Где гробницы мертвых богов? Льет ли скорбящий вино на их могильные курганы? Некогда всеми богами правило создание, известное как Зевс, и всякий, кто сомневался в его могуществе и величии, был безбожником и врагом. Но кто в Империуме поклоняется Зевсу?

А как насчет Хуицилопочтли? Ему в жертву приносили сорок тысяч дев, сочащиеся кровью сердца которых сжигали в громадных храмах-пирамидах. Когда он хмурился, солнце застывало. Когда он гневался, землетрясения уничтожали целые города. Когда же он хотел пить, его питали океанами крови. Однако сегодня Хуицилопочтли совершенно забыт.

А что с его братом, Тезкатильпокой?

Древние верили, будто Тезкатильпока почти так же силен, как его брат. Ежегодно он пожирал сердца почти тридцати тысяч девственниц, но стережет ли кто-либо его гробницу? Знает ли, где она находится? Плачет ли кто-нибудь над его идолом, вешает ли на него траурные венки?

Что с Балором из Ока, или с Госпожой Ситеры? Или с Дисом, который, как установил кайсар романиев, был верховным божеством Кельтоса? Или со спящим змеем Каюрой? Или с Таранисом, которого смутно помнил лишь мертвый орден Рыцарей, да первые историки Единения? Или с алчущим плоти Королем Нзамби? Или со змееподобными хозяевами Кром Круайх, которых изгнал из логова на острове Жрец Воронова Стекла?

Где их кости? Где древо скорби, на которое вешают памятные гирлянды? В какой забытой обители небытия ждут они часа воскрешения?

Они не одиноки в вечности, ведь гробницы богов полны. Там Урусикс, Эзус, Бальдр, Сильвана, Митра, Финикия, Дева, Кратус, Укселлим, Борво, Граннос и Могонс. Все они в свое время были грозными богами, им поклонялись миллиарды, они сполна требовали и распоряжались. Им приписывали власть связывать воедино стихии и сотрясать основы мироздания.

Цивилизации поколениями трудились, возводя им громадные святилища — высокие строения из камня и стали, которым придавали форму при помощи технологий, ныне сгинувших в неизвестности Старой Ночи. Толкованием их божественных желаний занимались тысячи святых, безумных жрецов, вымазанных навозом шаманов и отравленных опиумом оракулов. Усомниться в их решении означало мучительную смерть. Огромные армии выходили в поле, чтобы защитить богов от неверных и донести их волю до безбожников в далеких краях. Их именем сжигали континенты, расправлялись с невинными и опустошали миры. И все же, в конце концов, все они иссохли и умерли, свергнутые и по праву забытые. Сегодня мало кто столь безумен, чтобы оказывать им почести.

Все они были высшими из божеств, о многих со страхом и благоговейным трепетом упоминается в старинных писаниях Белого Бога. Они занимали место Верховной Власти, однако время все равно прошлось по каждому из них и смеется над пеплом их костей.

Все они были достойнейшими богами — богами цивилизованных людей — которым поклонялись целые планеты. Все они были всесильны, всеведущи и бессмертны.

И все они мертвы.

Если кто-либо из них действительно когда-то существовал, то являлся лишь одним из аспектов подлинного Пантеона, маской, за которой таятся первые боги вселенной во всей своей ужасающей красоте.

Лоргар громогласно проповедовал об этом, что было чрезвычайно утомительно.

Однако его познания не столь велики, как его вера.

Имперская Истина? Изначальная Истина?

И то, и другое несущественно.

Есть бог, который возвысил Себя над прочими. Он могущественнее, чем любое вообразимое божество или порожденное кошмаром адское чудовище.

Он — Император.

Мой отец.

И я должен убить Его.

Вот та единственная Истина, которая имеет значение.

Мертвецы Мавзолитики кричали от рассвета до заката, всю ночь и каждый день с тех пор, как Аксиманд захватил его во имя Магистра Войны. Они вопили от страха, ужаса и отвращения.

Но сильнее всего они кричали от злобы.

Их слышал только Магистр Войны, а его не заботила их злость. Его интересовало лишь то, что они могли поведать ему о пережитом и познанном ими прошлом.

Сводчатая масса каменных строений с колоннами, имевшая те же размеры, что и дворец могущественного патриция Терры, одновременно служила склепом для мертвых и либрарием. Гладкие фасады из охряного гранита блестели в лучах угасающего солнца, словно полированная медь, а от криков кружащих морских птиц Гор Аксиманд чуть не забыл о прошедшей тут войне.

Чуть не забыл, что он едва не погиб здесь.

Битва за округ Мавзолитика была выиграна тяжелым кровавым натиском — клинок против клинка, мышцы против мышц. Разумеется, были и сопутствующие разрушения: аппаратуру уничтожили, стазисные капсулы разбили, и законсервированная плоть превратилась в жесткую кожу, соприкоснувшись с безжалостной атмосферой.

На стенах все еще были пятна крови: картины катастрофы, созданные брызгами при взрыве тел внутри пробитых персональных оболочек. Изуродованные трупы Принужденных убрали, однако никто не удосужился смыть их кровь.

Аксиманд стоял возле стены из алеющего на солнце камня, которая доходила ему до колена, поставив одну ногу на парапет и опираясь предплечьями на приподнятое колено. Шум волн далеко внизу умиротворял, а когда с океана дул ветер, запах жженого металла из порта сменялся ароматом соли и диких цветов. С обзорной точки на возвышенном плато поверженный город Тижун во многом выглядел так же, как во время первой высадки Сынов Гора.

Первое впечатление было таким, словно громадная приливная волна прокатилась по рифтовой долине, оставив за собой забытый океанский мусор. Казалось, город лишен упорядоченности, но Аксиманд уже давно оценил органичное изящество его древних творцов.

«Город многогранен, — сказал бы он, окажись рядом благодарный слушатель, — он извлекает пользу из пренебрежения ровными линиями и навязанной четкостью. Видимый недостаток согласованности обманчив, так как порядок существует внутри хаоса. Это становится очевидным, лишь когда пройдешь по змеящимся дорогам и обнаружишь, что твоя цель была определена с самого начала».

Все здания были по-своему уникальны, как будто в Тижун явилась армия архитекторов, и каждый из них создал множество строений из отходов стали, стекла и камня.

Единственный исключением был Двеллский Дворец — недавнее дополнение к городу, имевшее характерные утилитарные черты классической макраггской архитектуры. Оно было выше всего остального в Тижуне и представляло собой увенчанный куполом дворец имперского правительства: одновременно монумент Великому крестовому походу и проявление тщеславия примарха Жиллимана. Здание обладало математически точными пропорциями и, пусть Луперкаль и счел его аскетичным, Аксиманду понравилась сдержанность, которую он увидел в элегантно-четком исполнении.

По периметру главного лазурного купола и в углубленных нишах, тянувшихся по всей высоте центральной арки, горделиво стояли изысканные изваяния имперских героев. До того, как их разбили, Аскиманд выяснил личность каждого из них. Магистры орденов и капитаны Ультрадесанта и Железных Рук, генералы Армии, принцепсы титанов, понтифики Муниторума и даже несколько аэкзакторов, сборщиков податей.

Крыши города медово блестели в лучах вечернего солнца, а море Энны было гладким и неподвижным. Вода превратилась в золотое зеркало, в котором мелькали яркие, словно фосфор, отражения кружащих на орбите боевых кораблей, временами появляющейся луны и падающих далеко в море обломков, оставшихся после войны в пустоте.

Возле мола из воды торчал нос затонувшего грузового танкера, на его поверхности пузырилась маслянистая грязь петрохимических гелей.

Далеко на севере у горизонта упорно висела сияющая звезда — близнец садящегося на юге солнца. Аксиманд знал, что это не звезда, а все еще пылающие останки Будайского корабельного училища, орбита которых уменьшается с каждым оборотом планеты.

— Скоро упадет, — раздался голос позади него.

— Верно, — согласился Аксиманд, не оборачиваясь.

— Хорошего будет мало, — произнес другой. — Лучше бы нам уйти до того.

— Нам уже давно следовало уйти, — добавил четвертый.

Аксиманд, наконец, отвернулся от буколической панорамы Тижуна и кивнул своим боевым братьям.

— Морниваль, — сказал он. — Магистр Войны призывает нас.

Под куполом километровой высоты располагался Гегемон — чудо гражданской инженерной мысли, которое идеально воплощало замысел, лежавший в основе создания Дворца. Расположенный в округе Кат Мандау Старой Гималазии, Гегемон был резиденцией имперского правительства — центром деятельности, где никогда не останавливался и не прерывался даже на миг непрестанный труд.

Лорд Дорн, разумеется, хотел укрепить его, обложить золотые стены адамантием и камнем, однако это распоряжение было тихо отменено на высшем уровне. Если бы армии Магистра Войны углубились во Дворец настолько далеко, значит война уже была бы проиграна.

Его кости пронизывал миллион комнат и коридоров — от бездушных загородок из голого кирпича для писцов до головокружительных покоев из оуслита, мрамора и золота, заполненных величайшими сокровищами искусства всех времен. Десятки тысяч закутанных в рясы секретарей и клерков спешили по высоким вестибюлям в сопровождении нагруженных документами сервиторов и бегущих рысцой чернорабочих. Послы и знать со всего мира собирались, чтобы подать петицию лордам Терры, а министры руководили делами бесчисленных департаментов.

Гегемон давно перестал быть зданием в буквальном смысле этого слова. Он раскинулся за пределы купола, превратившись в громадный самостоятельный город: спутанную массу отвесных провалов архивов, канцелярских башен, куполов просителей, дворцов бюрократии и ступенчатых террас с висячими садами. За века он стал практически непостижимым органом тела Империума, функционирующим, несмотря на чрезвычайную сложность — или, возможно, благодаря ей. Это было неторопливо бьющееся сердце владений Императора, где решения, касающиеся миллиардов, распространялись по Галактике функционерами, которые ни одного дня не провели вне вращения кругов Дворца.

И округ Кат Мандау был лишь одной из многих сотен подобных областей, заключенных внутри окованных железом стен самой могучей крепости Терры.

Под затянутой облаками вершиной центрального купола Гегемона располагалась уединенная рифтовая долина, где можно было встретить последние оставшиеся образцы естественной растительности Терры. Купол был столь огромен, что на разной высоте властвовали различные микроклиматы, из-за чего возникали миниатюрные погодные модели, противоречащие всем представлениям о замкнутости.

Поблескивающие белые утесы были укутаны вечнозеленой горной растительностью и украшены каскадами ледопадов, от которых питалось хрустальное озеро с зеркальными карпами кои. К отрогу скалы на полпути до утесов лепились руины древней цитадели. Внешняя стена давным-давно обрушилась, а остатки внутренней крепости отделялись группой концентрических кругов из стеклянистого вулканического камня.

Долина существовала до создания Дворца, и молва утверждала, будто она имела особое значение для самого Повелителя Человечества.

Правду знал лишь один человек, но он никогда бы ее не открыл.

Малкадор Сигиллит сидел на берегу колышущегося озера, решая, наступать ли уверенно справа, или же отбросить осторожность и атаковать всеми силами. Он обладал более крупной армией, однако противник был гораздо больше него — огромный гигант, облаченный в боевой доспех цвета освещенного луной льда и укутанный в меховой плащ. Длинные косички красно-коричневых волос с вплетенными драгоценными камнями и пожелтевшими клыками были откинуты с благородно-дикого лица, которое в искусственном освещении купола казалось белым, словно мрамор.

— Ты собираешься ходить? — спросил Волчий Король.

— Терпение, Леман, — произнес Малкадор. — В hnefatafl много тонкостей, и каждый ход нужно тщательно обдумывать. Особенно, когда атакуешь.

— Я в курсе насчет тонкостей игры, — отозвался Леман Русс. Его голос звучал, как гортанное угрожающее рычание хищника. — Это я изобрел этот вариант.

— Тогда ты знаешь, что меня не надо торопить.

Могучий более, чем вообще может подразумевать такое определение, Леман Русс был цунами, которое зарождается далеко в море и набирает силу на протяжении тысяч километров по мере приближения к берегу. Его материальное тело воплощало собой мгновение перед ударом. Даже когда Леман Русс явно пребывал в покое, казалось, будто ему стоит огромных усилий удерживаться от буйного взрыва.

У него на поясе висел на ремне охотничий клинок с костяной рукояткой. По его постчеловеческим меркам это был кинжал, для всех же остальных — меч.

Рядом с Леманом Руссом Малкадор выглядел хрупким сгорбленным стариком. По мере течения времени это все меньше было тщательно культивируемым образом и все больше становилось подлинным отражением усталости в глубине его души. Белые волосы ниспадали с его головы и лежали на плечах, словно снег на громадных склонах Джомолунгмы.

Находясь в обществе Сангвиния или Рогала Дорна, он мог бы связать волосы, однако с Руссом внимание к физическим мелочам отходило на второй план перед насущными делами.

Малкадор изучал доску — разделенный на неравные сегменты шестиугольник с восьмиугольным возвышением по центру. В каждом сегменте были проделаны прорези, куда помещались фигуры, вырезанные из пожелтевших зубов hrosshvalur: набор воинов, королей, чудовищ и сил стихий. Части доски были сделаны подвижными, они могли надвигаться друг на друга и скрывать или открывать новые сегменты, а встроенные в каждый из боков стержни поворачивались, блокируя или открывая прорези. Все это позволяло умелому игроку одним движением радикально менять характер игры.

У одного из играющих был король и небольшая группа помощников, у другого — армия, и, как и в большинстве подобных игр, задача была убить вражеского короля. Или сохранить ему жизнь, в зависимости от выбранного цвета. Русс всегда предпочитал играть за находящегося в меньшинстве короля.

Малкадор вынул ярла-владетеля и передвинул его ближе к восьмиугольнику, на котором собрались фигуры Волчьего Короля, а затем повернул один из стержней. Внутри доски завертелись пощелкивающие механизмы, но было невозможно узнать наверняка, какие прорези открылись, а какие закрылись, пока игрок не делал ход.

— Дерзко, — заметил Русс. — Немо бы сказал, что ты недостаточно обдумал этот ход.

— Ты на меня давил.

— И ты позволил себя подгонять? — задумчиво произнес Русс. — Я удивлен.

— Сейчас не время для глубоких раздумий.

— Ты об этом уже говорил.

— Об этом важно говорить.

— Но еще и не время для безрассудства, — сказал Русс, передвинув боевого ястреба и повернув боковой стержень. Ярл-владетель Малкадора упал на бок, занимаемая им прорезь закрылась.

— Глупо, — произнес Малкадор, отказавшись от возможности изменить доску ради того, чтобы продвинуть лишнюю фигуру. — Теперь ты открыт.

Русс покачал головой и надавил на сегмент доски перед собой, развернув его на девяносто градусов. Когда тот со щелчком встал на место, Малкадор увидел, что слуги короля теперь готовы обойти его армию с фланга и казнить главную фигуру.

— Ты говоришь «открыт», — сказал Русс. — А я говорю «berkutra».

— Удар охотника, — перевел Малкадор. — Это по-чогорийски.

— Меня научил этому названию Хан, — отозвался Русс, который никогда не приписывал себе чужих заслуг. — Мы называем это «almattigrbita», но его термин мне нравится больше.

Малкадор аккуратно опрокинул свою главную фигуру набок, зная, что из ловушки Волчьего Короля не будет спасения, одно лишь медленное истребление, из-за которого его оставшаяся без предводителя армия окажется рассеяна по углам доски.

— Славно сыграно, Леман, — произнес Малкадор.

Русс кивнул, наклонился и достал из-под стола широкогорлый кувшин с вином. В другой руке у него была пара оловянных кубков. Один он оставил себе, а второй протянул Малкадору. Сигиллит заметил происхождение вина и с любопытством приподнял бровь.

Русс пожал плечами.

— Не все у Сынов было отравлено колдовством.

Вино разлили, и Малкадор был вынужден согласиться.

— Как скоро твой флот будет готов к бою? — спросил Сигиллит, хотя уже изучил рабочий график фабрикатора Кейна с Новопангейской орбитальной верфи касательно фенрисийских кораблей.

— Щенки Альфария пытались вырвать «Храфнкелю» сердце, но его кости крепки, и он вновь отправится в плаванье, — флегматично проворчал Русс. — Кораблестроители говорят мне, что прежде, чем он будет готов выйти в пустоту, пройдет, по меньшей мере, три месяца, и даже угрозы Медведя не заставят их работать быстрее.

— Медведя?

— Прицепившаяся ошибка в имени, — только и ответил Русс.

— А остальной флот?

— Может и дольше, — сказал Русс. — Задержка раздражает, но если бы ангелы Калибана не прибыли вовремя, флот вообще не из чего было бы восстанавливать. Впрочем, мы занимаем время. Тренируемся, сражаемся и готовимся к предстоящему.

— Ты обдумал мою альтернативу?

— Обдумал, — отозвался Русс.

— И?

— Мой ответ «нет», — произнес Русс. — От нее смердит местью и крайними мерами.

— Это стратегия, — сказал Малкадор. — Упреждающий удар, если угодно.

— Семантика, — ответил Русс, и в его голосе появился предупреждающий скрежет. — Не думай плести вокруг меня лингвистические узлы, Сигиллит. Мне известно, почему ты хочешь сжечь эту планету, но я воин, а не разрушитель.

— Тонкая разница, друг мой, однако если смерть какого-либо мира и заставит Магистра Войны свернуть с пути, то именно этого.

— Возможно, но это убийство на другой раз, — сказал Русс. — Лучше направить пушки моего флота на самого Гора.

— Итак, ты твердо нацелен на это?

— Как проклятый ледолаз brodirgrata обречен следовать за дурной звездой.

— Дорн предпочел бы, чтоб ты остался, — произнес Малкадор, передавая Руссу красные фигуры. — Тебе известно, что Терра стала бы сильнее с Великим Волком, лежащим в ожидании, оскалив клыки и наточив когти.

— Если я так нужен Рогалу, пусть сам попросит.

— Сейчас он отсутствует.

— Я знаю, где он, — сказал Русс. — Думаешь, я пробивался назад от Алакса и не оставил в тени бесшумных охотников, чтобы посмотреть, кто следует за мной? Мне известно о вторгшемся корабле, и я видел, как люди Рогала его захватили.

— Рогал гордый, — произнес Малкадор. — Но я — нет. Останься, Леман. Расставь своих волков на стенах Терры.

Волчий Король покачал головой.

— Я не создан для ожидания, Сигиллит. Я плохо сражаюсь из-под прикрытия камня, выжидая, пока враг попытается выбить меня. Я палач, а палач наносит первый удар: смертельный взмах, который завершает спор еще до его начала.

Малкадор кивнул. Он подозревал, что ответ Русса будет именно таким, но все равно должен был предложить альтернативу. Он поднял взгляд к вершине купола, где далекие восходящие ветры гнали облака. Прорицатель или астромант могли бы разгадать в их очертаниях знамения и знаки, но Малкадор видел только облака.

— Позвали изгнанного щенка? — спросил Русс, откидываясь назад и допивая вино, будто воду.

Малкадор снова посмотрел на Русса.

— Друг мой, не следует его так называть. Он столкнулся с решением Магистра Войны предать Императора, и отказался ему следовать. Не нужно недооценивать подобную силу характера. Силу, которую по отдельности не проявило множество прочих.

Русс кивнул, уступая, и Малкадор продолжил.

— Челнок из цитадели Сомнус прибыл на виллу Ясу этим утром. Пока мы беседуем, он приближается к Гегемону.

— И ты все еще веришь, что он лучший?

— Лучший? — переспросил Малкадор. — Сложное определить. Несомненно, у него уникальный дар, но лучший ли он? Лучший в чем? Лучший боец, лучший стрелок, лучшее сердце? Не знаю, лучший ли он, но он тебя не подведет.

Русс тяжело, по-звериному вздохнул.

— Я читал разовые планшеты, которые ты мне дал, и они не успокаивают. Когда Натаниэль Гарро нашел его, он был обезумевшим убийцей, губителем невинных.

— Чудо, что он вообще пережил резню.

— Да, может и так, — произнес Русс.

— Поверь мне, Леман, этот с нами столь же твердо, как и все, кого я встречал.

— А если ты ошибаешься? — спросил Русс, наклоняясь над доской и роняя собственного короля. — Что если он вернется к Магистру Войны? То, что он видел и делал. То, что он знает. Даже если он так верен, как ты считаешь, ты не можешь знать, что случится, когда он войдет во чрево зверя. Тебе известно, как много от этого зависит.

— Прекрасно известно, старый друг, — произнес Малкадор. — Твоя жизнь, жизнь Императора. Возможно, жизни всех нас. Император создал тебя для ужасной, однако необходимой цели. Если кто и сможет остановить Гора, пока он не добрался до Терры, так это ты.

Русс резко вскинул голову, и его верхняя губа приподнялась, обнажив зубы, как у животного, почуявшего опасность.

— Он здесь.

Малкадор взглянул в долину и увидел одинокую фигурку, поднимающуюся на мост Сигиллита далеко внизу. На таком расстоянии она была немногим больше серо-стального пятнышка на белом фоне утесов, однако ее осанка не оставляла места для сомнений.

Русс поднялся на ноги, глядя на приближение далекой фигуры так, будто это раненый пес, который в любой момент может броситься на хозяина.

— Итак, это Гарвель Локен, — произнес Волчий Король.

Когда Магистр Войны желал вызвать у просителей подавленность или благоговение, он принимал их во Дворе Луперкаля с высоким сводчатым потолком, бормочущими тенями, черными боевыми знаменами, блестящими стрельчатыми окнами и базальтовым троном. Однако когда ему просто хотелось общества, он звал в личные покои.

За прошедшие годы Аксиманд много раз приходил сюда, однако обычно это случалось в компании братьев по Морнивалю. В своих покоях Магистр Войны мог на несколько бесценных мгновений отложить тяжеловесный титул и побыть просто Гором.

Как и большинство мест на борту «Мстительного духа», они заметно изменились за последние несколько лет. Исчезли безделушки из первых лет Великого крестового похода, многие из картин закрывала мешковина. Давно уже не было громадной звездной карты с Императором в середине, ранее закрывавшей целую стену. Ее место заняли бесчисленные страницы, исписанные плотным почерком, а также причудливые рисунки, изображавшие космологические связи, диаграммы точек омега, алхимические символы, тройные узлы. В центре располагалась картина закованного в броню воителя, держащего золотой меч и блестящий серебряный кубок.

Скорее всего, эти страницы были выдраны из сотен астрологических учебников, хроник Крестового похода, летописей Единения и мифологических текстов, которые были разбросаны по полу, словно осенние листья.

Аксиманд наклонил голову и прочел несколько заглавий: «Узревший Бездну», «Нефийский триптих», «Монархия Алигьери», «Либри Каролини». Были и другие — как с обыденными, так и с эзотерическими названиями. Часть, как отметил Аксиманд, была исписана золотой колхидской клинописью. Прежде чем он успел прочесть еще, его окликнул громовой голос.

— Аксиманд, — позвал Гор. — У тебя же хватает ума, чтоб не стоять там, будто дрянной посол, заходи.

Аксиманд повиновался, прохромав мимо небрежно сваленных куч книг и инфопланшетов в святая святых примарха. Как и всегда, он ощутил трепет гордости, что находится там, что генетический отец счел его достойным этой чести. Разумеется, Гор всегда отмахивался от подобной высокомерно ерунды, однако от этого такие моменты становились только ценнее.

Даже сидя и без панциря доспеха Гор был огромен: героический Акиллиус или Гектор, проклятый Гильгамеш или Шалбатана Багрянорукий. Его кожа была розовой и шершавой от пересадки лоскутов и регенерации, в особенности вокруг левого глаза, где раньше обнажился изуродованный обугленный череп. Волосы пока что отрастали щетиной, но было похоже, что после атаки на Купол Возрождения не осталось постоянных шрамов. По крайней мере, Аксиманд их не видел.

Сразу же после засады трое примархов отбыли на свои флагманы для лечения и отдыха. В припадке мстительности Сыны Гора сравняли Тижун с землей, убив население и не оставив камня на камне, чтобы уничтожить любых оставшихся нападавших.

Спустя пять дней собравшиеся флотилии Магистра Войны покинули Двелл, оставив на планете дымящуюся пустошь.

Гор трудился за столом, который окружала стена книг, сложенных таблиц, небесных иерархий и дощечек с вырезанными формулами.

Судя по толщине корешка и альбомной ориентации страниц, сейчас внимание Магистра Войны занимала хроника Крестового похода. Даже глядя наоборот, Аксиманд узнал фиолетовую эмблему кампании в верхнем углу открытой страницы.

— Убийца? — спросил Аксиманд. — Это было давно.

Гор закрыл книгу и поднял взгляд. В его глазах было странное раздражение, как будто он только что прочел в хронике нечто неприятное. Когда он заговорил, возле рта натянулась сморщенная рубцовая ткань.

— Давно, но до сих пор актуально, — произнес Гор. — Порой на битвах, которые проиграл, учишься в той же мере, если не больше, как на тех, что выиграл.

— Ту мы выиграли, — заметил Аксиманд.

— Нам вообще не следовало сражаться, — ответил Гор, и Аксиманду хватило ума не задавать новых вопросов.

Вместо этого он просто изложил свой рапорт.

— Сэр, вы хотели знать, когда флоты совершат переход.

Гор кивнул.

— Есть какие-то сюрпризы, о которых я должен знать?

— Нет, все корабли Сынов Гора, Гвардии Смерти и Титаникус учтены и соответствующим образом занесены в реестр задания, — сказал Аксиманд.

— И каково время путешествия?

— По оценкам магистра Комненуса, мы достигнем Молеха за шесть недель.

Гор приподнял бровь.

— Это быстрее, чем он первоначально рассчитывал. Почему время перелета пересмотрено?

— Позади наших флотов Гибельный Шторм, и наш уважаемый капитан говорит, цитирую: «Путь впереди рад нашим флотилиям, как бордель рад утомленным солдатам с полными карманами».

Прежнее раздражение Гора пропало, будто тень под солнцем.

— Звучит в духе Боаса. Возможно, резня Лоргара на Пятистах Мирах оказалась полезнее, чем я ожидал.

— Резня Лоргара?

— Да, полагаю, что большую часть резни устраивает Ангрон, — усмехнулся Гор. — А что с Третьим Легионом?

Аксиманд привык к быстрым сменам курса расспросов Магистра Войны, и ответ был у него наготове.

— Сообщают, что они направились к Галикарнасским Звездам, согласно приказу.

— Я чувствую, что в этой фразе не хватает «но», — сказал Гор.

— Но это сообщил не примарх Фулгрим, — ответил Аксиманд.

— Нет, так не пойдет, — согласился Гор, делая жест в сторону дивана, стоящего у стены, на которой висело множество различных тычковых кинжалов и квиринальских перчаток-цестов. — Присядь, выпей вина, оно с Джовии.

Аксиманд наполнил из аметистовой бутылки два винных кубка, передал один Гору и уселся на часть дивана, не занятую чтением примарха.

— Маленький, скажи, как твои братья по Морнивалю? — спросил Гор, отхлебнув вина. — Сила Фулгрима защитила нас от наиболее тяжелого обстрела кораблей, но вы…

Аксиманд пожал плечами, тоже отпил, и букет пришелся ему по вкусу.

— В основном, ожоги и ушибы. Мы вылечимся. Кибре ведет себя так, словно ничего не происходило, а Граэль все еще пытается выяснить, как Десятый Легион так долго прятал три «Огненных хищника».

— Надо думать, какая-то технология темной эры, добытая на Медузе, — произнес Гор. — А Эзекиль?

— Он практически готов броситься на меч, — ответил Аксиманд. — Вас едва не убили, и он винит себя в этом.

— Я отпустил юстаэринцев, если помнишь, — заметил Гор. — Скажи Эзекилю, что если тут и есть чья-то вина, то большая ее часть лежит на мне. Он не подвел.

— Возможно, это поможет, если прозвучит из ваших уст.

Гор отмахнулся от совета Аксиманда.

— Эзекиль большой мальчик, он поймет. А если нет, что ж, я знаю, что Фальк жаждет заполучить его должность.

— Вы сделаете Вдоводела Первым капитаном?

— Нет, конечно, — сказал Гор и умолк. Аксиманд счел за лучшее не нарушать тишины и выпил еще вина.

— Мне следовало знать, что у Медузона будет запасной вариант на случай неудачи Белых Шрамов, — наконец, произнес Гор.

— Вы думаете, Шадрак Медузон был на одном из тех кораблей?

— Возможно, однако я в этом сомневаюсь, — отозвался Гор. Он допил вино и отставил кубок в сторону. — Но больше всего меня печалит разрушение, которое Легион учинил в ответ. В особенности утрата Мавзолитики. Не было нужды разорять ее и Тижун. Там можно было найти еще так много.

— При всем уважении, сэр, это было необходимо сделать, — ответил Аксиманд. — То, что узнали вы, могли узнать и другие. И честно говоря, мне не жаль, что мы ее сожгли.

— Нет? Почему же?

— Мертвые должны оставаться мертвыми, — сказал Аксиманд, стараясь не глядеть через плечо Магистра Войны на витиевато отделанную коробочку из лакированного дерева и железа.

Гор ухмыльнулся, и Аксиманд задался вопросом, знает ли примарх о снах, что терзали его до восстановления лица. Теперь эти сны пропали, канув в историю после того, как он стал непобедим, переродившись и вновь обретя цель.

— Я никогда не считал двелльцев по-настоящему мертвыми, — произнес Гор, поворачиваясь к коробке. — Но даже в этом случае не нужно бояться мертвых, Маленький. У них нет сил, чтобы навредить нам.

— Нет, — согласился Аксиманд, и Гор поднялся на ноги.

— И они не отвечают, — продолжил Магистр Войны, скрыв гримасу боли и поманив Аксиманда встать. Гор неловкой походкой направился в соседнее помещение. — Пойдем со мной. У меня для тебя кое-что есть.

Аксиманд последовал за Гором в оружейную комнату, окутанную почтительным мраком и озаренную лишь мягким свечением над стойкой со стальными опорами, на которую опирался доспех Магистра Войны. Адепты с тонкими конечностями, одетые в рваные ризы, трудились, ремонтируя повреждения, нанесенные пушками «Огненного хищника». Аксиманд почувствовал запах фиксаторов, раскаленного керамита и темного лака.

Сокрушитель Миров висел на усиленных крючьях возле левой перчатки. Окруженное львами янтарное око на нагруднике, казалось, следило за Аксимандом, пока они пересекали комнату. Было похоже, будто оно говорит, что Гор мог погибнуть, но Аксиманд стряхнул ощущение осуждения, когда они приблизились к плавильной и металлообрабатывающей кузнице с высокими сводами. Воздух рябил от клокочущего жара топки.

Аксиманд увидел свою ошибку, лишь когда вошел в помещение вслед за Гором. Кузницу освещало не естественное свечение горна, а нечто одновременно яркое и темное, от которого на сетчатке промелькнула серия негативных отпечатков. Аксиманд ощутил на загривке дыхание трупа и почувствовал вкус пепла сожженных людей, когда увидел окутанную пламенем мерзость, парящую в метре над полом.

Когда-то это был Кровавый Ангел. Теперь же это было… что? Демон? Чудовище? И то, и другое. Алый доспех был разбит, он треснул в тех местах, где заключенное внутри зло проступало наружу языками противоестественного неугасимого пламени.

Кем бы раньше ни был легионер в этой броне, но он стал нематериален. От него остался лишь опаленный символ апотекария в виде перечеркнутой спирали. Существо называло себя Круор Ангелус, однако Сынам Гора оно было известно под именем Красного Ангела.

Его связывали и лишали способности говорить цепи, первоначально блестевшие серебром, но теперь опаленные дочерна. На голове не было шлема, однако в адском огне нельзя было различить никаких черт лица за исключением пары раскаленных добела глаз, наполненных яростью миллиона проклятых душ.

— Почему это здесь? — спросил Аксиманд, не желая произносить его имя.

— Тише, — отозвался Гор, ведя Аксиманда к деревянному верстаку, на котором лежали приспособления, более похожие на инструменты хирурга, а не слесаря. — У брошенного ангела Безлицего есть роль в нашем нынешнем предприятии.

— Нам не следует доверять ничему, что исходит от этого коварного ублюдка, — сказал Аксиманд. — Изгнание — это слишком мягкая мера. Вам нужно было дать мне убить его.

— Если он не воспримет мой урок всерьез, то может статься, что и дам, — ответил Гор, беря что-то с верстака. — Но это убийство будет не сейчас.

Аксиманд неохотно отвел взгляд от Красного Ангела. Все воины ненавидят позволять врагу выйти из поля зрения.

— Вот, — произнес Магистр Войны, держа перед собой длинный сверток из ткани. — Это твое.

Аксиманд принял сверток, почувствовав вес твердого металла. Он с почтительной аккуратностью развернул его, гадая, что же находится внутри.

Лезвие Скорбящего было сильно выщерблено в схватке с Хибу-ханом. Позаимствованный Белым Шрамом клинок с Медузы оказался сильнее голубой хтонийской стали.

— Твердый, как камень, и адски горячий внутри, — сказал Гор, постучав себя по груди. — Оружие Хтонии до самой сердцевины.

Аксиманд сжал обернутую кожей рукоять обоюдоострого меча, держа клинок перед собой, и ощутил, как вернулась последняя часть него, отсутствие которой он даже не замечал. Желобок плотно покрывала свежая гравировка, поблескивающая в свете пламени демонической твари. Аксиманд почувствовал в клинке смертоносную мощь, не имеющую ничего общего с энергетическими лезвиями.

— Мне нужны ты и твой меч, Маленький Гор Аксиманд, — произнес Магистр Войны. — Война на Молехе станет испытанием для всех нас, а ты без него — это не ты.

— Мне стыдно, что не я восстановил его лезвие.

— Нет, — ответил Гор. — Сын мой, для меня честь, что я смог сделать это для тебя.

Цепляться руками было удобно, камни разрушенной цитадели до сих пор были крепки и не впитывали влагу, несмотря на то, что крепость была выстроена на бичуемом бурями побережье. Они напоминали Витусу Саликару о твердой скале массива Кварда на Баале Секундус — недружелюбном хребте радиоактивных пиков, который называло своим домом племя, давшее ему жизнь.

На твердых, как гранит, и выбеленных за тысячи лет пребывания на открытом воздухе камнях разрушенной башни было множество опор для рук, однако мало какие из них были шире одного пальца. Саликар много раз взбирался на башню, однако это была его первая попытка на западном фасаде. Эрозия сгладила обращенную к океану скалу, а свирепые ветра пытались сорвать его с места.

На Саликаре были только штаны цвета хаки, его трансчеловеческое тело было рельефным и бледным, словно у адония греканских храмов, обретшего жизнь и подвижность. На мускулистой спине была вытатуирована крылатая капля крови, колыхавшаяся при каждом его движении во время подъема. Такие же символы украшали дельтовидные мышцы и бицепсы Саликара, а на предплечьях были наколоты изображения каплющих чаш и плачущих кровью черепов. Длинные светлые волосы были туго стянуты в пучок, симметричные черты лица обладали живописной красотой.

В шестистах метрах под ним находилось море — бушующий котел грохочущих волн, разбивающихся о подножие утеса. С наступлением прилива глубокие провалы заполнялись пенящейся белой водой, а при отступлении обнажались скрытые под поверхностью резцы камней. Падение означало смерть, даже для трансчеловека, которого кузнецы генов Кровавых Ангелов создавали идеальным воином.

И разве это не будет справедливо?

Саликар отогнал мешающую мысль и запрокинул голову, чтобы изучить маршрут наверх. Сорок лет назад удар молнии расколол башню, разделив ее почти ровно напополам. То, что она до сих пор стояла, служило доказательством мастерства древних строителей. Путь прямо вверх был невозможен, камни расшатались и держались на месте лишь чудом, благодаря стечению сдавливающих сил. Подъем этим маршрутом целиком бы разрушил верхние этажи.

Его текущее положение на краю сводчатого оконного проема было неустойчивым, однако Витус Саликар был не из тех воинов, кто отказывается от брошенного вызова. Дразен рискнул получить взыскание, назвав его сумасшедшим из-за попытки на западном фасаде, а Вастерн недвусмысленно заявил, что сангвинарные жрецы не понесут ответственности за утрату его генетического наследия.

Итак, вверх было нельзя, но вот поперек…

Ширина проема составляла порядка шести метров. Вбок было прыгать слишком далеко, но над вершиной окна нависала консоль, которая когда-то, возможно, поддерживала давно исчезнувшего идола Владыки Бурь.

Два метра вверх и три вбок.

Сложно, однако не невозможно.

Саликар напряг ноги, согнув их, насколько мог, и прыгнул вверх, будто разъяренный огненный скорпион. От внезапного нажима камень у него под ногами треснул. В момент прыжка он отвалился от стены, и на мгновение, от которого замерло сердце, Саликар повис в воздухе, словно невесомый.

У него перед глазами промелькнули образы раздробленных костей и размазанных органов, которые чрезвычайно красочно описывал Вастерн. Руки молотили воздух в поисках консоли. Выставленная ладонь царапнула по краю камня, и пальцы крепко вцепились в него. Саликар закачался, словно маятник, издав рычание, когда на руке порвались сухожилия.

Боль была благом. Она сообщала, что он не падал.

Саликар закрыл глаза и направил боль прочь из руки, позволяя ей раствориться в теле повторением мантры плоти к духу.

— Боль есть иллюзия чувств, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Отчаяние есть иллюзия разума. Я не пребываю в отчаянии, и потому не почувствую боли.

Этому его научил Атекхан на Фраксенхолде. Духовная практика Просперо была проста, но эффективна, и вскоре возымела эффект. Боль угасла, и Саликар открыл глаза, потянулся вверх другой рукой, и обхватил пальцами тонкий край консоли.

Он плавно подтянулся, как будто делая упражнение в гимназии. Он забросил ноги на узкую консоль и встал вертикально в середине оконного свода. Очередной путь наверх был возможен через выступающий наверху край фронтона, однако этот маршрут не представлял особой сложности. Саликар отказался от него и переключил свое внимание на кусок кладки дальше, который упал с верхней части башни.

Непрочно утвердившись в клиновидной выемке стены, он стоял на каменной кромке, словно идеально уравновешенные весы. Саликар счел, что фрагмент заклинило достаточно крепко, чтобы выдержать его вес. Не давая себе времени на повторные размышления, он спрыгнул со своего узкого насеста и приземлился на блок.

Он сразу же понял, что ошибся, предположив, будто тот удержит его тело. Хотя блок и весил несколько тонн, он тут же опрокинулся и соскользнул со стены. Саликар спрыгнул с него и вогнал кисти в тонкую щель в камне над ним. Когда он сжал кулаки, чтобы удержаться, кожа порвалась, и с рук полилась кровь,

Блок падал со стены вместе с каскадом обломков, унося с собой множество кусков разбитой кладки. Он переворачивался вокруг своей оси, пока не рухнул вниз, гулко взорвавшись каменными осколками и взметнув пятидесятиметровый гейзер морской воды.

Лица тех, кто стоял на чернокаменном причале у подножия башни, задрав головы, казались лишь крошечными розовыми овалами. По цвету доспехов Саликар отличил своих младших командиров: Дразен в красно-золотом, Вастерн в белом, Агана в черном. Остальные его воины были закованы в алую броню Легиона, а их мечи поблескивали серебром в лучах угасающего солнца.

Он отвернулся от них в поисках другого пути наверх, однако таковым был лишь выступ фронтона наверху. Как бы ему ни хотелось сложностей при подъеме, все прочие пути были попросту самоубийством.

Саликар высвободил из камня одну окровавленную руку, и ухватился за выступающий край. Тот выдержал его вес, и он вытащил вторую руку, и подтянулся.

Начиная с этого этапа, опор для рук было множество, и он добрался до верхнего ряда могучих блоков без особых усилий. Саликар ступил на вершину разрушенной башни и распрямился в полный рост — прекрасная картина человека в идеализированной форме.

Он поднял руки над головой, глядя вниз на бьющиеся волны, непостоянные бассейны и смертоносные скалы. Ошибка в одно мгновение влекла за собой смерть.

И, возможно, я был бы ей рад.

Махнув руками вбок, Саликар прыгнул с башни.

Хотя его первоначальные цели подверглись извращению, так называемый «Безмолвный Орден» Сынов Гора все так же собирался в тайне. Когда-то в спальных залах помещались тысячи членов палубной команды, но при нормальном положении дел здесь обитало лишь эхо.

До Исствана, в то время, которое больше не имело значения для Легиона, ложа встречалась не чаще, чем того требовали потребности кампании. Примарх позволял ее, даже поощрял, однако она всегда служила военным нуждам. Теперь же она собиралась регулярно, по мере того, как Сыны Гора познавали новые тайные искусства.

В длинном сводчатом зале собралось около тысячи воинов — армия в броне цвета морской волны, с поперечными гребнями на шлемах и в багряных мантиях. Со сводов спальни свисали почерневшие от войн знамена, а на длинные пики по всей длине помещения были насажены окровавленные трофеи. Над широкими чашами с прометием вздымался химический дым и рыжее пламя. Медленная дробь ударов кулаков по бедрам эхом отдавалась от стен из камня и стали.

Чувство предвкушения было физически ощутимо.

Сергар Таргост также его испытывал, однако заставлял себя размеренно шагать и царственно держаться. Как и все легионеры, капитан Седьмой роты был широкоплечим и могучим, но в нем присутствовала массивность, из-за которой спарринг-партнеры замирали, вытянув его имя в тренировочной клетке. У него было грубое лицо неистинного сына, а поверх старого шрама, рассекавшего лоб надвое, пролегла куда более чудовищная рана.

Во время гибели Исствана V его ударил терминатор Железных Рук, и травма от попадания едва не прикончила Таргоста на месте. Облегающий шлем не дал мозговой жидкости просочиться сквозь раздробленные остатки черепа. Апотекарии сшили осколки кости под кожей, закрепив наиболее крупные фрагменты на поверхности лица при помощи десятков эластичных фиксаторов.

При помощи Лева Гошена Таргост приделал к выступающим концам фиксаторов черные когти, выдранные с чешуйчатой шкуры мертвого Саламандра, от чего у него стало шипастое лицо безумца. Он больше не мог носить боевой шлем, однако Таргост счел это приемлемой компенсацией.

Таргост двигался среди Сынов Гора, периодически останавливаясь понаблюдать за их работой. Иногда он давал наставление касательно точного угла наклона клинка, правильного синтаксиса колхидских грамматических форм или же необходимого произношения ритуальной мантры.

Воздух пел от силы, как будто прямо за порогом восприятия существовала некая тайная симфония, которая вскоре прорвется в явь. Таргост улыбнулся. Всего несколько кратких лет назад он бы высмеял нелепую поэтичность подобной мысли.

И все же, в ней присутствовала истина.

Этой ночью прикосновение Изначальной Истины преобразит ложу из братства дилетантов в орден избранных.

Об этом знали все присутствующие, в особенности — Малогарст.

Облаченный в белоснежную ризу, надетую поверх боевого доспеха, советник Магистра Войны вошел в зал через один из вертикальных транзитных столбов. Малогарст отвесил почтительный поклон. В Безмолвном Ордене не существовало системы званий за исключением магистра ложи, и эту власть должен был уважать даже советник примарха.

— Советник, — произнес Таргост, когда Малогарст подковылял к нему.

— Магистр ложи, — отозвался Малогарст, не отставая от Таргоста, несмотря на сросшуюся массу костей и хрящей в его тазу и нижней части позвоночника, которая упорно не исцелялась. Он помогал себе при ходьбе эбеновой тростью с янтарным навершием, однако Таргост подозревал, что раны советника были уже не столь изнуряющими, как тот изображал.

— Сомневаюсь, что на борту «Мстительного духа» есть более заброшенное место, — с ухмылкой сказал Малогарст. — Разумеется, ты же понимаешь, что ложе больше нет нужды таиться в тени.

Таргост кивнул.

— Знаю, но старые привычки, понимаешь?

— Абсолютно, — согласился Малогарст. — Традиции необходимо поддерживать. И сейчас даже в большей степени.

Малогарст заработал кличку «Кривой» за свой разум, который плел лабиринт интриг вокруг Магистра Войны, однако старое прозвище приобрело более буквальный смысл во время первых выстрелов войны против Терры.

Против другой Терры, где заблудший глупец, считавший себя Императором, пошел против Сынов Гора.

Нет, напомнил себе Таргост, тогда Легион еще был Лунными Волками, название не отражало гордыню ведущего их воителя. Малогарст вылечился и, несмотря на безвкусность старого прозвища, пожелал сохранить его.

Они шли сквозь толпу. Новость о прибытии Малогарста распространялась, и воины расступались перед ними, открыв цель пути.

На приподнятом плинте, покрытом выписанными мелом геометрическими символами, стояли две строительные балки, сваренные в форме буквы «Х». К кресту был прикован лишенный доспеха легионер, голову которого удерживал на месте пересекающий лоб массивный железный зажим.

Геру Гераддону, ранее входившему в Штурмовую Тифонуса, на Двелле пробили легкие два чогорийских тулвара. К тому моменту, как до него добрались апотекарии, лишенный кислорода мозг уже получил необратимые повреждения. От прежнего человека ничего не осталось, одно лишь пускающее слюни тело, которое не могло принести Легиону никакой пользы.

До настоящего момента.

Шестнадцать членов ложи в капюшонах, стоящие кругом вокруг Гераддона, держали плачущих пленников, захваченных при штурме Тижуна. В основном знать, часть уроженцы Двелла, часть приезжие имперцы. Мужчины и женщины, отдавшие себя на милость Сынов Гора лишь для того, чтобы обнаружить, что у тех ее нет. В любой традиционной войне они бы стали предметом торгов, средством переговоров, однако здесь они в целом представляли собой нечто более важное. Они всхлипывали и унижались, умоляя или пытаясь заключить сделку, иные предлагали свою верность, или же куда более ценные вещи.

Когда Малогарст и Таргост ступили на плинт, на зал опустилась благоговейная тишина. Малогарст изобразил, что шаг дался ему с большим трудом, и Таргост покачал головой при виде спектакля советника.

— Давай закончим с этим, — сказал Таргост, протягивая руку.

Малогарст покачал головой.

— Магистр ложи, с этим нельзя так просто торопиться, — произнес он. — Я знаю, что ты всегда действуешь, согласно принципам, но это не брешь, которую нужно взять штурмом. Сергар, здесь ритуал — это всё, необходимо соблюдать надлежащий порядок вещей, произносить правильные слова и совершать подношения точно в нужное время.

— Просто дай мне нож, — ответил Таргост. — Произноси слова и скажи мне, когда вскрыть им глотки.

Узники завопили, и их пленители усилили свою хватку.

Малогарст вынул из-под своего облачения длинный кинжал с кривым клинком, сработанным из темного камня. Поверхность была выщербленной и грубой, как у чего-то извлеченного из земли мотыгой дикарей, но Таргост знал, что лезвие отточено так остро, как не в силах сделать ни один оружейник.

— Это… — начал было он.

— Один из клинков, созданных Эребом? — спросил Малогарст. — Нет, разумеется, не из них, однако похожий.

Таргост кинул и принял нож, оценив его вес и сжав пальцы на обернутой в кожу рукояти. Кинжал лежал в руке хорошо, естественно. Создан для него.

— Мне он нравится, — произнес он и повернулся к Геру Гераддону.

Как и он сам, Гераддон не входил в число истинных сынов, черты его лица имели изможденную остроту после детства на Хтонии, которую не смог бы исправить никакой объем генетических улучшений.

— Верный член ложи и свирепый убийца, — сказал Таргост. — Человек, рожденный для штурма. Утрата его воинской силы — удар для Легиона.

— Если то, что я знаю — правда, то Гер еще будет сражаться бок о бок с братьями, имея внутри новую душу.

— То, что Семнадцатый Легион называет демоном?

— Старинное слово, однако оно ничем не хуже прочих, — согласился Малогарст. — Сыны Лоргара называют своих носителей двух огней Гал Ворбак. Наши же станут луперками, Братьями Волка.

Глаза Гераддона были открыты, но незрячи. Его губы разошлись, словно он пытался заговорить, и на грудь потекла слюна.

— Нет ничего от того, кого мы знали, — произнес Малогарст. — Это его возродит.

— Тогда давай закончим с этим, — бросил Таргост.

Малогарст встал перед Гераддоном, положив татуированную руку на его покрытую шрамами грудь. Таргост не помнил, чтобы у Кривого были татуировки, однако распознал их происхождение. Те книги, которые ему показывал Эреб — древние тексты, якобы принесенные на Колхиду со Старой Земли — были полны строфами artes, выполненными точно таким же руническим письмом.

— Держи нож наготове, Сергар, — сказал Малогарст.

— Не тревожься на этот счет, — заверил его Таргост.

Малогарст кивнул и заговорил, но Таргост никогда не слыхал такого языка. Чем больше произносил советник, тем меньше Таргост верил, что это вообще язык в любом доступном ему понимании.

Он видел, как губы Малогарста шевелятся, однако их движения не соответствовали шуму в ушах. Звук напоминал смесь скрежета ржавого металла по камню, предсмертного хрипа и песни без мотива.

Таргост закашлялся, отхаркнув сгусток слизи. Он почувствовал вкус крови и сплюнул на пол. Моргнув, чтобы отогнать секундное головокружение, он крепче сжал каменный кинжал, желчь из желудка стала подниматься по пищеводу. Глаза Таргоста расширились, когда с клинка начал струиться тлетворный черный дым. Миазмы льнули к лезвию, и Таргост ощутил вес убийств, совершенных за долгую жизнь кинжала. Температура стремительно падала, и от каждого выдоха оставался длинный видимый шлейф.

— Пора, — произнес Малогарст, и шестнадцать воинов в капюшонах запрокинули пленникам головы, чтобы обнажить шеи.

Таргост шагнул к ближайшему, юноше с красивым лицом и расширенными перепуганными глазами.

— Прошу, я только…

Таргост не дал человеку закончить и погрузил кинжал с дымным лезвием глубоко в его горло. Из причудливой раны ударил фонтан крови. Воин в капюшоне толкнул умирающего вперед, и Таргост двинулся дальше, вскрывая одно горло за другим, оставляя без внимания ужас или последние слова жертв.

Когда умер последний, их кровь заплескалась вокруг сапог Таргоста и перелилась через край плинта. Меловые символы начали жадно пить, и Таргост почувствовал, что его кисть задрожала.

— Мал… — произнес он, когда его рука поднесла клинок к его же собственному горлу.

Малогарст не ответил. Его губы все еще извивались, противореча не-звукам, которые он издавал. Таргост повернул голову, но мир вокруг него превратился в застывшую картину.

— Малогарст! — повторил Таргост.

— Он не в силах тебе помочь, — произнес Гер Гераддон.

Таргост взглянул в лицо, озаренное злобой и извращенным удовольствием от страданий. Черты Гераддона более не были обмякшими из-за смерти мозга, они растянулись в ухмыляющейся гримасе. Глаза были белыми, как молоко, и пусты, словно нераскрашенные глаза куклы. Что бы их ритуал ни вытянул из варпа, это был не Гер Гераддон, а нечто неизмеримо древнее, свежерожденное и окровавленное.

— Шестнадцать? Это лучшее, на что вы способны? — произнесло оно. — Шестнадцать жалких душ?

— Это священное число, — прошипел Таргост, силясь не дать клинку достать до шеи. Несмотря на леденящий холод, по его лицу бежали ручейки пота.

— Для кого?

— Для нас, для Легиона… — прохрипел Таргост. — Мы — Шестнадцатый Легион, дважды Октет.

— Ааа, понятно, — отозвалась тварь варпа. — Священное для вас, однако бессмысленное для нерожденных. После всех уроков Эреба вы все еще умудряетесь понимать неверно.

Злость задела Таргоста за живое, и неотвратимое продвижение клинка к пульсирующей артерии на шее замедлилось.

— Неверно? Мы же призвали тебя, так ведь?

Тварь, облеченная плотью Гераддона, рассмеялась.

— Вы меня не призывали, я вернулся по собственному желанию. У меня так много всего, чему можно вас научить.

— Вернулся? — выговорил Таргост. — Кто ты?

— Больно слышать, что ты меня не узнаешь, Сергар.

Дымящиеся кромки покрытого кровью клинка коснулись шеи Таргоста. Кожа разошлась под острием. Нож погрузился глубже в шею, и толчками потекла кровь.

— Кто я такой? — прохрипел демон. — Я Тормагеддон.

Локен шагнул на холодную погрузочную палубу орбитальной крепости. Зафиксированная в сотне километров над поверхностью Титана и окутанная мраком его ночной стороны, безликая станция тихо вращалась над действующим криовулканом. Рассуа, умело управляя «Тарнхельмом», подвела его к погрузочной палубе. Все ауспики предупреждали, что ее держит на прицеле смертоносная артиллерия.

От холодных после пребывания в пустоте бортов «Тарнхельма» поднимался пар, а Локен вспотел в своем доспехе. Палуба была огромна, на ней хватало места, чтобы громадные тюремные барки выгружали свой груз людей, а стражи крепости принимали его.

У основания рампы его ожидало отделение смертных воинов в глянцево-красной броне и шлемах с серебристыми визорами, но Локен не обратил на них внимания, сосредоточившись на широкоплечем ветеране, который стоял перед ними.

Воин был в таком же доспехе, как и Локен, а его сильно загорелое и еще сильнее изрезанное морщинами лицо было тому хорошо знакомо. Коротко подстриженные седые волосы и аккуратная борода того же цвета придавали ему вид старика. Светлые глаза, повидавшие слишком много, казались еще старше.

— Локен, — чуть громче, чем шепотом, произнес Йактон Круз. — Рад тебя видеть, парень.

— Круз, — отозвался Локен, шагнув вперед и взяв старого воина за руку. Пожатие было крепким и жестким, словно Круз опасался его отпускать. — Что это за место?

— Место забвения, — сказал Круз.

— Тюрьма?

Круз кивнул, как будто ему не хотелось распространяться касательно мрачного предназначения безымянной крепости.

— Недоброе место, — произнес Локен, оглядывая безликие стены и невыразительно-формальное суровое убранство. — Не из тех, где легко закрепляются идеалы Империума.

— Может, и нет, — согласился Круз, — однако только юные и наивные могут верить, будто войны можно выигрывать без подобных мест. И к моему постоянному сожалению, я не отношусь ни к тем, ни к другим.

— Никто из нас не относится, Йактон, — сказал Локен. — Но почему ты здесь?

Круз замешкался, и Локен заметил, как его взгляд метнулся в сторону Тизифона, громадного обоюдоострого меча, пристегнутого за спиной.

— Ты их взял? — спросил Круз.

— Всех, кроме одного, — отозвался Локен, гадая, почему Круз оставил его вопрос без внимания.

— Кого ты не забрал?

— Севериана.

Круз кивнул.

— Изначально предполагалось, что его будет сложнее всего убедить. Что ж, наше задание из почти невыполнимого только что стало практически самоубийством.

— Думаю, потому-то он и не согласился.

— Он всегда был умен, — заметил Круз.

— Ты его знал? — спросил Локен и немедленно пожалел об этом, увидев, как взгляд Круза стал отстраненным.

— Я сражался рядом с Двадцать пятой ротой на Дахинте, — сказал Круз.

— Смотрители, — произнес Локен, вспомнив тяжелые кампании по зачистке брошенных городов от машин-падальщиков.

— Да, это Севериан провел нас мимо периметра Кремниевого Дворца во внутренние районы Архидроида, — отозвался Круз. — Он избавил нас от месяцев мясорубки. Помню, как он впервые сообщил о…

Локен привык к блуждающим воспоминаниям Круза, однако сейчас было не время потакать его любви к древней истории Легиона.

— Нам нужно идти, — произнес он прежде, чем Круз успел продолжить.

— Да, парень, ты прав, — со вздохом согласился Круз. — Чем скорее я уберусь из этого проклятого места, тем лучше. Необходимость — это прекрасно, но наши поступки во имя нее от этого не становятся легче.

Локен повернулся, чтобы взойти на борт «Тарнхельма», но Круз не двинулся за ним.

— Йактон?

— Это будет для тебя нелегко, Гарвель, — произнес Круз.

— Что будет? — сразу встревожившись, спросил Локен.

— Кое-кому здесь нужно с тобой поговорить.

— Со мной? Кому?

Круз наклонил голову в направлении тюремщиков в красной броне, которые бросились строиться в формацию сопровождения.

— Она назвала тебя по имени, парень, — произнес Круз.

— Кто назвал? — повторил Локен.

— Тебе лучше взглянуть самому.

Из всех преисподних, которые Локен воображал и где бывал, мало какие могли сравниться с унылым запустением этой орбитальной тюрьмы. Казалось, каждая деталь ее конструкции специально рассчитана, чтобы сокрушать человеческий дух — от мрачно-казенной обыденности ее внешнего вида до подавляющего мрака, который не давал покоя и никакой надежды, что местные обитатели когда-либо вновь увидят открытое небо.

Круз погрузился на борт «Тарнхельма», оставив его под присмотром тюремщиков крепости. Те перемещались четкими движениями, было похоже, что их мало заботит то обстоятельство, что он воин Легионов. Для них он был лишь очередной деталью, которую необходимо учитывать в протоколах безопасности.

Они вели его по сводчатым коридорам из темного железа и гулким залам, где до сих пор присутствовали слабые следы крови и экскрементов, которые было не стереть никаким количеством чистящей жидкости. Маршрут не был прямым, и Локен был уверен, что они пару раз возвращались по собственным следам, следуя извилистым путем вглубь сердца крепости.

Сопровождающие тюремщики пытались запутать его, заставить потерять ощущение того, куда они могут пойти и в каком направлении находится выход. Эта тактика могла сработать с обычными узниками, уже наполовину сломленными и отчаявшимися, однако была напрасна с легионером, обладающим эйдетическим чувством направления.

Пока они шли по закрученной винтовой лестнице, Локен пытался представить, кто из способных позвать его по имени мог быть заключен здесь.

Это должно было быть легко. Круз сказал «она», а он знал мало женщин.

Жизнь в Легионе представляла собой явно мужское окружение, хотя Империум мало заботил пол солдат, которые составляли его армии, вели звездолеты и поддерживали его работу. Большинство из известных ему женщин были мертвы, так что эта, должно быть, была из тех, кто узнал о его существовании позже. Сестра, мать, или, возможно, даже дочь кого-то из его прежних знакомых.

Он услышал далекие крики и тихие отголоски плача. Источник звуков был неясен, и у Локена появилось нервирующее чувство, будто многолетние страдания были столь сильны, что запечатлелись в самих стенах.

Наконец, стражи вывели его в решетчатую камеру, подвешенную над совершенно темным подвалом. Из помещения тянулось несколько проходов с шириной, достаточной для смертного, но буквально вызывающей клаустрофобию для воина его размеров. Они двинулись по самому правому коридору, и Локен почувствовал характерное зловоние человеческой плоти, застарелой грязи и пота. Но сильнее всего пахло отчаянием.

Сопровождающие остановились возле камеры, запертой массивной железной дверью с метками из букв, цифр и чего-то, похожего на разновидность лингва-технис. Для Локена в них не было смысла, и он подозревал, что в этом-то и заключался весь смысл. Все в этом месте создавалось непривычным и недружелюбным.

Замок открылся, и дверь поднялась в оправу с треском часового механизма, хотя никто из стражников к ней не прикасался. Скорее всего, дистанционная связь с центром управления. Стражники встали в стороне, и Локен, не тратя на них слова, пригнулся под притолокой и шагнул внутрь.

Хотя в камеру практически не проникал свет, только рассеянные отблески из коридора снаружи, Локену этого было более чем достаточно, чтобы разглядеть очертания коленопреклоненной фигуры.

Локен не являлся специалистом по женскому телу, а одеяния были слишком свободны, чтобы распознать фигуру. Голова обернулась на звук открывающейся двери, и Локену показалось что-то знакомое в слегка удлиненном затылке.

С высокого потолка раздалось тихое жужжание, и гудящий флюоресцентный диск, заискрившись, ожил. Несколько секунд он мерцал, пока вновь поданное напряжение не стабилизировалось.

Сперва Локен решил, что это галлюцинация, или же очередное видение кого-то давно умершего, но когда она заговорила, это был голос, который он знал по многим часам, совместно проведенным в летописной.

Он помнил, что она была маленькой, хотя в сравнении с ним большинство смертных были маленькими. Ее кожа была настолько черной, что он гадал, не окрашена ли она, однако в болезненном свете диска она почему-то казалась серой.

Безволосой голове придавали яйцеобразную форму черепные имплантаты.

Она улыбнулась, и это выражение показалось непривычным и неуверенным. Локен решил, что ей уже долгое время не требовалось напрягать эти мускулы.

— Здравствуйте, капитан Локен, — произнесла Мерсади Олитон.

На палубах апотекариона «Стойкости» царил холод, от голого металла смердело бальзамировкой. В воздухе висела дымка едких химикалий, а в ретортах между потускневшими железными столами, подвешенными криотрубками и стойками с хирургическим оборудованием с шипением пузырились чаны с ядовитыми жидкостями.

Мортарион уже провел здесь слишком много времени в полные боли дни после нападения затаившихся убийц Медузона. Словно забальзамированного короля Гиптии, его завернули в противосептический покров, омыли регенеративными припарками, и его сверхчеловеческому метаболизму потребовалось всего семь часов, чтобы излечить наиболее сильные повреждения.

Отделение терминаторов Савана Смерти сопровождало его по искусственно-холодному помещению, спокойно держа свои жнецы. Почетная стража примарха с легкостью перекидывала свои огромные косы с одного плеча на другое, чтобы те не прекращали двигаться. Даже на флагмане они не полагались на удачу.

Искривленные рукояти покрывала паутина изморози, а свечение сборщиков органов блестело на льду, образующемся на клинках. Закованные в грязно-белую броню, окантованную багровым и оливково-серым, воины шли треугольником, отслеживая предупреждающими ауспиками незваного гостя, который, как им было известно, находился где-то на этой палубе.

Мортарион шел с непокрытой головой. Свежие фрагменты пересаженной кожи румянились от насыщенной кислородом крови, от чего он выглядел здоровее, чем во все минувшие столетия. Нижняя часть лица оставалась скрыта под воротом респиратора, и из сетчатой решетки порывами исходило землистое дыхание. Глазницы примарха напоминали кратеры лунного ландшафта, а глаза — янтарные самородки.

Безмолвие было пристегнуто к спинной пластине доспеха. Он не нуждался в клинке, у Савана Смерти их было более чем достаточно. Вместо этого он держал Лампион, огромный пистолет Шенлонги с барабанным питанием и энергетической матрицей, с которой могло сравниться мало какое лучевое оружие сопоставимых габаритов.

Саван Смерти рассредоточился, закончив прочесывать помещение у неприступного хранилища в самом конце. Запертое поразительно сложными замками, генное хранилище было таинственным местом, содержащим в себе будущее Гвардии Смерти.

Каифа Морарг, ранее входивший в 24-е прорывное отделение, а ныне служивший Мортариону советником, покачал головой и пристегнул болтер, следуя за господином в апотекарион.

— Мой повелитель, здесь никого нет.

— Есть, Каифа, — произнес Мортарион голосом, похожим на дуновение сухого ветра пустыни. — Я это чувствую.

— Мы прочесали палубу от края до края и от борта до борта, — заверил Морарг. — Будь здесь кто-нибудь, мы бы его уже обнаружили.

— Мы не смотрели еще в одном месте, — сказал Мортарион.

Морарг проследил за взглядом примарха.

— Генное хранилище? — спросил он. — Оно защищено от пустоты и имеет энергетические щиты. Чудо, что проклятые апотекарии в состоянии туда попадать.

— Ты сомневаешься во мне, Каифа? — прошептал Мортарион.

— Никогда, мой повелитель.

— А доводилось ли тебе когда-либо узнать, что я ошибался в подобных вопросах?

— Нет, мой повелитель.

— Тогда верь мне, когда я говорю, что там что-то есть.

— Что-то?

Мортарион кивнул и склонил голову вбок, словно внимая слышным лишь ему звукам. Его лицевые мускулы подергивались, но из-за закрывающего челюсть ворота было невозможно с уверенностью определить, что за выражение было у него на лице.

— Откройте дверь, — распорядился он, и группа одетых в защитные костюмы рабов Легиона бросилась к ней с пневматическими приводами и одноразовыми стержнями с цифровыми кодами. Они вставили энергоключи, однако не успели запустить ни один из них, когда к Мортариону под бдительными взглядами Савана Смерти приблизился апотекарий в зеленом плаще.

— Мой повелитель, — произнес он. — Я молю вас передумать.

— Как твое имя? — спросил Мортарион.

— Корай Бурку, мой повелитель.

— Мы только что преодолели границу системы Молеха, апотекарий Бурку, а на борту «Стойкости» находится незваный гость, — сказал Мортарион. — Он за этой дверью. Мне нужно, чтобы ты ее открыл. Сейчас же.

Корай Бурку поник под взглядом Мортариона, однако, к чести апотекария, он продолжал стоять на своем.

— Мой повелитель, прошу вас, — произнес Бурку. — Заклинаю вас покинуть апотекарион. Генное хранилище должно поддерживаться в стерильном состоянии и под давлением. Если дверь открыть хотя бы на долю секунды, весь запас геносемени подвергнется риску заражения.

— И тем не менее, ты выполнишь мой приказ, — сказал Мортарион. — Апотекарий, я в состоянии сделать это и без тебя, однако потребуется время. А как ты думаешь, что все это время может делать там чужак?

Бурку обдумал слова примарха и двинулся к блестящей двери хранилища. Многочисленные приводы одновременно повернулись по команде апотекария, когда тот ввел спиральный ключ, уникальный для текущего момента и меняющийся сразу же после открытия двери.

Дверь отделилась от стены, и изнутри вырвался порыв жесткого, мерзлого воздуха. Мортарион ощутил, как тот резанул кожу лица, и испытал удовольствие от укола холода.

Дверь распахнулась шире, слуги в защитных костюмах отступили, и воздух пропитался биомеханическими ароматами зловонных консервирующих химикалий и морозоустойчивых энергетических ячеек. Мортарион почувствовал в воздухе что-то еще, смрад чего-то столь смертоносного, что лишь подобный ему мог разрешить применить такое.

Однако подобное содержалось в самых глубоких погребах, запертым в убежищах, которые были даже больше защищены, чем это.

— Ничего не трогайте, — предостерег Бурку, двигаясь перед Саваном Смерти, шагнувшими через высокий порог генного хранилища.

Мортарион обернулся к Мораргу.

— Закрой за мной дверь и открой ее снова только по моему непосредственному распоряжению

— Мой повелитель? — произнес Морарг. — После Двелла мое место возле вас!

— Не в этот раз, — отозвался Мортарион, и его слово было неоспоримо.

Верность долгу вынудила Морарга больше ничего не говорить. Он холодно кивнул. Мортарион повернулся и последовал в хранилище вслед за Кораем Бурку. Как только примарх оказался внутри, тяжелая адамантиевая дверь закрылась.

Внутри находился побелевшая от мороза и блестящая серебром камера площадью в сто метров. Вдоль стен тянулись булькающие пучки криотрубок, а центральный проход был образован рядами барабанов центрифуг.

На окаймленных бронзой инфопланшетах мерцали светящиеся символы и рунические сообщения о генетической чистоте. Мортарион экстраполировал ментальные схемы фрагментов генокода. Вот собрание мукраноидов, а здесь ванна с зиготами, которым суждено однажды стать железой Бетчера. Позади них пузырящиеся цилиндры с глазными яблоками.

В инкубационных цистернах плавали полусформированные органы, облачка пара от гудящих конденсаторов заполняли воздух промозглой влагой, микроскопические ледяные кристаллы которой хрустели под ногами. Корай Бурку утверждал, будто атмосфера в хранилище стерильна, однако это было не так. Воздух вибрировал от силы. Силы существа, которое напирало на ткань реальности, словно новорожденный в рвущемся утробном мешке.

Только он мог это почувствовать. Только он знал, что это.

Саван Смерти осторожно продвигался вперед, и Мортарион ощущал их замешательство. Для них хранилище было пустым, без каких-либо признаков незваного гостя, о встрече с которым говорил примарх. Его позабавила их вера в то, что генетический отец может ошибаться. Каково было воину Легионов думать о подобном?

Почти так же, как и примарху, подумалось ему.

Однако они не могли почувствовать того, что чувствовал он.

Мортарион провел целую жизнь на планете, где по окутанным туманом утесам Барбаруса бродили чудовищные создания злобных генетиков и заклинателей трупов, говорящих с духами. Там ежедневно творили монстров, поистине заслуживающих этого названия. Он даже создал несколько собственных.

Мортарион узнал запах подобных тварей, но более того — учуял одного из своих.

— Видите, мой повелитель, — сказал апотекарий Бурку. — Ясно видно, что здесь ничего нет, так не можем ли мы покинуть генетические лаборатории?

— Ты неправ, — произнес Мортарион.

— Мой повелитель? — переспросил Бурку, сверяясь с зернистой голограммой, которая парила над перчаткой его нартециума. — Я не понимаю.

— Он здесь, просто еще не может показаться, не так ли?

Слова примарха были адресованы пустому воздуху, однако раздавшийся в ответ голос напоминал скрежет камней в грязевом оползне и, казалось, отдавался эхом со всех сторон.

Мясо. Нужно мясо.

Мортарион кивнул, уже подозревая, что именно поэтому он и выбрал это место. Саван Смерти окружил Мортариона, держа наготове боевые косы. Сенсориум безуспешно искал источник голоса.

— Мой повелитель, что это? — спросил Бурку.

— Старый друг, — отозвался Мортарион. — Тот, кого я считал утраченным.

Никто и никогда не считал Повелителя Смерти быстрым. Неумолимым — да. Безжалостным и упорным — абсолютно верно. Но быстрым? Нет, ни в коем случае.

Безмолвие превратилось в размытое пятно твердого железа. К моменту, когда клинок описал круг, все семеро воинов Савана Смерти уже были убиты, просто рассечены надвое поперек живота. В хранилище вырвалось буквально апокалиптическое количество крови, изобилие блестящей, невероятно яркой жизненной влаги. Она забрызгала стены и красной волной полилась по полированным стальным плитам пола. Мортарион ощутил ее горький резкий привкус.

Апотекарий Бурку попятился от примарха. Его глаза по ту сторону визора шлема были широко раскрыты и полны неверия. Мортарион не стал его останавливать.

— Мой повелитель? — взмолился апотекарий. — Что вы делаете?

— Нечто ужасное, Корай, — ответил Мортарион. — Нечто необходимое.

Казалось, в воздухе перед Мортарионом возникло что-то нацарапанное — призрачный образ человеческой фигуры, вытравленный на невероятно тонкой стеклянной пластине. Или же пикт-трансляция полуоформленного оттиска тела, очертания чего-то, чье существование было лишь возможностью.

Наспех выцарапанная фигура шагнула в кровавое озеро, и постепенно, невозможным образом, растекающаяся жидкость начала двигаться обратно. Медленно, но все быстрее по мере вливания насыщенной жизненной влаги в призрачное тело, фигура начала обретать форму.

Сперва пара ступней, затем лодыжки, икры, колени и мускулистые бедра. Потом кости таза, позвоночник, органы и бьющиеся, сплетающиеся, блестящие мышцы, которые сами обвивались вокруг влажного красного скелета. Кровь Савана Смерти как будто заполняла некую незримую заготовку, и возникало могучее тело огромного воина-трансчеловека.

Напитанный кровью мертвецов и сотворенный из нее, он не имел кожного покрова. Мясницкие ломти мяса обтягивали окостеневшие ребра, укрепленные бедренные кости и подобный камню череп не имеющего плоти выходца с того света. Из лишенных век глазниц таращились окаймленные красным безумные глаза, и, хотя тело только было создано, от него смердело гнилью. Рот твари задергался, обнаженная челюсть двигалась в костных гнездах, натягивая эластичные сухожилия.

Кровоточащий лиловый язык прошелся по только что выросшим пенькам зубов.

На кратчайший миг иллюзия перерождения была полной, однако это продлилось недолго. Красное мясо прочертили белые полосы борозд разложения, похожие на жировую ткань. Плоть задергалась, словно ее поразили пирующие черви, и над ней поднялись клубы трупных газов. Мышцы покрылись сочащимися язвами, гнойные волдыри лопались, будто мыльные пузыри, источая вязкую слизь.

Раздался треск стекла и тревожные звонки.

Мортарион посмотрел налево. Вакуумные колпаки с развивающимися зиготами один за другим взрывались от неуправляемого роста. Папоротниковая поросль стволовых клеток и образующиеся зародыши органов вздувались от буйного некроза. Покрывшись черными прожилками, они разрастались и разрастались, пока распухшая масса не лопнула, с неприятным звуком испустив зловонные пары кишечных газов.

Химические ванны в одно мгновение свернулись, их поверхность затянуло пеной нечистот, и через край перевалились клейкие жгуты. Центрифуги завибрировали. Образцы внутри них росли и мутировали со сверхбыстрой скоростью, а затем столь же стремительно погибали.

За спиной примарха апотекарий Бурку отчаянно пытался управиться с одним из приводов, вбивая код, который уже устарел.

— Повелитель, прошу вас! — закричал он. — Это заражение. Нам нужно убираться отсюда сейчас же! Поспешите, пока еще не слишком поздно!

— Уже слишком поздно, — произнесла влажная бескожая тварь с блестящими органами. Бурку обернулся, и его глаза расширились от ужаса при виде того, как тело чудовища покрывается склизкой тканью полупрозрачной кожи. Та росла и становилась толще, закрывая обнаженные органы. Пусть неровно и лоскутами, однако она постоянно разрасталась. Почти с той же скоростью, как кожа росла, ее поглощало разложение, и с тела осыпались хлопья почерневших от крови струпьев.

Рука чудовища рванулась вперед. Пальцы пробили глазные линзы Бурку. Апотекарий завопил и рухнул на колени, а монстр сорвал с его головы шлем. Глазницы Бурку превратились в растерзанные воронки — зияющие раны в черепе, из которых на пепельное лицо лились кровавые слезы.

Однако утрата глаз доставляла Кораю Бурку наименьшую боль.

Его крики перешли в булькающую рвоту. Грудь апотекария содрогалась в спазмах. Легкие, генетически усовершенствованные для выживания в самой враждебной среде, подверглись атаке изнутри несравненно смертоносным патогеном.

Апотекарий изрыгнул струю протухшей материи и завалился на четвереньки. Его пожирала собственная сверхускоренная иммунная система. Из всех отверстий его тела сочились смертные жидкости, и Мортарион бесстрастно наблюдал, как плоть практически тает на костях, как бывало с жителями Барбаруса, которые забирались слишком высоко в ядовитом тумане и платили за это наивысшую цену.

Смерть Бурку и его кошмарный убийца вызвали бы ужас у братьев Мортариона, однако тому доводилось видеть в юности куда худшие вещи. Чудовищные короли темных гор обладали бесконечной изобретательностью в анатомических мерзостях.

Корай Бурку упал вперед, и на палубу пролилась зловонная черно-красная жижа. Тела апотекария больше не было, оно превратилось в бульон из разлагающегося мяса и порченых жидкостей.

Мортарион опустился на колени рядом с останками и провел пальцем по месиву. Он поднес грязь к лицу и принюхался. Биологическая отрава убивала планеты, однако для того, кто вырос в токсичном аду Барбаруса, она была немногим более чем раздражителем. Оба его отца потрудились, чтобы защитить его организм от любых инфекций, сколь бы сильны те ни были.

— Вирус пожирателя жизни, — произнес Мортарион.

— Это то, что меня убило, — произнесло чудовище, по телу которого полз регенерирующий и разлагающийся покров кожи. — Так что варп воспользовался им, чтобы воссоздать меня.

Мортарион наблюдал, как воскоподобная кожа наползает на череп, являя лицо, которое он в последний раз видел на пути к «Эйзенштейну». Стоило ему возникнуть, как оно сразу же сгнило вновь в бесконечном цикле перерождения и смерти.

Но даже без кожи Мортарион узнал лицо одного из своих сыновей.

— Командующий, — произнес Мортарион. — Добро пожаловать обратно в Легион.

— Мы отправляемся на поле боя, мой повелитель?

— Магистр Войны призывает нас на Молех, — ответил Мортарион.

— Мой повелитель, — сказал Игнаций Грульгор, крутя конечностями, чтобы получше рассмотреть зловонную живую смерть своего пораженного болезнью тела, которая пришлась ему очень по вкусу. — Я в вашем распоряжении. Дайте мне волю. Я — Пожиратель Жизней.

— Всему свое время, сын мой, — отозвался Мортарион. — Для начала тебе понадобится пристойный доспех, иначе ты убьешь всех на моем корабле.

Фронтальную дугу высокого сводчатого стратегиума «Мстительного духа» образовывал вмурованный громадный купол из стекла, сквозь которое можно было разглядеть чернильную тьму внутренней планетарной сферы Молеха. Немногочисленные видимые источники света представляли собой нестойкие отражения от бронированных корпусов звездолетов всех видов и размеров. «Мстительный дух» сопровождала завоевательная армада, которая окружила флагман Луперкаля, словно крадущаяся охотничья стая, и затягивала петлю вокруг Молеха.

Утопленные световые сферы заливали зал под куполом сиянием, которого тот не знал со времен войны против Аурейской технократии. В центре стратегиума было установлено громадное возвышение из оуслита высотой в метр и диаметром в десять. Когда-то оно было частью Двора Луперкаля — стол для собраний, трибуна для обращений и, не столь давно, жертвенный алтарь.

Аксиманду казалось, что тот этап прошлого Легиона был лишь первым шагом его продолжающейся трансформации — очередным изменением, которое он принял столь же твердо, как собственный осенний аспект. Последняя пролившаяся на эту поверхность кровь принадлежала предполагаемому союзнику, архипланировщику и манипулятору, чьи амбиции, в конце концов, вышли за пределы возможностей.

Змея Эреб, восхваляющий себя самозваный пророк восстания. Хнычущий, лишенный кожи и власти, подлый заговорщик сбежал с «Мстительного духа» в неизвестном направлении.

Аксиманд не жалел о его уходе.

Окровавленные трофеи и декорации, сопровождавшие его учения, также исчезли. Их сорвало в пустоту при столкновении с пылающим ударным кораблем убийцы из клады. Адепты Механикума в темных одеяниях и бормочущие, окутанные тенями таллаксы вернули стратегиуму его былое величие. Там, где прежде имперские орлы взирали сверху вниз на собравшихся воинов, теперь наблюдало за происходящим Око Гора.

Смысл был очевиден.

«Мстительный дух» вновь стал кораблем Магистра Войны, а тот — его командующим. Это было новое начало, обновленный крестовый поход под стать тому, что увел их к самым пределам космоса по кровавому пути из приведенных к Согласию миров. Луперкаль уже покорял эти планеты, и собирался покорить их снова, творя Империум Новус из пепла прежнего.

Морниваль стоял вместе со своим повелителем на оуслитовом возвышении. Искусно встроенные в верхние грани линзы проецировали трехмерную карту пространства ближней системы Молеха.

Малогарст постучал по поверхности инфопланшета, и обновившиеся символы, моргнув, ожили. Больше кораблей, больше защитных мониторов, больше минных полей, больше пустотных ловушек, больше нейтронных петель, больше орбитальных оборонительных платформ.

— Суматошно, — заметил Аксиманд.

— Много кораблей, — с удовольствием согласился Абаддон.

— Ты уже думаешь, как подобраться достаточно близко для штурма, не так ли? — поинтересовался Аксиманд.

— Я уже знаю, как, — произнес Первый капитан. — Сперва мы…

Гор поднял руку в перчатке, упреждая стратагему Первого капитана.

— Подожди, Эзекиль, — произнес он. — Вы с Аксимандом опытны в этом, и пробивание бреши вряд ли станет испытанием ваших сил. Давайте оценим нрав свежей крови, которую вы добавили в состав.

Ноктуа с Кибре вытянулись, а Гор сделал жест в направлении окруженной гирляндами огней сферы Молеха посреди освещенного дисплея.

— Вам знаком жар мечей и болтеров, но покажите мне, как бы вы раскололи кольцо Молеха.

Как и ожидал Аксиманд, первым заговорил Кибре.

Он подался к проекции и взмахнул рукой, обводя орбитальные орудийные платформы с их блоками торпед и макропушек.

— Удар копьем сквозь их флот в самое сердце пушек, — произнес Кибре. — Подавляющий быстрый и жесткий натиск в центре, фланговые волны сгоняют их корабли на лезвие нашего копья.

Аксиманд с удовольствием увидел, как Граэль Ноктуа покачал головой.

— Ты против? — спросил Малогарст, также заметивший это движение.

— В принципе, нет, — сказал Ноктуа.

Гор рассмеялся.

— Способ политика сказать «да». Неудивительно, что он тебе так нравится, Мал.

— План разумен, — произнес Абаддон. — Я бы поступил так же.

— И почему это меня не удивляет? — ухмыльнулся Аксиманд.

— Ну так пусть твой маленький сержант расскажет нам, что бы он сделал, — проворчал Абаддон, утратив внешнюю благовоспитанность.

Лицо Ноктуа превратилось в холодную маску.

— Эзекиль, мне известно, что я новичок в Морнивале, но если ты назовешь меня так еще раз, у нас возникнет проблема.

Абаддон пробуравил Ноктуа взглядом, однако Первый капитан сознавал, что перешел границы. Имея на своей стороне Магистра Войны, Абаддон мог позволить себе любезность, не потеряв при этом лица.

— Мои извинения, брат, — произнес он. — Я слишком долго пробыл в обществе юстаэринцев, чтобы помнить о манерах. Продолжай, как бы ты улучшил гамбит Вдоводела?

Нокута наклонил голову. Он был удовлетворен, что добился своего, однако ему хватало здравого смысла, чтобы понять, что он проверил на прочность пределы своего положения. Аксиманд задумался, когда же Морниваль стал таким сложным, что воину приходится следить за своими словами при братьях.

Ответ пришел с готовностью.

С тех пор, как двое, чьи имена никогда нельзя было произносить, нарушили равновесие, которое было столь естественным, что никто из них даже не сознавал его существование.

Ноктуа взял у Малогарста инфопланшет и изучил дисплей. Его взгляд метался между содержимым и голограммой. Аксиманду нравилась его дотошность. Она была под стать его собственной.

— Итак? — сказал Гор. — Лев Гошен утверждает, что у тебя дерзкий голос, Граэль. Воспользуйся им. Просвети нас.

— Луна, — произнес Ноктуа с ухмылкой дикого волка. — Я бы вспомнил Луну.

Гор вернулся на мостик. Когда могильные корабли сблизились с орбитальными станциями, он удалился в личные покои, предоставив Малогарсту наблюдать за грядущей атакой.

Стратегиум был крупным, просторным и сводчатым помещением, однако показался тесным после возвращения Магистра Войны в полном боевом облачении. И тот вернулся не один, с ним пришел Фальк Кибре и двадцать юстаэринцев с прорывными щитами.

Шлем Кибре висел у него на поясе. На его лице был написан восторг, столь разительно отличавшийся от горькой обиды, которая появилась, когда Магистр Войны вывел его из состава штурмовых подразделений. Теперь же он отправлялся в бой рядом с Магистром Войны, а у Сынов Гора не существовало большей чести.

— Итак, вы все еще намерены это сделать? — спросил Малогарст.

— Мал, я хочу этот корабль, — ответил Гор, крутя плечами и лязгая броней, чтобы расслабить мышцы под ней. — И я давно не практиковался.

— Сэр, советую еще раз. Вам не следует этого делать.

— Опасаешься, что меня ранят, Мал? — поинтересовался Гор, снимая с пояса Сокрушитель Миров. Рукоять булавы была длиной в рост смертного мужчины. Смертоносно против противника из Легионов, абсурдно избыточно против простых людей.

— Это ненужный риск.

Гор хлопнул бронированным кулаком по плечу Вдоводела. Гулкий звон металла эхом прокатился по стратегиуму, словно гром.

— Меня защитит Фальк, — произнес Гор, отцепляя свой боевой шлем и водружая его на горжет. Линзы вспыхнули красным, когда включились авточувства.

Малогарст почувствовал, как по его искривленному позвоночнику прошел трепет благоговения. Гор был мстящим ангелом, воплощением самой битвы и владыкой войны. Столь устрашающим и могучим. Малогарста ужаснуло, что после его ежедневных занятий с примархом чудо стало практически банальностью.

— Мал, я слишком засиделся вне игры. Пора всем вспомнить, что этот бой — мой бой. Именно благодаря моим свершениям мое имя эхом разнесется в веках. Я не допущу, чтобы мои воины выиграли мою войну без меня.

Малогарст кивнул. Его убедил тот миг, когда Гор пристегнул шлем. Он упал на колени, пусть от этого движения по сросшимся бедрам и прошел разряд жгучей боли.

— Мой повелитель, — произнес Малогарст.

— Никакого преклонения колен, только не от тебя, — ответил Гор, поднимая советника на ноги.

— Простите, — сказал Малогарст. — Старые привычки.

Гор кивнул так, будто люди каждый день становились перед ним на колени. Что, разумеется, было правдой.

— Окропи «Дух» кровью за меня, Мал, — произнес Гор, развернувшись и поведя юстаэринцев к посадочной палубе, где ожидала «Грозовая птица». — Я не планирую задерживаться.

Молех кричал.

Он истекал магмой из множества ран, нанесенных рухнувшими с орбиты обломками. Он обгорел дочерна там, где макроснаряды пробились сквозь атмосферу и рассекли кору пылающими каньонами. Ночь была изгнана. Свет лун мерк рядом со шлейфами двигателей приближающихся боеголовок и взрывами тех, которые оказались перехвачены.

Я уже бывал здесь раньше, но не помню этого.

Маленький Гор Аксиманд наблюдал, как останки флота лорда-адмирала Бритона падают, словно постоянно разделяющиеся метеоры. Они чертили в небе болезненно-яркие параболы, заливая десятки тысяч километров пылающими обломками. Южный горизонт представлял собой размазанное огненное пятно далеких пожаров и жарко пылающих тормозных двигателей. Ландшафт был придавлен покровом дыма, озаренного апокалиптическим светом горящих городов.

В облаках искрили странные молнии, неизбежное побочное следствие огромного объема металла, пронзающего атмосферу. Разрушенные звездолеты падали по всему Молеху, в основном на промышленный массив суши по другую сторону океана. Прибрежные погрузочные сооружения, космопорты и базы Армии лежали в руинах, плотность сброса радиационных бомб Гвардии Смерти на столетия сделала большую ее часть непригодной для жизни.

Из этого района подкрепления уже не придут.

Катуланские Налетчики обеспечили безопасность посадочной зоны «Грозовой птицы» — бичуемую ливнями гавань с подветренной стороны от частично обрушенной башни. Волны гремели о причал, взметая стены пенящейся воды.

Двигаясь впереди основных сил вторжения, Магистр Войны оказывался неприкрыт и уязвим. Малогарст и Морниваль напоминали о покушении на Двелле, как о достаточной причине, чтобы не спускаться на этот северный остров, кусок вулканической породы под названием Дамесек.

Гор не потерпел никаких возражений.

Это он должен был стать первым, кто ступит на поверхность Молеха.

Луперкаль стоял у подножия башни, положив голую руку на светлый камень опоры. Его голова была склонена, а глаза закрыты.

— Как думаешь, что он делает? — спросил Граэль Ноктуа.

— В свое время Луперкаль тебе скажет.

— Иначе говоря, ты не знаешь, — проворчал Кибре.

Аксиманд не стал утруждаться ответом Вдоводелу, но Абаддон для порядка отвесил тому затрещину по затылку. Магистр Войны задрал голову, чтобы взглянуть на верхний край башни. Аксиманд поступил так же и понадеялся, что буря опрокинет ее в море.

Гор ухмыльнулся и вернулся к Морнивалю, кивая, словно в ответ на неслышный вопрос. Его боевому доспеху вернули лоск, янтарный глаз на груди вновь стал целым. Не будь Урци Малеволус в блокаде на Марсе, он бы отыскал в ремонте изъяны, однако Аксиманд не мог обнаружить ни единого. Его рука невольно поднялась к рассеченной эмблеме Морниваля на собственном шлеме. К разделенному на четыре части полумесяцу.

— Море, понимаете, — произнес Гор. — Я помню его запах. Соль и слабая примесь серы. Я знаю, что помню это, но воспоминание как будто принадлежит кому-то другому.

Он развернулся, вновь посмотрев на башню, словно пытался представить, как та могла выглядеть во времена своего расцвета.

— Вы, конечно же, знаете, что это? — спросил Гор.

— Разрушенная башня? — предположи Кибре.

— О, Фальк, это гораздо большее, — отозвался Гор. — Мне почти жаль, что ты этого не чувствуешь.

— Это башня с карт Керза, — сказал Аксиманд.

Гор щелкнул пальцами.

— Именно! Керз и его картомантия. Я ему говорил, что связь с арканами ни к чему хорошему не приведет, но вы же знаете Конрада…

— Я не знаю, — произнес Аксиманд. — И считаю, что мне повезло.

Гор согласно кивнул.

— Он мой брат, но я бы не выбрал его своим другом.

— Сэр, зачем мы здесь? — спросил Ноктуа. — Я не понимаю, почему мы высадились на этом острове, если на материке есть множество плацдармов, лучших с точки зрения тактики. Нам следовало десантироваться прямо на Луперкалию.

Гор позволил своей руке скользнуть к рукояти Сокрушителя Миров.

— Ты хорошо оцениваешь тактическую необходимость, Граэль, — произнес Гор. — Именно поэтому Маленький Гор и выдвинул твою кандидатуру, однако тебе нужно еще много узнать о людях и том, почему они совершают свои поступки.

— Я не понимаю, сэр.

Гор подвел Ноктуа к башне и приложил руку своего сына из Морниваля к камню.

— Потому что он был здесь. Император. Все, что я узнал на Двелле, было правдой. Мой отец явился сюда давным-давно и ушел возле этой самой башни.

— Откуда вы знаете, сэр? — спросил Абаддон, изучая башню так, словно она могла выдать свои тайны, если всмотреться достаточно пристально. Скальп Первого капитана теперь был гладко выбрит, покаяние длилось до сих пор.

— Я это чувствую, Эзекиль, — сказал Гор, и Аксиманду еще ни разу не доводилось видеть их господина столь оживленным, столь живым. Магистр Войны не ощущал такой связи с отцом со времен Улланора, и она придавала ему сил.

Гор снова прикрыл глаза.

— Создания вроде Императора перемещаются по миру без деликатности. За ним остаются следы, и Он оставил очень большую отметину, когда покидал Молех.

Откинув голову, Гор позволил дождю омывать кожу. Суровое, жестокое крещение. Аксиманд чувствовал запах дыма от мириада пожаров, видел красноватое марево, которое было румяной зарей этого мира.

Луперкаль вытер лицо ладонью и обернулся к Аксиманду.

— Здесь Император покинул Молех, — произнес он. — Я намереваюсь пройти по Его стопам и найти то, что Он взял тут.

На берега Авадона обрушился вал цвета морской волны, но этот не откатился, он продолжал продвигаться вверх. Бронированный кулак огневой мощи и трансчеловеческая выносливость — это должно было стать прорывом, осуществленным с максимальной быстротой.

На острие атаки двигались двести «Лендрейдеров» Сынов Гора.

Никакого изящества, никаких ухищрений, просто сокрушающий удар в сердце.

Эдораки Хакон, маршал Северного Океанического, ожидала армию Луперкаля с линией опорных точек, глубоких траншей, шестью полными полками Армии и ротой окопанных свехтяжелых танков. Ее укрепления тянулись по прибрежным утесам, окружая обращенный к земле край дамбы. Если Сыны Гора хотели попасть на материк, им предстояло пробиться с Дамесека.

Она не могла взять в толк, почему такой величайший тактик, как Гор, организовал плацдарм на острове, единственной точкой выхода с которого была узкая дамба.

В этом не было смысла, однако именно это и сделал Магистр Войны.

Никто в ее командном составе не мог адекватно объяснить мотивы Гора, но можно было воспользоваться возможностью наказать предателей за ошибку.

Артиллерийские роты Хольста Литонана на высоких обрывах острова провели всю ночь в дуэли с пушками Хакон, и маршал против своей воли была вынуждена отвести тяжелые подразделения, когда на горизонте забрезжила заря.

Избавившись от подавляющего огня батарей, орудия предателей обрушивали на имперцев одну волну глушащих ракет за другой. Вертящиеся снаряды изрыгали клубы мерцающего электромагнитного тумана, который нарушал огневые расчеты и сбивал тщательно откалиброванные дальномеры.

Пока имперские стрелки силились преодолеть глухую мглу, «Лендрейдеры» Сынов Гора уже мчались по последнему участку дамбы к материку. Перед ними посылали дуговые потоки ракет «Вихри-Скорпиус». Боеголовки уничтожали разложенные противотанковые ловушки и прорывали поля спутанной колючей ленты бурей подземных взрывов.

Первые «Лендрейдеры» вырвались с дамбы под ярость тяжелых автопушек, орудий группового обслуживания и стационарных лазпушек. Сверхтяжелые танки Хакон дернулись назад в своих окопах, и к грохоту этого дня добавились залпы боевых орудий и «разрушителей». Осадные мортиры и бомбарды, кулеврины и гаубицы с кашлем отправляли в небо фугасные заряды.

Край дамбы исчез в сотрясающем землю шквале взрывов. Оглушительные удары били один за другим. Они следовали настолько быстро и непрерывно, что сливались в один бесконечный ударный взрыв. Энергетическое оружие испарило океанские волны гейзерами пара. Высокомощная взрывчатка перепахивала пляж ураганами стеклянистых осколков.

От воздуха разило солью и горящим металлом. Сожженным мясом и кровью.

Двадцать «Лендрейдеров» погибли мгновенно. Вспоротые и вывернутые наизнанку, они завертелись на месте, словно выпотрошенный скот. Из извергающих дым останков хлынули легионеры Сынов Гора. Молниеносный перекрестный огонь рвал их на куски. Жгучие оксифосфорные боеголовки исторгали из легких вопли агонии. Броня рвалась и распадалась. Плоть испарялась.

Оставшаяся артиллерия Хакон забрасывала дамбу фугасами, рассчитывая лишить танки на пляже подкреплений и задушить прорыв в зародыше. Бронированные ремонтные машины «Атлас» дюжинами сбрасывали остовы в океан, модифицированные «Троянцы» безостановочно трудились, поддерживая дамбу в проходимом состоянии, и ничто не могло замедлить льющийся на материк поток транспортеров.

В вихрь ворвались новые «Лендрейдеры». Полдюжины, затем еще дюжина, они рассредотачивались, оказавшись на изорванном снарядами берегу. Они перемалывали трупы братьев по Легиону, укрываясь в воронках, заполненных кровью и горючим. Вверх по склону бил ответный огонь.

Среди выпотрошенных «Лендрейдеров», оттягиваемых влево и вправо от края дамбы, протолкался «Скорпиус». Вращающиеся пусковые установки прочесывали соединенные опорные точки залпами ракет. Три быстро взорвались одна за другой, сокрушенные имплозивными боеголовками, которые разнесли опорные элементы.

Над головой заревели «Грозовые орлы» и «Громовые ястребы». Из установок на их крыльях и носах мчались ракеты и снаряды. По всему имперскому фронту вспухли огненные полосы, но полки Эдораки Хакон окопались хорошо и глубоко.

Батареи «Гидр» вертелись, ведя воздушные корабли. «Мантикоры» фиксировали целенаводящие когитаторы на вспышках двигателей. По небу строчили ракеты «небесный орел» и заряды скорострельных автопушек. Полдюжины десантно-штурмовых кораблей упало, врезавшись в утесы, словно некачественный триумфальный фейерверк.

Болтеры Сынов Гора оставляли в дымовой завесе спиральные инверсионные следы. Ракеты описывали дуги и били по огневым точкам. О точных попаданиях возвещали грибовидные белые вспышки. В центре атаки, словно гиганты, двигались когти дредноутов. Ревели штурмовые пушки, слишком тяжелые даже для легионера, и из роторных установок вылетала одна ракета за другой.

По все протяженности многокилометрового пляжа прокатывались пылающие бури фырканья выстрелов, ракет, энергетического оружия и сгустков пламени.

Мертвых и умирающих давили рычащие гусеницы «Лендрейдеров». За ними к указанной отметке высоты следовали «Носороги», и обледенелый песок превращался в зернистую красную пасту.

Он набрал полные легкие горячего, пропитанного металлом воздуха. Вдох обжигал, но альтернатива была хуже. В голове стучало, и казалось, будто кто-то вдавливает ему в левый глаз стальную иголку. Грудь болела, и казалось, что кто-то вдавливает в нее что-то существенно крупнее иглы.

— Вставай, — раздался голос.

Граэль Ноктуа кивнул, хотя от этого движения иголка вошла еще глубже в мозг.

— Вставай, — повторил Эзекиль Абаддон.

Ноктуа открыл глаза. Имперский опорный пункт. Внутреннее пространство выжжено и разрушено. Это сделал я. Был десантный штурм, и я убивал таллаксов. Он не думал, что разбитый командный центр заполнен отделением глянцево-черных терминаторов.

На титанических пластинах их темных доспехов плясали коронные разряды, Ноктуа чувствовал ледяной металлический привкус от телепортационной вспышки.

— Так маяк сработал? — выговорил он.

— Практически единственное, что ты сделал, как надо, — сказал Абаддон, раздавая своим воинам указания на внутреннем хтонийском жаргоне. — Юстаэринцы здесь, и имперский фронт уже опрокидывается.

Ноктуа перекатился набок, он взмок от усилий, с которыми приходилось втягивать воздух. Он поднялся, от напряжения его едва не стошнило. В конце концов выпрямившись, но нетвердо стоя на ногах, Ноктуа немедленно понял, в чем проблема. Ему уничтожили сердце.

Умирающая женщина. Офицер. Ее пистолет был чем-то большим, нежели просто лазпистолетом. Чем-то существенно большим, нежели просто лазпистолетом. Он глянул вниз и увидел аккуратное, прижженное отверстие в нагруднике и груди. Он знал, что если бы подобрал засевшую в ноге арматуру, то без усилий смог бы просунуть ее сквозь дыру в груди и спине.

— Она меня подстрелила, — произнес он. — Эта стерва меня подстрелила.

— Насколько я слышал, ты ей это позволил, — сказал Первый капитан, качая головой. — Глупо. Я отстаю от графика. И теперь Кибре, скорее всего, опрокинет свой фланг первым.

Ноктуа поискал умирающую женщину, но та была уже мертва. Ее голова лежала на плече под неестественным углом, поскольку это было все, что от нее осталось после попадания массореактивных зарядов в грудь.

— Ты легко отделалась, — сказал он.

Абаддон схватил Ноктуа за наплечник и развернул. Терминаторский доспех Первого капитана давал ему преимущество в росте на голову. Ноктуа посмотрел снизу вверх в глаза, которые напоминали глаза волка на охоте, чья добыча грозит ускользнуть.

— Верни своих людей обратно в бой, — произнес Абаддон, — иначе я закончу то, что она начала.

— Да, Первый капитан, — ответил Ноктуа.

Офир принадлежал Гвардии Смерти. Его перерабатывающие заводы, мельницы и прометиевые скважины теперь повиновались воле Мортариона и когорт механикумов Магистра Войны. Пламя локализовали, повреждения устранили, и через десять часов после начала атаки XIV Легиона инфраструктура Офира уже полностью функционировала.

Собирались соединения танкеров, заполненных драгоценным топливом для отрядов «Лендрейдеров», «Носорогов» и боевых танков, которые грохотали по растрескавшимся площадкам из пермакрита. Десять тысяч воинов Легиона были готовы выступать на запад, к полям сражений, однако мешала одна проблема.

Девять тысяч километров густых джунглей.

Девять тысяч километров скалистых утесов, волнистых холмов, ребристых хребтов и отвесно обрывающихся бассейнов рек. Генералы Молеха полагали, что джунгли Куша, как и Arduenna Silva Старой Земли, совершенно непроходимы, и потому от нападения с этого направления защищала лишь старая куртинная стена. Местные называли ее Общинной Чертой. Орбитальные авгуры засекли на ней пренебрежимо малое имперское присутствие.

Генералы Старой Земли оказались неправы, но молехские справедливо считали джунгли непроходимой преградой. Ландшафт сам по себе был плох, однако во влажных от пара глубинах обитали смертоносные звери: бродячие стаи ажджархидов, имеющие свои индивидуальные участки маллагры, или же хищные группы ксеносмилусов.

И все это были лишь самые мелкие из громадных чудовищ, которые, по слухам, жили в мрачном сердце джунглей.

Магистру Войны нашли новый «Лендрейдер». Он был оснащен световым щитом, многослойными пластинами из сцементированного керамита с абляционными ионными расщепителями, генераторами помех и пусковыми установками осколочных снарядов. Механикумы вновь заявили, что машина защищена от всего, кроме орудий боевого титана.

Гор позволил Эзекилю убить шестнадцать из них, чтобы напомнить о прошлом разе, когда они хвалились подобным.

«Лендрейдер» работал на холостом ходу, стоя у подножия горной цепи, известной как плоскогорье Унсар. Его окружали тысячи бронемашин, сцепленных круговыми лагерями, чтобы образовать миниатюрные крепости. Даже сам Владыка Железа одобрил бы оборону, организованную вокруг Магистра Войны.

Назад к побережью тянулась сплошная цепь машин снабжения: танкеров, транспортов с боеприпасами и погрузчиков Механикума. Вдоль линии снабжения, словно бдительные пастухи, рыскали «Псы войны», а над Магистром Войны стояли на страже два «Полководца» в цветах Легио Вулканум.

Гор поднимался на холмы, плотно окруженный Морнивалем. За ними взбирались терминаторы-юстаэринцы, которые больше напоминали не знающие покоя машины, нежели живых существ, закованных в броню.

Луперки Гера Гераддона также были где-то здесь, невидимые во мраке. Гор чувствовал их присутствие, как будто что-то скребло по нёбу. Нельзя увидеть, но невозможно игнорировать.

Над головой кружилось небо цвета взбаламученного донного осадка, над разрушенными орбитальными батареями и ракетными шахтами на вершинах гор клубился дым. Ночь разорвала молния: всполох на все небо, высветивший очертания неровных зубцов скалы. Ливень падал сплошной стеной. С утесов лилась сотня новых водопадов. Гор встречал более крупные пики, чем эти, однако с такого ракурса они выглядели самыми высокими, какие ему доводилось видеть. Казалось, они могут зацепить проходящую луну.

Наверху, в насыщенных статикой облаках, летали «Огненные хищники» и «Громовые ястребы». Шум их двигателей был далеким гулом на фоне грома, звучавшего, словно артиллерия. Энергетические разряды в ходе сражения на низкой орбите ударили по атмосфере планеты. По всему Молеху каскадом расходились жестокие бури. Гор знал, что штормы будут только усиливаться, пока последний из них не кончится финальной апокалиптической катастрофой.

— Безумие так останавливаться, — произнес Абаддон, доспех которого покрывали полосы дождевой воды и лунного света. — Мы слишком открыты. Сперва десантные корабли на Двелле, потом те рыцари. Выглядит практически так, будто вы стараетесь нарваться на неприятности. Это наша работа — брать на себя подобные риски.

— Эзекиль, ты знаешь меня достаточно давно, чтобы понять, что я слеплен из другого теста, — отозвался Гор. — Я воин. Я не могу постоянно оставаться в стороне и позволять другим лить за меня кровь.

— Вы слишком ценны, — настаивал Абаддон.

— Мы уже ходили по этой дороге, сын мой, — сказал Гор, дав всем четверым понять, что это его окончательное слово по данному вопросу.

Абаддон уступил, но Гор, словно охотничья гончая, почуявшая кровь, понял, что тот скоро вернется к этому спору.

— Ладно, но с каждой секундой нашей задержки эти ублюдки могут окопаться еще глубже, — произнес Абаддон.

— Ты до сих пор думаешь, что этот мир важен? — поинтересовался Ноктуа, запыхавшийся, будто смертный. Гор остановился и вслушался в биение сердца Граэля сквозь шум дождя. Его вторичное сердце до сих пор отставало от темпа основного, и кровообращение, вероятно, никогда не стало бы настолько эффективным, как того требовал сконструированный организм.

— Что ты имеешь в виду под «важен»? — спросил Абаддон.

— Я имею в виду — как военная цель, как нечто, что можно захватить в бою, а затем удержать и укрепить?

— Разумеется, — произнес Абаддон. — Молех — это мир-плацдарм. Контролируя его, мы контролируем Эллиптический Путь, легкий подход к варп-маршрутам сегментума Солар и крепостные миры Внешних Систем. Это головной мир для штурма Терры.

— Ты неправ, Эзекиль, — сказал Аксиманд. — Это вторжение никогда не было связано с чем-либо столь прозаичным, как территория. Как только мы выиграем сражение, то покинем Молех. Не так ли, мой повелитель?

— Да, Маленький Гор, — ответил Магистр Войны. — Скорее всего, так мы и поступим. Если я прав насчет того, что Император обнаружил на Молехе, то станет неважно, какие миры мы удерживаем. Важно будет лишь то, что произойдет, когда я встречусь с отцом. Вот что всегда было в основе.

— Так зачем мы сражаемся, если нам плевать на Молех? — спросил Кибре. — Зачем вообще вести наземную войну?

— Так как то, что мы заберем, будет стоить больше ста подобных скал, — произнес Гор. — Тебе придется поверить мне на этот счет. Фальк, ты мне веришь?

— Конечно, сэр.

— Хорошо, тогда довольно вопросов, — сказал Гор. — Скоро мы должны добраться до пещеры.

— Какой пещеры? — поинтересовался Аксиманд.

— Пещеры, где Император заставил нас забыть Молех.

Даже после всего случившегося — после предательства, бойни и всего, что произошло впоследствии — у Локена все так же перехватывало дыхание при виде «Мстительного духа». Он был чудовищен и прекрасен — золоченая машина, предназначенная лишь для того, чтобы разрушать.

— Нам следовало бы знать, что этим все кончится, — прошептал он, когда на планшете замерцало изображение его бывшего флагмана.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Рассуа.

— Мы покинули Терру, чтобы устроить войну, — произнес Локен. — Вот и все. Сигизмунд был прав. Война никогда не кончится, но чего нам еще было ожидать, если мы странствовали среди звезд на кораблях, подобных этому?

— Это был крестовый поход, — сказала Рассуа. — И нельзя планировать отвоевать галактику добрым словом и благими намерениями.

— Перед тем, как мы достигли Ксенобии, у Эзекиля был такой же спор с Луперкалем. Он хотел немедленно начать войну с интерексами. Магистр Войны сказал ему, что Великий крестовый поход претерпел метаморфозу. Что, раз человеческий род больше не на грани вымирания, суть Крестового похода должна была измениться. Мы должны были измениться.

— Меняться непросто, — произнесла Рассуа. — Особенно людям вроде нас.

Локен кивнул.

— Нас создавали для сражения, для убийства, и сложно изменить то, что был рожден делать. Однако мы были способны еще на столь многое.

Он вздохнул.

— Чего бы еще мы ни могли достичь, такой возможности у нас никогда не будет. Отныне и впредь нам остается только война.

— Это уготовано всем нам, — сказала Рассуа.

Горизонт пылал уже несколько дней. Джунгли горели не в первый раз, однако за всю жизнь лорду Балморну Донару не доводилось видеть ничего, сравнимого по масштабу с этим пожаром. Хуже того, передний край огня находился в лучшем случае в одном дне от них.

— Это Гвардия Смерти? — спросил Робард, подведя своего рыцаря на стену к отцу. Ногу рыцаря Робарда починили, однако ее латали второразрядные подмастерья. Основное направление вражеской атаки располагалось на севере, и с Общинной Черты сняли адептов Механикума и большинство сакристанцев. Их всех направили на гору Железный Кулак, чтобы обслуживать богомашины Легио Круциус.

— Это не может быть Гвардия Смерти, — отозвался он. — Это никто не может быть. Даже самым мощным огнеметам, химическим чистильщикам или радиационным бомбам потребуются месяцы или годы, чтобы проложить подходящую дорогу, не уничтожив собственную армию.

— Тогда что это?

Лорд Донар не стал торопиться с ответом. Его сенсориум отображал небо в виде плоской черной кляксы, но иногда — всего на долю секунды — она расходилась с гудением помех, будто невообразимо огромный рой мух.

— Не знаю, мальчик, — наконец, сказал он, — но чертовски уверен, что это не огонь.

— Мой термальный ауспик утверждает противоположное, — произнес Робард. — Как и орудия стены.

— Да, но показатели подскакивают вверх, затем затухают почти до нуля, а потом цикл повторяется, — заметил лорд Донар. — Проклятье, я не эксперт, но даже мне известно, что огонь себя так не ведет. Я не знаю ничего, что бы себя так вело.

— Так что нам делать?

— То, что мы делаем всегда, сын, — произнес лорд Донар. — Держать Черту.

Спустя час на стену обрушились стаи зверей.

Каждый ухаб на дороге остро передавался через подвеску «Галена», пронзая бок Аливии приступами боли. Грудь ужасно болела, и всякий раз, когда она поворачивалась на каталке, свежепересаженные лоскуты болезненно натягивались.

И все же она знала, что ей повезло остаться в живых.

Или, по крайней мере, повезло, что не вышло хуже.

— Тебе нужно еще болеутоляющих бальзамов? — спросила Ноама Кальвер, хирург-капитан, увидев ее поджатые губы.

— Нет, — сказала Аливия. — Я и так слишком много проспала.

— Конечно, но просто дай знать, если понадобятся, — произнесла та, упустив смысл слов Аливии. — Нет нужды страдать, когда прямо тут есть лекарство.

— Поверь мне, если станет слишком плохо, ты узнаешь об этом первой.

— Обещаешь?

— Клянусь жизнью, — отозвалась Аливия, проведя рукой поверх сердца.

Ноама улыбнулась с материнской заботой. Она сжала руку Аливии, словно та была ее собственной дочерью, и именно такую эмоцию Аливия и заложила в ее сознание. У Ноамы Кальвер был сын, который служил в полку Армии за пределами планеты, и она тревожилась за его благополучие лишь слегка сильнее, чем о раненых людях, находившихся у нее на попечении.

Аливии не нравилось так использовать людей, особенно хороших людей, которые могли бы помочь ей, если бы она просто попросила. Но для нее — для них — было слишком важно попасть в Луперкалию, чтобы допускать вероятность того, что Кальвер могла не помочь.

С Кьеллом вышло и того проще. Славный человек, он пошел в медики в силу желания держаться вне передовых — слабо понимая, что зачастую медики оказывались в самой гуще боя без оружия. Гранд-армия Молеха готовилась сойтись с армией Магистра Войны в открытом сражении, так что было легче легкого подтолкнуть его мысли к движению на юг, к Луперкалии.

Ноама двинулась дальше по «Галену», проверяя прочих раненых на борту. Все они должны были вернуться в свои подразделения, однако промолчали, когда Ноама велела своему водителю, впечатлительному мальчику по имени Ансон, который хотел только вернуться в Луперкалию и повидать девушку по имени Фийя, выезжать из боя.

Слишком легко.

Джеф лежал, растянувшись на каталке дальше внутри «Галена», и храпел, будто двигатель на пониженной передаче. Она улыбнулась от того, как разгладилось его лицо, и возненавидела саму себя за то, что заставила его столь сильно о ней заботиться. Она достаточно пробыла в одиночестве, а девушка в силах пробыть сама по себе лишь конечное количество лет, пока компания, любая комания, не станет для нее бесконечно предпочтительнее. Она знала, что ей следовало оставить его в Ларсе в ту же минуту, когда рухнул звездолет, но без нее он бы не прожил и часа.

Если честно, пожалела бы ты его раньше?

Достаточно легкий вопрос, но все было не так просто.

Наличествовали осложнения. Два осложнения, если быть точным.

Миска и Вивьен сидели и играли в настольную игру под названием mahbusa эбеновыми и костяными фигурами. Она научила их этому несколько месяцев назад. Старая игра, с которой она познакомилась в счетных домах Гегемона, хотя и подозревала, что та даже старше, чем тесный город писцов.

Поначалу девочки относились к Аливии с подозрением и были правы. В их мире она была незваной гостьей. Соперницей в борьбе за любовь их отца. Однако она завоевала их своими играми, добротой и фантастическими историями о самых могучих героях Старой Земли и ее магическими древними легендами.

Никто не умел так рассказывать истории, как Аливия, и девочки увлеклись с самого начала. Ей даже не пришлось манипулировать их душами. И, даже не вполне сознавая это, Аливия оказалась в роли матери. Она не ожидала, что получит удовольствие от подобного, но так оно и вышло. Они были славными девочками — шаловливыми, но обаятельными и большеглазыми, что позволяло им оставаться безнаказанными.

Аливия знала, что вернулась в жилой блок не из-за Джефа, а за Миской и Вивьен. Она никогда даже не задумывалась о том, чтобы стать матерью, и не была уверена, возможно ли это вообще для подобных ей. Ей говорили, что у нее есть более важные заботы, нежели жизни отдельных людей, но когда на Ларсу обрушились первые удары, Аливия осознала, как глупо было слепо с этим мириться.

Привязанности ставили под угрозу каждую часть ее миссии. Она нарушила все правила, которые установила для себя, когда впервые прибыла на Молех, однако не жалела о решении стать частью их семьи. Если бы ее сейчас увидел Джон, он рассмеялся бы ей в лицо и назвал лицемеркой и лгуньей. Он был бы полностью в своем праве, но она все равно пнула бы его по яйцам и обозвала трусом.

Вивьен оглянулась на нее и улыбнулась.

Да, оно определенно того стоит.

Девочка встала со своего сиденья и подошла к Аливии с надеждой во взгляде.

— Кто выигрывает? — поинтересовалась Аливия.

— Миска, но она старше, так что все окей.

Аливия улыбнулась. Окей. Одно из словечек Олла. Еще одно из того, чему она их научила. Они пользовались им в школе, и другие дети странно на них глядели, услышав его необычное звучание.

— Если хочешь, могу тебя научить нескольким ходам, — сказала Аливия. — Меня обучали лучшие. Это могло бы дать тебе преимущество.

— Нет, все окей, — ответила Вивьен со всей серьезностью двенадцатилетней. — Я много чего делаю лучше, чем она, поэтому хорошо, что у нее есть это.

Аливия скрыла улыбку, увидев, как Миска скорчила рожу у Вивьен за спиной и сделала жест, который бы ее отец не одобрил.

— Ты в порядке? — спросила Аливия, когда Вивьен забралась на каталку. — После того, как мы покинули Ларсу, было довольно трудно, а?

Вивьен кивнула.

— Я в порядке. Мне не понравилось, когда по нам стреляли танки, но я знала, что ты нас вытащишь целыми.

— Знала?

— Да.

Аливия улыбнулась. Детская убежденность. Бывает ли что-нибудь тверже?

— Почитаешь мне сказку? — спросила Вивьен, постукивая по ящичку для оружия, положенному рядом с Аливией. Даже раненая, та не позволила забрать его у нее.

— Ну конечно, — сказала Аливия, прижав большой палец к запорной пластинке и сдвинув ее так, чтобы девочка не увидела. Она открыла ящичек и, миновав ферлахскую «серпенту», нащупала потрепанный сборник сказок, который взяла в библиотеке Odense Domkirke. Кое-кто мог бы сказать «украла», но Аливия предпочитала думать, что спасла его. Истории существуют, чтобы их рассказывали, а не чтобы торчать в старом музее.

Чем дольше она владела книгой, тем больше ей поражалась.

У нее были загнувшиеся уголки, страницы пожелтели и выглядели так, будто им были сотни лет. Содержавшиеся внутри истории были гораздо древнее, но Аливия позаботилась о том, чтобы книга никогда не развалилась, не выцвела и не утратила старого, затхлого запаха библиотеки.

Аливия раскрыла книгу. Она выучила все сказки наизусть, и ей не было нужды читать с листа. Перевод оставлял желать лучшего, и читаемое ею зачастую не сходилось с написанными словами. Порой казалось, будто при каждом чтении слова меняются. Не сильно, но ровно настолько, чтобы она это замечала, словно историям нравилось периодически растягиваться и пробовать новое.

Однако картинки — ксилография, как она полагала — были прелестны, и девочки любили задавать вопросы об изображенных там странно выглядящих людях, пока она читала вслух.

Вивьен придвинулась поближе, и Аливия зашипела, когда покров синтетической кожи снова туго натянулся.

— Прости.

— Все окей, — отозвалась Аливия. — Бывало и хуже.

Гораздо хуже. Как когда умер ангел-страж, и Ноама решила, что потеряла меня, когда мое сердце остановилось…

Она провела пальцем по оглавлению сказок.

— Какую ты хочешь послушать?

— Вот эту, — указала Вивьен.

— Хороший выбор, — произнесла Аливия. — Особенно теперь.

— О чем ты?

— Ни о чем, не бери в голову. Так ты хочешь, чтобы я ее читала, или у тебя есть еще вопросы?

Вивьен покачала головой, и Аливия начала.

— Однажды жил-был очень злой демон, и он сделал зеркало, которое заставляло все хорошее или прекрасное, что отражалось в нем, казаться мерзким и ужасным, а все никчемное и плохое — выглядеть в десять раз хуже. Люди, увидевшие свои отражения, с криком убегали от собственных искаженных лиц, а демон утверждал, что это чрезвычайно забавно.

— А когда в голову кого-либо, глядящего в зеркало, приходила благочестивая мысль, стекло извращало ее, и демон заявил, что теперь люди впервые могут увидеть, как в действительности выглядят мир и человечество. Демон всюду носил свое изобретение, пока в конце концов не осталось ни одной страны и человека, кто бы не взглянул в это темное зеркало.

— И что он тогда сделал? — спросила Вивьен, хотя уже слышала эту историю дюжину раз, а то и больше.

— Демону захотелось взлететь на небо и обманом заставить ангелов посмотреть в злое зеркало.

— Что такое ангел?

Аливия замешкалась.

— Это как демон, но хорошее, а не плохое. Ну, большую часть времени.

Вивьен кивнула, демонстрируя, что Аливии следует продолжать.

— Однако чем выше взлетал демон, тем более скользким становилось стекло. В конце концов он еле мог его удержать, и оно выскользнуло у него из рук. Зеркало упало на Землю и разбилось на миллионы кусочков.

Аливия понизила голос, чуть-чуть подавшись к Вивьен и придавая своим словам сухую, холодную интонацию.

— Но теперь зеркало принесло больше несчастья, чем когда-либо прежде, ведь некоторые фрагменты были не крупнее песчинки, и они разлетелись по всему миру. Когда один из этих крошечных осколков попадал человеку в глаз, то незаметно застревал там. С этого момента люди видели лишь худшее в том, на что глядели, поскольку даже самый маленький кусочек сохранял ту же силу, что и все зеркало. Некоторым осколок зеркала попал даже в сердце, и это было очень ужасно, ведь их сердца становились холодны, будто кусок льда. Думая об этом, злой демон хохотал до упаду, так его веселило зрелище устроенной им беды.

Теперь подошла и Миска, привлеченная размеренным ритмом голоса Аливии и мастерством древнего сказочника. Обе девочки устроились рядом с ней, и Аливия стала рассказывать остаток сказки про маленького мальчика по имени Кай, глаз и сердце которого пронзил осколок зеркала демона. И с того момента он стал жестоким и бессердечным, пошел против своих друзей и делал худшее, что только мог вообразить, чтобы причинить им боль. Попавшись в ловушку злой королевы зимы, Кай оказался обречен на вечное заточение на ледяном троне, который медленно вытягивал из него жизнь.

Однако больше всего им нравились части про приключения подруги Кая, девочки по имени Герда, которая, казалось, всегда была одних лет с Миской и Вивьен. Одолевая разбойников, ведьм и ловушки, она, наконец, отыскала дорогу в логово королевы зимы.

— И Герда освободила Кая силой своей любви и невинности, — произнесла Аливия. — Ее слезы растопили лед в сердце Кая, и когда тот увидел все ужасные вещи, что совершил, то разрыдался и смыл осколок зеркала демона из своего глаза.

— Ты забыла кусок про слово, которое Кай должен был сложить.

— Ах да, мне никак нельзя было о нем забыть, — отозвалась Аливия. — Ледяная королева дала клятву, что даст Каю уйти, если он сможет решить дьявольски сложную головоломку и сложить особое слово.

— А что это было за слово? — спросила Вивьен.

— Очень важное слово, — с насмешливой серьезностью ответила Аливия. — Слово, отголоски которого и по сей день гуляют в мире. От самой Старой Земли до Молеха и обратно.

— Да, но что это?

Аливия перелистнула страницы к концу сказки и уже собиралась произнести слово, которое читала сто раз. В изначальном языке оно выглядело как Evigheden, однако сейчас на странице было не оно.

— Лив? — спросила Миска, когда она не ответила.

— Нет, этого не может быть, — проговорила Аливия.

— Что это? — спросила Вивьен. — Что за слово?

— Mord, — произнесла Аливия. — Убийство.

Коридор заполняли заряды болтеров. Они отскакивали от выступающих стоек и вышибали куски из стен. Находившийся напротив Локена Круз нырнул обратно за укрытие и вынул из своего оружия магазин. От ствола исходили дым и жар.

Круз вогнал в оружие свежую обойму.

— Проклятье, вступай в бой! — заорал он Локену.

Локен покачал головой. Все это было неправильно.

Кроме того, стреляли в коридоре, ведущем к арсеналу. Внутри находилась сторожевая группа Сынов Гора и несколько адептов Механикума, засевшие за укреплением, которое создавалось, чтобы не дать врагу захватить хранилище боеприпасов, вооружения и взрывчатки.

Рядом разорвалась граната. От доспеха со звоном отскочили кусочки раскаленного железа. Несколько засело в броне. Ни один не пробил ее.

— Локен, ради Хтонии, стреляй! — крикнул Круз.

Болтер в его руках казался реликвией, раскопанной Консерваторией. Нечто очаровательное на вид, но с совершенно чуждым и неизвестным предназначением. Он так же не мог применить оружие, как и понять механизм машины, создавшей его.

— Локен!

«Громовой ястреб» разбился, выпотрошенный остов продержался ровно столько, сколько требовалось, чтобы доставить их на землю. Ему уже не суждено было взлететь, но кого это заботило? Абаддон, пошатываясь, вышел из пламени и останков на месте крушения, рассылая вызовы юстаэринцам.

Двое определенно мертвы, один не отвечает.

Итак, будем считать, что мертвы трое. Примерно этого он и ожидал при таком приближении к пушкам горы Железный Кулак. Им предстояло потерять еще больше к моменту, когда они захватят траншеи и бункеры, рассыпанные по подножию и нижним отрогам, словно стальная плесень. К горе мчались десантно-штурмовые корабли, от их пусковых установок прокатывались залпы ракет «тайфун», штурмовые пушки и болтеры «ураган» строчили снарядами.

Пространство над головой рассекали полосы огня артиллерии и противовоздушных орудий. Взрывы, зенитные выстрелы и непрерывный рев пушек сопровождались неослабевающим ливнем пыли и тлеющих сигнальных ракет. В «Грозовые орлы» было сложнее попасть, чем в «Громовой ястреб», однако огромный объем огня, исходящего с горы, с каждой секундой сбивал все больше из них с неба.

По низким предгорьям были разбросаны останки десятков десантно-штурмовых кораблей. Крушение не являлось целью плана, однако было более чем вероятным исходом и приемлемым риском. Пятьсот терминаторов построились среди пламени и дыма, исходящего от мест падения.

Имперские стрелки всерьез полагали, будто отбили воздушный штурм. Они ошибались. Только то, что воздушная машина упала, еще не значит, что находившиеся внутри воины мертвы.

Особенно, если эти воины — Сыны Гора.

Слева от Абаддона на скалы рухнул «Грозовой орел». Над обломками поднялся гриб взрыва боеприпасов. Из окружившей его круговерти черного дыма возник Фальк Кибре.

— Ты вообще разбивался? — поинтересовался Абаддон, увидев, что на доспехе Вдоводела нет повреждений от огня или удара.

— Нет. Пилот высадил нас под прикрытием откоса, — сказал Кибре, указав комби-болтером. — Пятьсот метров к востоку.

— Клянусь, ты самый удачливый ублюдок, какого я когда-либо встречал, — произнес Абаддон. Его голос был скрежещущим и лишенным той веской интонации, которой когда-то обладал. Огненный ангел Императора лишил его этой черты, начисто выжег ее, оставив ему этот хрип горгульи. Если не считать нескольких синяков, Вдоводел вышел из той стычки невредимым.

— Чем больше я дерусь, тем удачливее становлюсь.

Абаддон кивнул. Он сверился со счетчиком в углу визора.

Четыре минуты.

Дым и пыль от бьющихся десантно-штурмовых кораблей все еще скрывали их присутствие, однако этому предстояло длиться недолго. Грохот артиллерии на равнине нарастал. И все же более тяжелые орудия оставались позади, главные ударные волны еще не достигли цели.

— Все до сих пор в силе? — спросил Кибре.

— Похоже на то.

— Тогда нам лучше найти какое-нибудь укрытие.

— Вон тот утес впереди?

— Не густо.

— Лучшее, что я вижу.

Абаддон кивнул и открыл канал связи с юстаэринцами.

— Новая позиция для штурма, — произнес он. — Двигайтесь на мой маркер и не поднимайте свои проклятые головы.

— Вдохновляюще, — заметил Кибре. — Теперь понимаю, почему Луперкаль сделал тебя Первым капитаном.

— Сейчас не время вдохновлять, — отозвался Абаддон. — Сейчас время надеяться, что проклятые механикумы не промажут.

Улицы Луперкалии были заполнены людьми, валившими в направлении транзитных платформ. Аливия смотрела через наблюдательные блоки «Галена», как они с гулом движутся к верхнему краю долины. Мужчины, женщины и дети уносили на спинах или в перегруженных машинах все, что могли.

Возле вершины долины она заметила инверсионные следы от загруженных челноков, лихтеров и барж снабжения, которые пытались подняться в воздух.

— Что ты видишь? — спросил Джеф из глубины «Галена».

— Я вижу много напуганных лиц, — отозвалась она.

Аливия знала, что их испуг был оправдан.

Ни у кого не было шансов убраться с планеты лучше одного из ста. И все же, несмотря на весь тот страх, что она увидела в пробивающейся вверх по склону толпе, люди все равно пропускали «Гален». Какое-то глубоко укоренившееся почтение к символу медиков заставляло их отходить с дороги, и Аливии был отвратителен тот факт, что она считала свою необходимость важнее их.

В конце концов, кем она была, чтобы судить, кому покинуть Молех, а кому остаться? И на кратчайший миг она испытала обиду по отношению к тому, кто поставил ее сюда и поручил ей присматривать за его тайной.

Она бросила взгляд внутрь медицинской машины, где сидели Джеф, Вивьен и Миска, а также Ноама Кальвер и Кьелл. Пятеро людей, которых ей было необходимо вытащить с планеты. Пятеро, чье спасение лишит пятерых других шансов выжить. Аливия была более чем готова совершить такой размен.

Однако от этого у нее на сердце не становилось легче.

Вокс-динамик трещал, повторяя все то же сообщение, которое транслировал на протяжении двух последних часов. Говоривший был таким немногословным, прямолинейным и убедительным, какими могут быть только карьерные военные.

Разумеется, сперва она подозревала западню. Ложную надежду, подставленную из враждебности или же по какой-то иной злонамеренной причине. Однако, прослушав сообщение, она уловила блеск неприкрытой истины.

Существовал путь ухода с Молеха.

Имперский корабль пережил войну в пустоте и нашел убежище в поясе астероидов. Проведя ремонт и перевооружение, его капитан совершил акт высочайшей отваги и привел звездолет назад.

«Просвещение Молеха» было готово эвакуировать беженцев и выживших при вторжении Магистра Войны. Окно возможности было узким и уменьшалось с каждой минутой. Вражеские корабли уже сейчас начнут запускать свои реакторы, чтобы покинуть орбиту и пойти на перехват.

Если «Просвещение Молеха» не уйдет в скором времени, то не уйдет никогда.

— Приближаемся к Наветренным Платформам, — сообщил Ансон из водительского отделения. Аливия услышала в его голосе волнение. Ему ничего так не хотелось, как остановить «Гален» и отправиться за своей девушкой, однако у Аливии не было времени идти ему навстречу.

Скоро здесь окажется армия Магистра Войны, а она и без того рискнула слишком сильно, прибыв сюда первой. Будь проклята эта миссия, но она не собиралась дать своим детям умереть на Молехе.

Она улыбнулась. Своим детям.

— Не волнуйся, Ансон, — произнесла Аливия, затуманивая его тревоги и передавая ощущение благополучия. — Уверена, что Фийя ждет тебя здесь. Она бы не ушла без тебя.

— Нет, не ушла бы, — с облегчением в голосе согласился Ансон.

Она оправдала свою ложь, сказав самой себе, что та сохранит ему жизнь.

«Гален» с грохотом остановился, и Аливия оттащила в сторону боковую дверь машины. Первым делом на нее обрушился запах города, вонь теплых пряностей и дымящегося металла, которая исходила от пожаров, горящих под горой Торгер.

Это, да еще запах тысяч вопящих людей, столпившихся перед воротами посадочных платформ. Атмосфера была угрожающей, и построившиеся подразделения Стражи Рассвета изо всех сил старались сдерживать беспорядки. Смесь эмоций была мощной. Аливия, как могла, старалась отключиться от них, но это было в ее силах лишь до определенной степени.

Она подавила рыдания и откинулась обратно внутрь «Галена».

— Джеф, веди девочек, — произнесла она. — Ноама, Кьелл, вам тоже пора убираться.

Она ударила ладонью по водительской двери.

— Ансон, вылезай. Ты мне тоже нужен.

Джеф выбрался из «Галена», разинув рот от изумления размерами города вокруг. Ноама Кальвер и Кьелл помогли девочкам слезть вниз и прижали к себе, когда стена окружающих тел приблизилась.

— А что с нами? — спросил один из раненых солдат, попросивший их подвезти его назад в Луперкалию.

— Вы все остаетесь на месте, — сказала она, добавив к своим словам усиливающий импульс. — Мне понадобится каждый из вас. Ты, как тебя зовут?

— Валанс. Капрал Аркадийских Добровольцев.

— Водил «Гален» раньше?

— Нет, мэм, но провел какое-то время на «Троянце», — отозвался Валанс. — Разница будет невелика.

— Хорошо, залезай вперед и не глуши мотор. Когда я тут закончу, нам придется поторопиться, чтобы попасть в Святилище. Ясно?

Мужчина кивнул и направился вперед, в водительское отделение.

Аливия повернулась к остальным.

— Держитесь за руки и не отпускайте, чтобы бы ни случилось. Что угодно, понятно?

Те закивали, и она почувствовала их страх. Они взялись за руки, и Аливия протянула им свои. Вивьен взялась за одну, Миска за другую, взрослые оказались позади узкой буквой V, и она двинулась вглубь толпы.

До ворот посадочных площадок было около сотни метров, и с каждым раздававшимся ревом нагруженных двигателей, отрывающихся от земли, настроение толпы все ухудшалось. Аливия не знала, какими критериями руководствуется Стража Рассвета, чтобы решить, кто проходит, а кто нет, но она подозревала, что большинство из присутствующих здесь людей им не соответствуют.

Она проталкивалась вперед, и ее встречали враждебными взглядами и ругательствами, но она направляла всех в сторону. Напряжение изматывало. Она никогда не считала подобные вещи легкими, как, казалось, делал Джон. Ее таланты были направлены в сторону эмпатических, менее открытых способов манипуляции. Приходилось по-настоящему напрягаться, и каждое новое успокаивающее прикосновение стоило ей больше, чем предыдущее.

Однако это работало, и толпа отступала, давая ей место.

На случай, если все станет действительно скверно, во внутренний карман куртки была засунута ее заряженная ферлахская серпента. Ей не хотелось думать о том, что случится с девочками, если зайдет настолько далеко.

От ворот доносились сердитые голоса. Раздраженные требования, настойчивые мольбы и отчаянные попытки убедить. К большинству были глухи, однако по периодически раздававшемуся стуку и лязгу двери она поняла, что по крайней мере кто-то проходит.

Аливия протолкалась вперед. Мужчина в богато расшитом сюртуке развернулся, чтобы обругать ее, но вместо этого сделал шаг в сторону с озадаченным выражением на лице.

— Нет, мисс, после вас, — произнес он.

Аливия кивнула и перевела свое внимание на стражу ворот. Ей было нужно действовать быстро. Возможно, человек рядом с ней и оказался достаточно податливым, чтобы пропустить ее, однако люди позади него не будут столь понимающими.

У охранника ворот была висящая на ремне винтовка, он держал инфопланшет и стилус. Список утвержденных персон, квоты? Неважно, это был ее пропуск на посадочные площадки.

— Нам нужно пройти, — произнесла Аливия, применяя более грубую форму убеждения, чем использовала бы при обычных обстоятельствах. — Мы есть в списке.

— Имя?

— Аливия Сурека, — сказала она и повернулась, чтобы вытолкнуть остальных вперед и сообщить стражнику их имена. Тот наморщился, прочесывая планшет взглядом. Аливия напряглась, чтобы воздействовать на центры восприятия у него в мозгу. Он был из Муниторума. Без воображения. Человек, рожденный жить согласно спискам.

— Смотрите, вот, — произнесла она, протянув руку через ворота и положив ее ему на запястье. — Мы в этом списке.

Мужчина покачал головой, но Аливия вызвала у него в сознании имена ее семьи и Кьелла с Ноамой.

— Я не вижу ваших… ах, погодите, вот же они, — сказал он и кивнул отделению солдат у рычагов управления воротами. — Заходят пятеро.

Ворота представляли собой крестовину, которую разблокировали, чтобы пропустить внутрь запрошенное количество людей. Такие ворота невозможно с легкостью взять штурмом, когда они открываются.

Первыми зашли Кьелл и Ансон, которые были только рады нежданному шансу убраться с планеты. Ноама направилась за ними, но прежде, чем она успела пройти, Аливия крепко обняла ее.

— Присмотри за ними ради меня, — шепнула Аливия.

Ноама кивнула.

— Я бы в любом случае так поступила. Что бы ты ни сделала с охранником для меня, тебе не было нужды этого делать.

— Извини, — сказала Аливия, залившись краской от стыда. — Я знаю, что так и будет.

— Будь осторожна, — произнесла Ноама. — И что бы ты ни собиралась делать, делай быстро. Ты нужна этим девочкам.

Аливия кивнула, и Джеф подтолкнул девочек к воротам. Она обняла его.

— Будь аккуратен и позаботься о наших прекрасных девчушках.

Он улыбнулся. А потом на него обрушился смысл ее слов.

— Погоди, что? Ты остаешься?

— Да, — ответила она. — Я должна.

— Ты не идешь с нами? — спросила Вивьен, и ее глаза наполнились слезами. Аливия опустилась на колени рядом с девочкой и обняла ее.

— Мне все еще нужно кое-что тут сделать, — сказала она.

Миска обхватила ее руками.

— Лив, пойдем с нами. Пожалуйста.

Аливия крепко их обняла и всего на мгновение подумала, не пройти ли просто за ворота. Сесть в челнок и направиться на «Просвещение Молеха». Кто ее осудит? Что она могла сделать против мощи целой армии?

Мгновение прошло, но мысль о том, что она никогда больше не увидит девочек, была как холодный нож в сердце. Она крепко держала Вивьен и Миску, и по ее лицу бежали слезы.

— Мне жаль, но я не могу пойти с вами.

— Почему? — всхлипнула Вивьен. — Пожалуйста, не бросай нас.

— У вас есть ваш отец, — сказала Аливия. — И Ноама с Кьеллом за вами присмотрят. Мне нужно здесь кое-что сделать, поэтому я не могу уйти. Пока не могу. Давным-давно я дала слово, и не могу его нарушить. Как бы мне того не хотелось.

— Пойдем с нами, — повторила Миска. — Пожалуйста, я тебя люблю и не хочу, чтобы ты умерла.

— Я не собираюсь умирать, — произнесла Аливия. — И когда я закончу, то приду к вам.

— Обещаешь? — спросила Вивьен.

— Клянусь жизнью, — сказала Аливия, зная, что это обещание ей никогда не исполнить. За все годы она нарушила множество обещаний, но от этого делалось больнее всего.

Она успокоила страхи девочек мягким импульсом.

— Слушайте, вам нужно идти. — Там челнок, который отвезет вас на звездолет, и это будет самое большое приключение, которое у вас когда-либо случалось. А когда я здесь закончу, встретимся на борту. Разделим приключение, а?

Они закивали, и от веры, которая читалась у них на лицах, у нее едва не разбилось сердце. Аливии ничего так не хотелось, как сесть в этот челнок с ними, навсегда покинуть Молех, но старое обещание держало ее крепче.

Она полезла под куртку и достала потрепанный сборник сказок. Он был с ней дольше, чем она могла упомнить, но там, куда она направлялась, от него бы не было никакого толку. Ей не нравилась мысль, что книга закончит свои дни, навеки затерявшись под поверхностью Молеха, и она вложила ее в руки Вивьен.

И сомкнула пальцы девочки на корешке книги.

— Вив, я хочу, чтобы ты приглядела за ней ради меня, — произнесла Аливия. — Это очень особенная книга, и истории из нее не дадут вам бояться.

Вивьен кивнула и прижала книгу к груди.

— Все будет окей? — спросила Миска.

— Да, — ответила Аливия сквозь слезы. — Все будет окей.

В отличие от момента прибытия Аливии Суреки, когда Магистр Войны вошел в Луперкалию, город казался брошенным. Первыми появились колонны Легионес Астартес, которые маршировали под знаменами с волчьими головами и племенными рунами Барбаруса, пока солнце клонилось к закату.

Рота Аксиманда несла кровавые трофеи, взятые у побежденного XIII Легиона, а юстаэринцы Эзекиля волокли за собой опаленные знамена Легио Круциус, чтобы другие могли топтать их.

К саркофагу «Контемптора» было пригвождено тело Тианы Курион.

За пехотой пошли почерневшие от дыма танки и шагающие машины Вульпы, Интерфектор, Вулканум и Мортис. Их боевые горны исторгали триумфальный рев.

Те из горожан, кто еще не бежал в окружающие деревни и не рискнул направиться на верхние транзитные платформы в надежде обеспечить себе уход с планеты, в ужасе сбились по домам. Вдали рванулись к нему последние несколько челноков.

Из-под защиты парапетов и ставен за прибытием армии следили подозрительные взгляды. Помимо любопытства, помимо мазохистской потребности видеть своих покорителей Гор узнал пронизывающий до костей страх.

— В прошлый раз, когда я входил в этот город, я гордо шел с Джагатаем и Львом, празднуя славный триумф, — произнес Гор. — Я шагал по правую руку от отца, и люди ликующе выкрикивали мое имя.

Мортарион фыркнул с мрачным весельем.

— Да, не совсем Улланор, верно?

Гор обернулся к трем членам Морниваля, шедшим позади него. Их группа представляла собой жалкое зрелище. Они были покрыты боевыми шрамами и ожогами, но тем не менее оставались победителями. Особенно видавшим виды казался Эзекиль. Его глаза были опущены, лицо выражало жестокость.

— Что вы думаете, мои сыновья? — поинтересовался Магистр Войны, когда они прошли под огромной аркой второй стены.

— О чем? — спросил Аксиманд.

— Почему эти люди не приветствуют наш приход?

— Если не считать того обстоятельства, что мы перебили их армию? — уточнил Кибре.

Гор отмахнулся от этого шутливого замечания.

— Они боятся, — произнес Аксиманд.

— Чего? Что я предам их всех смерти?

— Возможно, но более вероятно, что они боятся перемен. Прямо сейчас большинство из этих людей гадает, что будет означать для них наш приход. Поработят их, или освободят? Станут они богаче, или беднее? Как и все крошечные шестеренки в огромной машине, они знают, что малосущественно, чья рука лежит на рычаге, важно лишь то, что она его поворачивает.

— Дай им время, — сказал Гор. — Они вновь будут скандировать мое имя, когда я принесу им корону Терры.

— Так теперь корона? — произнес Мортарион. — Тебе было недостаточно того, что тебя сделали Магистром Войны, и теперь ты собираешься стать королем?

— Ты уже успел забыть? — поинтересовался Гор, когда в поле зрения возникли возносящиеся ввысь башни и золоченые купола.

— Забыть что?

— Я не собираюсь становиться ни королем, ни даже Императором, — произнес Гор. — Я собираюсь стать богом.

— И это — лучшая оборона, какую смог устроить наш отец? — произнес Мортарион, когда в стеклянистые каменные стены рядом с ним врезались заряды болтеров. Повелитель Смерти ответил парой выстрелов из Лампиона, столь ярких, что от них слезились глаза.

Аксиманд не видел, попали ли они в цель, однако можно было смело предполагать, что в XIII Легионе стало на двух воинов меньше.

— Немного пустяшных чар и горстка легионеров?

Аксиманд слышал в голосе Повелителя Смерти копившееся десятилетиями презрение, но даже в пылу боя не смог оставить это замечание без комментариев.

Только не после пролитой им крови.

Только не после того, как погибло так много воинов под его командованием.

— Это не все, что он оставил, — бросил Аксиманд. Отброшенная обратно по коридору граната взорвалась с кратким грохотом. — Он оставил миллионы людей и танков. Оставил армии, с которыми сражались и которые сокрушили Сыны Гора. А что сделала Гвардия Смерти? Снесла джунгли и вырезала побежденного врага.

Мортарион оглядел Аксиманда внимательно, будто мужчина ребенка-выскочку. Его пальцы крепче сжали Безмолвие. Те из Савана Смерти, кто не стрелял в коридор, приближались к Аксиманду, пока Мортарион жестом не отправил их обратно.

— Возможно, когда-то ты и был истинным сыном, Маленький Гор, — произнес Мортарион низким голосом, похожим на скрежещущее рычание, — но поглядись в зеркало. Ты больше не Сеян.

Аксиманд высунулся наружу и выстрелил. Синий шлем разлетелся веером керамита и крови.

— Какое это имеет отношение к чему-либо?

Повелитель Смерти придвинулся вплотную. Его слова предназначались исключительно Аксиманду.

— Это означает: думаешь, ты особенный? Ты никто. Это означает: из Морниваля ты или нет, но я прикончу тебя, если снова заговоришь подобным образом.

— Луперкаль вас убьет.

— Твоя смерть вызовет неудовольствие моего брата, однако он меня простит. Но ты в любом случае останешься мертв.

Рядом с Аксимандом возник Гор. Свирепая предвкушающая ухмылка создавала впечатление, что он моложе и более полон сил, чем когда-либо. Он высунулся в коридор и изверг из встроенных в перчатку болтеров ревущий всполох пламени.

— Будут и другие, — сказал Гор, ныряя обратно за укрытие, когда по проходу прошлась пара сцепленных станковых тяжелых болтеров. — Отец не станет полагаться на то, что смертные уберегут его секрет. У него будет какой-то ход в запасе.

— Лишняя причина позволить мне отправить сюда Грульгора, — сказал Мортарион, перекрикивая сокрушительные удары и детонации разрывных боеприпасов. — Он быстро с этим покончит.

Гор покачал головой.

— Нет, мы сделаем это по-моему. Так близко от врат Грульгор мог бы убить нас всех.

Грульгор?

Аксиманду было известно это имя, он читал его в списках потерь. Он оглянулся на юстаэринцев, которые фиксировали свои абордажные щиты на месте. Аксиманд не удивился, увидев, что позиции по флангам занимают Абаддон и Кибре. Их щиты были покрыты брызгами крови, образовывавшими остроконечные круглые узоры, которые не были случайностью.

— Готов, Эзекиль? — спросил Гор своего Первого капитана.

Вместо ответа Абаддон ударил щитом об пол и вставил свой комби-болтер в огневую прорезь.

— К твоим услугам, брат, — произнес Гор, отходя назад и занимая место во главе строя юстаэринцев. Один из терминаторов пристегнул к бронированной руке Луперкаля щит. На фоне его могучего тела казалось, что тот дает ужасно мало прикрытия.

Мортарион жестом направил вперед двух воинов, вооруженных роторными ракетными установками.

Гор кивнул, и проход заполнился сокрушительным обстрелом болтерными зарядами. Двое Гвардейцев Смерти шагнули вперед и дали залп ракетами. Боеголовки пронеслись по коридору. Аксиманд уловил металлический кашель детонаций. Глушащие бомбы и осколочные.

Один из воинов упал на колени, затылок его шлема вышибло наружу. Второй зашатался, большую часть грудной клетки разорвало изнутри бронебойными массореактивными зарядами.

— Луперкаль! — заорал Абаддон, и Гор повел юстаэринцев вперед.

Сомкнув щиты, строй безостановочно маршировал в ногу. Они углублялись в коридор, сапоги работали, будто механические поршни. Пригнув головы и выставив щиты, юстаэринцы перекрыли всю ширину прохода. По ним молотили выстрелы.

Недостаточно, чтобы остановить.

Даже не близко к тому, чтобы их остановить.

Луперкалия пылала.

Пожар разожгли не Сыны Гора, однако Аксиманд наблюдал, как тот распространяется по переплетенным улицам низинной части долины, пока «Грозовая птица» Магистра Войны улетала от стен цитадели. Рыцари Дома Девайн бродили по улицам своего города, словно мстительные хищники, сжигая и убивая с бессмысленной самозабвенностью.

Одна из машин, покрытая рубцами ожогов и вооруженная хлещущим туда-сюда кнутом, танцевала в свете буйствующего огня. Ее боевой горн издавал уханье, как будто пилот был пьян.

Аксиманд выкинул рыцарей из головы, когда десантно-штурмовой корабль стал подниматься под более крутым углом, и с обеих сторон заняли свои места несколько «Громовых ястребов».

— Странно покидать планету так скоро после прибытия, — произнес Фальк Кибре, листая инфопланшет с анализом расположения сил. — Особенно когда еще остаются армии, с которыми нужно сражаться.

— Нет ни одной, с которой стоит сражаться, — проворчал Абаддон из глубины отсека. После выхода из катакомб под цитаделью он был немногословен. — Сражение перед Луперкалией уничтожило лучших из них.

Кибре покачал головой.

— Орбитальные сканеры утверждают, что десятки тысяч солдат и дюжины полков бронетехники бежали через горы на краю южной степи.

Абаддон промолчал. Аксиманд знал Эзекиля лучше, чем большинство, и ему было известно, когда лучше остановиться.

Это был как раз один из таких моментов.

— Кушитский Восток и Северный Океанический были по большей части уничтожены при Луперкалии и Авадоне, — продолжил Кибре, которому как заместителю Абаддона следовало бы знать, что не стоит настаивать в этом вопросе. — Однако еще не учтены ван Валькенберг и Мальбек.

— Проклятье, так спустись и прикончи их! — бросил Абаддон.

Кибре стоически воспринял вспышку Первого капитана и вернул планшет в нишу.

— Эзекиль, — сказал Кибре. — Нам с тобой достался самый тяжелый бой там, внизу.

На это Аксиманд насупился. Чтобы прорвать фронт, Пятая рота пробилась через XIII Легион, и они сделали это без поддержки орбитальной орудийной платформы.

— Мы сошлись с проклятым «Императором» и выжили, — продолжил Вдоводел. — Так что не вынуждай меня подойти и дать тебе оплеуху за забывчивость относительно того, что мы сделали.

Аксиманд пересмотрел свое предположение, будто он знает Эзекиля лучше большинства прочих, когда вместо того, чтобы убить Кибре, Абаддон издал фыркающий смешок.

— Ты прав, Фальк, — произнес Абаддон. — Это кажется каким-то… незавершенным.

Это, по крайней мере, Аксиманд понял. Как и все настоящие бойцы во все времена, он ненавидел бросать задание до его завершения. Однако Эзекиль неверно понимал ситуацию.

— Это завершено, — сказал он.

Абаддон с Кибре посмотрели на него через салон.

— Мы пришли сюда ради Луперкаля, — произнес Маленький Гор. — Это было его дело, не наше. И оно закончено.

— Нам просто придется снова драться с этими людьми на стенах Терры, — сказал Кибре.

— Ты ошибаешься, — вмешался Магистр Войны, появившись из пилотского отсека и усаживаясь на кресло командира высадки. — Эти люди скоро будут мертвы. Об этом позаботятся Мортарион и Грульгор.

Гор всегда был полубогом среди людей, но теперь смотреть в глаза Магистра Войны было все равно, что глядеть в сердце звезды, находящейся на грани превращения в сжигающую саму себя сверхновую.

— Мы предоставляем закончить работу Четырнадцатому Легиону? — спросил Кибре.

Гор кивнул, устраивая свое громадное тело в кресле. Оно явно было ему мало, в особенности теперь, когда его природную сущность усилило странствие меж измерений.

— Теперь Молех принадлежит Мортариону и Фулгриму.

— Фулгриму? — переспросил Аксиманд. — Почему Фениксиец получает долю трофеев?

— Он сыграл свою роль, — произнес Гор. — Хотя я и сомневаюсь, что он будет с нежностью вспоминать проведенное тут время. Заряд плазменного огня в лицо имеет свойство быть неприятным переживанием. По крайней мере, так мне сообщал Лоргар с Арматуры.

— Чем занимался Фулгрим? — спросил Аксиманд.

Гор ответил не сразу, и Аксиманд воспользовался моментом, чтобы рассмотреть резные черты лица Магистра Войны. Аксиманда все еще тревожил замеченный им увеличившийся возраст генетического отца. Ему очень хотелось спросить Луперкаля, что тот нашел, какие чудеса повидал и как далеко прошел по пути.

Когда-нибудь, быть может, но не сегодня.

— Фулгрим собрал урожай, посеянный здесь много лет назад, — сказал Гор. — Но довольно о моем брате, давайте насладимся предстоящим моментом.

— Каким моментом? — спросил Кибре.

— Своего рода воссоединением, — произнес Гор. — Братство прежнего Морниваля вот-вот возродится.

За огромным наблюдательным окном мигали громадные пряди, покровы и скопления ярких звезд. Свет Галактики, которая вскоре будет принадлежать ему.

Гор стоял на переднем краю стратегиума, сложив руки за спиной. На нем уже был не доспех, а простое тренировочное облачение светло-кремового цвета, перехваченное на поясе широким кожаным ремнем.

Флот Сынов Гора снимался с якоря, собираясь для следующего этапа похода на Терру. Множество транспортников все еще перевозило с поверхности Молеха людей и технику, однако Боас Комненус ожидал, что в течении четырех часов они будут готовы к переходу из системы.

Эзекиль и Кибре хотели отправить быстрые крейсеры за имперским эсминцем типа «Кобра», однако Гор запретил им это. Первый капитан выступил против этого решения, как и тогда, когда Гор отказался убирать символы футарка.

Гор был непреклонен — «Просвещение Молеха» должно было остаться невредимым.

Пусть известие об участи этого мира несется впереди «Мстительного духа» на крыльях ужаса. В грядущие годы отчаяние станет столь же могучим оружием, как танки и титаны, воины и боевые корабли.

Гор отвернулся от звездной панорамы и направился обратно к оуслитовому диску в центре стратегиума. Морниваль ожидал его распоряжений, терпеливо стоя, как будто естественный ход вещей будет продолжаться так, как раньше.

Сейчас он видел их по-иному.

Гор знал их лучше, чем они сами, но теперь он видел то, что они скрывали: тайные сомнения, пагубные мысли и — глубоко внутри — страх, что они выбрали путь, который может закончиться только плохо.

Война на Молехе подогрела пламя амбиций Эзекиля. Его недолго будет устраивать должность капитана, пусть даже Первого капитана Сынов Гора. При наличии силы, которой теперь повелевал Гор, и древних знаний Терры в его распоряжении были способы создать новых Легионес Астартес.

Почему бы величайшим из его воинов не стать хозяевами самим себе?

Фальк Кибре… простой человек, свободный от больших амбиций. Он знал свое место, и все мысли об улучшении своего положения ясно относились к службе Магистру Войны. Фальк будет верен до самой смерти.

После момента сомнения, последовавшего за Исстваном V, Аксиманд скрупулезно воссоздал себя. Даже Двелл, несмотря на все связанные с ним болезненные ассоциации, послужил воодушевлению Маленького Гора желанием выиграть войну. Откровение, что Гарвель Локен выжил, потрясло их всех, но по Аксиманду оно ударило особенно жестоко. Меланхолия, доминирование которой в своем характере он так долго отрицал, теперь окутывала его страхом, что Локен был прав, отвергая Магистра Войны.

И все же самая сильная перемена произошла с Граэлем Ноктуа. Гор видел два пламени, горящих внутри него: одно злобное и мрачно сияющее, другое — подавленное и подчиненное. Фенрисиец погубил плоть Гераддона, и призванному Таргостом демону потребовалось новое тело, которое стало бы носителем его сущности.

— Сир, каковы ваши приказы? — спросил Кибре.

Гор улыбнулся новой гласной в почтительном обращении. Естественная эволюция, учитывая силу, которая теперь наполняла его.

Силу, приобретение которой едва не стоило ему жизни.

Глядя на него, никто не узнал бы об этом.

Казалось, что многочисленные раны, которые он получил, чтобы завоевать Молех, исцелились много лет назад. Было сложно утверждать наверняка. Сыновья говорили, что его не было лишь несколько мгновений, как он мог сказать им иное?

Теперь Молех был для Гора далеким воспоминанием.

За эти мгновения он сражался в войнах, убивал чудовищ и бросал вызов богам. Вырывал власть у тех же самых богов во главе громадных армий демонов. Сражался в битвах, которым предстояло незримо бушевать целую вечность.

Он завоевал в эмпиреях тысячу царств, миллиарды принадлежащих ему вассалов, однако отверг это. Он мог взять любое удовольствие, любой трофей, но отказался от всего. Он взял ту силу, которую взял его отец, однако сделал это без обмана.

Он взял ее силой оружия и благодаря вере в себя.

Не было никаких сделок, никаких обещаний, которые необходимо исполнять.

Сила принадлежала ему и только ему.

Наконец, после всего, Гор стал богом.

— Сир, каковы ваши приказы? — повторил Эзекиль.

Гор вперил взгляд в звездную пелену, словно мог разглядеть весь путь от Молеха до Терры. Он простер руку с когтями, как будто уже охватывая драгоценную игрушку колыбели человечества.

— Я иду за тобой, отец, — произнес Гор.