степени, что на правой руке, плече и щеке появляются волдыри, и впервые её охватывает страх. Их слишком много. Ей не следовало отсылать Хироми прочь. Ей нужно отступить, найти подкрепление, перегруппироваться, прежде чем снова столкнуться с Космическим десантником Хаоса…

Но это слова трусости и её старого спутника, безрассудства. Отступление невозможно. Еретические Астартес повалят её на землю и сожгут дотла в тот же миг, как она повернётся, и кто тогда поведёт её Сестёр? Вместо этого она продвигается сквозь пламя, вонзает Копьё в дуло тяжёлого огнемёта и резко разрывает ствол, энергетический разряд лезвия воспламеняет смесь в его трубах. Разоритель вспыхивает пламенем, тщетно пытаясь освободиться от ремней, удерживающих горящий топливный бак на его спине, и, шатаясь, падает на своего товарища.

Их лидер снова стреляет из болтера. Морвенн отражает снаряды щитом Фиделиса и открывает ответный огонь широким и беспорядочным градом. Второй Разоритель вспыхивает пламенем, когда ракета попадает в его топливный бак. Она шагает вперед в пламя и добивает его копьем, пронзившим грудь, но еще один всплеск пламени отбрасывает ее назад, прежде чем она успевает вступить в бой со следующим.

Остались двое еретиков вместе со своим чудовищным предводителем. После смерти товарищей они отступили, тяжелые огнеметы извергают короткие очереди горящего прометия, осторожно кружа вокруг нее. Краем глаза мелькают руны – ее ракеты почти исчерпаны, патронов болтера осталось меньше одной восьмой от полной емкости.

Мир вспыхивает багровым светом, когда два мощных огнемёта обжигают не броню жаром и светом. Вспыхивает ещё одна предупреждающая руна. Энергетическое поле вот-вот перегрузится. Морвенн бросается вперёд в пламя, игнорируя боль в сломанных рёбрах, и наносит удар ближайшему Разорителю тыльной стороной кулака Чистилища. Тот пошатывается набок, и поток его огнемёта обрушивается на огромного Чемпиона прямо в лицо.

Из вокс-решетки разносится вой, его лицо обугливается и чернеет, но Морвенн не останавливается. Она тратит еще один драгоценный болтерный снаряд, чтобы отбросить второго Разорителя назад, затем продвигается вперед, прорубая его шлем в мокрое мясо под ним. Первый Разоритель восстанавливает равновесие, когда она добирается до него, и вся тяжесть ее брони обрушивается ему на грудь. Щит сбивает шлем с его головы — она сбивает его на землю огромной золотой ногой и топчет его обнаженное лицо. Кости трещат, а затем разлетаются вдребезги, она резко поворачивается вправо, чтобы встретить болтерный огонь лидера лоб в лоб. Ее энергетическое поле напрягается и потрескивает, но она игнорирует удар за ударом, шагая вперед, как машина, выполняющая миссию священного разрушения.

«Где он?» — рычит она.

Снаряд болтера врезается в нагрудник, вбивая металлический осколок сквозь броню и впиваясь в мышцу плеча, но она не чувствует этого. Ярость переполняет её, и она полностью поддаётся ей, копьё рассекает древко цепной глефы, выбивая клинок из его рук. Она переворачивает оружие и вонзает наконечник в его лицевую пластину, вдавливая её внутрь потоком крови. Космический десантник Хаоса отшатывается назад, и она наносит ему удары снова и снова, пока он не падает, пока его лицо не превращается в кровавую кашу, пока она уже не может различить, где заканчивается кожа и начинается металл.

«Кол Ракул!» — кричит она.

Земля под ногами выжжена дочерна. Сажа кружится в воздухе, весь мир погрузился в огонь и тьму.

«Где теперь твой Бог-Император, Морвенн Вал?» Голос Смерти Святых, эхом разносится со всех сторон и одновременно ниоткуда, его невозможно спутать ни с чем другим. «Где твоё чудо?»

В дыму скользит тень, молнии сверкают на лезвии массивного топора. Она поворачивается, готовится потратить один из немногих оставшихся драгоценных патронов, но силуэт исчезает прежде, чем она успевает выстрелить.

«Ты не сможешь спасти своих сестер». В дыму далеко слева от нее сверкнула горстка молний. «Ты не сможешь спасти этот мир. И ты не сможешь спасти себя».

«В этом вопросе мне поможет Бог-Император!»

Где он? Сигналы энергии распространяются по дисплею её шлема, но обжигающий жар пламени не позволяет отличить друга от врага. Глубокий, насмешливый смех эхом разносится по её микрочастице, оглушая и дезориентируя.

«Ваш Орден отнял у меня самое дорогое. Теперь я отниму то же самое у вас».

«Скажи это мне в лицо, еретик!»

Но ответа нет.

«Иллюмината! Где он?»

«Простите меня, настоятельница. Я ничего не вижу, дым слишком густой».

Морвенн смотрит на клубы дыма, застрявшие под куполом пустотных щитов. Повреждения в Бастионе Сильваны позволяют некоторым спастись, но слишком поздно и слишком мало.

«Ядополз уничтожен?»

«Да, настоятельница».

«Отключите оставшиеся щиты».

Тишина.

«Я сказала, отключите их!»

«Игуменья, вы оставите монастырь без защиты…»

«Демоны уничтожены. Угроза внутри наших стен, и мы не можем бороться с тем, чего не видим». Морвенн вкладывает в свои слова убежденность. Она рискует будущим монастыря. «Я верю. Наши сестры не позволят врагу добраться до монастыря».

«Хорошо. Я сделаю так, как вы приказали».

«Какие резервы остались?»

«Все сестры и крестоносцы уже на поле боя. Остались лишь фанатики…»

«Мобилизуйте их!»

Морвенн бежит, пока не стихает гул щитов, пока не выветривается запах озона, пока не рассеивается удушающий серый дым, бежит навстречу звукам выстрелов, к последнему отчаянному бою на ступенях монастыря.

К тому времени, как Лета достигает верхнего уровня склепов, монастырь настолько переполнен людьми, что она едва привлекает к себе внимание. Паломники ютятся в монастырских галереях, бабушки и дедушки с внуками, братья, обнимающие сестер, все те, кто слишком слаб или слишком устал, чтобы сражаться. Ее потрепанный вид мало кого привлекает. Она не единственная босая, не единственная в тунике и почти без одежды, не единственная израненная, поцарапанная и голодная.

Но только она одна движется к двери.

«Куда вы идете?» Чья-то рука схватила ее за плечо, и она обернулась, увидев мужчину с младенцем на руках, на лбу которого читалось беспокойство. «Вы из резерва?»

Она пожимает плечами, а мужчина качает головой и с беспокойством тянется к ней.

«Враг где-то там. Он тебя убьёт».

Лета резко выдергивает руку из его досягаемости. Его слова правдивее, чем он думает. «Я не боюсь».

«Как бы мне хотелось обладать такой же смелостью, как у тебя».

Она никогда раньше не встречала этого человека, но в мягком отчаянии его голоса, в том, как он прикасается щекой к спящей головке своего ребенка, есть что-то такое, что пробуждает в ней старую любовь и вместе с ней старую печаль. На мгновение она могла заплакать, но затем ее сердце затвердело, как камень. Сестры отняли у нее отца, отняли свободу, отняли годы ее жизни, которые уже не вернуть. Ее господин пришел, чтобы заставить их заплатить за все свои преступления.

«Да пребудет с тобой Бог-Император. Будь осторожна». Мужчина снова обратил внимание на ребенка, который теперь сонно шевелился у него на руках.

Вся заимствованная привязанность, которую она испытывала к этой парочке, улетучивается, сменяясь ревнивым презрением. Здесь нет безопасности, нигде нет безопасности. Есть только власть и закон слабых и сильных. Она покидает склеп, не оглядываясь, и направляется к арке, ведущей через монастырь к потайным воротам, где собираются последние фанатики. Она представляет, как распахивает их настежь, и ее пронизывает волна удовольствия. Ее господин будет благодарен, когда она встретит его в ненавистном монастыре. Монастырь будет перестроен, как перестроилась она, и возродится во тьме.

Дым рассеялся настолько, что Морвенн может видеть почти половину белой мраморной лестницы, ведущей к огромным золотым дверям монастыря Санкторум, но само здание все еще окутано тенью. Гвардия у подножия ступеней, Целестинки стоят плечом к плечу с крестоносцами и послушницами, в то время как Сестры Битвы, Целестинки и Возмездия ведут огонь из рядов позади. Там же находится прямолинейная паломница с наполовину обритой головой, с неумолимым рвением стреляющая из болтера образца Годвин-Де’аз, несмотря на сильную отдачу. Серафимы, находящиеся на земле, стреляют из пистолетов с мраморной балюстрады, в то время как далеко над ними их Сестры пикируют и ныряют в ближнем бою с последними Рапторами. Сестры всех Орденов бегут на подкрепление со всех сторон, но их так мало, а наступающих Космических Десантников Хаоса слишком много.

«Неужели они все, кто остался?»

«Не все, но большинство…»

Крик пронзает вокс-бусину Морвенн, словно раскалённый ланцет, впиваясь в её барабанную перепонку и разбивая её мысли на острые осколки. Звук становится громче, разрывая её душу, и она выпускает рукояти управления костюмом, разрывает печати шлема, снимает его и отбрасывает в сторону. Её руки в перчатках дрожат, когда она вынимает вокс-бусину из уха, звук становится всё тише, но не исчезает полностью. На ступенях её Сёстры быстрыми, паническими движениями снимают свои шлемы. Послушница падает на колени, из глаз и рта хлещет кровь. Сестра Битвы хватается за край шлема, затем, корчась в конвульсиях, падает на землю.

«Больше никаких уловок, Ракул!»

У Морвенн звенит в ушах, голос словно застревает в собственной голове. Предатель-космодесантник оборачивается на звук её голоса и бросается на неё, но его сбивает град болтерного огня. Она добивает его ударом сверху вниз, а затем шагает вперёд и разбивает лицо другому космодесантнику Хаоса щитом Фиделиса. Четверо легионеров бросаются вперёд, рассредоточиваясь по мере приближения, пытаясь окружить её, но прежде чем они окажутся в пределах досягаемости оружия, двое уже падают, расстрелянные дисциплинированным залпом болтерных снарядов. Она пронзает третьего в грудь, вращаясь с трупом, всё ещё насаженным на древко копья, чтобы поразить его товарища тяжестью бронированного тела. Раздаётся отвратительный хруст, когда черепа сталкиваются черепами, и она с презрением отбрасывает мёртвого еретика в сторону.

Именно тогда она понимает, что за ней наблюдают.

Ощущение пристального взгляда на ней безошибочно – тяжелый, опущенный взгляд, от которого у нее покалывает кожа головы и мурашки бегут по коже на затылке. Она поднимает взгляд, на мгновение убежденная, что Хелдрейк вернулся из бездны, чтобы отомстить, но нет ни чудовищной демонической машины, ни светящихся багровых глаз и глоток, только серебристый силуэт убывающей луны, просвечивающий сквозь дым. Она прорубает себе путь сквозь очередную толпу культистов, продвигаясь вперед, пока передняя линия ее сестер не открывается ей навстречу, спиной к монастырю, с копьем, направленным на наступающего врага.

«Бог-Император, будь с нами сейчас!»

«Ваш бог глух к вашим молитвам».

Резкий шепот прорезает шум поля боя. Морвенн оборачивается, и вот он – Смерть Святых, на полпути к ступеням, ведущим к дверям монастырского святилища. Лунный свет освещает детали его доспехов: широкие крылья шлема, топор в правой руке и когти в левой, броня на плечах, вновь обретшая жуткое великолепие. Там новая голова, крупнее остальных.

Балиан.

 Смерть Святых поднимает топор в насмешливом приветствии, затем поворачивается и поднимается по белым мраморным ступеням.

«Держитесь! За Святилище монастыря, не отступайте!» Морвенн встает за линию обороны, и сестры по обе стороны сокращают разрыв. «Кол Ракул! Ты пришел за мной, не так ли?»

Она заставляет боевой костюм бежать. Вес брони давит на неё, копье тяготит ее руку, словно она держит его собственными мышцами. Они оба устали, но так или иначе, битва скоро закончится.

«Почему ты не хочешь встретиться со мной лицом к лицу?»

Смерть Святых переворачивается. «Судьба свела нас, Морвенн Вал…»

Она не дожидается, пока он закончит. Она выпускает последние снаряды из болтера прямо ему в грудь, но он ловко уворачивается.

«Твоя смерть предопределена, — говорит он. — За грехи твоего Ордена…»

«Кто ты такой, чтобы говорить о грехах?»

Она наносит удар копьем, но он слишком быстр для нее, и снова она бьет в пустоту. Его молниеносный коготь проносится в пространстве за левым коленом брони, и гидравлический кабель с шипением обрывается.

«Кто знает о грехах лучше меня?» Мощный топор проносится по воздуху, оставляя сверкающую серебряную линию на правом наплечнике брони, прежде чем тот снова оказывается вне досягаемости. Он невероятно быстр, каждый её удар он уклоняется с непревзойденной легкостью. «Я, обиженный. Я, у которого так много отняли».

Она снова бросается в атаку, но повреждение левой ноги брони лишает её импульса. Смерть Святых уворачивается от неуклюжего удара, затем совершает ослепительный плиометрический прыжок, его топор для обезглавливания устремляется к шее Морвенн. Она поднимает левую руку, чтобы отразить удар, но вместо того, чтобы отрубить ей голову, топор задевает боевой костюм под рукой с оружием, с силой ударяясь о её бронированный нагрудник. Броня прогибается в районе её повреждённых рёбер, боль настолько сильна, что перед её глазами пляшут звёзды.

«Вы отняли её у меня». Смерть Святых отводит топор назад. «Вы заставили её ненавидеть меня. Настроили её против меня. Послали её убить меня!»

Прекращение боли почти так же болезненно, как и сам удар. Она делает прерывистый вдох и заставляет себя снова ударить, но она слишком медлительна, слишком слаба, как и опасалась.

Из святилища монастыря раздается крик, распахиваются потайные ворота, и резервисты выбегают наружу. Смерть Святых оборачивается, шипя от гнева, к нему устремляется толпа паломников, с мечами, кинжалами, булавами и лазерными пистолетами в неумелых руках.

«Они тебя не спасут», — выплюнул он, и тут на него набросились.

«За Бога-Императора и аббатису Святилища!» Первая из фанатичек ­сокращает расстояние между ними, отводя изогнутый боевой клинок в руке, чтобы нанести удар. Смерть Святых поднимает руку в жесте благословения, задерживает её там, а затем опускает на голову женщины, сжимая её вокруг черепа с отвратительным хрустом. Его когти впиваются в кости и волосы, пока он, резко встряхнув, не отбрасывает её всё ещё дёргающуюся тушу в сторону.

«И спасти их вы не сможете».

Морвенн рассекает клинком копья впадину колена Ракула и получает в ответ вой ярости, когда силовое поле прорезает броню и проникает в кожу, но он не останавливается. Следующим падает старик с копной седых волос над морщинистым смуглым лицом, растерзанный от бедра до бедра, кричащий от боли, когда его внутренности вываливаются на бедра.

Смерть Святых прав. Она не сможет их спасти. Она не сможет победить.

Но она может положить всему этому конец, когда придет время.

Еретик пронзает когтем живот женщины с топором, поднимает ее в воздух, а затем бросает вперед, попав с такой силой в фанатика позади нее, что у обоих лопаются черепа. Морвенн переводит костюм в полную силу, разворачивая Копье широким круговым движением руки, от которого еретик легко уклоняется, проходя сквозь ее защиту и обрезая лезвие топора. Она поднимает щит Фиделиса, но силы удара все равно достаточно, чтобы отбросить ее назад. Еще один паломник в запятнанных бархатных одеждах падает, когда топор отрубает ему голову; другой пронзается когтями и отбрасывается в сторону. Закончилось врея игр, дразнящих ударов и отступлений, осталась лишь жестокая битва не за жизнь, а ради смерти.

Ракул отбрасывает последних паломников в сторону и бросается к ней. Искрящиеся когти впиваются в ее щит, прижимая его к земле. Он невероятно силен, сильнее, чем может быть любой смертный, сильнее даже ее костюма. Она пытается ударить Копьем, но он слишком близко, и все, что ей удается, — это неуклюжий удар, который безвредно скользит по его наплечнику. Он отводит топор назад, чтобы нанести удар, и она парирует его металлическим предплечьем брони, его лезвие глубоко вонзается в металл. Она отступает, используя вес боевого костюма, чтобы разорвать хватку когтей, и отбрасывает его назад неуклюжим ударом по линзам его мрачного шлема. К ее удивлению, кончик лезвия попадает в цель, оставляя искрящуюся линию на керамите и армаглассе. Через долю секунды он снова вне досягаемости, но удар сделал свое дело. Алые линзы его глаз бешено замерцали, он сорвал с головы шлем и отбросил его в сторону.

Пора?

Она отпускает правой рукой рычаг управления, чтобы достать из мешочка крошечный золотой детонатор и обмотать цепочку вокруг запястья. Белые мраморные ступени залиты кровью, последние из её Стражи сражаются в рукопашной схватке с древними еретиками. Смерть Святых принесла ужас к дверям монастыря.

Если она его сейчас не остановит, он принесет это внутрь.

Морвенн подносит детонатор к свету. Единственный глаз Смерти Святых расширяется, и на мгновение он замирает. Он знает, что это такое и что это ему обещает.

«Неужели ты думаешь что я боюсь смерти?» Что-то в его чудовищном лице смягчается. «Я пережил тысячу лет мучений без неё». Мягкость исчезает, и его губы снова искажаются в жестокой улыбке. «Взорви свою взрывчатку. Пусть монастырь падет от рук своей настоятельницы, варп будет веками звенеть песней вашего отчаяния!»

Последние остатки гидравлической жидкости вытекают из левой ноги ее брони, и коленный сустав подгибается вперед. Морвенн втыкает наконечник копья в землю и пытается удержаться на ногах, но боевой костюм слишком тяжелый, и она падает на одно колено. Ее рот полон крови, раны одна за другой дают о себе знать. Она сражается уже несколько часов, и адреналин, переполняющий ее вены, больше не может сдерживать истощение.

Бог-Император, дай мне сил умереть достойно.

Ее левая рука сжимает детонатор. Каждая клеточка ее существа, каждая клеточка ее души жаждет уничтожить его, даже если цена этого уничтожения — всё, что она есть и всё, что у нее есть. Этим поступком тысячи лет резни будут прекращены ее рукой. Она чувствует багровый драгоценный камень сквозь перчатку, плотно прижатый к металлу, словно тот вдавливается в ее кожу. Он обещает конец всему этому. Он обещает мученичество. Он обещает

Смерть Святых идёт к ней, лезвие его топора оставляет за собой шлейф искр на белых мраморных ступенях. «Мы умрём вместе, ты и я. Так всё закончится. Так всё закончиться».

Морвенн склонила голову, позволяя кровавой струйке стекать по губам. Что сказала Алейна? Но сейчас так легко показаться слабой, быть не более чем сломанным оружием. Пусть он приблизится. Еще один шаг. Еще одного шага будет достаточно.

«Взорви свою взрывчатку. Или я отрублю тебе голову и сделаю это сам». Он отводит топор палача назад, готовясь к удару.

Достаточно близко.

Морвенн роняет Копьё Просветления и вонзает руку боевого костюма ему в горло. Тот вырывается, но тяжёлые металлические пальцы крепко сжимают горжет его доспехов, притягивая его к себе.

«Сегодня мы с тобой умрём, Кол Ракул». Они стоят лицом к лицу, так близко, что она чувствует неестественное тепло его плоти, ощущает запах раскаленного металла, исходящий от его кожи. Она плюет ему в единственный глаз. «Но монастырь не падет».

Крепко вцепившись в его броню, она выпускает последние ракеты в упор.

Ослепительная вспышка пронзает ночь, когда взрываются ракеты, поднимая в небо столб серебристого дыма, а стена жара и силы отбрасывает Лету обратно в тень потайных ворот. Ни ее господина, ни лже-аббатисы нет, оба полностью скрыты пылью и дымом.

«Господин!»

Лета бежит в дым, разыскивая Смерть Святых, ожидая его появления. Через мгновение он встанет, преображенный пламенем. Он восстанет, как бог войны, и отомстит всем, кто причинил ему зло – всем, кто причинил зло Тела усеивают ступени, лучи из от которых расходятся, словно лучи черной сверхновой из эпицентра взрыва: руки, головы, безрукие торсы. Вот игуменья в золотом облачении, лежащая распластанной на мраморных ступенях, ее лицо залито кровью, а копье лежит в ее протянутой руке… А вот ее господин.

Он не встаёт.

«Господин?»

Смерть Святых поднимает голову. Кожа содрана взрывом, остались лишь голые мышцы. Его единственный глаз выжжен до молочно-белого цвета, нагрудник сорван, левая рука оторвана по плечо. «Где она?» — хрипит он. «Моя сестра…»

Полуизувеченный, он пытается подняться, но его ноги сломаны, как спички, кости торчат сквозь набедренники и поножи. Его доспехи деформированы и искорёжены, черепа, когда-то украшавшие их, разбиты на осколки костей и искорёженные кусочки серебряной филиграни.

«Господин, она мертва…»

Его глаз закрывается. Он направляет свою оставшуюся руку на крошечный золотой шарик на тонкой цепочке, лежащий вне досягаемости аббатисы. «Возьми… детонатор…» — хрипло произносит он. «Уничтожь… Святилище. Убей их… всех…»

Лета делает шаг в его сторону, затем останавливается. Настоятельница шевелится, одной рукой шарит в поисках рычагов управления своим боевым костюмом, другой вытирает кровь с глаз.

«Возьми детонатор…»

Звук, вырывающийся из горла её господина, уже не похож на человеческий. Она смотрит на него сверху вниз, на жалкую кучу металла и мяса, которая так много обещала, но в конце концов не смогла выполнить своих обещаний.

Рука сжимает Копьё. Настоятельница поднимает раскалённое лезвие в воздух, вонзает его конец в землю и начинает поднимать свой боевой костюм на ноги. Лета бросает последний взгляд на Смерть Святых, на истерзанную плоть, обрубок его руки, на дико вращающийся слепой глаз.

Остров и остальные были правы.

«Моя Лета… Покончи… с этим…»

Он

«Нет», — говорит Лета и отворачивается.

Мучительно медленно Морвенн поднимает боевой костюм на ноги. Голова стучит, как военный барабан, зрение затуманено, в ушах звенит эхо взрыва. Ей повезло остаться в живых – повезло, или она благословлена, или защищена последним вздохом энергетического поля костюма, это не имеет значения. Боль пронзает сломанные ребра, когда она поднимает броню на ноги. Его левая нога практически бесполезна, даже с зафиксированным коленом, но, опираясь на копье, ей удается подставить под себя его вес и встать. Что-то движется в ее периферийном зрении, но прежде чем она успевает сфокусироваться на этом, фигура исчезает, уносясь в последние клубы дыма.

Смерть Святых пытается встать. Она отбрасывает его топор ногой, наступает на его оставшуюся руку и вонзает копье в почерневшие и искорёженные останки его груди.

«Скажи мне…» — слова вырывались из его рта, затуманенного черной кровью. Странное, отстраненное выражение промелькнуло на его лице, словно его ослепший глаз смотрел не на нее, а куда-то вдаль, на расстояние световых лет и столетий. «Скажи мне, что ты меня прощаешь. Сестра. Афенасия».

Его может убить только прошлое.

Пронизывающий ветерок обдувает её кожу, словно эта мысль была прошептана ей на ухо тысячей бестелесных голосов. Она поднимает Копьё Просветления. Возможно, прошлое привело его сюда, но её рука нанесёт смертельный удар.

«Прощения тебе не будет. Ни сейчас, ни когда-либо». Копьё сверкает золотом в воздухе, когда она опускает его на его окровавленную шею. «Ты сам выбрал себе проклятие».

Первый удар глубоко рассекает кожу, трахею и артерии, но кость под ними неестественно крепка. Морвенн поднимает клинок и снова и снова рубит его неуклюжими, сильными ударами, она испытывает лишь ярость и горе, пока наконец голова не отделяется от плеч и не откатывается в сторону.

Она упирается в копье и, задыхаясь, выпрямляется, и сквозь рассеивающийся дым видит, как свет отражается от доспехов ее сестер — серебряных, белых, малиновых и черных, — слышит звуки их голосов, торжественный звон труб, гимны победы, наполняющие воздух.

Всё кончено, говорит она себе. Наконец-то всё кончено.

Морвенн обращает свой взор к рассвету, и прикосновение первых лучей дневного света к её лицу уже само по себе благословение.

Базилика монастыря полна мертвых. Они лежат в безмолвных рядах, руки сложены в орлиных ветвях на неподвижных сундуках, глаза закрыты в последний раз. В смерти нет различий – боевой брат лежит рядом с сестрой, палатина – рядом с послушницей, крестоносец – рядом с паломником, Роза, Чаша и Плащаница – все равны перед Золотым Престолом.

Настает время церемоний. С наступлением ночи Морвенн зовет своих сестер на молитву, после чего каждый орден забирает своих умерших, чтобы похоронить или сжечь их, как предписано их Священным Писанием. Появятся новые святые, новые реликвии, новые истории, которые вдохновят тех, кто придет после.

Она становится на колени перед скинией и прикасается зажженной свечой в своей руке к длинной черной свече.

«За И за его капитана. Бог-Император, даруй им почётное место рядом с тобой».

Она подносит свечу к следующей свече в ряду, затем к следующей, отмечая каждую произнесенным именем. Игнатия. Ксения. Фионнула. Аймар Танкре. Вероник. Балиан.

И Алейна.

Сестры Пронатус взяли реликварий и его окровавленное содержимое под свою опеку. Череп Алейны должен быть очищен от плоти, отполирован, украшен драгоценными камнями, филигранью и возвращен в очищенный реликварий, в котором когда-то хранились останки святой Афенасии. В грядущие годы послушницы узнают истории святой Алейны, о чуде, спасшем верующих. Будут процессии, триумфы, возможно, даже собственный собор, посвященный ей. Ее имя будет произноситься до тех пор, пока существуют Адепта Сороритас, а ее смерть и жертва обретут смысл благодаря вдохновению, которое она оставила после себя.

Морвенн поднимается на ноги, опираясь на скинию, чтобы поберечь только что перевязанные ребра. Рана на плече промыта и зашита, ожоги блестят от благоухающих мазей. Она болит от макушки до пят, но исцеляется, готовясь к битве другого рода.

Она идёт между рядами мертвых, запоминая каждое лицо. Их жизни были ценой победы, принесённой без колебаний ради монастыря и их товарищей.

Когда она выходит из базилики в монастырь, прохладный воздух обволакивает ее кожу. Там ее ждет сестра Керем, склонившая голову в молитве. Она поднимает взгляд, когда Морвенн подходит и делает знак орла.

«Игуменья».

«Сестра-настоятельница». Морвенн отвечает тем же жестом. «Я вам благодарна».

Керем хмурится. «Почему, настоятельница?»

«Вы остались в Святой Мине. Вскоре после этого канонисса ­Элсвета пересмотрела свое участие в защите Офелии VII. Полагаю, за это я должна поблагодарить вас».

«Канонисса поняла свой долг». Керем смотрит на свои ноги, ее смуглая кожа слегка темнеет от смущения.

«Тем не менее, я уверена, что вы сыграли свою роль в том, чтобы убедить её в наилучшем варианте осуществления этой задачи. Ваш приезд был очень кстати».

«Я боялась, что мы можем не успеть добраться до вас вовремя». Керем поднимает взгляд, на ее израненном лице появляется застенчивая улыбка. «Но Бог-Император был с нами. Что вы теперь будете делать, аббатиса?»

«Вернусь на Священную Терру». Морвенн подходит к окну и смотрит вниз, на стены, где уже ведётся восстановление Бастиона Сильваны. «Встречусь лицом к лицу с Верховными Лордами. И мне нужна почетная гвардия. Для тебя найдётся место среди них, если ты этого пожелаешь».

Керем задумчиво смотрит на меня. «Для меня это большая честь, настоятельница. Если бы я приняла приглашение, с кем бы я тогда служила?»

«Это важно для вас?»

«Да».

«Ты уже сражалась с Хироми и Зафией раньше».

«Я рада слышать, что их служба продолжается».

«Мне сказали, что Зафия будет готова к путешествию к моменту прибытия

космического корабля», — Морвенн вспоминает кровавые последствия битвы, разрушенную землю, усеянную ранеными и умирающими. Канонисса Элсвета поднимается по ступеням, каждый сантиметр её облачения пропитан кровью. Хироми держит голову Зафии на коленях, госпитальерки с багровыми руками отчаянно пытаются остановить кровотечение из её ран. Торжественное шествие Чёрных Храмовников, несущих павших с поля боя. Златовласый Зефирим, поющий безмолвную скорбную песню.

«Будут ли другие?»

«Канонисса Лукреция уже согласилась войти в мою свиту при условии, что она сможет открыто высказывать свое мнение», — фыркает Морвенн. — «Настоятельница Иллюмината отказалась, предпочтя остаться, чтобы руководить восстановлением Офелии VII, но у нее есть список рекомендаций от Пресвятой Девы Марии, которого хватило бы на целую библиотеку. Я бы хотела видеть представителей всех Великих Орденов в своей почетной гвардии».

«Когда я потеряла свой отряд, я думала провести остаток жизни среди кающихся, а не удостаиваться такой чести». Керем делает паузу. «Я принимаю ваше предложение, настоятельница. При условии, что и я смогу высказывать свое мнение, когда это потребуется».

«Я и не ожидалв ничего меньшего». Морвенн обхватывает запястье Керем, прижимаясь предплечьем к его предплечью. «Хотя предупреждаю тебя, что мое пребывание среди Верховных Лордов, скорее всего, будет недолгим».

Проходят дни.

После битвы легко затеряться. Многие изгнаны из своих домов, многие потеряны, ранены и убиты, и никто не замечает оборванного нищего среди колонны, вытекающей из монастыря. Лета прячется на виду в массе перемещенных лиц, которых перевозят в огромных повозках в лагеря переселения Офелии VII, и почти обижается, когда никто не приходит ее искать. Она прячет голову под украденным капюшоном, принимая свою ежедневную порцию горячего супа и возможность поспать несколько часов. Взамен она трудится в крематории, загружая тела мертвых на конвейерные ленты, которые доставят их в печи, извлекая обугленные останки с другой стороны и измельчая остатки костей и хрящей в порошок.

Если кто-то спрашивает — а спрашивают редко, — она отвечает, что работала в каменоломне в Цэлестисе, что она одна из немногих, кому удалось избежать резни. Она не боится, что кто-то, кто действительно пережил эту бойню, откроет её ложь, по той простой причине, что знает: таких людей не существует. Она не единственная бывшая заключенная здесь — время от времени она замечает следы от намордника кающегося или давно зажившие шрамы от плети на обнаженной коже шеи или спины. Они не обращают друг на друга внимания, между ними существует негласное соглашение, что прошлое лучше оставить в могиле, где ему и место. Им говорят о переселении, о работе в другом месте, о новой жизни на службе у Бога-Императора, о втором шансе. Но ничего так и не происходит.

Независимо от этого у Леты появился второй шанс.

Смерть Святых позади. Она думала, что он её спаситель, бог из-за пределов звёзд, пришедший, чтобы привести её к свободе, — но в конце концов он оказался слабаком, лжецом и обманщиком.

Но она хорошо усвоила его уроки. И она научилась

Она бросает на конвейерную ленту еще один гниющий труп и останавливается, чтобы вытереть пот с глаз. Слева от нее худой мужчина с трудом кладёт на ленту труп, но труп соскальзывает и начинает падать с ленты. Мужчина пытается его удержать. На ее глазах он теряет хватку, тело падает на землю и разрывается, разбрызгивая гниющие внутренности и фекалии по грязному полу крематория.

«Идиот!» Надсмотрщик бросается вперёд, хлеща кнутом по спине рабочего. «Подними!»

Рабочий падает на колени, вцепившись когтями в гниющие внутренности, расползающиеся вокруг его ног, в тщетной попытке вернуть их в тело, откуда они выпали.

«Быстрее!»

Лета убеждается, что поблизости нет других надзирателей, а затем подходит к тому месту, где надзиратель злорадствует над униженным рабочим.

«Прекрати это», — говорит она.

Надсмотрщик широко раскрывает рот. «Что ты сказала?»

Он поднимает кнут, но она отбрасывает его в сторону, хватает его за редеющие волосы и с силой швыряет его головой о конвейерную ленту. Он сопротивляется, но она сильнее его, быстрее его, лучше него. После второго удара его нос разбивается кровавым фонтаном. После третьего трескается череп.

«Помогите мне». Она поворачивается к рабочему. «В печь его. Прежде чем кто-нибудь увидит».

Мужчина кивает, его глаза широко раскрыты от шока. Вместе они тащат его на конвейерную ленту вместе с другими рабочими, кровь растекается из-под головы надзирателя, лежащего лицом вниз, и он величественно движется к пламени. Свет огня падает на металлическую рукоять кинжала на поясе надзирателя, и Лета вытаскивает его. Он еще не мертв, из его изуродованного лица доносятся влажные, хриплые вздохи.

Труп перед ним сползает в печь. Четырьмя быстрыми движениями ножа она вырезает грубую восьмиконечную звезду — тот же символ, который она видела вырезанным на теле Острова, — на голой коже предплечья надзирателя, а затем вонзает кинжал острием ему в затылок. Надзиратель тяжело вздыхает и замолкает.

«Примите моё подношение», — шепчет она.

Группа рабочих пристально смотрит на нее, когда она вытаскивает нож. У некоторых из них характерные шрамы на лице, свидетельствующие о том, что они бывшие заключенные, у других — свежие следы от ударов плетью, синяки и ссадины. Все они страдали, как и она, но страдания не обходятся без вознаграждения. Об этом говорил ей голос во тьме, тихим и коварным шепотом, обещая ­перемены, власть, последователей, будущее, превосходящее самые смелые ее фантазии.

«Что нам теперь делать?» — спрашивает рабочий. Тело надсмотрщика падает в печь и исчезает.

«Мы будем ждать, — говорит она. — Молиться истинным богам. Переманивать других на свою сторону».

«А потом?»

Лета улыбается. «А потом мы вернем себе свободу».

«Нет?»

«Нет, аббатиса». Адепт поднимает взгляд на Морвенн, возвышающуюся над ним в своем только что отремонтированном и помазанном боевом костюме. «Простите меня. Сенаторум Империалис уже заседает». Его взгляд скользит по капающему предмету в правой руке адепта, и лицо его бледнеет. «Посторонним вход воспрещен. Даже вам…»

Если бы на её пути встали два бронированных брата Адептус Кустодес, всё могло бы быть иначе, но они стоят, словно золотые статуи. Она перегибается через голову адепта и распахивает двери. Створки с грохотом отлетают назад.

«Игуменья, я вынужден возразить!»

«Адепт». Целестинка Керем хватает дрожащего мужчину за воротник одежды и отводит его в сторону. «Делай, как тебе велено».

Морвенн входит в зал совета одна, ее глаза напряженно приспосабливаются к темноте, когда она переходит из света в темноту. За столом поднимаются фигуры, отчаянно жестикулирующие в сторону телохранителей и слуг. Скорее всего, она уже лишена своего звания, но у нее есть последний подарок для Верховных Лордов Терры, прежде чем они изгонят ее из своего присутствия.

Великий Мастер Фадикс встаёт. «Игуменья, это закрытое…»

Она швыряет на стол мокрый предмет, который находится в правой руке боевого костюма. Он с глухим стуком ударяется о дерево и катится, пока не оказывается лежащим лицом вверх, мутный глаз смотрит в потрясенное лицо навигатора.

«Что это…»

«Это Смерть Святых». Губы Морвенн искажаются. «Я сделала то, чего вы бы не сделали. Подумайте дважды, прежде чем снова встать у меня на пути».

«Это недопустимо!» — грохочет Генеральный Фабрикатор.

Капюшон Мира откидывается назад, обнажая изможденное лицо, искаженное негодованием. «Господин, это недопустимо…»

«Довольно!» — раздается невероятно низкий голос.

Из темноты появляется огромная фигура. Морвенн моргает, шагая на свет; его доспехи сверкают ультрамарином и золотом, лавры победы украшают его лоб, а спокойные голубые глаза и изящно вырезанный профиль безошибочно узнаваемы. Броня Морвенн падает на колено ещё до того, как Морвенн отдаёт приказ.

«Господин регент».

Ее душу переполняют благоговение и изумление. Она находится в присутствии воскресшего сына Бога-Императора, самого близкого к Императору существа, которое она когда-либо видела. Если он здесь, чтобы вынести ей приговор, то она примет его без вопросов и будет благодарна за оказанную честь.

«Вставай, Морвенн Вал. Ты хорошо послужила моему отцу. Я благодарен тебе за это».

«Я исполняла свой долг, милорд».

«Так и есть». Он поднимает гниющую голову со стола, поворачивает её в своих огромных перчатках и с печальным видом бросает. «Империуму нужны воины, но ему также нужны лидеры. Вы доказали, что являетесь и тем, и другим. Я прошу вас вернуться за этот стол».

Морвенн хмурится, пока боевой костюм неуклюже поднимается на ноги. «Господин. Этот совет — место для слов. Я лучше всего служу Богу-Императору в священной войне».

«Я тоже». Жиллиман наклоняется через стол, пристально глядя на неё своим древним стальным синим взглядом. «Именно поэтому я хочу, чтобы твой голос прозвучал здесь, прежде чем ты вернёшься на поле боя».

Великий магистр Фадикс откидывается на спинку кресла. «Лорд-регент, этот должен решать совет…»

«Нет. Я спросил настоятельницу монастыря и жду её ответа».

Морвенн колеблется. Она стоит на пороге двух возможных исходов. Позади нее простирается Империум, охваченный войной, жизнь, полная сражений и завоеваний во имя Бога-Императора. Впереди – зал, где войны ведутся словами, где ее главными противниками будут те, кто на ее стороне. Она делает глубокий вдох, закрывает глаза и возносит молитву о руководстве.

Ответа нет. Решение, как всегда, за ней.

«Я буду служить вам, лорд-регент». Морвенн занимает место за залитым кровью столом. «Теперь давайте поговорим о священной войне».