«Три вещи создают мужские шрамы: враг, время и обряды целителя»
— фенрисийская поговорка
Старуха сидела в прохладном апотекарионе. Здесь было холодно, но не для нее. Давным-давно она оставила это позади, потому что только жизнь под серым небом, постоянно сопровождающаяся запахом соли и льда, могла заставить ее чувствовать холод. В глубине души она знала, что несет в себе мир, в котором рождена. Он прикован к ней так же крепко, как данный обет.
Она сидит, смотрит и ждет. Она — око шторма, редкий океан покоя среди всеобщей суеты.
Перед ними лежит умирающая Королева.
Старая годи, Бодиль, косится на королеву. Взгляд. Уважительный кивок. Ее длинные бледные пальцы сомкнулись на костяной пластинке, и она поднесла ее к лицу, скрепляя судьбы связующим ритуалом. Изношенные десны Бодиль отслаиваются от зубов, мертвенно-бледная кожа сморщилась вокруг шрамов и татуировок; она не скрывает ни возраст, ни тяжесть ответственности, которую возлагает на нее эта обязанность. В голубых глазах, бледных, как весенний лед, — собранность, когда она читает костяную пластинку и бормочет бранное слово.
— Скитья!
Один из медиков-трэллов искоса поглядывает на нее. Она смеется, скаля зубы.
— О, я оскорбляю твои чувства? Если у тебя не хватает терпения, убирайся! Половине из вас я бы и детеныша грокса не доверила, не то, что служить нашему ярлу! — челюсти трэлла захлопываются, не издав ни звука. Бодиль фыркает, наклоняясь вперед, чтобы снова взглянуть на свою королеву.
На Катлу Хельвинтер.
Глаза ярла, синие, как морской шторм — глаза охотницы, — закрыты, запечатаны лечебными бальзамами и животными ядами. Ее каштановые волосы, как корона огня и славы, слиплись от крови и пота там, где их не выжгла кислота. Она никогда не выглядела более могущественной, более достойной восхождения к трону Всеотца, чем в момент своей слабости.
Ее называют ярлом, ибо она вырезала чертог и очаг среди звезд, как это делал ее род на протяжении многих поколений. Ее называют Королевой-Охотницей, ибо она выслеживала и опустошала логова врагов Всеотца и делала из них трофеи. Здесь, в холодном свете апотекариона, Бодиль думает обо всем этом, сдерживая улыбку. Она не видит могучую, полую слоновую кость, что служит украшением большей части корабля, но знает, что она есть, и это знание дарует утешение. А утешение сегодня понадобится здесь, где руны ложатся поверх перерезанной нити доблестного воина.
— Если ты умрешь, моя королева, — почти лениво говорит старуха. — Больше не сможешь отправлять врагов в чертоги убитых. Каждый из нас носит с собой свой красный снег, в тени Моркаи холодно, разве нет? Может, для того они, Небесные Воины, и подняли свою гору так высоко, чтобы оказаться в Его свете?
Она смеется через силу, сухо и обрывисто. Качает головой.
— Но что бы я знала? Я всего лишь годи.
Бодиль проверяет руны вновь и хмурится, бросая кости на стальной стол.
— Оно будет близко, это существо, — шепчет она. — Она сильна, но мало кто сильнее, чем вюрд.
Она качает головой:
— Змей — ее судьба. Однажды он перережет ее нить, может быть, но не сегодня…
Ее взгляд скользит по ножу, лежащему рядом с потертым кожаным мешочком для рун, по поблескивающему рядом с длинными тонкими костяными иглами и чашами с пигментом. Нож она не трогает. Она не видит в нем неизбежность.
— Ее сразит вирм, но жизнь заберёт рука любимого человека… Не предательство, но акт любви.
И все это время Катла спит. Она беспокойно шевелится под медленным укусом боли. Яд и кислота вцепились в нее, разъедая разум и мышцы. Она вздрагивает, каждый вздох вырывается из нее через сонм медицинских аппаратов и труб, оплетающих ее горло. Катла страдает и во сне.
— Я хочу, чтобы его нашли, — шипит Катла. — Зверь рядом. Я почти могу учуять его. Приведи нас к нему. Подготовь орудия. Он не мог уйти далеко.
Она сидит на краешке своего командного трона, наблюдая, как мимо проходит безмолвная пустота, иногда нарушаемая камнями и льдом; но не это завладело ее вниманием. Ее глаза всегда в движении. Всегда в поиске преимущества пред врагами. Она проводит рукой по волосам и снова проверяет свое оружие.
Парные топоры в ножнах на бедрах. Просто и понятно. У них нет никаких имен. Вдоль спинки трона лежит ее копье, его древко позолочено и отмечено рунами мира Зимы и Войны. Имя ему — Фимбулгейр. Оно — символ ее власти, в нем сосредоточено все, что значит быть ярлом, иметь Торговую грамоту. Стать королевой. Не корабля или народа, а чего-то большего. Прошло много лет с тех пор, как Катла заявила о правлении Давамирского Соглашения, став королевой среди ярлов из других династий. Это мимолетная честь, и со временем она перейдет к другому имени. Может, это будут суровые и воинственные ламертинцы. Или кто-то из радрексов.
— Избавь меня, — бормочет она, — от несчастий и порчи…
«Мой ярл?» — спрашивает голос авгура, и она с улыбкой отмахивается от него.
— Ничего, — говорит она и встаёт. Она потягивается; мускулы напрягаются от желания охоты. Это желание — родом из первобытных времен. Благодаря ему человечество оставалось сытым, и оно стояло между людьми и голодной тьмой. Где водятся звери, там живут и охотники. Таков урок Фенриса. Мудрость, которую ее предки несли к звездам, и которая хранится в железных костях ее корабля, «Королеве-Змееубийце».
— Ауспик не откликается, — снова говорит голос. На этот раз она взглянула на мастера станции связи. Он молод. Нетерпелив. Его зовут Свенд. Она знает каждого мужчину и женщину на своем мостике. Она знает, понимает и судит.
— Они сказали, что существо будет здесь. Один последний корабль-улей, раненый и одинокий. Будь проклят Флот и их…
— Успокойся, Свенд, — смеется она. — Они бы не украли нашу славу. След твари развевается по ветру. Она выдаст себя еще до того, как нам придется её искать.
— Откуда уверенность, мой ярл? — в его голосе искреннее юношеское любопытство. Катла задумалась, была ли она когда-нибудь такой жадной до знаний и опыта во времена правления своего отца.
— Это знание, — говорит она. — Как часто мы охотились вместе, Свенд? Я вела дикую охоту во владениях Всеотца десятилетиями без отдыха, прежде чем ты поступил ко мне на службу.
Мужчина склоняет голову и отводит взгляд. Она не желает его пристыдить, но это неизбежно. Истинно, как кровопролитие.
— Я хочу свой трофей, — говорит она под одобрительный хор голосов.
Они ее не подведут. Сама мысль об этом — яд. Она смотрит в сторону — как раз вовремя, чтобы увидеть какое-то мерцание в темноте бездны. Что-то шевелится среди льда и скал, его движения медленные и вялые — и в одно мгновение оно взрывается внезапной, извивающейся жизнью.
Чудовищная тварь из хитина, мускулов и звериной ярости. Имперский флот боролся с ним, отделил его от сородичей, ранил. Но теперь зверь возвращается, и его ярость разгорелась с новой силой.
— Вот оно, — говорит она и усмехается. — Я же тебе говорила! Пустота говорит со мной. Говорит со всей кровью Хельвинтер. Охотники Императора. — Она смеется. — Приведи нас к добыче. Покажи ему наши зубы!
Двигатели борятся с холодной тьмой, раскаленные, словно кровь миров. Орудийные расчеты под ними занялись своей работой — подготовкой огромных орудий убийства. Снаряды скользят к каморам, макропушки взводятся и заряжаются с громовым грохотом. Лэнс-батареи потрескивают от скованной ярости. Корабль поднимает огромные пустотные гарпуны, обнажает их, как зверь — клыки. Старое, звериное название таких орудий уже давно забыто, но когти настигнут свою цель несмотря ни на что.
— Огонь! — рычит она.
Орудия рассекают пустоту светом и яростью, которая вторит ее собственной. Алые отсветы на фоне тьмы. На мгновение они могут увидеть каждую подробность существа: его обледенелую шкуру и ищущие усики. Влажно мерцающие пасти с острыми, как бритва, зубами. Взрывы расцветают на его шкуре, когда оно движется вперед, извивается, ныряет, разевая челюсти в вечной тишине ночи.
Первые абордажные споры уже устремились к кораблю, повинуясь ищущим усикам. Существо имеет наглость считать себя хищником!
Но для «Королевы Змееубийц» он может быть только добычей.
Катла вздрагивает и корчится на столе от фантомной боли. Оскорблен ее корабль, затем — ее плоть, и она помнит. Она переживает все снова, момент за моментом, даже когда Бодиль наблюдает, а хирурги готовятся приступить к работе. Количество трубок становится еще большим, движение ножей — беспрерывным. Они вскрывают ее так же верно, как любое действие врага. Бодиль склоняется ниже, шумно втягивая воздух.
— Нельзя позволить ей умереть, — шепчет она.
Медикэ не смотрят на нее, занятые своим делом.
— Необходимо исцелить не только тело, но и дух. Душу королевы должно укрепить, отметить рунами и защитить. — Она тянется к первой игле, проверяя ее вес, как будто судя ее душу. — Они будут царапать тебя, моя королева, эти вихты Нижнего Мира. Они хотят утащить тебя под толщу льда, к мертвым кораблям и утопленникам. И все же даже духов можно отпугнуть.
Она берет иглу и осторожно погружает в первый из пигментов, размазывая черный цвет по острию. Бодиль двигается, и медикэ отшатываются от нее. Она кажется им призраком, какой-то мерзостью, которой не место в обители исцеления.
Не обращая на них внимания, она подносит иглу к коже и принимается наносить чернила на израненную кожу королевы. Катла вздрагивает и дергается, ее тело содрогается от боли. Бодиль кладет скрюченную руку Катле на плечо, с силой прижимая ее к столу.
— Ты умрешь не здесь, моя королева, — шепчет она. Медикэ работают быстрее, подчиняясь ее словам. Желание испытать свою магию против ее подстегивает их рвение. — Клянусь, ты станешь сильнее.
Их так много. Она давно сбилась со счета. Ауспик звенит и идёт помехами от их натиска. Коконы, ракеты, споры, несущие живое оружие и плазменное разрушение.
Она смеется с высоты трона и считает свой Дом неприкосновенным. Корабль звенит, поет, вздыхает, кричит голосами тревог и сирен.
— Örlendr! — кричит кто-то. — Чужаки!
Железная кожа корабля разорвана и пробита, приспешники врага роятся на ней и внутри. Где-то кто-то послал сигнал, или воинственный машинный дух корабля сам учуял их след.
— Копья! — кричит она. И корабль отзывается. Члены экипажа движутся на своих постах, стремительные и ловкие, как крадущиеся звери. «Королева Змееубийц» показывает монстру бок, проходя мимо, и стреляет…
Огромные гарпуны рассекают пустоту так быстро, что невозможно уследить, и, выпущенные с меткостью охотника, вонзаются в огромную грудную клетку зверя. Ихор окрашивает пространство в цвета кипящей крови. Пестрые взрывы чужацких химикатов выплескиваются в истерзанную войной пустоту. Зверь борется и извивается, внезапно осознавая суть своей раны, свою неподвижность. Узы, окутавшие его, так же крепки, как та волшебная цепь из легенд, выкованная из невозможного, и потому она и делает невозможное: сковывает чудовище и готовит его к смертельному удару.
Он дергается, и огромные хвостовые щупальца скользят по покрытому рунами корпусу «Королевы». Весь корабль содрогнулся. Катла ухватилась за трон, шипя проклятия даже сквозь свирепую ухмылку.
Вот что значит быть королевой.
Они скованы вместе. Корабль и кракен, человек и зверь. Цепи гарпунов стягивают их все ближе. Гарпуны всё ещё обжигают тварь, вгрызаясь во внутренности, как будто она уже мертва. Просто мясо. И все же тварь борется и вырывается. Добыча никогда по-настоящему не понимает своей судьбы. Она всегда мечтает о побеге; это чувствуют даже низшие из зверей. Пока они могут хотя бы драться или отгрызть конечность, есть надежда.
Надежда — первая жертва охоты. Это то, что следует отделить от добычи.
Новый взрыв приходится на бока зверя и вызывает новый приступ жестоких конвульсий. Корабли сблизились, и паразиты твари приготовились к атаке на железные бастионы. Мириады их стирают пустотные щиты и мириады разрывает огонь орудий. Но некоторые выживают, некоторые всегда выживают.
Это очарование войны, песня, которая держала человечество наготове, как наконечник копья, на протяжении долгих тысячелетий его славы.
— За мной! — кричит она, и команда смотрит на нее с опаской и восторгом. Ее хускарлы отходят от стен палаты, обтекая ее так же плавно, как сегменты брони встают на свое место.
— Там звери, внизу! — настаивает она, безумно скалясь. Ее веселье заразительно. Второй помощник, Эйрик, улыбается в ответ.
— Они нам не ровня, ярл!
— Будем надеяться, что нет, — смеется она. — Нам еще предстоит найти зверя или монстра, который мог бы сравниться с Хельвинтер!
Она останавливается у большого входа на мостик и поворачивается, чтобы посмотреть на своих воинов и команду:
— Друзья мои, мы прошли Империум вдоль и поперек, охотясь за слухами моряков и отчетами Флота. Мы рассекаем Море Звезд там, куда другие боятся даже сунуться, и сражаемся с вещами, от которых бегут более слабые духом люди, разве не так?!
Они радуются вместе с ней. Кулаки бьют по кожухам консолей, по нагрудникам, по щитам.
— Вы мои избранники! Отмеченные Всеотцом! Всегда в поиске самой славной добычи! Самых смертоносных охот! Все ради мига, когда победа — на грани клинка!
За пределами обзорных экранов зверь бьется в их хватке и рвётся со всей яростью обреченного, на которую только способен. Однако, если они не начнут действовать в ближайшее время, их погубит яд в венах.
— За мной! — кричит она, и они разделяют ее дикое веселье. Они рвутся вперёд и почти обгоняют её. Но её ухмылка и взмах копья напоминают монстрам, кто тут главный. В столкновении с таким врагом нельзя допускать ошибок.
Волна хрустящих, визжащих тел. Мчащаяся орда марионеток Разума Улья. Испытать себя против такой армии, превзойти ее на поле битвы — даже если это поле было ограничено железом и беззаботной пустотой…
Она думает об этом, но ничто не может ее остановить. Во всяком случае, она продвигается в глубины корабля тем быстрее, чем сильнее жажда битвы.
Работа сложная, тонкая. Бодиль снова и снова отмечает королеву; кровь и чернила текут по месиву, в которое превратилась половина ее лица. Она стирает с кожи и рисунка потоки жидкости, пока игла постукивает, прощупывает и формирует. Потом придут другие, с их витиеватой работой и более твердыми руками — но именно она, Бодиль, отметила королеву и создала ее. Она превратила работу с рунами в искусство: знаки сковывания и освобождения. Знаки отвращения, заверения клятв…
— Когда они увидят тебя, они подумают, что ты талисман, оживший под руническими знаками, — говорит старуха сквозь смех.
Медикэ неодобрительно косятся на нее. В конце концов, это их владения, а она — чужак. Они понимают, но боятся. Годи — это образ духов и шепот Иного Мира. Может, они опасаются, что она здесь, чтобы проводить дух их ярла на тот свет. А может, это потому, что она говорит, пусть даже ее подопечная не слышит.
— Может быть, ты, моя королева, — талисман. Символы сильнее людей и режут острее лезвия.
Дремлющий ярл не шевелится. Лекарства и мази целителей сильны — как и тот, кого они должны подчинить. Медики работают тщательно и методично, останавливают кровотечение и укрепляют кости. Удаляют слишком повреждённую кожу, чтобы её спасти. Ярл едва жива, и они восстанавливают ее так же искусно, как любой кораблестроитель восстанавливал бы судно. Хирургия — отдельное поле битвы, на котором неминуемо бывают жертвы.
— Спи, моя королева, — шепчет Бодиль. — Спи и мечтай о славе, которую ты завоевала, и о славе, которая еще грядет. За ложем из крови и воспоминаний тебя ждет Империум.
Мелкие твари умирают целыми стаями, разорванные в клочья выстрелами и клинками. Катла проникает в самое сердце, ее копье пронзает хитин с каждым ударом и выпадом. Они везде; их так много, что не нужно целиться. Они накатываются алой волной — топают копытами и острыми конечностями, колют настил, колотят челюстями и острыми клыками, машут щупальцами.
Ей нет дела до их чудовищного разнообразия. Они — добыча!
— В бой! — кричит она, и ее воины бросаются в атаку. Каждая битва — очередное доказательство. Доказательство гордости за своих людей, за культуру своего народа, за свое правление. Война — не бездушное преследование врага, как считают ламертинцы, и не бездумные атаки радреков. Война — это искусство, испытание, освященное пред взором Всеотца. Мужчины бросаются вперед, кольчуги звенят поверх их пустотной брони. Топоры и мечи гремят о щиты, даже когда взрывы лазерных щелчков пронизывают коридор. Первая волна чудовищ обрушивается на них потоком сукровицы и обломков лопнувших хитиновых пластин. Меньшие чудовища — легкая добыча, не проблема для её воинов.
Они сражались с врагами и раньше. В пустоте и в бесчисленных диких мирах. Флот-улей — мало какая добыча может быть столь желанна, но они сражались и с дикими зеленокожими, и с двуличными эльдари, а также с дюжиной безрадостных человеческих культур с тем же жгучим восторгом, что и сейчас.
Катла бросает Фимбулгейр сквозь поле битвы и видит, как он пронзает зверя-псайкера с раздутым мозгом. Хлесткий хвост твари рассекает воздух, и палуба покрывается льдом, когда она теряет контроль над своей мощью. Огонь кровоточит по ране, и тварь взрывается с пронзительным криком резонирующего пси-отклика. Катла усмехается, а ее люди одобрительно кричат.
— Копье брошено! — воет она, вытаскивая топоры. Их вес согревает душу, их черные лезвия словно ухмыляются, как старые друзья. Она рубит всех гаунтов, которые осмеливаются приблизиться, стремительная атака начала захлебываться без путеводного света их синаптического зверя.
Щелкающие существа бросаются на щиты лишь затем, чтобы оказаться поверженными. Лезвия топоров вскрывают черепа, протыкают глотки, выкалывают глаза. Твари низвергнуты, как отбросы, которыми они и являются. Медленно линия воинов продвигается вперед. Один из зверей поворачивается — это био-форма воина, — и стреляет. Кислотные и извивающиеся снаряды, похожие на червяков, тяжело бьют по лицу одного из ее хускарлов, и мужчина падает, с криком раздирая себе лицо. Она плюет в сторону. Это не судьба для воина. Она кладет в перевязь топор и достает пистолет — ее славу. Извергающий Гнев, древний пережиток давно минувших веков. Даже в качестве пистолета волкит силен. Это один из величайших инструментов разрушения, когда-либо созданных забытыми оружейниками человечества. Она стреляет, и воин перестает существовать. Он взрывается, на мгновение пойманный взрывной силой луча.
Ее воины рвутся вперед в жажде мести. Когти встречаются с лезвиями или зарываются в щиты. Она снова берет топоры, размахивает ими — по одному в каждой руке, — пробиваясь к своему копью в вихре ударов. Снова заменив топоры копьем, пронзает очередную визжащую пасть — та взрывается ихором.
Она совершенна. Королева-охотница.
Палуба сотрясается, словно бросая вызов легенде, которую они создают. Источник шумовых волн быстро приближается, раздвигая ряды низших существ. Они ощетиниваются, мышцы сжимаются быстрее, фокусировка окрашивает их яркие мертвенные глаза. Он огромен, просто король монстров — существо, выращенное как живая осадная машина. Его панцирь крепок. Его оружие могущественно. Вентиляционные дыры на его спине источают ядовитые пары, а кислоты сочатся из опухших пузырей. Он вздрагивает и выплескивает в на их ряды широкий поток кислоты.
Катла ныряет в сторону. Другие не так быстры. Она слышит крики и чувствует запах химически обожженной плоти. Рыча от ненависти, она бросается в бой с монстром…
— Держите ее! — кричит Бодиль, и медикэ подчиняются, не раздумывая, и бросаются на помощь своему ярлу. Когда приказывает говорящий с духами, вы повинуетесь. Их руки прижимают Катлу к стали стола, даже когда игла снова кусает ее кожу. Бодиль отстраняется, втягивает воздух сквозь зубы, полностью сосредоточенная.
— Ее дух силен. Видите, как она борется? Она будет сражаться вечно. Когда они попытаются перерезать ей нить, она будет драться, и они пожалеют, что встали на ее пути.
Годи снова тянется к мешку с рунами, поднимает его и оценивающе встряхивает. Все пахнет кровью и прижженной плотью. Она с лязгом бросает руны на стол и решается отойти от королевы.
— Хм… — шепчет она; ее пальцы сжимают одну из плиток, и она позволяет себе слабую улыбку. — Так-то лучше.
Монстр ковыляет вперед, и Королева мчится ему навстречу. Он медлителен, а она быстра. Огромная костяная коса проносится над ее головой так близко, что она может почувствовать движение рассеченного воздуха. Она выбрасывает копье вверх, и активированное силовое поле клинка вонзается в бок твари.
Она смеется над тварью — почти лицом к лицу с ксеносским чудовищем.
Лазерный огонь и взрывы бьют по его бронированной туше, и тварь корчится под градом выстрелов. Еще одно мощное оружие-симбионт сводит спазм, оно содрогается и извергает жидкую смерть ряды людей. Ее хускарлы пытаются спрятаться за своими щитами или поднять оружие в тщетной попытке защититься. Ничего не помогает. Их кожа пузырится, вскипает, отслаивается. Они перестают быть людьми, превращаясь в лужи плоти и раздробленных костей.
Конечность с косой снова развернулась, сильно зацепив ее за бронированный нагрудник. Она сплевывает кровью и тянется к топорам. Копье застряло в боку чудовища. Она скрипит зубами, набрасывается снова. Ее лезвия находят один из вздымающихся, опухших ядовитых мешочков, впиваются в него и режут, пока тот не лопается. Зверь отступает назад, визжа в чужацкой агонии. Поток кислоты и ихора омывает ее, погружая левый бок в обжигающий гнев монстра. Месть чудовища просчитана, — это ловушка на ее охотничьем пути. Она стремилась попасть в сердце монстра, но теперь это сердце обжигает её рот болезненной горечью. Топор выпадает из левой руки, пальцы сжимаются и разжимаются, ее охватывает агония.
Теперь тварь настигают и другие копья, брошенные ее хускарлами. Существо разворачивается к ним лицом к лицу, крича, даже когда ее оставшийся топор врезается в его бок… Опять и опять…
Пули и копья пронзают его, но последнее, что он узнает — что она вырежет на его плоти, — это то, что это ярл Хельвинтер покончит с ним.
Она все еще наносит удары, все еще цепляется за тварь, когда та падает на землю, и сознание, наконец, подводит и покидает ее.
Первый вдох, который возвращается к ней, — долгий и тяжелый. Катла практически вскакивает со стальной скамьи, на которой она лежала. Пальцы царапают металл, и она корчится, как пригвожденный зверь. Взгляд ее безумен, боль пронизывает все ее существо. Медицинский отсек почти пуст, в нем нет никого из целителей.
Она вздрагивает.
— Ах, моя королева… — голос тяжел, утомлен и измучен тяжким трудом и беспокойством. Старуха годи смотрит на нее с обожанием. — Они не думали, что ты выживешь, но они всего лишь жрецы плоти. Что они знают о таких вещах?
— Я жива? — неуверенно спрашивает Катла, и старуха просто смеется.
— Конечно, ты жива, моя королева! Это было бы жалкое посмертие, чистейшее эхо вечности. Прекрасный корабль, но худшее место, в котором можно остановиться.
— Мои люди?
— Многие погибли из-за разрушительной ярости вирма, но мы выжили. Эйрик жив. Он силен, тебе бы следовало больше обращать на это внимание. Вы не одиноки во всем этом…
— Нет, — отвечает Катла с легкой улыбкой. Даже это движение полно боли. — У меня есть ты!
— Всегда, моя королева, — кивает Бодиль. — Они трудились над твоей плотью, пока я препоясывала твою душу. — Она протягивает руку и берет сверкающее стекло зеркала. — Хочешь увидеть, моя королева, кем ты стала?
Катла берет зеркало. Большая часть ее каштановых волос исчезла. Ее левая сторона представляет собой изрытые шрамами остатки кожи. Контрсептики и щелочь все еще испещряют ее заново перекроенное лицо вместе с чернилами и кровью. Вот во что она превратилась под искусством Бодиль и ритуалами целителя. Чернила текут и танцуют по шраму, левая сторона ее лица превратилась в рычащий череп волка. Это прекрасная работа, выполненная со всей любовью и с мастерством, на которое способен отчаявшийся мастер. Он черен, как пустота, но все же прорезан золотом и охрой. Бронза мерцает на ее коже, такая же сложная и священная, как любой электу Железного Жречества.
Вьющиеся узлы покрывают шрамы, и те утопают в звериной полумаске верности Бодиль. Там выгравированы руны. И клятвы. Око волка, молния единства Всеотца. Они отпечатаны на самой ее коже. Горят в ее душе.
Она стала обетом.
— Ну? — спрашивает Бодиль. Она склоняет голову и не смотрит на свою королеву, своего ярла.
Катла смотрит в зеркало, позволяя взгляду скользить по каждой детали своего перерождения. Многие даже не решились бы на такое. Это свело бы с ума слабого духом человека. Катла не желает выть или биться о стены. Она не сломается о наковальню судьбы. Она будет создавать судьбу, как и сама создается ей, и поэтому выбирает единственный путь, который остается. Единственное, что она может сделать…
Катла Хельвинтер улыбается.
Электу — электротатуировка.