Кадило чеканного серебра раскачивалось, как метроном. Аркат завороженно глазел на него. Оно то на миг исчезало, то снова появлялось, оставляя за собой струйку едкого серого дыма, словно какая-то вонючая комета. От запаха в ноздрях у Арката защипало, пришлось отвлечься от книги, которую он копировал, чтобы потереть нос.

Аркат услышал звук удара и только потом почувствовал острую, жалящую боль между лопатками.

— Соберись, мальчик! — прикрикнул проповедник Лотрек и снова сложил руки с тростью за спиной. Аркат глядел вслед Лотреку, который как ни в чем не бывало возобновил свою бесконечную прогулку между скамьями Собора Изобильного Урожая, и его лицо, слишком юное, чтобы скрывать чувства, пылало злобой.

Аркат выругался себе под нос и опять сосредоточился на лежащей перед ним странице. Все это так тупо. Ему почти девятнадцать циклов, он проходит обучение на адепта Министорума, он мужчина, а старая горгулья обращается с ним, как с ребенком!

Аркат ненавидел руки старого жреца. Призрачно-бледная кожа была такой тонкой, что трескалась на костяшках, как бумага, оставляя небольшие кровавые отметки на пергаменте, который он раздавал ученикам. Отец говорил, что Серрина — благословенный мир, где достойные могут купаться в омолаживающих лекарствах, как в живой воде. Почему же Лотрек отвергает это благословение?

И, что еще важнее, почему Аркат должен его слушаться?

«Традиция, Аркат, — говорил отец и начинал цитировать из уложений о детях вассалов, если Аркат не успевал его остановить. — «Первый сын — господину нашему, второй сын — господам прочим, третий сын — Господину всего сущего».

Старший брат уехал из дома слишком рано, чтобы Аркат мог его хорошо запомнить. Его должность — помощника замминистра планетарной логистики — передавалась в семье из поколения в поколение с тех пор, как прапрадедушка Арката и наследник дворянского титула заключили об этом договор. Аркат ему не завидовал, хотя бы потому, что, судя по его рассказам во время редких появлений за семейным столом (его начальник в это время охотился в травяном море или отдыхал от своих тайных экспедиций в нижний город), брат занимался переписыванием бумаг не меньше, чем он сам.

Но средний брат, Тило — ах, его жизни Аркат и впрямь завидовал. Он по-настоящему что-то делал — поддерживал общественный порядок в рядах планетарной милиции. Аркат восхищенно слушал истории, которыми потчевал его брат — о тренировках, сделавших его умным, сильным и смелым, о том, как он спускался под пелену тумана, во тьму нижнего города, чтобы приструнить грязных контрабандистов и перекрыть их незаконную торговлю.

Брат, всего-то на два цикла старше Арката, всегда был здоровяком, но благодаря препаратам, которые давали в милиции, он рос в высоту и в ширину, пока не перерос отца на полторы головы.

А сам Аркат застрял тут, в пыльном соборе, в десятый раз переписывая свиток по одному только Императору известным причинам.

Он и без того знал эту историю наизусть. Они с братом каждый вечер перед сном выпрашивали ее у няни до тех пор, пока у Тило не появились волосы под мышками и он не решил, что детские сказки ему больше не нравятся. Скоро и Аркат заполучил свои собственные волосы, но сказку он не разлюбил, и иногда, когда Тило на улице играл в войну с другими мальчишками из академии, он просил няню ее рассказать. Няня сидела в своем кресле-качалке, Аркат клал голову ей на плечо, седые завитки щекотали ему щеку, и мальчик со старушкой хором произносили слова.

Это была очень простая история. Она рассказывала об основании мира. Сейчас она лежала перед Аркатом, в книге, которую он копировал, изложенная и в словах, и в картинках, чтобы даже ребенок мог понять. Пергамент был старый, и чернила начали выцветать, но картинки были все еще яркие и четкие.

«Когда-то в этом мире, — начинала няня, — была одна лишь боль».

На странице изображен шар, серый, мрачный и абсолютно пустой.

«Но с золотого трона спустился к нам король».

С небес спускается сияющая фигура, взметнувшиеся длинные волосы образуют нимб вокруг лица с совершенными чертами.

«Он даровал спасенье, достаток нам принес».

Луч золотого света озаряет четыре ритуальных приношения, олицетворяющих Серрину: связку травы, лезвие жатки и две чаши — одну с водой, а другую с соком Солипсуса. Четыре приношения в четырех руках. Отец говорил, что у Спасителя, скорее всего, было только две руки, но в няниной книжке человеческая фигура была деформирована — представление, которое все больше распространялось среди верующих.

«Вернется в час невзгоды, в годину горьких слез».

Над миром возвышается громадная фигура, облаченная в доспехи цвета главной статьи серринского экспорта. Это цвет королей и императоров.

Глубокий имперский пурпур.

Гора плоти воняла. Даже у Ксантина, который входил в самые омерзительные склепы с гордо поднятой головой, слезились ярко-бирюзовые глаза.

Но для смертных из команды «Побуждения» это было чересчур. Многие зажали носы золотыми или серебряными прищепками и дышали через прикрытые марлей рты. Другие закрепили на лицах торбы, наполненные наркотическими травами и резко пахнущими специями, и сновали по тесному мостику, будто огромные нелетающие птицы.

Все эти меры затрудняли работу команды, но без них было никак не обойтись. В конце концов, гора имела намного более важное предназначение, чем любой член экипажа. Ее звали Гелия, но фактически она была «Побуждением»: мозгом и телом корабля, мускулом, который давал импульс к движению и повелевал вступить в бой. Она обладала познаниями, позволяющими совершать точные и сложные прыжки; благодаря ей корабль и его господин могли передвигаться по варпу без навигатора.

Ксантин знал, что технически он неправ. Когда-то она была навигатором. Гелия родилась младшей дочерью Реш Ирили, одной из многих наследников Дома Навигаторов Ирили. Дом долгое время служил надежным поставщиком навигаторов для небольших терранских транспортных предприятий, но обычная комфортная жизнь не могла удовлетворить эпикурейские вкусы леди Реш. В поисках удовольствий она бежала с Тронного Мира и, используя свои таланты, наконец добралась до окраин Ока Ужаса. Ксантин никогда не встречал Реш Ирили — леди скончалась на службе у давным-давно погибшего военачальника, — но после нее осталось множество дочерей. Одной из них была Гелия, более или менее похожая на обычного человека, пока она не превратилась в пульсирующую, вонючую груду плоти, чьи щупальца проникли в самые отдаленные уголки «Побуждения».

Содержать навигатора на борту судна, принадлежащего Детям Императора, было нелегко. Кто-то просто сходил с ума из-за какофонии звуков и ощущений, которую не выдерживали их чувствительные психические способности. Другие отвлекались, их умы обращались от деталей пилотирования огромного военного корабля сквозь шторма и приливы нереальности к земным страданиям и наслаждениям.

Ксантин сам видел, как это происходило. Однажды с помощью своего красноречия (а также обещанных в дар нескольких сотен рабов) он сумел организовать аудиенцию с Танцором-В-Шелках, когда-то братом Третьего легиона, а теперь хормейстером собственной банды — Воплощений Славы. Непостоянная натура Танцора была печально известна, поэтому Ксантин приказал «Побуждению» дожидаться в точке рандеву с орудиями наготове и полностью заряженными силовыми полями, но банда соперников так и не появилась.

Несколько недель спустя они обнаружили корабль Воплощений, «Видение Славы», наполовину вросшим в луну на дальней окраине системы. Исследование того, что осталось от злополучного судна — нескольких постчеловеческих тел и вокс-записей — показало, что навигатор корабля был занят разглядыванием своего отражения в зеркале в то самое время, когда должен был употреблять свои таланты для безопасного выхода из варпа. Более того, согласно записям, он любовался собой перед тем же зеркалом в течение предыдущего стандартного месяца, заставляя приданных ему рабов кормить и купать его без отрыва от самолюбования.

Ксантин не вполне понимал, чем собственное отражение так заворожило навигатора, но, впрочем, к тому времени от внешности этого человека мало что осталось: большая часть его лица сплавилась в одно целое с твердой скалой.

Даже приверженные Империуму навигаторы были тем более склонны к мутациям, чем дольше они служили. Те же, кто оказался в бандах вроде Ксантиновой, менялись еще быстрее и еще диковиннее, противоборство и слияние течений варпа превращали их в поистине уникальных существ.

Так было и с Гелией. Честно говоря, Ксантин не помнил эту женщину. Уединившись в своих покоях в самом сердце корабля, она общалась главным образом с предводителем банды Эйфоросом и экипажем мостика. Он же тогда был всего лишь одним из воинов Эйфороса. Доверенным и уважаемым воином, как он себе говорил, но интересующимся более самоусовершенствованием, а не премудростями управления громадным кораблем. Когда же он принял в себя Сьянт и вырвал контроль над бандой, а значит, и над «Побуждением», у Эйфороса, Гелия уже находилась в своем нынешнем цветущем состоянии.

Он рассматривал возможность удалить Гелию с корабля, чтобы полностью порвать с прежним режимом, но тварь оказалась совсем как опухоль, которая расползлась по всем жизненно важным органам и которую невозможно удалить, не убив пациента. Так что Ксантин просто смирился с реальностью, попутно открыв для себя впечатляющую силу твари.

И все-таки она воняла.

Раэдрон, статная капитанша корабля, нашла самый элегантный способ справиться с проблемой: она просто удалила себе нос. Дыру в середине лица, где прежде находился неугодный орган, заполнила новая плоть, сморщенная и ярко-розовая по сравнению с окружающей ее землистой кожей. Ксантин подумал, что без носа у Раэдрон всегда удивленный вид, особенно в сочетании с ее громоздким и сложным головным убором. Ярко-золотые локоны и завитки держались на месте при помощи пурпурных и сине-зеленых перьев, стержни которых вонзили в кожу, чтобы все сооружение уж точно не сдвинулось с места.

Она подняла посеребренную трость и ткнула ею в трепещущую массу. Та взвизгнула и отпрянула, затем вернулась на место, раздраженно ворча. Разбудив ее таким образом, Раэдрон заговорила:

— Нас внезапно выбросило из варпа. Великолепный Ксантин желает знать, что перенесло нас в реальное пространство.

Немедленного ответа не последовало, и она снова ткнула Гелию в бок. Тварь снова завизжала, и из ее комковатых недр показалась вокс-решетка. Послышался голос; он выговаривал слова отрывисто и четко, как машина, но в промежутках что-то влажно хлюпало.

— Причина неизвестна. Варп-двигатель в автономном режиме. Курс следования изменён.

— Запусти варп-двигатель и проложи курс к точке Мандевиля, — рявкнула Раэдрон.

— Невозможно, — булькнула Гелия. — Эту область пустоты окружает множество рискованных варп-течений, что делает точку Мандевиля в системе непригодной для использования.

Раэдрон сердито фыркнула.

— Где мы? — Этот вопрос она задала экипажу мостика, офицеры которого, соединенные с затейливо украшенными когитаторами, сидели тут же. К ней с готовностью повернулся мужчина с волосами огненного цвета.

— В недавних имперских записях упоминаний об этом мире нет, моя госпожа, но в архивных данных говорится о планете под названием Серрина. Был такой агромир. Судя по записям, на нем производили важные ингредиенты для омолаживающих процедур. Население сосредоточилось в городах, разделенных линией облаков.

— Насколько стары эти архивные данные? — спросила Раэдрон.

— Им несколько столетий, моя госпожа.

Раэдрон хотела продолжать, но Ксантин прервал ее своим глубоким голосом, который перекрывал любые разговоры.

— А это население, оно все еще существует?

Голос огненно-рыжего офицера задрожал, но он ответил предводителю напрямую:

— Сейчас ауспик-сканирование показывает, что в атмосфере выросла концентрация паров фицелина и прометия.

Раэдрон, жадная до похвалы, принялась за объяснения.

— Это явные признаки взрывов, ваше великолепие. Человеческая популяция присутствует, и в её среде происходят некие… неприятные события.

Ксантин позволил тонкой усмешке заиграть на его зачерненных губах. Этот мир и вправду мог стать на редкость удачной находкой — сочный, сладкий, обильный добычей. Он наверняка принесёт много больше богатств, чем их недавние вылазки.

В последние годы Ксантин и Обожаемые унизились до набегов на шахтерские колонии, и все чаще им доставались миры, уже ободранные до костей другими отступниками — их ресурсы были разграблены, оружие похищено, люди убиты, принесены в жертву или обращены в рабство. Не раз они находили миры, которые опережали их намерения и уничтожали себя сами.

Например, Бекс III, где отважный легио титанов раскололся надвое, и обе фракции сражались до конца среди обломков величайшего города единственного континента. Силы их были равны, и ни одна из сторон не могла признать поражения, поэтому они приняли решение взорвать плазменные реакторы титанов, убить миллионы людей и так заразить город радиацией, что он стал надолго непригоден для жизни. Принцепсы-сеньорис, родные сестры, что навлекли на планету все эти разрушения, имели фундаментальные разногласия только по одному вопросу: умер Император или же просто покинул свой Империум.

Или Хорск, планетарный губернатор которого привел в негодность пустотные щиты собственного мира и приговорил все население к смерти от удушья, ибо быстрая и тихая смерть казалась ему милее небытия, что обещал Цикатрикс Маледиктум. Ксантин сохранил дневник губернатора. Ему доставляло удовольствие следить, как извращенная логика привела одного человека — смертного, разумеется — к решению, стоившему миллионов жизней. Записки губернатора до конца оставались образцом уравновешенности; этот человек так и не поддался бреду и безумию, которые могли бы охватить столь многих в его ситуации, перед лицом кошмаров не-реальности. Ксантин и не собирался опровергать его аргументы, он только желал бы присутствовать там, когда губернатор снял щиты, чтобы увидеть представление своими глазами.

Каждая планета преподносила им свою порцию страданий, но для банды, которой не хватало элементарных жизненных ресурсов — боеприпасов, оружия, рабов и наркотиков, — такие предприятия оборачивались пустой тратой и без того истощенных запасов.

Стоя на мертвой поверхности одного из таких миров, Ксантин даже прослезился — до того обидно было осознавать, что их трофеи достались этим ничтожествам. Вопящим безумцам Кровавого Бога, кислым и скучным последователям Нургла или бесконечно нудным холуям Изменяющего Пути. Хуже того, время от времени они находили явные признаки присутствия Черного Легиона. Абаддонова свора болванов, варваров и трусов охотилась за Обожаемыми вот уже пару десятилетий — Ксантин потерял счет годам.

Он знал, что эта погоня прекратится только со смертью Ксантина или Абаддона. Магистр войны Черного Легиона никогда не простит ему убийства своего лейтенанта и любимца. Последующий побег Ксантина от Детей Мучений и основание им собственной банды должны были только сильнее разозлить того, кто желал подчинить всю галактику, но прежде должен был подчинить других отступников-Астартес. Тот факт, что Абаддон еще не нашел Обожаемых, Ксантин принимал за доказательство собственной гениальности. Другие варианты — что магистр войны просто не стал его искать или что он вообще не знал, кто такой Ксантин — никогда не приходили ему в голову.

К счастью, от вояк Абаддона ускользнуть было нетрудно: они всегда шли напролом, тогда как Ксантин позволял капризам и пристрастиям своих приближенных направлять Обожаемых. Вависк, шумовой десантник и ближайший его брат, всегда следовал песни Слаанеш. Каран Тун, дьяволист и бывший Несущий Слово, ныне столь же поглощенный собственными страстями, как и любой из генетических братьев Ксантина, неустанно разыскивал самых экзотических Нерожденных, чтобы изучить их и каталогизировать. Саркил, оркестратор, который мог похвастаться самыми практичными увлечениями в их неуправляемом легионе, следил за тем, чтобы у Обожаемых было достаточно людей и оружия.

Но сейчас и того, и другого не хватало. Ксантин знал, что рискованно нападать на имперский мир даже в разгар восстания. Но Серрина была слишком лакомым кусочком, чтобы ее упускать; Обожаемым больше не пришлось бы сидеть на голодном пайке.

«Я могла бы дать тебе настолько больше», — промурлыкала Сьянт.

Ксантин не стал ее слушать: он наслаждался моментом. Перед ним распростерся целый безупречный мир, готовый пасть к его ногам. Это было восхитительно.

Воистину дар Младшего Бога.

Ксантин провел своим длинным языком по зачерненным губам и заговорил.

Пьерод ненавидел космопорт Серрины. На планете такие строения — скорее функциональные, чем стильные — были редкостью: если не считать нескольких статуй, фресок и декоративных садов, которые были так популярны в верхнем городе, в порту не было ничего, кроме голого ферробетона. Отчасти причиной этому послужил его возраст — о постройке космопорта по СШК рассказывали самые древние собрания пророчеств и проповедей на планете, — а отчасти его назначение.

Как агромир, производивший жизненно важный компонент сильнейших омолаживающих процедур, Серрина с момента своего возвращения в состав Империума принимала самые разнообразные космические суда. Корабли приходили в небеса Серрины каждый месяц — на расписание прилетов можно было положиться так же твердо, как и на Астрономикан, — и изрыгали флоты толстобрюхих грузовых челноков. Эти челноки, каждый больше личного фрегата планетарного губернатора, приземлялись в космопорте ровно на столько времени, чтобы заполнить свои обширные трюмы драгоценным жидким грузом, а потом снова взлетали.

Изобилие давало планете силу и влияние в Империуме, а это означало, что связи отца тянулись к самой Терре. Пьерод никогда не позволял другим мальчикам в схоле об этом забывать. Он использовал это влияние, чтобы заставить Изака, который был двумя годами младше, сдать за него квалификационные экзамены по арифметике — пригрозил, что того заберут Адептус Астартес. Когда Изак поумнел и перестал бояться этих угроз, Пьерод обратился к подкупу: предлагал редкости, что отец привозил из своих путешествий на Тронный Мир, и обещал, что за Изака замолвят словечко перед большой шишкой из Администратума. Словечко так никто и не замолвил, но Пьероду к тому времени было наплевать: он сделал то, что он него требовалось, сдал экзамены и предположительно обеспечил себе такую же роскошную жизнь, как у отца.

Но потом открылся Великий Разлом, и жизнь на Серрине изменилась. Корабли-сборщики перестали приходить, когда Пьерод был совсем молод; их место в небесах занял зияющий, красный, как сырое мясо, рубец, от одного взгляда на который начинали болеть глаза. До прилета следующего корабля прошло десять лет. Когда сборщик все-таки появился, он неделю безмолвно провисел на орбите, пока на планете не приняли решение отправить туда разведывательную экспедицию. Из экспедиции никто не вернулся, но стали ходить слухи, что перед тем, как связь оборвалась, они успели-таки отправить несколько невнятных сообщений о сгорбленных монстрах-полулюдях и об остатках социума, настолько деградировавшего, будто корабль долгие годы провел затерянным в варпе.

Больше сборщики не приходили. Серрина, созданная и живущая ради производства одного-единственного вещества, продолжала в заведенном порядке растить и собирать урожай: ее общество слишком закостенело для того, чтобы меняться вместе с реальностью.

Как правительственному чиновнику, Пьероду доводилось видеть склады, где хранился сок Солипсуса — громадные цистерны пролитой и подпорченной лиловой жидкости, укрытые в самых темных уголках верхнего города, чтобы не напугать широкие слои населения. Они олицетворяли то, что Серрина потеряла: тысячелетнее предназначение, контакт с Империумом и, что было больнее всего для Пьерода, галактический престиж. Поэтому он нашел изящное решение, роскошь для того, кто привык к роскоши: он просто перестал об этом думать.

Благодаря прежнему богатству на Серрине не было недостатка в запасах продовольствия и сооружениях для очистки воды. Для Пьерода и прочих семей, составлявших запутанную сеть крупных и мелких высокородных домов Серрины, перемены были проклятием. Пока трава росла, а урожай собирали, Пьерод мог проводить свою жизнь — разумеется, искусственно продленную благодаря омолаживающему лечению — так, как полагалось сообразно его благородному происхождению. И эта жизнь определенно не подразумевала беготню.

Он чувствовал, как сердце часто и неровно колотится где-то ближе к горлу. Пьерод сглотнул, чтобы вернуть его на место, и приоткрыл выходной люк. Набравшись смелости, он прижал малиновое от натуги лицо к холодному металлу и выглянул наружу.

Космопорт выглядит еще безобразнее, чем обычно, подумал Пьерод с печальным смирением. Раньше он старался убедить себя, что в брутализме посадочной площадки есть своя красота — идеально плоская серая гладь, уходящая вдаль, как спокойный рукотворный океан. Но теперь этот океан был изуродован ямами и выбоинами, буграми и ухабами. В целом, космопорт напоминал сейчас Пьероду юношеское лицо Изака: то, что раньше было чистым и незапятнанным (и вместе с тем ужасно скучным), теперь изрыто разрушительными последствиями взросления.

Величайшими из этих уродств были громадные цилиндры — останки орбитальных лифтов, с помощью которых когда-то поднимали сок Солипсуса на грузовые корабли. Три из них еще маячили на горизонте, но остальные валялись поперек посадочной площадки, как срубленные деревья, и там, где прежде было открытое пространство, меж их «стволами» образовались коридоры и баррикады.

Он с ужасом осознал, что кучки поменьше — это трупы, одетые в бледно-розовую форму серринской милиции. Они лежали поодиночке, по два, по три. Судя по всему, они были убиты выстрелами в спину на бегу; оружие лежало перед ними, будто отброшенное в сторону огромного квадратного здания, которое служило центральной командно-диспетчерской башней космопорта.

Это было нехорошо. Не то чтобы Пьерода заботила смерть ополченцев — Серрина всегда могла обеспечить пополнение, — но если гарнизон порта разгромлен, кто защитит его самого?

И кто все-таки в ответе за это нападение? Иномирники, позавидовавшие их богатству? Грязные ксеносы, что пришли осквернить самое цивилизованное общество в галактике? Ему доводилось слышать рассказы о подобных вещах в роскошных курильнях совета. А может, что бесконечно вероятнее, другой благородный дом решил таким образом побороться за влияние?

Если так, то размах этой интриги был побольше тех, к каким он привык. Попытки переворотов случались каждые несколько лет, но обычно все обходилось парой потасовок во дворцах, парой украшенных драгоценными камнями ножей в благородных спинах да небольшими изменениями в порядке наследования. До выкатывания тяжелой артиллерии еще ни разу не доходило.

Но сейчас это был чисто теоретический вопрос. Какие-то люди убивали других людей, и хотя Пьерод не знал, держится ли еще командно-диспетчерская башня, он решил, что если будет и дальше сидеть в этом туннеле, как самая обыкновенная крыса, то точно никуда не улетит.

Он перевел дыхание и, собравшись с силами, высунулся из люка, чтобы бежать дальше.

И тут же нырнул обратно — мимо пробегали трое людей, так близко, что он мог рассмотреть изношенные подошвы их одинаковых башмаков. Они были одеты в грязные комбинезоны, когда-то белые, а теперь сплошь забрызганные коричневым, черным и пурпурным. Розоватая кожа выдавала в них жителей нижнего города.

— Рабочие с перерабатывающего завода? — проговорил Пьерод вслух. — Что они тут делают?

Как вице-казначею, ему приходилось иметь дело с существами — он предпочитал не называть их людьми, — жившими ниже уровня тумана, но только в упорядоченных пределах своего кабинета. Он не любил, когда такие встречи длились больше нескольких минут; все дальнейшие вопросы — когда собирать урожай, как ремонтировать жатки, сколько выплачивать людям, потерявшим своих близких в траве — он оставлял своим подчиненным. У жителей нижнего города был специфический запах, который заставлял Пьерода морщить нос и оскорблял его деликатные чувства.

Он смотрел, как двое рабочих с усилием подняли с земли длинноствольное орудие и водрузили его на треногу, установленную третьим на куске разбитого ферробетона. Ленту с боеприпасами заправили в приемник, третий рабочий навел орудие на центральную вышку и, когда ствол оказался в нужном положении, нажал на спусковой крючок.

Орудие с грохотом выплюнуло вспышку света. Пьерод вздрогнул и, пригнувшись, отступил подальше от всей этой какофонии.

— Трон! — прошипел он. Потом прикрыл крышку люка, оставив лишь небольшую щель, пока переносное орудие расстреливало первую ленту боеприпасов.

Когда орудие замолкло, с башни пришел ответный огонь, перегретый воздух зашипел от лазерных разрядов. Они били по ферробетонной баррикаде, пробивая одинаковые небольшие отверстия в почерневшей кладке. Ну, хоть что-то, подумал Пьерод. Значит, серринская милиция еще сражается, и, встретив кого-то из вышестоящих, они не пощадят своей жизни, чтобы помочь ему выбраться с планеты.

Лежа на ферробетоне, рабочие шарили в рваных холщовых мешках и доставали из них патронные ленты и обоймы, будто вытаскивали кишки и органы из матерчатых трупов.

Как только стрельба стала утихать, они вскочили и один начал скармливать орудию следующую порцию боеприпасов, а другой — соединять проводами комки похожего на воск вещества, которое Пьерод не смог опознать.

Если бы у него было оружие! Нет, не так. Если бы с ним был Рожир, а у Рожира было оружие! Он не хотел марать руки, и потом, что, если бы он промахнулся? Намного лучше, когда есть человек, который сделает грязную работу за тебя.

Тот, с восковыми комками, закончил свою сложную работу и кивнул двоим другим. Глазки у него были маленькие, как бусины, и сидели глубоко под тяжелыми бровями и выпуклым безволосым черепом. Они отливали желтым блеском, который Пьерод заметил даже из своего укрытия.

Пьерод провел рукой по собственным взъерошенным пепельно-русым волосам, когда рабочий, у которого была штука с проводами, нажал на кнопку на подсоединенном блоке управления. Кнопка вспыхнула ярко-красным, и человек вскинул сжатый кулак.

Боезапас был пополнен, и рабочий с тяжелым орудием снова открыл огонь, выпустив сокрушительный залп по командной вышке. Под этим прикрытием человек с непонятным объектом — Пьерод решил, что это подрывной заряд, — прижал его к груди, выскочил из-за баррикады и, пригнувшись, побежал по открытому пространству.

Первый лазерный разряд попал ему в колено, и он рухнул на землю на середине шага. Очевидно, ноге был конец — одна черная, дымящаяся дыра в ткани комбинезона чего стоила, — но рабочего это, казалось, не волновало. Глаза-бусинки светились мрачным упорством, и он полз, цепляясь за побитый ферробетон, пока второй и третий разряды не пронзили его спину и левую сторону головы. В течение ужасной секунды Пьерод был уверен, что существо поползет дальше, словно живой труп из легенд тысячелетней старины, однако тощие руки рабочего обмякли и он затих, уткнувшись в свой сверток. Еще через несколько секунд Пьерод услышал звук детонации и снова нырнул в свой люк, когда составные части несчастного рабочего застучали по земле, как какой-то жуткий дождь.

Похоже, взрыв дезориентировал двоих оставшихся за баррикадой; они попятились назад, тем самым позволив снайперам с вышки точно прицелиться. Сразу несколько лазерных разрядов сошлись на них, прожигая кожу и мышцы до костей. Следующие выстрелы ударили в уже безжизненные тела, заставив их покатиться по ферробетону.

Над космодромом воцарилась тишина, и на мгновение Пьерод задумался: а что, если остаться на месте, затаиться в этой дыре, пока эта отвратительная передряга не закончится (или пока ему не прилетит пуля в голову от какого-нибудь головореза — смотря по тому, что случится раньше). Но он был так близко! С апломбом, присущим его званию, он мог бы потребовать, чтобы его пропустили на корабль; он мог бы покинуть планету, хотя бы на время, и жить на роскошной яхте, пока все это не закончится, чем бы все это ни было. И когда стрельба прекратится, он вернется на Серрину потенциальным лидером, его благородное происхождение и очевидно первоклассные гены обеспечат ему место в самых высших сферах будущего правительства.

Пьерод перенес вспотевшую ногу через край люка, пристроил зад в проеме и приготовился перекинуть наружу вторую ногу. На полпути ноги зацепились друг за друга, и Пьерод вывалился из люка на открытый ферробетон. Он сжался в комок, стараясь занимать как можно меньше места, и захныкал в ожидании снайперского выстрела, которым закончился бы этот безумный день.

Но выстрела не было. Пострадали только его чувства — от едкой вони дыма, ферробетонной пыли, фицелина и чего-то еще, напоминавшего кухню Рожира. Этот запах шел от мертвецов, понял он, это пахла человеческая плоть, поджаренная пламенем взрывов и лазерными разрядами.

Он подумал о колбасках и жирных ломтиках бекона, о том, как шкворчат и брызжут на сковороде животные соки, о корочке на превосходно зажаренном мясе. В животе забурчало, и в приступе отвращения его ярко-розовое лицо стало мертвенно-бледным.

Потом его шумно вырвало — тело избавлялось от последнего дара, что Рожир преподнес своему господину. Поток вязкой жидкости вырвался из раскрытого рта и с веселым плеском ударил в разбитый ферробетон; в массе все еще можно было рассмотреть куски полупереваренной птицы и семечки фруктов.

Пьерод не плакал с четырнадцати лет, с тех пор, как отец избил его в кровь за то, что он заговорил в городе с сыном мясника, но сейчас, сидя посреди осажденного города, изгнанный из собственного дома, вымазанный собственной рвотой, он едва сдерживал слезы.

В глазах жарко щипало, как будто в них тоже попали крошечные лаз-лучи, совсем как в этих отвратительных рабочих. Они поднялись сюда из неведомых лачуг в нижнем городе, принесли свой пот, грязь и вонь в его город — в его культурный, спокойный, чистый город! Как они посмели?

Нет. Нет! Так не пойдет! Что сказал бы отец? Отец бы восстал, отец повел бы за собой других, отец бы выжил! Он — Пьерод, наследник семьи Воде̒, вице-казначей Серрины. Он не падет от руки забывшего свое место выскочки-хулигана в грязном комбинезоне!

Пьерод распрямился, уперся дрожащим коленом в ферробетон и, пошатываясь, поднялся на ноги. Упрямо, демонстративно он поднял руки и уставился на здание. «Да поможет им Трон, если они выстрелят в меня», — пробормотал он. А потом закричал:

— Я — вице-казначей Пьерод, и сейчас вы меня впустите!

Из здания раздался выстрел.

Живые кресла застонали под огромным весом, их хребты прогнулись, а ребра разошлись в стороны, чтобы на сиденьях смогли разместиться воины-сверхлюди.

Кресла занимали пятеро таких воинов, их генетически улучшенные тела были задрапированы в простые тоги из белого шелка. В шестом и последнем кресле устроилась крохотная женщина, ростом вполовину меньше каждого из собравшихся в комнате и такая хрупкая, что по сравнению с ними казалась ребенком. На ней также было одеяние из белой материи, но любая претензия на простоту сводилась на нет количеством драгоценностей, которыми она подчеркнула одежду. Ее усеивали золото и серебро, браслеты и кольца унизывали руки и пальцы так плотно, что бренчали при малейшем движении. Рубины и изумруды размером с глазные яблоки свисали с шеи на платиновых подвесках, заставляя ее голову выдвигаться вперед. Из-за этого она походила на экзотическую птицу.

Ксантин лениво провел затянутым в шелк пальцем по костяшкам собственного кресла. В ответ на прикосновение кожа вздрогнула, но была ли это дрожь наслаждения или отвращения, он не знал.

— Друзья мои! — начал он, с удовольствием заметив, что все разговоры тут же прекратились. — Мои советники! Благодарю вас за то, что пришли на мой зов. Перед нами лежит трудный выбор, поэтому я обращаюсь к вам — моим самым доверенным, мудрым и уважаемым соратникам. — Ксантин кивнул всем по очереди. — Вависк, мой композитор. Саркил, мой квартирмейстер. Каран Тун, мой коллекционер. Торахон, мой чемпион. — Женщина была последней. — Федра, моя муза.

Она качнула головой в знак признательности. Так же она кивала, когда Ксантин нашел ее — вонючую, в грязных лохмотьях, вынужденную воровать змеиные яйца и ловить насекомых ради пропитания. Она жила тогда в хлюпающем болоте на краю мира, раздираемого войной между предводителями армий с деревянными катапультами и тупыми железными мечами; они разделяли свои народы на жесткие социальные классы и принуждали их умирать в обмен на крохотные территориальные приобретения.

Из этого-то общества Федру и изгнали еще в молодости, заклеймив ведьмой, чудовищем.

И они не ошиблись.

Уже тогда Федра была стара, много старше на вид, чем сейчас, после бесчисленных омолаживающих процедур и трансплантаций. Обожаемые разорили ее мир дотла, и когда битва закончилась, Ксантин решил побродить по планете, ибо душа его была полна до края теми бесчинствами, что они учинили. Он рад был найти зрителя в Федре и с наслаждением описывал ей подробности разгрома.

Он ожидал гнева, восхитительного праведного гнева, но она только рассмеялась. От этого смеха что-то зажглось в нем, и наутро, когда лучи тусклого солнца осветили дымящиеся развалины ее хижины, Ксантин понял, что нашел свою новую музу.

Этих-то шестерых Ксантину и нужно было убедить в ценности Серрины, и с этими шестью он должен был составить план вторжения. Но сперва требовалось принять решение. Серрина была слишком прекрасна, слишком совершенна, чтобы пройти мимо. К тому же после последней экспедиции, обернувшейся катастрофой, когда Обожаемым пришлось бежать от прибывших в систему сил Черного Легиона, лучшего шанса им представиться не могло.

И кроме того, он хотел ее. Этот мир мог бы стать свободным, живущие в нем люди избавились бы от ежедневного каторжного труда, если бы их возглавил Ксантин.

Он начал:

— Наш путь привел нас на Серрину — планету, которая явилась нам за едва приоткрытой завесой варпа. Несказанно рад вам сообщить, что Серрина — тайное сокровище, — он использовал то же слово, каким планету назвала Сьянт, — в короне Трупа-Императора.

Услышав этот титул, молодой космодесантник, что сидел в кресле напротив, сплюнул, сгусток тягучей жидкости шлепнулся на полированный каменный пол, где растекся в тихо шипящую лужицу.

Ксантин посмотрел на него испепеляющим взглядом.

— Не спорю, Торахон, — сказал он с легким раздражением. — Но, может быть, прибережем такое самовыражение до тех пор, пока не покинем стены этих изысканных залов?

Торахон склонил голову в коротком кивке, и Ксантин, выбросив заминку из головы, взмахнул рукой в сторону Раэдрон.

Хозяйка корабля вышла вперед, негромко кашлянула и заговорила:

— Серрина — агромир. Вокруг космопорта в крупнейшем городе расположены многочисленные оборонительные лазеры, планетарная милиция — солдат набирают из благородных семейств планеты, и милиция состоит в основном из их вассалов, — хорошо вооружена. Записи сообщают, что элитные подразделения этих солдат генетически улучшены. Хотя ауспик-сканирование не обнаружило особенной активности на орбите за последнее столетие, эти силы обороны, скорее всего, остались в неприкосновенности. — Обращаясь к ним, она прохаживалась туда-сюда, высокие каблуки выстукивали ритмичное стаккато. — Главная продукция этого мира — Солипсус, мощный химикат, который используется в омолаживающих процедурах по всему Империуму. Кроме того, он используется как основа для многих санкционированных стимуляторов, а также для некоторых самых популярных в галактике — и самых нелегальных — наркотиков.

Это должно привлечь их внимание, подумал Ксантин.

— Благодарю вас, хозяйка корабля. — Он развел руками в жесте, который, как он надеялся, выражал скромность. Впрочем, полной уверенности у него не было — он давно забыл это ощущение. — Что думает мой сенат?

Торахон, как всегда, ответил первым.

— Мы должны захватить ее, ваше великолепие! — вскричал он, приподнявшись над сиденьем. Он был больше других — гигант даже среди генетически усовершенствованных и затронутых варпом сверхлюдей, из которых состояла банда. От напряжения под тогой взбугрились мощные грудные мышцы.

— Мальчик мой, — наигранно-добродушным тоном произнес Ксантин, — мы тут все равны! Не стоит так ко мне обращаться. Простого «повелитель» вполне достаточно.

— Конечно, повелитель, — поправился Торахон. — Я желаю того же, что и вы. Этот мир будет принадлежать нам, если такова ваша воля. Я просто хочу вкусить его прелестей.

Торахон не питал никакого уважения к правилам этикета. Всего лишь побочный эффект его юношеского задора, разумеется, но Ксантина эта черта особенно раздражала. Торахон был новичком в Долгой войне, он не сражался ни на Терре, ни в Войнах легионов, разразившихся после смерти Хоруса и окончания его Ереси. Он не сражался за Град Песнопений, когда Черный Легион метнул черный нож в сердце Детей Императора и разрушил самый прекрасный город галактики в чудовищном, непростительном акте осквернения.

Он даже не видел, как начинался Тринадцатый Черный крестовый поход Магистра войны, как прежний командир Ксантина Эйфорос отбросил свою верность Третьему легиону, чтобы прикоснуться к славе Абаддона, а их банда присоединилась к Черному Легиону под именем Детей Мучений.

Торахон пришел к Обожаемым много позже, только-только из генокузней Фабия Байла, его совершенная кожа еще не избавилась от вони таинственных генетических манипуляций Повелителя Клонов. Он был наградой, которую банда Ксантина получила за хорошо выполненную работу от самого Фабия, и для подарка от такого существа Торахон был хорош. Сильный, верный, стремительный, как звездный свет, он занял свое место в вакханалиях Обожаемых так же непринужденно, как меч занимает свое место в ножнах.

Длинные светлые, почти белые волосы обрамляли его симметричное лицо с орлиным носом и темно-фиолетовыми глазами. Это были глаза Фулгрима, и Ксантин трепетал от восторга при мысли о том, что командует столь точным подобием своего примарха.

И все же ему было не по себе, когда он видел в этих глазах такую преданность. Торахон был верен до конца. Ксантин не знал, намеренно ли Фабий вкладывал в свои творения эту верность, или это просто врожденное, присущее его геносемени почтение к вышестоящим, но, хоть у Торахона и были глаза примарха, коварства Фулгрима в нем не было ни на грош. Ксантин находил бесхитростное послушание молодого космодесантника приторным, словно нежности слюнявого домашнего любимца.

Но он был полезен. Обычно воины в возрасте Торахона считались слишком молодыми для того, чтобы войти в состав сената, но после гибели Талона Янноса в Вопящей Бездне Ксантин ускорил его возвышение. Среди остатков Третьего легиона власть легко ускользала из рук, и Ксантин не мог не признать, что подхалим в составе руководящего органа приносил большую пользу.

Кое-кто из членов совета роптал по поводу этого назначения, но Ксантин, всячески стараясь скрыть свое участие в нем, указывал на безукоризненный послужной список Торахона и его популярность среди рядовых Обожаемых благодаря воинской доблести и доброму нраву.

— Конечно, мальчик мой, — сказал Ксантин. — Я засчитаю твой голос. Рад, что один из членов нашего многоуважаемого конклава высказался «за». Похвальное начало. Кто следующий?

Вечный циник Саркил прочистил горло.

— Ха, — выдохнул он. Никто и никогда не видел Саркила без тактической брони типа «Тартарос», даже ближайшие союзники среди терминаторов Обожаемых, и темнокожая голова была единственной видимой частью его тела — того тела, что состояло из плоти и крови. Он играл пальцами массивного силового кулака, который носил на одной руке, тогда как вторая рука, хирургически вживленная в спусковой механизм его любимого цепного пулемета, безвольно свисала вдоль тела. Макушка его была покрыта наплывами серебристого металла — следствие его обыкновения поливать после битвы голую кожу головы расплавленными остатками вражеского оружия. После многих лет набегов казалось, что Саркил носил серебряный капюшон, который блестел в свете свечей, зажженных в зале совета. Под металлическим куполом головы ястребиное лицо застыло в вечной ухмылке.

— Хорошо вооруженная армия, — сказало это существо. — А мы-то как, хорошо вооружены, Ксантин? Или хотя бы приемлемо?

Верхнюю часть тела Саркила жестоко изранило в давно минувших боях; аугметические замены выглядели стерильно и уродливо с эстетической точки зрения. Когда он говорил, мясистые клапаны в его шее двигались, обнажая мышцы и вены. Ксантину хотелось бы, чтобы его квартирмейстер заменил их чем-нибудь более привлекательным на вид.

— После нашей последней вылазки у нас осталось три тысячи четыреста двадцать болтерных снарядов, сто шестьдесят пять батарей для лазпушек и семнадцать канистр прометия. — Саркил отмечал каждый пункт своих подсчетов, загибая растопыренные пальцы. — Клянусь двором Темного Князя, нас вообще нельзя назвать вооруженными!

«Трус, — прошептала Сьянт в сознании Ксантина. — Трус, лишенный страсти. Позволь мне насладиться его агонией».

Ксантин напрягся, в теле запульсировало раздражение, которое ясно говорило демону: твоя помощь не требуется. Терминатор чах над своими запасами, как дракон, и выуживание их из его лап требовало тонкого подхода.

— Друг мой, — произнес Ксантин, протянув руки, словно приветствовал любимого питомца. — Ты привел нам безрадостные цифры. Но по-настоящему важны не они, а умение, с которым мы обращаемся с имеющимся у нас снаряжением. Наша броня неуязвима, а наше оружие никогда не промахивается, ведь мы из Третьего! Всего один наш воин стоит десяти тысяч смертных!

— Скажи это Янносу, — бросил Саркил. — Он был одним из нас, и тем не менее он мертв.

— Яннос был самовлюбленным болваном, Саркил, уж ты это знаешь лучше всех. — Когда эти двое заседали в совете Обожаемых, дело у них доходило почти до драки — безрассудная расточительность Янноса и его вкус к театральным эффектам не могли ужиться с одержимостью Саркила материальными ресурсами.

— Это верно, Ксантин, это верно, — усмехнулся Саркил, откидываясь в кресле. Он сделал нетерпеливый жест, словно отмахиваясь от проблемы, но Ксантин продолжал настаивать на своем:

— Кроме того, трофеи с этого мира пополнят наши арсеналы на годы и годы вперед.

— Если мы победим, — указал Саркил. — Мы не готовы к продолжительному сражению, и на каждый снаряд из тех, что мы израсходуем на этой никчемной планете, должно прийтись пять новых, чтобы оправдать расхищение моих резервов.

Моих резервов, подумал Ксантин, складывая зачерненные губы в улыбку, чтобы от досады на лице не появилась хмурая гримаса.

— Да, друг мой. Серрина обещает нам богатства превыше всего, что доставалось нам прежде.

Саркил фыркнул и начал подсчитывать:

— Мне нужно семнадцать тысяч сто болтерных снарядов, восемьсот…

— И я говорю не только об оружии, — прервал Ксантин, зная, что Саркил, дай ему волю, будет толковать о своих запасах, пока все звезды в галактике не погаснут. — Наши невольничьи палубы снова будут трещать по швам от смертной плоти, наши хранилища переполнятся до краев новыми экзотическими наркотиками, а наши оргии привлекут чудесных Нерожденных, достойных внесения в архивы.

С этим последним посулом Ксантин обратился к Карану Туну. Дьяволист сидел в своем живом кресле неподвижно, с прямой спиной, глаза его были безжизненны. Паукообразные татуировки на его бритой голове, казалось, двигались в неверном свете свечей, образуя символы и фигуры, а потом бледнели, становились невидимыми на бронзовой коже. Тун когда-то принадлежал к Семнадцатому легиону Лоргара, но потребность исследовать и каталогизировать все более необычных и редких демонов вынудила его покинуть братьев и погрузиться в глубины порока, вызывающего тревогу даже у других Несущих Слово. Теперь он служил в рядах Обожаемых, и покуда его страсти удовлетворялись, Ксантин мог быть уверен в его преданности.

— Повелитель, — сказал Каран Тун с заминкой, в его голосе слышалась легкая хрипотца. Ксантин знал, что разум дьяволиста блуждал в других местах. Серрина пережила открытие Разлома — охватившего всю галактику разрыва в реальности, который трупопоклонники называли Цикатрикс Маледиктум — относительно безмятежно, причуды варпа скрыли ее из виду, защитив от ужасов, которые пришлось пережить другим, не столь удачливым мирам. Ксантин с Туном слышали историю о планете, миллиардное население которой слилось в единый конгломерат, такой огромный, что он распространился за пределы атмосферы. На других планетах внезапный прилив энергии варпа низверг смертных в такие бездны экстаза и агонии, что на свет появились целые новые виды и классы демонов. Тун был прагматиком, особенно в сравнении с переменчивыми Детьми Императора, но он также был эгоцентристом и стремился первым исследовать такие эзотерические создания.

— Этот мир предложит множество низменных удовольствий тем, кто ценит такого рода развлечения. — Тун многозначительно посмотрел на Торахона, но молодой космодесантник, по-видимому, не заметил этого: он тщательно измерял гигантской ладонью собственный бицепс. — Но я убежден, что путь ведет нас в глубины Великого Разлома, где нам будет легче скрыться от нашего прежнего тирана, — Ксантин зарычал при упоминании Абаддона, — и где мы найдем больше изысканных наслаждений.

— Больше интересных экземпляров для твоего зверинца, ты хотел сказать? — в вопросе Ксантина чувствовалась колкость. — Обожаемые выходят на славный бой не для того, чтобы набить твои вазы и амфоры демонической швалью, Несущий Слово!

Тун зашипел, татуировки его, казалось, зазмеились быстрее, едкий ответ застрял в горле. Ксантин поднял руку, упреждая его возражения, и гнев Несущего Слово остыл так же быстро, как и вспыхнул.

— Ничего, друг мой, это все неважно. Я спросил твоего совета и, клянусь честью, я ценю его.

Тун с прямой как палка спиной снова опустился в кресло.

— Два голоса за, два против, — сказал Ксантин. Он повернулся к единственной смертной среди его советников — хотя он сомневался, что ее теперь можно было назвать смертной, — и протянул раскрытую ладонь, приглашая говорить. — Федра, моя муза! Выскажи свое мнение.

Она ответила не сразу, а когда все-таки ответила, ее голос напоминал шум ветра в камышах. Кристаллы и колокольчики, дрожавшие в ее ушах, когда она говорила, издавали звук, похожий на тихий шум дождя.

— Как они живут, люди с этой планеты? — спросила она.

— В роскоши, моя дорогая, — ответил Ксантин. — Они живут над облаками в городах из полированного камня и резного мрамора, и их детям нечего желать.

Она вздохнула от удовольствия. Звук был такой, словно душа отлетела в миг смерти.

— Я хотела бы увидеть этот мир, Ксантин, — сказала она, глядя вдаль своими мутными глазами, будто воображая, какие утехи их ожидают. Скрюченные руки осторожно хватались за воздух, тянулись к чему-то невидимому для Ксантина.

— Конечно, я предполагаю, что мой любимейший брат согласен с нашим планом действий. Вависк! Скажи, захватим ли мы этот трофей?

Шестой и последний член конклава, тяжело дыша, осел в своем живом кресле. Каждый вдох и выдох Вависка сопровождались мелодичным присвистом, от которого нервы Ксантина звенели, а его украшенные драгоценными камнями зубы ломило. Зудящий, ноющий ритм жизни шумового десантника пронизывал воздух, как статическое электричество.

Тело Вависка, которое он так редко освобождал от своего вычурного доспеха, было развалиной. Влажные маленькие рты на его шее и верхней части груди открывались и закрывались, их беспокойные языки и сложенные куриной гузкой губы вырисовывались под шелком уже запятнанной тоги. Разбитое отражение того человека, которого Ксантин когда-то знал, искаженный образ благороднейшего из их рядов — вот кем был теперь Вависк.

Шумовой десантник издал еще один музыкальный выдох и басисто пророкотал:

— Нет, Ксантин. Эта планета — просто помеха.

Сердце Ксантина упало. От Саркила он ожидал несговорчивости и даже сыграл на ней. Тун был слишком консервативен — прирожденный наблюдатель, а не игрок. Но отказ Вависка обрек его тщательно выстроенный гамбит — добиться того, чтобы совет проголосовал «за», и придать таким образом легитимность своим планам — на крушение.

Одни военачальники правили с помощью грубой силы и жестокости; другие набирали в свои банды тупиц и полудурков, безмозглые горы мяса, которые всегда держали сторону вожаков и служили им главной опорой.

Но ничто из этого не относилось к Детям Императора. Содружество артистов и эстетов, когда-то они были самыми просвещенными среди легионов. Самыми просвещенными среди всех существ в галактике. Ксантин благоденствовал в столь культурной компании, но это же обстоятельство служило источником более приземленной проблемы — трудностей с контролем. Он направлял Обожаемых так же легко и ненавязчиво, как фехтовальщик направляет рапиру, и неизменная поддержка Вависка всегда придавала вес его приказам.

— Мой хор обрел свой голос, следуя песне Слаанеш. Она указывает нам путь к нашему легиону, к нашему примарху. Она ведет нас дальше, мимо этого мирка. — Вависк издал еще один вздох. — Остановить ее напев значит умереть.

«Видишь? — прошептала Сьянт в глубине души. — Он отрекся от нас».

— Вависк, — Ксантин говорил ласково, но в его голосе слышалась неподдельная боль. — Мы заставим этот мир петь новую, славную песнь. Миллионы людей, свободных от тирании Трупа-Императора, ничем не связанных и не ограниченных, способных отдаться любому своему капризу! И все это — во имя Юного Бога. Во имя нас.

— Есть только одна песнь, Ксантин, — отвечал Вависк, пригвождая его взглядом налитых кровью глаз. — Это песнь блаженства и агонии, и она ведет к нашим братьям.

Пока это было выгодно, Ксантин потакал прихотям шумового десантника, обещая исполнение мечты о едином Третьем легионе, но сам он искал бы встречи со своими братьями только при условии, что сможет ими командовать, а на это шансов было мало — во всяком случае, пока Эйдолон влачил свое бренное существование. Мечты о воссоединении, угроза, исходящая от Черного Легиона, клятва любимому брату, что он последует за звуками его бездумной песни — все это были удобные полуправды, с помощью которых Ксантин вносил смятение и отвлекал внимание; как реальные, так и выдуманные враги служили для того, чтобы предупреждать всякое организованное сопротивление его приказам.

— Вот мои братья, Вависк. Посмотри вокруг. Перед ними лежит пиршество ощущений, и они должны отказаться от него ради твоего сухого аскетизма? Мы должны отложить удовлетворение сиюминутных желаний ради ускользающей мечты?

Вависк отдалялся от него и от реальности с каждым годом, становясь все бесчувственнее к земным наслаждениям по мере того, как его тело настраивалось на музыку вселенной — музыку, слышать которую мог только он один. Банда, его братья, Ксантин — он забывал их, отрекался от них, воспринимая только истину за гранью понимания.

Ксантин снова раскинул руки. Правая, как он заметил, снова была сжата в кулак.

— Как мне убедить тебя, брат?

— Никак, Ксантин.

Он сложил руки на груди — жест, нужный отчасти для того, чтобы подчеркнуть окончательность, а отчасти — чтобы остановить непроизвольное подергивание правой руки.

— Очень хорошо.

Три голоса за. Три против. Настало время для скрытого клинка.

— В нашем союзе, — начал Ксантин, — я — первый среди равных. Однако я справедливый лидер и принимаю ваши решения, несмотря на все их недостатки. — Он мрачно посмотрел на инакомыслящих. — Но сейчас мы в безвыходном положении. И поэтому обратимся к последнему из участников нашего конклава.

Саркил высказался первым.

— Нет! Здесь у нее нет права голоса! — запротестовал он.

Вависк тоже что-то рокотал, выражая свое неудовольствие тем, что должно было произойти. Рты у него на шее всасывали воздух и причмокивали, издавая влажный звук, напоминавший тяжелое дыхание какой-то беспокойной твари.

— Тихо! — оборвал их Ксантин. — Она само совершенство, что обрело плоть — мою плоть, — и мы ее выслушаем.

В противоположность своим кузенам Каран Тун в возбуждении подался вперед, потирая руки с жадным любопытством в глазах, предвкушая демонический спектакль, который должен был развернуться перед их глазами.

— Пусть она скажет свое слово, повелитель… — прошептал он.

Любимая, — мысленно воззвал Ксантин. — Можешь взять мое тело.

Все было так, словно нежные пальцы разомкнули объятие, и Ксантин позволил себе упасть. Падая, он видел, как Сьянт поднимается вверх сквозь мерцающую пелену, сквозь барьер, что становился все плотнее и непрозрачнее по мере того, как он погружался все ниже, ниже, в темные воды собственного разума.

Глаза Ксантина закатились, руки сжали подлокотники кресла со сверхчеловеческой силой. Под его хваткой затрещали кости, послышался крик мучительной боли. Он слабел и удалялся, как, бывает, волна откатывается с пляжа. Крик звучал все тише и тише, пока Ксантин не перестал слышать что-либо, кроме тишины, и видеть что-либо, кроме тьмы.

Те, кто был в комнате, увидели, как Ксантин снова выпрямился в кресле, но его движения стали более плавными и грациозными, а глаза вместо бирюзового приобрели сияющий пурпурный цвет. Длинный язык облизнул зачерненные губы, и Сьянт заговорила устами Ксантина.

— Вы медлили слишком долго, смертные. — Ее присутствие придало низкому голосу Ксантина оттенок бесплотности, некое шипящее придыхание. — Слаанеш жаждет моего присутствия. Я должна вернуться к Князю Наслаждений.

— Решено! — торжествующе воскликнул Саркил. — Видите, даже его фаворитка против!

Сьянт открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее слова заглушил грохот, потрясший «Побуждение». Рабы пошатнулись и едва не упали, а кресла застонали под огромным весом, когда сидевшие в них попытались удержать равновесие.

Даже в том зыбком месте, где он находился, Ксантин почувствовал удар и воспользовался ошеломлением Сьянт для того, чтобы восстановить контроль над собственным телом и вывести свое сознание на первый план. Он закрыл глаза, а когда они снова открылись, к ним вернулся бирюзовый цвет.

— Гелия, рапорт! — приказал Ксантин.

Гора плоти встрепенулась; пока она производила расчеты, одно из щупалец барабанило по краю ее носилок. Наконец Гелия заговорила:

— Анализ боя: обстрел со стороны батарей планетарной обороны системы «поверхность-пустота». Отчет о повреждениях: плазменный реактор — серьезный ущерб, главные двигатели — серьезный ущерб, вспомогательные двигатели — серьезный ущерб, варп-привод — серьезный ущерб, системы вооружения — значительный ущерб. Ситуационный отчет: утечка из реактора локализована, двигатели неработоспособны, варп-привод неработоспособен, главные орудия неработоспособны. Рекомендация: вывести из строя артиллерию противника.

Небеса были даже красивее, чем она воображала. Сесили выросла в нижнем городе, где однообразная розовая дымка закрывала звезды и превращала солнечный свет в тусклое свечение. Но сейчас солнце сияло в кобальтово-синем небе, невозможно яркое и первобытно-прекрасное. Сесили попыталась рассмотреть его получше, но ее застала врасплох неожиданная резь в глазах.

Поэтому теперь она смотрела под ноги. Даже мостовая здесь была красивая — из множества кусочков стекла с золотыми прожилками, и когда солнечные лучи отражались от них, улицы и проспекты ослепительно сверкали. По сторонам улиц стояли статуи из мрамора, бронзы и золота, которые изображали мускулистых мужчин и женщин, солдат и святых, резвящихся детей и странных химерических животных.

В каком чудесном мире она жила и даже не знала этого!

Разве ей место здесь, над облаками?

Она вспомнила, как ее отвели в один из тех громадных лифтов, что возили машины между нижним и верхним городом. Холод в шахте лифта пробирал до костей. Утилитарная конструкция предназначалась для перевозки огромных жаток, а не хрупких живых существ, и тех, кто стоял на платформе, не защищали от непогоды ни крыша, ни стены, ни отопительные приборы. Их было человек пятьдесят. Пока они ехали, Сесили осматривалась. Богиня со сцены исчезла; вокруг были только сосредоточенные люди, которые смотрели своими глубоко посаженными глазами на примитивное оружие, на потрепанные инфопланшеты или просто перед собой. Странно, что раньше она никого из них не видела.

Дверь открылась, и ее товарищи толпой вывалили из лифта. Большинство двигалось целеустремленно, но некоторые, явно сбитые с толку незнакомой обстановкой и не понимавшие, зачем они здесь, отстали, как и она сама.

Они привлекли внимание крупных мужчин, которые смешались с отставшими и начали указывать цели, раздавать оружие и убеждать неуверенных. Один из мужчин заметил ее и сунул ей в руки небольшой, видавший виды автопистолет. Сесили взяла его, не задавая вопросов. Сейчас она внимательно его разглядывала — у нее впервые появилась такая возможность. Она не ожидала, что автопистолет окажется таким тяжелым. Раньше ей не приходилось держать в руках оружие, и она понятия не имела, как его заряжать, но знала, что нужно быть осторожной со спусковым крючком, поэтому крепко обхватила ободранную рукоятку, надеясь, что он ей не пригодится.

Что она здесь делает? Она лежала в кровати в своем жилблоке, потом пошла в траву и увидела там… что-то…

Иди. Держись вместе с группой.

Она была так далеко от поверхности, как никогда в жизни, и все же трава говорила с ней. Трава щекотала ее разум, направляя прочь от индустриального мусора, который валялся на погрузочной платформе лифта, в сам город, к огромным статуям и блистающим шпилям. На ходу она видела незнакомых людей, одетых в яркие одеяния — оранжевые, пурпурные, зеленые, голубые. Люди были сытые, даже пухлые, и чистые. На их лицах не было ни следа грязи и пыли, столь обычных для нижнего города, и они кривились. Не от страха перед вторгшимися снизу толпами, а от отвращения — презрительно ухмыляющиеся лица скрывались за закрытыми дверьми и в глубине переулков, стараясь отгородиться от незваных гостей из нижнего города.

Не обошлось и без происшествий. Люди останавливались и с открытыми ртами смотрели на зрелище, такое же чуждое для них, каким верхний город был для нее. Тех, кто стоял слишком близко, отталкивали; других — тех, кто стоял прямо на пути и пытался задавать вопросы — сбивали с ног и били ружейными прикладами, пока разноцветные одежды не исчезали под тяжелыми ботинками наступающей толпы.

Улей силен. Отдельный человек слаб.

Трава сегодня говорила иначе. Вчера ночью, когда она впервые заговорила с Сесили, голос ее был легким как перышко, он шелестел и волновался, будто само море розовых стеблей. Но теперь, когда высоко в небе стояло никогда не виденное Сесили солнце, трава заговорила жестче. Теперь она приказывала.

Они дошли до открытого пространства — судя по всему, это была центральная площадь, ее украшали статуи, фонтаны и даже деревья. Сесили раньше видела только бледно-розовую траву, и ее поразило, что растения могут быть такими ярко-зелеными. Вокруг прогуливались сотни жителей верхнего города, они стояли маленькими группами или сидели в уличных кафе, ели, пили и разговаривали. На них были украшения: кольца, браслеты и ожерелья из золота и серебра — роскошь, доступная в нижнем городе только самым богатым главарям банд и контрабандистам. Она встретилась взглядом с луноликой женщиной в изысканном желтом одеянии; та смерила ее взглядом, узкие глаза расширились при виде пистолета.

На противоположной стороне площади Сесили увидела еще одну группу рабочих из нижнего города, их блеклая одежда казалась неуместной в этом буйстве красок.

Подними оружие. Убивай.

Раздался оглушительный треск, и луноликая женщина, размахивая руками, отлетела назад и неловко упала. Глаза ее были все так же широко раскрыты, но желтое одеяние окрасилось в красный цвет от крови, текущей из рваных ран.

Сесили обернулась, чтобы понять, откуда взялся этот звук — громче всех, что ей приходилось слышать, — и в нескольких шагах от себя увидела рабочего в запачканном розовым соком комбинезоне с винтовкой в руках. Сморщившись от напряжения, он снова поднял винтовку и стал искать новую цель среди людей, заполонивших площадь.

Те жители верхнего города, кто был поумнее, попытались скрыться. Кого-то застрелили в спину на бегу, такие падали лицом вниз в нелепых позах, похожие на экзотических птиц в своих ярких одеждах. Другие, ошеломленные абсурдностью происходящего, погибли, не сдвинувшись с места. Те, кто мог бежать, бежали; потоки людей текли с площади, точно кровь, льющаяся из раны. Ее новые товарищи продолжали стрелять, сея хаос и разрушение, и скоро от былой безмятежности площади не осталось и следа.

Убивай. Убивай. Убивай.

Она подняла пистолет и направила его в спину человека, который споткнулся на бегу. В слепой панике он почти полз, то и дело наступая на полы своей длинной одежды. Оружие плясало в руках Сесили, пока она старалась унять дрожь, заглушить голос в голове, сделать то, что ей приказывали. Человек повернулся, скривив рот в гримасе ужаса, и ее палец метнулся к спусковому крючку.

Убивай за улей.

Она прижала палец к холодному металлу, и пистолет задергался в руке. Пули разлетелись высоко, широким веером; человек наконец вскочил и приготовился бежать.

— Нет… — выдохнула Сесили. Она попыталась отбросить оружие, из ствола которого шел дымок, но рукоятка словно приклеилась к ладони.

— Стреляй, — прошипел мужчина рядом с ней и открыл огонь по бегущей фигуре. Первая пуля попала в шею споткнувшегося человека, и он повалился наземь, запутавшись в складках одежд.

Убивай за улей, снова приказал голос в ее голове. Теперь он стал громче — гудящий, скрежещущий голос, который оглушал ее чувства и, видимо, управлял ее телом. Сама того не желая, она снова подняла пистолет — трясущаяся рука двигалась без ее участия. Сесили увидела море бегущих людей и навела на них прицел автопистолета. Палец сам собой нашел спусковой крючок и нажал на него. К счастью, пули ушли мимо, а резкие звуки выстрелов вывели ее из оцепенения.

— Нет, нет, нет, нет!

Свободной рукой она направила дуло пистолета в землю и нажимала на курок, пока не прекратился грохот выстрелов и не остались только щелчки спускового механизма. Усилием воли, от которого пот выступил на лбу, она подавила голос в своем сознании и вернулась к реальности. Это была не трава, поняла она, встретив мертвые взгляды окружающих ее рабочих. Это было что-то другое, и оно говорило с ее братьями и сестрами из нижнего города, заставляя их калечить и убивать ради собственного удовольствия.

— Стойте! — прошептала она, пораженная ужасом, снова обретя власть над своим рассудком. — Это неправильно!

Стоящий рядом человек обернулся, между растянутыми в ухмылке губами блеснули острые зубы.

— Смотри, как они живут, — прорычал он. — Видишь, сколько награбили, пока мы гнили и умирали там, внизу? Убивай их, или мы убьем тебя! — Он ударил Сесили по затылку, и, не удержавшись на ногах, со звоном в ушах и помутившимся от удара зрением, она упала на выставленные вперед руки.

Это не было пустой угрозой, поняла она. Другой человек из их группы, мужчина за шестьдесят, судя по его обвисшему, морщинистому грязному лицу, тоже засомневался. Его ряса, сшитая из мешков для травы, в характерных розовых пятнах от сока Солипсуса, выдавала в нем проповедника.

— Остановите это безумие! — закричал он и бросил собственный пистолет, взывая о милосердии посреди кровопролития.

Не говоря ни слова, один из рабочих повернулся и выстрелил ему в грудь. Старик поднял дрожащую руку к зияющей ране, озадаченно глядя на месиво из крови, мяса и костей, а потом медленно осел на мостовую.

Сесили ахнула, поднеся грязную руку ко рту. Ей хотелось кричать, но громила все еще стоял над ней с винтовкой, занесенной для удара. Он целился в голову, и, судя по напряжению чудовищно огромных мышц, собирался расколоть ее череп, как птичье яйцо.

Пытаясь защититься, она подняла руку и сконцентрировала мысли в одном-единственном послании.

Она вслушалась не в тот скрежещущий, гудящий голос, который шарил в ее разуме, а в ветер, в деревья, в саму суть Серрины. Годами узнавая секреты, что шептала трава, она научилась говорить на языке планеты. И она заговорила.

Отпусти меня, — сказала она.

На мгновение злобный взгляд громилы затуманился, оскаленный рот расслабился. Винтовка повисла в руке, и он поднял глаза к небу, словно гадая, откуда у него в голове взялась эта мысль. Потом снова опустил глаза; на лице его было написано замешательство — точь-в точь приемник, потерявший сигнал.

Сесили не упустила своего шанса. Поднявшись на четвереньки, она проталкивалась мимо ног и мертвецов, пока не выбралась из толпы, а потом пустилась бегом. Она бежала к развалинам, к кускам искореженного металла и поваленным деревьям, пригибаясь за разбитыми деревянными скамейками и с минуты на минуту ожидая пули, что разорвет наконец ее связь с этим миром.

От первого взрыва с древнего каменного потолка посыпалась пыль. Аркат раздраженно стряхнул ее со страницы: его могли высечь за перерыв в работе, в котором он был не виноват. Даже второй взрыв, громче, ближе и такой силы, что золотой канделябр покатился с алтаря Императора, не отвлек его от занятий. И только после третьего, когда разлетелся на осколки двадцатифутовый стекломозаичный витраж с нисходящим с золотого неба ангелом в пурпуре, Аркат поднял глаза.

Он решился нарушить тишину, которую должны были соблюдать адепты Министорума, и спросил молодого человека, сидевшего рядом:

— Эй, Рок! Как ты думаешь, что происходит?

Рок посмотрел на него озадаченно, но четвертый взрыв не дал ему возможности ответить. Одновременно раздался оглушительный треск; Аркат повернулся и увидел, что дверь собора прогнулась внутрь, старое дерево раскололось посередине, уподобившись раскрытой пасти чудовища с острыми зубами. Еще взрыв, и дверь превратилась в щепки, которые тысячью снарядов заполнили воздух притвора. В дверном проеме, залитом ярким полуденным солнцем, резко выделялись силуэты людей, потоком хлынувших сквозь клубы дыма в проделанную дыру.

Они кричали, и Аркат с трудом узнавал низкий готик в этих гортанных криках вызова и ярости. Все они были грязные и размахивали ржавым оружием, которое затем прикладывали к плечу и без разбору палили в его сторону.

Пули пробивали стопки священных текстов и ударялись в резные колонны, с каждым выстрелом поднимая в воздух облачка мраморной пыли. Разбились и другие окна, и осколки разноцветного стекла водопадом полились на пол.

Аркат, до крайности возмущенный вторжением, полез под скамью. Кто такие эти низкорожденные еретики, чтобы врываться в священные места, осквернять образ Императора и плевать в лицо вскормившей его планете? Как они посмели?!

Не в первый раз за день ему захотелось, чтобы брат был с ним. Тило без раздумий поставил бы этих предателей на место. От возбуждения по спине побежали мурашки, когда он представил себе карабин, направленный на беззащитные тела, пули, разрывающие кожу и мышцы до тех пор, пока от них не останется ничего, кроме кусков рваного мяса, и героического Арката.

Но Тило здесь не было, и оружия у Арката тоже не было — только детская книжка с картинками и перо.

Он посмотрел на отца Тюма̒, ожидая указаний, но в мутных глазах старого священника увидел не гнев, а только страх. По морщинистым щекам старика потекли слезы, он воздел руки к небу. В этот момент Аркат ненавидел его больше чем когда-либо.

— Сделай уже что-нибудь, — прошептал он себе под нос, но старый священник только хныкал о пощаде.

Аркат больше не мог ждать. Он выскользнул из своего укрытия, стянул со стола и сунул под мышку тетрадь и побежал, пригибаясь и ныряя за спинки скамей, чтобы его не увидели вбегающие в дверь люди. Другие юноши были настолько ошеломлены, что только сидели и смотрели. Всем им шел двадцатый год, но из-за размеренной жизни и слишком больших ряс они выглядели совсем по-детски. Аркат зашипел на них и замахал, привлекая внимание. Тогда они тоже соскочили со скамей и вереницей побежали прочь от нападавших, в дальнюю часть собора.

Их застали врасплох, но Аркат знал свою церковь, знал все ее тайные уголки и проходы. Он провел ребят через неф и алтарь и, осторожно отведя в сторону гобелен с изображением святого Десада, открыл вход в короткий туннель, который вел колодцем вниз, в подземелье собора. Одной рукой он приподнял тяжелый гобелен и помахал другим мальчикам, частью указывая им путь, а частью загоняя их вниз по короткой лестнице, в относительную безопасность подземелья. Удостоверившись в том, что собрал всех своих сотоварищей, Аркат сбежал по стертым ступеням за ними вслед.

Здесь выстрелы, приглушенные древними каменными стенами, слышались тише, но до полной безопасности было еще далеко. Его целью была крипта собора с тяжелыми адамантиновыми дверьми.

Кафедральный собор Серрины находился под покровительством многих знатных семей планеты, и хотя Аркат редко видел кого-то из них во время богослужений, они соревновались друг с другом в количестве изысканных даров, преподнесенных Экклезиархии.

Некоторым была оказана честь стоять в самом соборе, но место в нем было не бесконечно, да и знатные семьи то набирали силу, то слабели, так что все больше и больше даров оседали в подземелье, и их блеск тускнел с годами, проведенными в темноте. Аркат вел мальчиков мимо крылатых мраморных статуй, мимо золотых аналоев в виде имперских орлов, мимо такого количества изображений четырехрукого Спасителя из серринских легенд, что трудно было сосчитать.

Наконец они добрались до внушительного размера двойных дверей на входе в крипту. Невзирая на жалобы, Аркат завел туда молодых людей, подталкивая в темноту особенно нерешительных.

— А по-другому никак нельзя? — спросил один из мальчиков со страдальческим выражением лица. — Нас тут не найдут?

— Лучше здесь, чем там, — сказал Аркат и пихнул мальчишку в спину, пресекая тем самым дальнейшие споры.

Из тьмы появилось еще одно лицо.

— Что нам делать, Аркат? — спросил Вуле̒. Он был из самых младших и необычайно гордился едва заметными усиками, которые отрастил прошлой зимой. Сейчас на усах повисли сопли, которыми Вуле громко шмыгнул, а потом вытер остальное рукавом рясы.

— Сидите тут и не шумите, — ответил Аркат, успокоительно похлопав мальчика по плечу. — Закройте дверь и открывайте, только если Сам Император постучит.

— А ты куда?

— Я возвращаюсь, чтобы показать этой плебейской мрази, как нападать на избранных Императора!

Дорога обратно в неф вела его мимо сокровищ, и он остановился напротив одного истукана, высеченного из отполированного черного камня. Фигура была прямо как из его книжки: четырехрукая, сжимающая две чаши и два клинка. Клинки были церемониальные, но зловеще-острые на вид, они поблескивали даже в слабом свете подземелья. Аркат попробовал потянуть одно из них на себя и с удовольствием обнаружил, что держится оно неплотно. Он прикинул вес меча и понял, что держать его и уж тем более замахиваться ему придется двумя руками. И все равно это было оружие, и Аркат верил, что праведный гнев верно направит его.

— Прости, — сказал он мифическому основателю своего мира. — Думаю, мне он нужнее. — Взвалив меч на плечо, он снова повернулся к истукану. — Я скоро принесу его обратно, обещаю.

Дети Императора всегда сражаются двумя клинками: открытым и скрытым. Скрытый клинок, тот, что наносит смертельный удар, собрался вести сам Ксантин. Так было всегда, подумал Торахон с досадой. Он был лучше Ксантина во всем, что ценили Дети Императора: более опытный тактик, более искусный дуэлянт, более одаренный художник, — но его предводитель никогда не поступился бы своим самолюбием ради других воинов, как бы сильны они ни были.

Но по крайней мере его избрали командовать открытым клинком, и теперь его отряд несся к космопорту Серрины, в самую гущу боя, чтобы посеять панику и неразбериху в центре вражеских позиций. Эта демонстрация силы выманила бы из укрытия командование врага и дала бы Ксантину возможность его обезглавить.

— Может быть, Ксантин все-таки уступит мне честь нанести смертельный удар? — вслух произнес Торахон в тесной тьме «Клешни Ужаса». — Я много раз доказывал свою силу.

— Ха, — презрительно отозвался Орлан. — Ни единого шанса. — Он так язвителен из зависти, решил Торахон: Орлан был много меньше и слабее его.

Торахон решил не обращать внимания на его дерзость и вместо этого задумался о более фундаментальных вопросах. Он никак не мог решить, что ему нравится больше — предвкушение битвы или битва сама по себе. Этот вопрос мучил его давно, и Торахон еще не нашел удовлетворительного ответа. Когда он испытывал одно, то неизменно тосковал по другому, и в результате не мог сполна насладиться послевкусием боя.

Он вздохнул и отложил экзистенциальные вопросы на потом, чтобы сконцентрироваться на восхитительном напряжении последних минут перед падением десантной капсулы на планету. Закрыв глаза, он потянулся так сильно, как только позволяли тесные стенки капсулы, и мысленно прислушался ко всему своему генетически улучшенному телу с головы до ног. Каждый нерв трепетал на грани рывка, готовый к атаке.

Хорошо. Он погладил обтянутую промасленной кожей рукоять своей силовой сабли, которую забрал у мастера дуэлей на Луцине-IV, и почувствовал определенное родство с клинком. Оба они были убийцами, быстрыми, грозными и опасными, и в обоих звенела с трудом сдерживаемая энергия. Торахон защелкал переключателем силового генератора сабли, то включая, то выключая его, наслаждаясь ощущением резкой вибрации, с которой голубая молния проскакивала вдоль лезвия. Другие Обожаемые покосились на него с раздражением.

«До столкновения десять, девять…» — раздался синтезированный голос из вокс-динамиков «Клешни Ужаса», и по телу Торахона, точно силовое поле по его клинку, пробежала приятная дрожь. В нем вспыхнула гордость, и в глубине души он возблагодарил своего повелителя за оказанную ему честь. Именно ему доверили возглавить атаку на новый мир, именно он будет на острие атаки Обожаемых, он встретит опасность лицом к лицу и первым изведает славу — должно быть, Ксантин и вправду высоко его ценит!

«… три, два, один, столкновение…»

Последнее слово слилось с низким грохотом и толчком настолько сильным, что Торахона бросило на привязные ремни. Он мгновенно воспользовался этим импульсом: одной рукой расстегнул пряжку ремня и, перекатившись, устремился вперед — акробатический маневр, который не представлял никакой трудности для его генетически усовершенствованного тела и модифицированной брони. Доспех «Марк-VII» достался ему от какого-то ордена космодесантников-лоялистов, его название он узнать не удосужился. Да и какая разница? Важно было только то, что доспех позволял ему делать. Как и всё, на чем ставил свои эксперименты Байл, он разительно изменился. Абляционные пластины разрезали на сегменты, что обеспечило большую свободу движений, хотя свои защитные свойства броня в некоторой степени утратила. Но и это Торахона не беспокоило — он не сомневался, что у врага просто не будет возможности нанести удар.

В некоторых местах пластины доспеха были полностью удалены, обнажая ничем не прикрытое тело. Торахон украсил броню и собственную кожу затейливыми шрамами, вырезал на них завитки и спирали, которые переходили с керамита на плоть. Лишь его лицо с идеальной кожей и фиолетовыми глазами того же оттенка, что доспехи примарха, оставалось нетронутым, и портила его только злобная ухмылка.

Зашипели гидравлические механизмы, и откидные люки «Клешни Ужаса» открылись, выпустив клубы пара. Этот процесс занял всего несколько секунд, но Торахон не мог ждать. Он поставил ногу на створку ближе к открывающемуся проему и выпрыгнул из полуоткрытого люка, и голубая молния его сабли осветила облака гидравлических газов и образовавшейся от удара пыли, словно древний бог грома явился с небес.

Он оказался на открытом месте — залитая ферробетоном площадь была достаточно велика, чтобы на ней могли приземляться грузовые суда, тут и там виднелись заправочные станции. «Хорошо», — пробормотал Торахон себе под нос, довольный, что «Клешня Ужаса» не отклонилась от курса.

Под ногой что-то шевельнулось, и он посмотрел вниз. Из-под выпуклого, безволосого черепа на него не мигая уставились желтые глаза-щелочки. Падением десантной капсулы человека разрезало напополам, нижнюю половину или начисто отхватило, или раздавило так, что его тело теперь заканчивалось у пупка, и все же он был жив. В его странных глазах не было страха, только холодный гнев. От этого Торахону стало не по себе; нагнувшись, он стиснул горло человека бронированной рукой и сжимал до тех пор, пока не услышал щелчок сместившихся позвонков.

Вокруг были десятки смертных. В медленно оседавших облаках пыли видны были только их силуэты, смутные, но постепенно вырисовывающиеся по мере того, как они поднимались на ноги после удара, вызванного падением капсулы. По всему космопорту все больше людей поворачивались к новоприбывшим, наводя тяжелые орудия и нацеливая автоматы на внезапно появившегося среди них гиганта в ярко-розовой броне.

Он понял, что окружен: его отряд успешно приземлился точно посреди вражеских сил. Менее могучий воин начал бы планировать отступление, но Торахон только улыбнулся. Как-никак он был открытым клинком, нацеленным глубоко в ряды противника. Он знал свою роль в совершенстве.

— Узрите, смертные! — провозгласил он, высоко подняв саблю и воззрившись холодным взглядом на врагов. — Узрите мою красоту и свою смерть!

Клинок Торахона описал длинную дугу, пышные белые волосы взметнулись в воздух, когда он вскрыл живот одному из тех, кто пытался встать. Он был вознагражден жутким криком и запахом жженой крови, повисшим в душном воздухе. Залаяли болтеры, их звонкая перекличка напоминала барабанный бой — из «Клешни Ужаса» выбирались другие Обожаемые. Активно-реактивные снаряды разрывали мутантов и культистов изнутри, а ярко разрисованные доспехи воинов покрывались пылью и кровью, из насыщенно-розовых и фиолетовых превращаясь в блекло-серые и кроваво-красные.

Торахон убивал бы ради одного этого звука. В оседающей пыли он кружился между упавшими, всаживая свой клинок во всех без разбора, добивая тех, кто пытался встать. Снова он заметил странность в их физиологии: слишком много рук у них было для нормальных людей. Возможно, они стали такими из-за этого необычного розового тумана, который отделял город от поверхности. Впрочем, умирают они не хуже, подумал он, раздавив ногой грудную клетку грязного человека в лохмотьях.

— Эта рвань воняет ксеносами, — передал Орлан по открытому вокс-каналу в то же время, когда Торахон пронзил силовым клинком сердце трехрукого мутанта. Он немного подождал, пока тварь не перестала биться и метаться на шипящем лезвии, которое поджаривало ее внутренние органы — это заняло на удивление много времени, — и подтащил оружие вместе с существом к себе, чтобы рассмотреть его получше.

— И в самом деле, странные создания, — заметил он. Кипящая черная кровь шкворчала и брызгалась, издавая странный, горький и чужеродный запах, совсем не похожий на приятный аромат человеческой крови. — Пахнет пустотой. — Он усмехнулся и стряхнул мутанта с клинка.

Сказать по правде, Торахон никогда особенно не присматривался к людям. Он припомнил их главные качества: они были маленькие, пугливые и очень, очень мокрые. Торахон начал подозревать, что между страхом и степенью влажности есть какая-то зависимость; правда, все экземпляры, которых он отбирал для того, чтобы найти научное обоснование этой гипотезы, быстро умирали, и он так и не смог ни подтвердить ее, ни опровергнуть.

Но эти уж очень отличались от привычных сортов людей, которых он навидался, странствуя по Оку. Они не походили ни на бубнящих маньяков с миров, которые слишком увлеклись поклонением Пантеону, ни на простолюдинов, недовольных безумным запретом Императора на удовольствия.

Необычным было то, как они двигались: молча, но слаженно, будто ими управлял один ум. Торахон вспомнил дни своей юности и понял, что уже видел подобных существ в генокузнях своего создателя, хотя тогда они выглядели совсем по-другому. Там они походили на шустрых гигантских насекомых с высокоспециализированными мутациями. У одних были когти длиной с Торахонову ногу; другие отрастили здоровенные мешки с ядом и слизистые хоботки и с пугающей меткостью плевались ядовитой слюной.

Тираниды — вот как Фабий называл их основную разновидность, но был еще один, особенный их вид, который, по словам Фабия, необычайно быстро заражал колонизированные людьми миры.

Из канализационного люка прямо перед Торахоном вылезло четырехрукое существо — оно выскользнуло из дыры не шире ладони, прежде чем выпрямиться во весь рост. Оно широко раскинуло все четыре руки с черными когтями, на которых блеснуло солнце, и завопило. Щупальца на лице чудовища затрепетали от крика.

А, вот как они назывались.

— Генокрады! — крикнул Торахон; существо резануло когтями, как косой, сверху вниз, метя вскрыть грудную клетку. Он прикрылся мечом и, сделав разворот, оказался сбоку от своего противника. Не раздумывая, Торахон нанес твари единственный удар поперек спины. Меч прорезал хитин, прошел сквозь мягкое мясо внутри и полностью рассек генокрада на две части. Обе половины существа не перестали дергаться даже на ферробетоне, его когти все еще тянулись к возвышавшемуся над ним Торахону. Он с усмешкой пнул верхнюю часть генокрада, та отлетела к стене и наконец перестала шевелиться.

Фабий хотел использовать эти существа в своих экспериментах — он пытался извлечь их самые полезные свойства и применить в будущих проектах, но они оказались до обидного устойчивы к хитростям Повелителя клонов. Грязные ксеносы, да, но было в них определенное совершенство формы, которое мог оценить даже хитроумный Байл.

Из того же люка выбирался второй генокрад, за ним напирал третий, блестящие черные когти разреза̒ли воздух в попытках достать добычу.

Торахон принял дуэльную стойку: эфес сабли на уровне плеча, острие вперед. Он уже собирался сделать выпад, когда из-за спины кто-то пробасил:

— Отойди-ка, мальчик.

Даже в грохоте боя голос Вависка едва не сбивал с ног. Шумовой десантник участвовал во второй волне открытого клинка и вместе со своей свитой высадился на другом конце космопорта. Теперь оба отряда объединились, как и было запланировано, чтобы атаковать центр управления порта.

В горле Торахона поднялась желчь, когда капитан шумовых десантников положил бронированную перчатку ему на плечо и отодвинул в сторону. Рука с саблей дернулась в ответ на этот пренебрежительный жест, но даже нахальному Торахону хватило ума не задевать ближайшего сподвижника Ксантина. Он проглотил обиду и решил получить удовольствие от разворачивающегося на его глазах спектакля.

Вависк выступил вперед и коротким всплеском визгливой статики призвал пятерых шумовых космодесантников занять места в строю рядом с ним. Тела его братьев были почти так же изуродованы, как и его собственное, но двигались они с удивительной четкостью, будто подчинялись неслышному Торахону ритму. Все как один подняли свои звуковые бластеры — богато украшенные золотые предметы, больше напоминавшие древние музыкальные инструменты, чем оружие, — и разразились инфернальными звуками.

Воздух гудел, пока бластеры, разогреваясь, искали общую тональность, которая позволила бы им звучать на одной и той же частоте, в единой мелодии разрушения. Настройка заняла несколько секунд, в течение которых генокрады, не подозревая об ожидавшей их чудовищной атаке, продолжали стремительное наступление. Торахон отсоединил от бедра примагниченный болт-пистолет и прострелил голову той твари, что оказалась ближе всех остальных. Она отлетела в сторону, все еще хватаясь когтями за воздух, и приземлилась у ног Вависка. Шумовой десантник издал неблагозвучный рев, который Торахон решил принять за одобрение.

По ядовито-розовой броне шумовых космодесантников застучали автоматные пули: все больше культистов-генокрадов поднималось с огневых позиций, чтобы атаковать нового врага. В горло одному из братьев Вависка попал снаряд из тяжелого стаббера, и хор немного сбился с тона, когда он оступился. Рана была глубокая, но она затягивалась фиброзными нитями прямо на глазах у Торахона, тягучие связки перекрещивались, пока не образовали на шее шумового десантника вокс-решетку. Он снова шагнул в строй, и его новый, полностью функциональный орган издал ужасающий вопль, который идеально влился в общую гармонию.

— Начинаем! — взревел Вависк, и бластеры шумовых десантников, в свою очередь, взорвались какофонией. Шум был такой мощи, что Торахон его увидел: ударная волна пронеслась по всему порту со скоростью звука. Она прошла сквозь тела, и хитиновые, и состоящие из мягкой плоти, будто их там не было, разрывая барабанные перепонки и превращая кости в желе.

Люди (или те, кто больше походил на людей) зажали уши руками и открыли рты. Торахон предположил, что они воют в агонии, но их крики полностью поглотил благословенный шум.

Чистокровные генокрады, не имеющие психологических механизмов, способных эмоционально обработать и выразить боль, просто падали на бегу, их внутренние органы превращались в кашу внутри экзоскелетов, смертоносные когти бесцельно вспарывали воздух, пока они умирали.

Вависк задавал своей свите ритм, посылая в гущу непрекращающейся атаки то высокие, то низкие ноты. Эти импульсы вынуждали культистов покидать укрытия, кровь ручьем лилась из и глаз, ушей и прочих отверстий тела. Мутации гибридов работали против них: обычно хитиновые пластины защищали их от баллистического оружия, но сейчас они усиливали давление внутри их черепов. Торахон видел, как голова одного из мутантов-великанов взорвалась, осколки кости и мозговое вещество полетели назад, на его воющих собратьев.

Звуковые бластеры взывали к самому варпу, и чем дольше они выпевали его песнь, тем тоньше становилась преграда между материальностью и эмпиреями. Сквозь крохотные дырочки в ткани реальности просовывались язычки и щупальца, они пробовали воздух в поисках источника богохульного шума. Некоторые полностью выскальзывали наружу и обвивались вокруг конечностей Вависка и его братьев, не прекращавших своей звуковой канонады.

У Торахона потемнело в глазах от этой апокалиптической музыки. Он моргнул, и в мгновение ока перед ним предстал иной мир. Космопорт был объят пурпурным туманом; генокрады исчезли, но шум остался, хоть и изменился, стал фоновым гулом, будто где-то за гранью видимости звезды непрерывно коллапсировали в черные дыры. И тогда Торахону явились чьи-то глаза, такие же фиолетовые, как и у него самого, но с кошачьим вертикальным зрачком, и обратили на него свой взор. Словно что-то впервые увидело его сквозь спутанные нити эмпиреев.

Он снова моргнул и вернулся в реальность. Сердца его затрепетали при звуке мощного крещендо, которого достигла песнь, и вот с последним, невыносимо громким звуком она завершилась. Маленькие толстенькие щупальца зашлепали по ферробетону, растворяясь в воздухе, возвращаясь в ничто, когда материальный план бытия снова вступил в свои права. Торахон осознал, что стоит на коленях, тяжело дыша.

Он услышал, как из громадного здания перед ним кто-то пролаял приказ — невероятно тихо по сравнению с оркестром Вависка, — и нежно затрещали лазганы, когда люди-защитники начали выкашивать то, что осталось от атакующих сил генокрадов. Он услышал щелчок замка и скрип массивных дверей.

В ноздри ему ударил запах страха и пота, когда в проеме появились маленькие мужчины и женщины со слабыми телами и мокрыми глазами. Для Торахона они мало чем отличались от ксеносов, которые на них нападали.

— Спасибо, спасибо! — закричал тонкий голос.

— Ты манипулировал ими, Ксантин, — сказал Саркил. Красная внутренняя подсветка «Клешни Ужаса» отражалась от его блестящей серебристой головы.

— Манипулировал? Я?! — игриво возмутился Ксантин.

— Ты думал, я не проверю регистрационные записи арсенала? Ты приказал подготовить «Клешни Ужаса» и начать ритуалы благословения оружия еще до того, как конклав собрался для голосования.

— Разумеется, друг мой. Каким бы лидером я был, если бы не готовился ко всем неожиданностям? — Ксантин внутренне улыбнулся. Он не обязан был вдаваться в столь подробные объяснения, но трудно было устоять и лишний раз не покрасоваться. Ксантин знал, что настырный квартирмейстер обязательно сунет нос в записи «Побуждения» — на борту корабля только он и его шайка угрюмых маньяков интересовались такими скучными мелочами — и, приготовившись к битве до того, как было принято решение в ней участвовать, он доказал свою способность перехитрить сотоварищей. Если бы реактор «Побуждения» не был поврежден все еще активными батареями планетарной обороны, они бы уже уходили из системы — в конце концов, в голосовании он проиграл, — но об этом думать не хотелось.

Намного приятнее было наслаждаться бессильным раздражением Саркила. Ах, маленькие радости.

— И в результате моих приготовлений мы смогли привести Обожаемых в состояние полной боеготовности в шестьдесят восемь целых и двести пятьдесят девять тысячных раз быстрее, чем без них, — продолжил Ксантин, с удовольствием используя Саркилову статистику против него же самого. — Удар рапиры должен быть точным, но прежде всего он должен быть быстрым, Саркил — я думал, ты это знаешь.

— Дело не в этом, Ксантин. Конечно, знаю. Это я разработал наши протоколы боевой готовности, вымуштровал наши отряды и вдолбил нашему сброду принципы совершенства.

И они тебя за это ненавидят, подумал Ксантин. Учения Саркила продолжались целыми днями и были зубодробительно скучными — такими скучными, что сразу несколько воинов из Ксантиновой банды добивались права убить квартирмейстера на дуэли. Но Ксантин не разрешил. Он предпочел оставить Саркила на относительно высоком посту, по крайней мере — пока. Саркил невероятно утомлял, но его было нетрудно умаслить материальными приобретениями, и Ксантин не мог не признать, что его одержимость военной дисциплиной сделала Обожаемых более эффективной боевой силой.

— Воистину, я ценю твои усилия, — сказал Ксантин вслух. — Не могу дождаться битвы, чтобы увидеть их плоды.

Саркил фыркнул, открыл рот, чтобы заговорить, но потом закрыл. Он перевел взгляд на свой цепной пулемет, вытащил патронную ленту из патронника и в четвертый раз за день стал пересчитывать отдельные пули.

«Клешня Ужаса» была спроектирована для десяти космодесантников, но Ксантин и Саркил находились в компании всего лишь нескольких избранных Обожаемых. Да сейчас туда десять и не втиснулось бы — только не с Лордёнышем на борту.

Когда-то этот дородный воин был космодесантником, но с тех пор он так вырос, что броня его больше не вмещала. Теперь его словно раздуло и в высоту, и в ширину, объемистое розовое брюхо нависало над поножами доспеха, которые треснули от внутреннего давления и теперь держались вместе только благодаря скрепляющим их кожаным ремням неясного происхождения. Зная предпочтения Лордёныша, Ксантин предположил, что они были из человеческой кожи. Поверх его туши на нескольких валиках жира сидела безволосая голова. Глаза у него были темные, а рот растянут в вечной неестественной усмешке.

Сейчас он растерянно похрюкивал, теребя свои ремни безопасности. Чтобы удержать этого монстра на месте на время бурного путешествия из ангара «Побуждения» на поверхность, его пришлось пристегнуть ремнями от трех сидений, каждое из которых могло вместить массивного космодесантника.

— Надеюсь, тебе удобно, брат? — спросил Ксантин, который был рад отвлечься.

«Клешню Ужаса» тряхнуло, и громадный воин поднял на него глаза, в которых плескалось возбуждение; в уголках его рта в предвкушении боя пенилась слюна. Он вцепился чудовищными пальцами в ремни, чтобы не вывалиться из своего импровизированного седалища.

— Га! — отозвался он.

— Приятно слышать, — кивнул Ксантин, благодарный великану хотя бы за то, что ему не нужно было разговаривать с Саркилом.

Лордёныш был полезен Ксантину во многих отношениях — его незамысловатый подход к жизни и сговорчивость делали его отличным телохранителем, но собеседником он был неважным: за все годы, что он служил в банде, Ксантин ни разу не слышал, чтобы он выговорил членораздельное слово.

К счастью, вести продолжительные беседы во время десантирования на Серрину было некогда. Ксантин обдумывал идею эффектного появления на «Нежном Поцелуе», но «Громовой Ястреб» представлял бы собой слишком соблазнительную цель для сил противовоздушной обороны. У Ксантина были некоторые догадки о корнях и причинах восстания, и все же сажать десантный корабль в самом центре боевых действий было рискованно. Один удачный выстрел из ракетной установки, и явление героя превратилось бы в конфуз.

Нет, намного лучше было высадиться в «Клешне Ужаса». Дети Императора предпочитали десантные капсулы еще со времен Великого Крестового похода: успешно организованный удар обеспечивал им головокружительную смесь неожиданности, возможности продемонстрировать свое мастерство и немного покрасоваться. Их часто использовали в легендарном маневре легиона «Мару Скара» — двоякой атаке, в которой за открытым клинком следовал скрытый, предназначенный для того, чтобы выявить и истребить вражеских лидеров и таким образом обезглавить их войска.

Но, хотя они и носили доспехи легиона, даже Ксантин не мог не признать, что Обожаемые не обладали мощью Детей Императора во всем их великолепии. Легион задействовал бы скаутов и дозорных, выявил бы слабые места и ударил с такой силой, что враг был бы сломлен за считанные часы. А сейчас Ксантин не знал даже, с кем они сражаются на этой планете, не говоря уже об их лидерах. Бестолковый Пьерод в своих невнятных сообщениях описывал только немытые толпы, появившиеся посреди города неведомо откуда, словно они выползли из подземных труб.

«Бей быстро и сильно», прошептала Сьянт. Демоница становилась все беспокойнее по мере приближения к планете, словно близость миллионов душ пробуждала ее самосознание.

— Да, любимая, я знаю, как сражаться. Это далеко не первая моя битва.

— Га? — осведомился Лордёныш. Услышав слова Ксантина, гигант снова стал дергать ремни.

— Ничего, Лордёныш.

«Не смей звать меня ничем! — ощетинилась Сьянт. — Я — искусительница девственной луны, пожирательница света Сульдаэна, крещендо…»

Ксантин ощутил восторг, когда перечень завоеваний демона утонул во внезапном реве пылающей атмосферы. Это означало, что они проделали путь от пусковых установок «Побуждения» до планеты и скоро ударятся о землю. Через считанные секунды «Клешня Ужаса» раскроется и извергнет Ксантина на поверхность. Он увидит новый город, новое небо, новый мир. Он сделает его совершенным.

Меч был такой тяжелый, что его пришлось нести на руках, как младенца, чтобы острие не царапало отполированный каменный пол. Это было церемониальное оружие, предназначенное для парадов, а не для настоящих сражений, но Аркат знал, сколько денег тратится на подарки церкви, и не сомневался, что клинок будет достаточно острым. И потом, долго сражаться ему все равно не придется. Он не надеялся, что вернется в крипту, и вообще не надеялся выжить, но если бы перед смертью он смог забрать с собой хотя бы нескольких святотатцев, значит, его жизнь чего-то да стоила.

Они превосходили его в численности и вооружении, но у него было два преимущества: неожиданность и праведный гнев. И то, и другое могло сослужить ему хорошую службу.

Раньше он отвергал это место, жаждал другой жизни. Но теперь, когда на собор напали, когда в него вторглись и осквернили, Аркат понял, что будет защищать его до самой смерти. В нем горела ярость, и это было хорошо. Ярость делала его сильным.

Неужели брат чувствует это всегда, подумал он? Этот дозволенный гнев, лютый и суровый, направленный на тех, кто не заслуживает милосердия. Он опьянял.

Аркат затрепетал, представив, как тяжелый меч вопьется в мягкую плоть. Как глубоко он войдет? Его лезвие — острое, он попробовал подушечкой пальца, — прорежет кожу и мясо, но не застрянет ли оно в кости? Придется ли ему вытаскивать меч из плеча или даже из черепа? Хватит ли ему сил? Будут ли враги хрипеть, умирая? Или визжать? Или молить о пощаде, рыдать и стонать? Аркат почувствовал удовлетворение при мысли о том, как они умрут.

Сверху послышался какой-то шум. Это были шаги, множество шагов по мостовой. Он положил меч на пол — осторожно, чтобы он не загремел о камень — и встал на цыпочки, чтобы выглянуть в витражное окно на уровне улицы. Из-за стекломозаики все в его поле зрения было окрашено красным и синим, но он все же увидел высокие фигуры, вносящие в собор открытый паланкин, в котором сидела женщина.

От нее исходила аура, из-за которой ее силуэт мерцал под полуденным солнцем — героиня-воительница во главе своей орды. От взгляда на нее было больно глазам. Голова у Арката тоже заболела. В черепе у него что-то загудело, забухало, и чем больше он смотрел, тем громче становился звук. Он застонал от боли, рука соскользнула с оконной рамы, и юноша повалился на пол рядом со своим мечом. Гудение прекратилось, и он сомкнул пальцы на рукояти.

Аркат с трудом поднялся на ноги. В голове теперь было тихо — так же тихо, как и в самом подземелье под собором, но у него появилась компания.

Рядом стоял человек в грязном комбинезоне, пятна на материи отливали той же розовизной, что и его кожа. Он сжимал в руках какое-то оружие. Аркат не мог разглядеть, какое именно: человек осторожно пятился спиной к нему. Все равно он не смог бы определить тип оружия на глаз. Вот его брат, тот, что состоял в элитной гвардии, узнал бы марку и модель с первого взгляда. Он назвал бы полагающиеся к нему боеприпасы, постарался бы угадать возраст оружия и, скорее всего, разобрал бы его на запчасти за несколько секунд.

Но брата с ним не было. Был только Аркат, его заемный меч и преимущество неожиданности. Он медленно двинулся вперед, осторожно ступая босыми ногами, чтобы не шлепать по камню, прячась в тенях. Теней здесь, внизу, было предостаточно.

Он задумался над тем, как именно он убьет этого человека. Если будет держаться стены, то сможет с размаху рассечь его от плеча до живота. Или ударит горизонтально, разрубит позвоночник и лишит его возможности двигаться, чтобы тот умирал медленно. Или…

Его трясло. Мне холодно, сказал себе Аркат, из-за каменных стен и из-за того, что я босиком, конечности совсем онемели. Но виноват был не только холод. Он боялся. Этот человек был намного выше, его руки и ноги бугрились мышцами. Аркат, бывало, дрался с братьями, но с незнакомыми людьми — никогда, и никогда не до смерти.

Но он хотел этого. Он трясся от возбуждения, от адреналина, несущегося по венам. Убивать, калечить, дать волю гневу ради спасения родной планеты и своего народа от этих немытых чужаков!..

Он ухватил рукоять меча двумя руками и пошел на цыпочках. Аркат решил разрубить человека пополам, надеясь, что вес меча компенсирует его неспособность ударить по-настоящему сильно. Он поднял клинок и попытался поймать ладонью тупую сторону лезвия, приготовившись атаковать.

Он промахнулся. Неповоротливый клинок пролетел мимо раскрытой ладони и ударился о каменный пол с таким звуком, будто кто-то прозвонил в огромный колокол. Грязный человек резко обернулся, поднимая ствол оружия в поисках источника звука. Маленькие глазки загорелись, обнаружив Арката, который барахтался в складках рясы, слишком просторной для его полудетской фигуры. Человек ухмыльнулся, и в усмешке блеснули заостренные зубы — на лице его было выражение охотника, обнаружившего мелкую и слабую дичь.

Внезапно затарахтел автомат; в замкнутом пространстве соборного подземелья очередь прозвучала невыносимо громко. Аркат зажмурился и стал ждать пуль, врезающихся в тело. Он был уже так близок к цели…

Но пули летели не к нему. Грязный человек моргнул и вытаращил глазки-бусинки под выпуклым лбом. Его оружие — ржавая винтовка, обмотанная бинтами и лохмотьями — выскользнуло из пальцев и загремело об пол. На уже запятнанном комбинезоне появились новые, кровавые пятна, и человек рухнул на колени, а потом повалился замертво лицом вниз.

— Цель нейтрализована, — раздался чей-то голос позади Арката. Мимо пробежали мужчина и женщина, плечи у них были широкие, голоса грубые. Они бежали размашистыми шагами, и Аркат быстро узнал их развевающиеся пурпурные одеяния: такую форму носил брат. Это были отборные солдаты Серрины — Шестой Изысканный.

— Зачистка окончена. В подземелье пусто. Какие будут приказы, мой повелитель?

Низкий голос, ответивший им по воксу, несмотря на помехи, лился словно мед.

«Возьмите здание под контроль», — произнес он. — «И приготовьтесь к прибытию его великолепия».

Сначала тварь убила Фило Эроса. Из всех Обожаемых он был ближе всех к новой угрозе и, в восторге от собственной удачи, воспользовался случаем, чтобы присвоить себе славу победителя. Он обеими руками поднял свою тяжелую саблю и помчался к патриарху так стремительно, что культисты отлетали в стороны от одной только силы его натиска.

Существо едва глянуло в сторону Эроса, вильнуло хвостом — длинным, перевитым мускулами, ребристым хитиновым хвостом, который оканчивался загнутым шипом, — и проткнуло им слой керамита, который защищал живот космодесантника. Оно приподняло Эроса над землей, вонзая шип все глубже, сначала в абдоминальные мышцы и кишки, потом выше, в диафрагму, и наконец шип остановился между легкими. Там кончик хвоста запульсировал и излил в грудную полость Эроса вязкий черный яд.

Ксантин этих подробностей не видел. Он видел только, как его брат, насаженный на хвост твари, безвольно обвис и изо рта у него пошла черная пена, и как он беззвучно содрогался в конвульсиях, когда чудовище медленно, почти нежно опустило его на пол собора.

Ксантин смотрел, как с холодной эффективностью действует яд, как брат, с которым они прошли сотни кампаний и прожили бок о бок тысячу лет, корчится и втягивает в легкие последний глоток сырого воздуха.

— Нужно взять образец, — пробормотал он.

Стоявший рядом с ним Саркил поднял цепной пулемет и прицелился в чудовище.

— Нет! — скомандовал Ксантин, ударив по пулемету раскрытой ладонью. Стволы были такие горячие, что жар доходил до кожи даже сквозь перчатку. — Прояви немного такта, Саркил. Эта тварь моя.

Саркил открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Он проверил счетчик патронов и пожал плечами, сервоприводы огромного терминаторского доспеха типа «Тартарос» зажужжали в такт движению.

— Так и быть, — проговорил он и отвернулся, чтобы навести прицел на стаю генокрадов, потихоньку подкрадывающуюся к «Клешне Ужаса».

Патриарх не моргая оглядывал собор. Его вспухший мозг пульсировал, и одновременно с этой пульсацией то сжимались, то разжимались невидимые тиски на черепе Ксантина.

Он чувствовал рядом чье-то еще беспокойное незримое присутствие. Сьянт рыскала у границ его разума, и ее настороженность превратилась в настоящий ужас.

«Беги, — потребовала она. — Беги, беги, пока не поздно!»

«Нет», — отрезал он, ощущая, как в предвкушении грядущей битвы его сверхчеловеческий организм захлестывает волна адреналина и прочих стимуляторов более экзотического происхождения. Сьянт повторила приказ, на этот раз намного более настойчиво.

«Беги, беги, беги, беги!»

Чудовище перевело взгляд на Ксантина, и все исчезло, остался только барабанный грохот в ушах и горящие желтые глаза, что глядели в бирюзовые над разрушенным, пыльно-серым и грязно-коричневым миром.

Он не побежит. Он убьет мерзость собственными руками, и люди будут боготворить его за этот подвиг.

«Беги-беги-беги-беги…»

«Хватит! — мысленно вскричал он так громко, что заглушил настойчивые требования демона. — Я — Ксантин, повелитель Обожаемых, и нет такого противника, которого я не смог бы уложить!»

Ксантин снова поднял Терзание и наставил острие шпаги на громадное существо. Он не любил повторяться, но правила есть правила.

— Я — Ксантин, — снова начал он, — гордость Обожаемых, образец совершенства Третьего легиона, и…

Остаток речи утонул в сдавленном крике, когда патриарх прыгнул на него; когти зацепили отполированный пурпурный керамит, и он покатился назад, затормозив в куче строительных обломков.

Перед глазами все поплыло, последствия удара еще усугубило психическое давление, которое он испытывал из-за близости патриарха. Скорее машинально, чем сознательно он вскочил на ноги и принял кемосийскую боевую стойку, тем временем позволив себе прислушаться к собственным ощущениям. Таковых оказалось в избытке.

Боль в сросшихся ребрах, глухая и отдаленная, будто рокот в штормовых тучах на окраине города. Вкус крови во рту, терпкий и насыщенный, как вино.

«Перед тобой не просто ксенос-полукровка, — не унималась Сьянт. — Если ты не желаешь бежать, то желаю я. Впусти меня, возлюбленный. Стань со мной единой плотью, раздели со мною свои чувства, и вместе мы покинем этот обреченный мир».

Теперь демоница уговаривала его, от отчаяния прибегнув к способам обольщения, известным только ей. Столько раз они помогали ей прежде! Ксантин чувствовал ее мощь — она еще не вернула себе полного великолепия, но все же была сильна. И сейчас, стоя в руинах Собора Изобильного Урожая, он не желал ничего более, как раствориться в ней, отдать ей всего себя, ощутить, как эта сила, эта грация вливаются в его тело.

Перед глазами промелькнуло лицо Вависка и зазвучал глубокий голос: «Ты приковал себя к этой твари, что у тебя под кожей».

Слова брата будто иглы укололи его гордость. Это было хуже, чем боль в ребрах.

— Нет! — зарычал он. Его переполняла ярость — из-за Сьянт, которая сомневалась в его доблести, из-за Вависка, который не признавал его главенства, и из-за ксеносского чудовища, которое протыкало своими когтями его облаченных в ярко-розовое Обожаемых. Ксантин впился в свой гнев зубами, вгрызся в него, ощущая его вкус, насыщаясь им.

— Я убью тебя, тварь, — выплюнул он.

В соборе уже вовсю кипела рукопашная. Фигуры в ярких одеяниях элитной гвардии пробивались в обширное помещение, поднимаясь из невидимых подземелий по боковым лестницам и пролезая сквозь дыры в разбитых окнах. Они занимали огневые позиции, использовали как прикрытия упавшие колонны и поваленные статуи и уничтожали культистов десятками, как только им удавалось пустить в ход свои украшенные золотом лазганы. И все же культисты напирали, карабкаясь по трупам своих изуродованных собратьев; они с радостью отдавали жизни, лишь бы защитить громадное чудовище, что пробиралось между скамьями.

— Помогите, господин! — крикнула женщина в пурпурной униформе. Коготь генокрада пришпилил ее к каменному полу. Она ранила тварь, и та волочила бесполезные ноги, над каждым коленом виднелась дыра с обожженными краями. И все же генокрад, скрежеща зубами, полз вперед, его желтые глаза светились холодной решимостью.

— Оружие, — выдохнула она, пытаясь дотянуться до лазгана, который лежал среди обломков совсем рядом с ее цепляющимися за воздух пальцами. Ксантину ничего не стоило бы подтолкнуть его ногой ближе к ней.

Вместо этого он подпустил генокрада поближе — так близко, что он почти добрался до обездвиженной женщины, — а потом опустил ногу в тяжелом сабатоне на голову твари. Женщина смотрела на него со смесью восторга и ужаса, написанных на потном лице.

Удовольствие — сладкая дрожь смерти, такой близкой, такой окончательной. Легкий толчок под ложечкой, будто теряешь равновесие и взлетаешь.

Его взгляд снова остановился на патриархе. Существо повернулось к нему спиной, и Ксантин обязан был наказать его за эту наглость.

— Отлично! — крикнул Ксантин, подпустив в голос язвительной насмешки и так громко, что перекрыл шум битвы. — Отлично! Наконец-то у меня появился достойный противник!

Патриарх обернулся, и Ксантину показалось, что в жутких глазах существа он увидел удивление. Удар, что поверг его на землю, обычного человека разорвал бы пополам. Но он не был обычным человеком.

Он пошел вокруг существа, поигрывая рапирой, пронзая воздух ее мономолекулярным острием.

— Я — Ксантин, гордость Обожаемых, образец совершенства Третьего легиона. А ты — что ж, грубой силы у тебя хватает, но я убил тысячи таких, как ты. — Он крутанул рапирой, загудело силовое поле. — Подходи, чтобы я мог убить и тебя и взять этот мир.

Патриарх шагнул к нему, на этот раз медленнее, примериваясь к новой, более крупной и выносливой добыче. Он опасался Ксантина. Это хорошо.

Удовольствие — легкая рябь удовлетворения, проходящая по префронтальной коре, по нервам и мышцам. Волна наслаждения, холодного и сладостного, как ледяная вода, унимающего боль в груди.

Патриарх прыгнул, нацелив когти так, чтобы обезглавить его. Но теперь Ксантин предвидел это и уклонился влево, обеими руками направив Терзание в глотку твари. Это был эффектный удар, обрекающий патриарха на гибель — самый совершенный из всех смертельных ударов.

— Ты слишком… — начал он, когда патриарх извернулся в воздухе, выкрутив свое нечеловеческое тело так, как не смог бы никто из людей — не смог бы никто даже из сверхлюдей. — …медлителен, — договорил Ксантин, но тварь уже пронзила его запястье длинным когтем, и рапира, подпрыгивая, покатилась по полу собора.

Боль — такая теплая и влажная, что к горлу подкатывает тошнота; причинивший ее удар мог бы начисто отсечь кисть, если бы не броня. Безоружный, он обнажен и уязвим перед противником.

«Дай мне волю», — прошептала Сьянт, выбрав подходящий момент.

— Нет, — выдавил Ксантин, которому пришлось отражать неожиданный удар патриарха своими шипастыми перчатками. Сила удара заставила его отступить на несколько шагов назад, еще дальше от потерянной рапиры.

«Позволь нам соединиться, любимый. Раздели со мной плоть, чтобы мы могли и впредь вместе упиваться плодами галактики».

Ксантин одним движением выхватил из мягкой кожаной кобуры Наслаждение Плоти и трижды выстрелил в направлении патриарха. Выстрелы поразили цель, но чудовище уже мчалось к нему; активно-реактивные снаряды отскочили от толстой хитиновой шкуры и разлетелись по дальним углам собора. Ксантин услышал крики людей и ксеносов, тела которых разрывало на части взрывами.

Патриарх снова настиг его, и так как при нем не было Терзания, Ксантину пришлось встать в дуэльную стойку и держать руки перед собой, чтобы отражать удары или, что было предпочтительнее, уклоняться от них. Ксантин, как и прочие его собратья по легиону, много тренировался с клинком, но тварь была неутомима — казалось, самая физиология делала ее невосприимчивой к усталости.

Снова и снова разрезали воздух длинные когти, пока не случилось неизбежное — Ксантин опоздал с маневром, и когти патриарха нашли цель. Они вошли глубоко в плечо, прорезали золотые и серебряные цепи, свисавшие с мраморно-белого наплечника, и вонзились в плоть.

Боль в левом плече, пронизывающая до кости. Горячая, острая, сосредоточенная в одном месте, как жар миниатюрного солнца.

Ксантин взвыл и отпрянул. Это движение немного смягчило удар и не позволило когтям полностью отрубить руку.

Он тяжело дышал. Из раны на руке, такой глубокой, что не помогали даже усиленные свертывающие вещества, ручьем текла кровь. Он чувствовал ее на своей коже, чувствовал, как она остывает и становится липкой, как его усовершенствованный организм старается остановить кровотечение и закрыть рану. Он чувствовал, как с каждой вспышкой боли Сьянт в его душе становится все сильнее и смелее.

Патриарх снова надвинулся на него. Ксантин отчаянно заозирался по сторонам, выискивая в толпе всплески пурпура и ярко-розового. Он искал, кто бы мог ему помочь, но никого не нашел.

— Саркил, — выдохнул он в вокс, пытаясь выровнять дыхание. Квартирмейстер открыл личный канал, и на заднем плане стали слышны ритмичные пулеметные очереди.

— Слушаю, — ответил Саркил. Терминатор уже не притворялся, что соблюдает субординацию, и уж точно не собирался перечислять титулы своего командира.

— Я пересмотрел свое решение, — проговорил Ксантин, сплевывая кровавую слюну. — Не хочешь присоединиться ко мне и вместе уничтожить это чудовище?

— Ни в коем случае, мой господин, — ответил Саркил. По голосу чувствовалось, что он улыбается. — Я бы ни за что не стал отнимать у вас эту высокую честь. — Ксантин услышал, как пулеметная очередь прошивает тела мутантов. — Кроме того, я уверен, что у вас все полностью под контролем.

— Ублюдок, — прошипел Ксантин и закрыл канал. Он попытался привлечь внимание Лорденыша, но гигант был слишком увлечен кровопролитием: гикая, он рубил культистов своим огромным двуручным мечом, а те всаживали ему в спину когти и клинки и старались вскарабкаться на его массивную, как горный пик, фигуру. Из похожего на щель рта доносились пронзительные крики, Лордёныш закатывал глаза — от боли или от удовольствия, Ксантин не знал.

Он снова открыл вокс и, моргнув, переключился на командную частоту.

— Вависк, Торахон, прием! Куда вы подевались?

Секунду спустя раздался голос Торахона.

— Тысяча извинений, мой господин, — отозвался молодой космодесантник. — Мы встретили неожиданное сопротивление на входе в собор. Кажется, что-то сильно воодушевило эту толпу отбросов.

Ксантин и сам видел. Прибытие патриарха словно наэлектризовало культистов, и теперь они сражались с абсолютным презрением к собственной жизни. Это было не похоже на дикое, безумное исступление культистов Пантеона, боевой дух которых был так же шаток, как и их верность. Нет, эти сражались с холодной, чуждой эффективностью, и с мертвыми глазами и застывшими улыбками переносили травмы, которые повергли бы в гибельный шок обычного человека.

Он был один.

Нет, неправда. Он никогда не бывал один.

«Сзади, любовь моя», — прошептала Сьянт.

Кулак патриарха врезался в спину.

Боль — как удар астероида о поверхность планеты. Позвоночник гнется, едва не ломается, и без того ушибленным ребрам достается еще больше.

Ксантин полетел кувырком, прежде чем успел почувствовать боль. Он снова покатился по полу собора, с богато украшенной брони полетели хлопья ярко-розовой и пурпурной краски. Он услышал, как шипит и плюется машина, и понял, что от удара раскололась керамитовая оболочка силового генератора. К этому звуку добавился низкий рокот, похожий на мурлыканье карнодона. Вывернув больную шею, Ксантин оглядел собор в поисках его источника, а потом понял, что звук раздается в его собственной голове.

«Как сладко», — простонала Сьянт, отбросив все страхи и предосторожности ради наслаждения его болью. Она росла и заполняла собой его тело, питаясь этой болью.

Ксантин поднял взгляд на нависшего над ним патриарха. С игольно-острых зубов капала ядовитая слюна. Чудовище схватило его за голову. Сильные пальцы стальной хваткой сомкнулись на его черепе. Пару секунд оно просто держало голову Ксантина — осторожно, как мать держит младенца.

Потом с силой толкнуло ее вниз, расшибая кожу и кость о каменный пол.

Боль в голове, острая, оглушительная, как грохот взрыва.

УДАР

Боль в голове, белая, ослепительная, как взрыв солнца.

«Да! — вскрикивает в экстазе Сьянт. — Да!»

УДАР

Боль в голове, такая, что хуже не бывает, мерзкая боль ломающейся кости.

«Еще, еще, еще!» — кричит она.

УДАР

Боль ошеломляет. Она абсолютна.

Ксантин начинает смеяться. Он снова смотрит вверх на это безобразно сложенное существо, этот ходячий кошмар, эту отвратительную пародию на совершенство. На эту мерзость.

— Наслаждайся… — ревет он сквозь кровавую пену.

УДАР

— Своим…

УДАР

— Последним…

УДАР

— Вздохом…

«ВПУСТИ МЕНЯ!» — кричит демон в его голове.

Он чувствует боль по-настоящему, так, как может чувствовать только сверхчеловек. Он знает каждую клеточку своего тела, каждый орган, каждую кость, каждую артерию. Все они сейчас горят огнем, и он стремится запомнить это ощущение, эту великолепную агонию.

И потом он впускает ее. С ней приходит тепло, а боль уходит. Она хочет его тело целиком, но не может взять его, пока — не может, поэтому они делят это тело и делятся своей силой.

Они сильны. Они так безмерно сильны.

Патриарх быстр, но он — они — теперь быстрее. Он видит, что тварь замахнулась когтистой рукой, целясь в горло, и ловит ее в полете, и удерживает почти без усилий. Он смотрит на эту руку и видит много больше, чем прежде считал возможным.

Он видит бугорки и завитки на хитине, такие же индивидуальные для каждого создания улья, как отпечатки пальцев. Он чувствует под кожей существа пульсацию едкой крови, такой отличной по химическому составу от его собственной. Он чувствует его запах — вонь стоков и грязи, человеческой и ксеносской.

Он видит как она, чувствует как она. Жесткость и мягкость, свет и тьма, удовольствие и… боль.

Другая рука обхватывает конечность патриарха и мягко, осторожно смыкает на ней бронированные пальцы. Он оценивает вес, пробует ксеносскую плоть на прочность, оглаживает руку, чтобы найти наилучшую точку приложения силы.

Ксантин ломает руку. Крошится хитиновая оболочка, темно-пурпурные фрагменты разлетаются в воздухе и на миг замирают, поблескивая, как звездочки. Рваную рану заполняет кровь: она темная, вязкая и воняет озоном.

Патриарх кричит. Для всех, кто находится в соборе, это пронзительный визг, но для Ксантина он низкий и долгий, такой же замедленный, как вся его новая реальность. Тварь кричит от боли, от ярости, от какой бы то ни было эмоции — или подобия эмоции — которую она может испытывать. Ксантин вбирает ее в себя, и хотя сила этой эмоции притуплена тем, как далеки и отличны они друг от друга, есть в ней все же какая-то странная чистота.

Патриарх отшатывается, оставляя конечность в руках Ксантина. Он машет культей, пытаясь удержать равновесие на неровном полу, и Ксантин, словно глядя на себя со стороны, пользуется этим шансом и подбирает рапиру.

«Правильно», — думает он там, где его никто не слышит. Хотя Сьянт, купаясь в боли, становится сильнее, а зверь ранен, все же он смертельно опасен — высший хищник в мире, полном добычи.

Патриарх бросается на него, замахиваясь другой когтистой рукой, второй из четырех. Ксантин грациозным движением уходит из-под удара и погружает рапиру в подмышку чудовища. Даже там хитиновая броня достаточно прочна, но — спасибо, так уж и быть, этим подлым эльдарским кузнецам — тонкий клинок проходит насквозь до самого плеча, рассекая сухожилие, кость, нервы и что там еще прячется под оболочкой этой твари.

Инерция патриарха слишком сильна, он продолжает движение, и Ксантин оказывается в извращенной пародии на объятия. На миллисекунду альфа-особь ксеносов прижимает его к груди, а потом Ксантин разворачивается и вырывает вторую руку из сустава. Она отделяется от тела, и Ксантин швыряет ее в толпу культистов, на которых обрушивается короткий ливень из едкой крови. Они кричат от боли и отчаяния, и звук этот несказанно его радует.

Патриарх шатается — потеряв две конечности, нелегко удержать баланс даже с его сверхъестественным чувством равновесия. Когтистые лапы скользят в луже пурпурной крови. Он падает навзничь. Культисты спешат на помощь, цепляются за хитиновую шкуру, стараются поднять его. Он взмахивает роговым шипом и рвет на куски тех, кто оказался рядом, кромсает кости, органы и хрящи, поднимаясь на ноги.

Он несется навстречу Ксантину длинными прыжками канида, попутно давя генокрадов и мутантов. От изувеченного тела отлетают брызги — кровь из обрубков рук, слюна из клыкастой пасти.

«Ксантин», — слышится по воксу. Голос доносится до него слабо, но он знает, что на самом деле это оглушительный рык, жуткий и смертоносный.

Это Вависк.

«Мы прорвались в собор», — говорит он. Никаких титулов, как всегда. — «Скоро будем рядом».

Слишком скоро. Ничего. Все равно убийство будет за ним.

Хирургические модификации сделали его голос оружием, и хотя ему не хватает необузданной мощи такого любителя громкости, как Вависк, все же, направленный с особой силой, он разит как удар молота. Звуковая волна встречает патриарха в прыжке, и, пытаясь справиться с ней, он предсказуемо изворачивается в воздухе. Ксантин, с рапирой в двуручном хвате, подлетает к нему. Острие исчезает в клыкастой пасти. Ксантин напрягается, чувствуя, как ноги скользят по полу, но мономолекулярный клинок входит все глубже в глотку чудовища, рассекает мышцы, ткани и жизненно важные органы по пути к кишкам.

Патриарх больше не двигается, и Ксантин отпускает рапиру. Тварь, насаженная на эльдарский клинок, как на вертел, рушится наземь. Она еще жива: таращит желтые глазищи, в пасти, мешаясь с кислотной слюной, пузырится кровь. По клинку ползет черная пена, и зыбкое «я» Ксантина содрогается от отвращения.

Он налегает на рапиру, и острие выходит из кишок твари. Оно вонзается в каменный пол собора, как нож в масло, и пришпиливает к нему патриарха, как насекомое. Тот размахивает конечностями и пытается вцепиться в противника когтями, но Ксантин видит, что уходит от этих выпадов играючи — такими медленными они кажутся в его новой реальности.

Он предвидит следующий шаг демоницы. Сьянт не обращает внимания ни на разгоревшуюся вокруг нее рукопашную, ни на предсмертные вопли людей и мутантов. Их боль, их отчаяние — всего лишь крохи ощущений для такого возвышенного создания, как она. Ей хочется чего-то нового, чего-то возбуждающего, чего-то, что ей никогда не приходилось пробовать.

Ксантин подбирает длинный клинок, который кто-то потерял в драке. Старый и ржавый от долгого использования, с одного конца обернутый грязной тряпкой — вот и рукоять. Это импровизированное оружие, нет в нем никакой красоты, да и баланс так себе. Но если надо что-то отрубить, то оно вполне подойдет.

Он хватает патриарха за ногу. Тот так неистово отбрыкивается, будто от этого зависит его жизнь. Да так оно и есть, думает Ксантин с отстраненным весельем. Но он сильнее; во всяком случае, демон, который засел в его теле и обжирается болью и удовольствием, сильнее. Ксантин всаживает похожие на орлиные крылья лезвия на наручах в бедро патриарха, достаточно глубоко — как он думает, — чтобы перерезать нервы. Пинки становятся реже, он распрямляет ногу патриарха и с силой опускает на нее ржавый клинок.

С первым ударом клинок врубается почти до середины конечности, поэтому приходится рубануть еще раз и еще. Он машет клинком с восхитительной безмятежностью, бесстрастно, как мясник рубит мясо за прилавком, пока нога не остается висеть на одних ниточках хитина да на сухожилии. Он тянет, и с великолепным хряском нога отрывается.

Он чувствует, как демона накрывает волна наслаждения. Для самого Ксантина это всего лишь легкая рябь, только эхо ее грандиозных ощущений, и все же волна захлестывает и его. Затем он возвращается к делу и применяет свое искусство к другой ноге патриарха, пилит и режет, пока и она не отделяется от тела.

Легко было бы убить эту тварь. Он мог бы приставить пистолет к глазнице и нажать курок, или вонзить свой позолоченный нож в шов между хитиновыми пластинами, что защищают раздутый мозг. Но Сьянт желает растянуть удовольствие. Она хочет не просто убить это ксеносское отродье; она хочет уничтожить его, разрушить все, что оно собой представляет, чтобы показать свое превосходство. Свое совершенство.

Ксантин смотрит, как медленно, осторожно, почти любовно она разрезает патриарха на куски, как пьет чужую боль, словно нектар. От существа осталась только хнычущая, кровоточащая, слабая оболочка.

Эта изощренная пытка оказывает воздействие и на его стаю. Их воля к борьбе, укрепившаяся с прибытием патриарха, теперь сломлена. Мутанты и чудовища хватаются за головы и вопят, пока их вожака кромсают заживо. Обезумевшие от разделенной боли, опустошенные духовно, они бросаются на Ксантина и его свиту. На бегу они визжат, выпучив глаза, размахивая грубыми дубинками и тупыми клинками. Другие шатаются по собору с широко раскрытыми глазами, словно очнувшись от кошмара; по всей видимости, они ничего не помнят о своей миссии. Такие становятся легкой добычей для Обожаемых, которые разрывают их когтями, потрошат клинками или размазывают по земле кулаками.

Сьянт упивается болью. Она словно крещендо, которое все нарастает и нарастает, пока не превращается в торжествующий крик экстаза; она горит ярче любой звезды. А потом, как звезда, что выжгла все свое топливо, она начинает сжиматься, коллапсировать в саму себя.

Ксантин пользуется моментом. Он так долго сосуществовал с демоном, что научился поддерживать едва ощутимый контакт сознания с телом, и теперь цепляется за эту тонкую ниточку, чтобы вернуться в свою бренную оболочку. Она сопротивляется, но едва-едва, почти бесчувственная после своего пиршества, и Ксантин восстанавливает господство над собственным телом.

Он снова проанализировал свои ощущения — прежде всего боль, которая сильно привлекала к себе внимание. Треснувший череп уже начал срастаться, и медленное движение костей звучало низкой пульсацией в ушах. Рана на плече покрылась защитной коркой, под ней уже формировалась новая кожа, ярко-розовая и зудящая. Мышцы словно горели, изнуренные запредельной даже для сверхчеловека нагрузкой, которую задал им демон.

Это было прекрасное чувство.

«Они отступают», — пророкотал Вависк по воксу. — «Те, кто выжил, бегут в канализацию и трубы под городом».

— Пусть бегут, — отозвался Ксантин, и его голос эхом прокатился по древнему собору. Последние ошметки тающего на глазах восстания рассыпались кто куда сквозь двери и выбитые окна. — Пусть разбегаются по своим жалким дырам и рассказывают своему грязному отродью обо мне — о моем великолепии! — Он вспрыгнул на гору трупов и воздел руки к небу. — Я — Ксантин! — проревел он так громогласно, что задребезжали осколки стекол в громадных проемах разбитых окон. — И я спас этот мир!

Снаружи послышался восторженный рев толпы.

Аркат спешил за Изысканными, волоча за собой меч — все старания заглушить его бряцанье о каменный пол были забыты.

— Подождите! — крикнул он вслед облаченной в пурпурную униформу фигуре, которая как раз начала подниматься по истертым ступеням в неф собора. — Мой брат с вами? — Не получив ответа, он снова попытал счастья: — Я могу помочь!

— Оставайся тут, мальчик, — бросила через плечо широкоплечая женщина, которая поднималась по ступенькам, держась спиной к стене и водя туда-сюда стволом богато украшенного лазгана.

Аркат, изумленный тем, что эта мускулистая особа соизволила ему хотя бы ответить, пошел медленнее, но не остановился.

— Мой брат тоже в милиции! Он научил меня драться! Я могу помочь, — выкрикнул он и поморщился, когда услышал свой голос, эхом отразившийся от древних каменных стен. Такой пронзительный, гнусавый — да он и вправду совсем мальчишка по сравнению с этой сильной, энергичной женщиной.

— Нет, серьезно, мальчик. Шестой с этим справится. Теперь на нашей стороне ангелы. — Аркат не понял, что она имела в виду, но она засмеялась, и он не стал переспрашивать: вдруг женщина примет его за идиота?

— Беги-беги, паренек, — сказала она покровительственным тоном, от которого Арката накрыла волна гнева. Он шагнул вперед, желая доказать свою правоту, но был встречен смертоносным дулом лазгана.

— Я тебя пристрелю, я не шучу, — сказала женщина жестче. — Мы сегодня многих потеряли. Одним трупом больше, одним меньше, мне без разницы.

Аркат остановился, но не сделал ни шагу назад. Его птичья грудь ходила ходуном от тяжелого дыхания.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, разделенные обстоятельствами, генетическими улучшениями и несколькими годами омолаживающей терапии, но все же оба они были детьми Серрины.

Женщина отвела взгляд первой. Она хмыкнула и кивнула в сторону — последняя попытка отправить мальчишку в безопасное место. Потом повернулась к лестнице и исчезла из виду.

— Она не стала бы в меня стрелять, — прошептал Аркат сам себе, глубоко дыша и стараясь унять дрожь в руках. Он подождал, пока не пройдет адреналиновый выброс, тем временем прислушиваясь к затихающим шагам женщины и к голосам ее товарищей по отряду, которые переговаривались в кем-то по воксу. А потом пошел за ними.

Аркат взбежал по каменным ступенькам, как делал тысячи раз за свою недолгую жизнь. Он знал, в каких местах они вытерлись сильнее всего, знал, где именно самые большие бунтари из семинаристов Серрины вырезали на них свои инициалы. Он знал, что находится наверху: еще больше зубрежки, бесконечной учебы и лекций от трясущихся старых дураков.

Но только не сегодня. Аркат взобрался по лестнице и увидел нечто удивительное. Нечто прямиком из легенд.

Ангел, блистательный в своей ярко-розовой броне, царственный даже по колено в куче мертвых и умирающих чудовищ и мутантов. Он был высок — выше, чем подвергнутые омолаживающему лечению и генетически улучшенные солдаты Шестого Изысканного, — и красив, его алебастрово-белое лицо казалось высеченным из живого мрамора.

Он был самим совершенством. Спасением Серрины, обретшим плоть.

Аркат и не подозревал, что кто-то может двигаться так быстро. Две руки ангела рассекали воздух так быстро, что казались четырьмя; длинный меч прорубал широкие просеки в рядах культистов, дерзнувших приблизиться к божественному созданию. Клинок поднимался и опускался, описывал сверкающие круги и дуги, проходя сквозь напирающие тела, как сквозь клубы пара. Умирая, мутанты цеплялись за сверкающий пурпурный керамит, царапали его, но когти не оставляли на совершенной броне никаких следов, и ангел ступал по трупам, будто их вовсе здесь не было. В конце концов, что могли сделать дьяволы ангелу подобной красоты?

Нижнюю часть лица ангела скрывала маска, которая прятала гримасу напряжения или гнева, поэтому, сражаясь, он представал перед глазами зрителя образцом чистейшей безмятежности. Глаза его сверкали и искрились жизнью, они почти смеялись, несмотря на кровавую резню, среди которой он кружил.

Лишь длинные волосы выдавали его огромную скорость. В лучах полуденного солнца, проникающих сквозь сломанную дверь, они проносились за ангелом, сияя, словно хвост кометы — яркий, прекрасный отголосок движения.

На ангела надвинулось одно из неуклюжих трехруких чудовищ и замахнулось громадной пилой, метя в живот. Ангел поймал удар между двумя лезвиями, торчащими из запястья, и развернулся с той же невидимой улыбкой. Одной рукой он оттолкнулся от существа так, что руки того оказались вытянуты, словно в молитве. Другой рукой он опустил на вытянутые конечности меч и отрубил все три ровно по локтевому суставу.

Чудовище завопило от боли и упало прямо на истекающие кровью обрубки. Ангел поднял длинную ногу, поставил сабатон с заостренным носком на затылок мутанта и надавил с такой силой, что Аркат услышал хруст черепных костей. Вой превратился во влажное бульканье.

Меч выпал у Арката из руки, по щекам покатились слезы, прочерчивая дорожки по грязным щекам.

Раньше он сомневался, но теперь перед ним было неопровержимое доказательство: ангел, который сошел прямиком со страниц его книжки с картинками, статуя божества, в которую вдохнули жизнь.

Совсем как говорила няня. И отец. И брат. И даже слабоумный старик Тюма говорил то же самое. Все оказалось правдой. Спаситель был не просто сказкой, не одним из образов Императора, восседающего на Своем Золотом Троне на далекой Терре. Это было пророчество. Это была правда.

— Трон Терры… — прошептал он, и вся надутая подростковая гордость лопнула, как проколотый воздушный шарик. Его праведный гнев испарился в одну секунду, уступив место детскому страху и восторгу.

Наконец ангел остановился. Он оглядел собор, десятки нападавших, мутантов и ксеносов, которых сразил. С удовлетворенным видом он осмотрел свое оружие и посвятил пару секунд стряхиванию крови с клинка.

Люди должны были поклоняться ему. И даже более того: такому совершенному созданию пристало только обожание. Не задумываясь, Аркат двинулся к ангелу. Еще не осознав своих намерений, он уже шел вперед, взгляд его не отрывался от существа из легенд.

— Я знал, я знал! — повторял он, пока шел к ангелу, и тонкий голос отдавался от стен склепа, в который превратился собор. Завороженный этой фигурой из мифов, он не обращал внимания на смердящие груды трупов. Совершенно неподвижный теперь ангел удостоил его взглядом своих ярких, сияющих глаз.

Когда Аркат подошел ближе, он поднял руки и потянулся к этому созданию, сотканному из света, чтобы ощутить плотность его земной оболочки, коснуться своего спасения, окончательно убедиться в его реальности. Он верил — о Трон, он верил! Раньше он хотел от жизни чего-то другого. Как он был наивен! Как ошибался! Он родился, чтобы верить, чтобы священнодействовать, чтобы обращать в свою веру. Теперь он это знал. Как мог он не поверить? Он видел своего Спасителя во плоти, видел его совершенство.

Сначала Аркат услышал удар — звук разрезавшего воздух клинка, похожий на внезапный порыв ветра в серринском парке Принцев в дождливый день, — а потом мягкий стук капель крови по мраморному полу, словно шум дождя.

Потом он почувствовал запах, металлический аромат жизненной влаги, хлещущей из обрубка плеча, а вскоре и вкус — химический налет адреналина, прилив слюны в приступе паники.

Ощущение пришло последним. Острая боль, чистая и яркая, поразила его так внезапно, словно он ступил в новую реальность. Она пришла вместе с еще одним новым ощущением — что чего-то не хватает. Аркат попытался двинуть рукой, но как может двигаться то, чего больше нет? Он заметил, что на полу лежит рука с таким же цветом кожи, как у него, в таком же рукаве, как у его одежды. Поднесенная целиком, словно дар.

Падая, Аркат осознал, что так и не видел удара, который отнял у него руку чуть ниже плеча. Ангел был слишком быстр.

— Сим объявляется о начале четыреста семнадцатого Совета Мудрейших! — В окнах зазвенели стекла от звука голоса, такого громкого, что присутствовавшие в зале люди вскинули руки к ушам. — Узрите, граждане Серрины: губернатор Пьерод, наши августейшие бароны Вависк, Саркил, Торахон и леди Федра, и справедливейший лорд Ксантин! Да продлится их владычество!

Произнесшая эти слова женщина упала на колени, тяжело дыша; каждый хриплый выдох сопровождался шумом помех. Выбора у нее не было: рот и нос ей удалили и заменили на круглый золотой вокс-аппарат, который потрескивал и завывал, даже когда она молчала. Трубки, отходящие от аппарата, погружались в шею женщины — золотые и серебряные кабели переплетались и исчезали под складками дряблой кожи, а затем соединялись с ее аугментированными легкими.

Анжу д’Урбик состояла в должности личного глашатая Ксантина. Это была высокая честь, но женщина была уже стара, когда ее семья бросила вызов, и нелегко перенесла обширные хирургические вмешательства, необходимые для того, чтобы соответствовать этой должности. Чтобы снова собраться с силами, ей потребовалось больше минуты, и глаза ее все еще были налиты кровью, а грудь ходила ходуном от усилий, когда она наконец смогла подняться во весь рост. Она была невысокой для жительницы Серрины — мира, где генная терапия и омолаживающее лечение не представляли редкости, — и ей потребовалось еще несколько минут, чтобы просеменить к выходу из зала в сопровождении мускулистой женщины в белых шелковых одеждах.

Ксантин проследил за ней за ней взглядом и скривился. Ему не доставляло удовольствия с самого утра созерцать проявления слабости.

— Добрейшая леди д’Урбик, похоже, отжила свое, — негромко сказал он массивному воину в золотой маске, что возвышался справа от него. — Следует устроить поединок в ближайшие несколько дней. Я слышал, дом Гийон желает выставить свое потомство.

— Да, господин, — пророкотал воин и отошел, чтобы сделать соответствующие распоряжения.

Ксантин был в самом гнусном настроении. Сьянт с недавних пор стала беспокойной, и сейчас она не давала покоя его душе, тормошила ее и тревожила. Демоницу переполняла сила, добытая из боли и наслаждения многомиллионного населения Серрины, и она все чаще проявляла своеволие. Ксантин порой недосчитывался нескольких часов собственной жизни, когда она силой брала власть над его телом и бродила по улочкам и переулкам города, утоляя свои темные желания посредством его подданных. Эта потеря контроля разъедала его изнутри. Он еще больше помрачнел, когда заговорил Саркил.

— У меня неотложный вопрос, — сказал гигант с серебряной головой. — Наше поголовье рабов сокращается быстрее, чем мы успеваем его восполнять, даже с учетом новой программы разведения. От трех тысяч четырехсот семнадцати рабов, которые были на «Побуждении» в момент высадки, осталось только двести двадцать. — Саркил холодно усмехнулся. — С другой стороны, чем меньше людей, тем меньше проблем с запасами продовольствия.

— Что ты предлагаешь? — пробасил Вависк.

Ксантин бросил на старого друга ядовитый взгляд, надеясь, что тот прекратит поощрять квартирмейстера. Надежда пропала втуне.

— Я предлагаю разрушить эту пародию на цивилизацию, обратить основную массу населения в рабство, ускорить вдвое ход ремонтных работ на «Побуждении» и призвать на помощь наших братьев. Мне известно, что Безупречное Воинство совершает набеги в этом секторе. Они могут услышать наш зов.

Ксантин на несколько долгих секунд закрыл глаза и медленно вздохнул. Саркил всегда был целеустремленным, но после вынужденной посадки Обожаемых на Серрине его увлеченность переросла в манию.

— Брат, сколько раз мы уже об этом говорили? Я спрашиваю об этом, потому что уверен, что ты ведешь записи — и подробные! — моих ответов на эти вопросы. И ведь я всегда отвечаю одно и то же. Почему ты решил, что сегодня я передумаю?

— Понадеялся, что ты образумишься, — ответил Саркил.

— Ты говоришь не о рабах, а о моих людях! Я обещал им новую жизнь, такую, где восторжествует справедливость. Это Труп-Император подчиняет себе непросвещенных и перемалывает их в кашу, чтобы кормить свою бессмысленную машину войны. Но я-то знаю правду — галактика полна боли и удовольствий! Я разбил оковы людей и дал им отведать этой боли и этих удовольствий!

Саркил ударил массивным кулаком по подлокотнику кресла. Оно взвизгнуло от боли.

— Они рабы, Ксантин, и ничего более! Ты ослеплен их угодничеством, но я-то ясно вижу цель: мы можем использовать богатства этого мира для того, чтобы перевооружиться и отремонтировать корабль, а затем воссоединиться с нашими братьями в Черном Легионе.

«Ему нужна твоя сила, любимый», — неожиданно прошептала Сьянт — так нежно, будто кто-то провел рукой по его затылку и шее.

— Торахон, — повернулся Саркил к молодому космодесантнику. — Ты ведь признаешь мою правоту?

На лице Торахона мелькнуло замешательство, и он посмотрел на Ксантина, будто спрашивая, стоит ли соглашаться. Ксантин едва заметно покачал головой.

— Нет, брат Саркил. Владыка Ксантин правит нами безраздельно. Если он приказывает остаться, мы остаемся.

— Вот она, невежественность молодежи. — Саркил отвернулся, выискивая союзников в рядах совета. Он встретился взглядом с Федрой, но ведьма ответила только жестокой улыбкой. Вряд ли он нашел бы взаимопонимание с Ксантиновой музой. Вместо этого он обратился к Вависку.

— Я знаю, Вависк, песнь Слаанеш взывает к тебе. Твои шумовые десантники не находят себе места — я слышу их хор через весь город. Они жаждут разделить свою музыку со звездами.

Рты на шее Вависка что-то забормотали, то ли поддакивая, то ли возражая. Ксантин задумался, говорят они от имени Вависка, или от своего собственного, но знал, что лучше не принимать их ответов. Он ждал.

Устремив свой налитый кровью взгляд в пол, Вависк проговорил сквозь вокс-решетку:

— Мы держимся.

Ксантин закрыл глаза и глубоко вздохнул, выразив этим театральным жестом свое разочарование. Потом снова открыл глаза и окинул Саркила убийственным взглядом.

— Ты закончил, квартирмейстер? Союзников ты здесь не найдешь. — Он встал и демонстративно взялся за изящную рукоять Терзания.

— Ты желаешь узурпировать мою власть? — спросил он. — Хочешь сам править утопией, что я создал?

— Не собираюсь я править этой провинциальной выгребной ямой! — не веря собственным ушам, воскликнул Саркил. — Я хочу убраться отсюда!

«Он лжет», — прошептала Сьянт.

— Я насквозь вижу все твои махинации, Саркил. Я вижу, как ты замышляешь против меня и строишь планы отнять у меня эту жемчужину, как ты стараешься завоевать расположение наших верных братьев. Думаешь, моя власть настолько слаба, что ты — мелочный педант, недалекий материалист, зазнавшийся бухгалтер — ты сможешь вырвать ее из моих рук? — Он перехватил рапиру двумя руками и принял стойку, когда-то излюбленную Палатинскими Клинками легиона. Явный жест угрозы. Саркил должен отступить.

«Да, любовь моя, да!» — Он знал, что Сьянт пьет из бездонного колодца его гнева.

Но терминатор не отступил.

— Хватит! — прорычал Саркил. Гигант вскочил с кресла, его обычно невозмутимому спокойствию пришел конец. — Восемь лет на этой порченой планете, и ради чего? Чтобы ты построил тут убогий монумент Кемосу времен Фениксийца? Посмотри на себя, Ксантин! Ты ищешь поклонения одурманенных смертных и отбросов легиона. Этот мир прогнил насквозь, и ты — тот рак, что поразил его!

— Меня здесь любят.

— Тебя презирают! Правду говорил о Третьем Абаддон…

— Не смей произносить при мне имя предателя! — прогремел Ксантин. Он сделал выпад и, пробудив Терзание, нацелил его острие на горжет Саркила. Даже сквозь кожаные и латные перчатки он чувствовал вибрацию оружия, что замерло всего в нескольких сантиметрах от керамита «Тартароса», закрывающего шею его брата.

Саркил, не дрогнув, взглянул на него сверху вниз. Без единого слова он вызвал к жизни энергетическое поле своего силового кулака. Между разжатыми пальцами затанцевали зеленые вспышки.

— Ты не принц, каким себя воображаешь, Ксантин, и я больше не буду выполнять твои приказы. — Саркил отвернулся и твердыми шагами вышел из комнаты.

Он атаковал ночью. Саркил знал, что Ксантин проведет весь вечер, отдыхая в своих покоях, знал, что он захочет отведать новейших лакомств из коллекции Карана Туна, и что ему не представится лучшего времени для нападения, чем когда их предводитель носится в пространстве между живущими в нем душами.

Саркил без труда проник в покои Ксантина. На Серрине находилось меньше пятидесяти Обожаемых; будучи громадными, отмеченными варпом сверхлюдьми среди относительно тщедушных обычных людей, по большей части они имели полную свободу передвижения в городе. Саркил, один из наиболее известных членов как банды, так и правительства планеты, не встретил никакого сопротивления, пока не добрался до лестницы, ведущей к покоям Ксантина, где путь ему преградили двое генетически улучшенных солдат почти с него ростом. Тогда он просто разбил их черепа — одному силовым кулаком, другому стволом цепного пулемета, — и беспрепятственно прошел в башню.

Несмотря на свой терминаторский доспех, Саркил двигался почти неслышно. Ксантину это в нем всегда нравилось. И не только это. Саркил был силен, упрям и целеустремлен — свыше всякой меры. Он не мог ни на йоту отойти от собственного плана, не мог смириться с тем, что придется отступить от установленного порядка. И Ксантин воспользовался этой особенностью брата.

Как Саркил и рассчитывал, он нашел Ксантина обессилевшим, не способным дать отпор своему палачу. Главарь банды обмяк на троне, из уголка рта стекала струйка черной желчи. Он только что отведал еще одно демоническое лакомство — приземистую, шишковатую тварь, которую Каран Тун выловил из варпа по время предыдущих набегов. Она визжала, пока Ксантин поглощал ее сущность, и завыла в голос, когда он отсек ее от ее собственного измерения.

Битва была короткой, но оставила его в изнеможении: процесс метафизического пищеварения ослабил его тело и душу. Когда у порога появился брат, ему едва хватило бы сил, чтобы поднять руку; вместо этого он склонил голову, чтобы иметь возможность наблюдать за терминатором. Длинные сальные волосы свесились на один глаз. И все же он первым нарушил молчание.

— По крайней мере, тебе хватило достоинства прийти самому, — прохрипел Ксантин. Черная жидкость закапала с его губ, запузырилась и зашипела на пурпурном керамите нагрудной пластины.

Саркил настороженно поднял свой цепной пулемет. Сервоприводы доспеха «Тартарос» замурлыкали от напряжения. Он повел дулом вправо-влево и шагнул в комнату. Просторная зала еще до Ксантина была убрана с вызывающей роскошью. Космодесантнику оставалось только добавить пару штрихов. Вдоль всей залы тянулись огромные окна, перед которыми стояли постаменты и цоколи, увенчанные золотыми яйцами, щебечущими гомункулусами и прочими диковинками, а между ними вольно располагались разнообразные скульптуры и статуи.

Уверившись в том, что в покоях больше никого нет, Саркил заговорил.

— Ты не оставил мне выбора.

— Я всегда знал, что ты предашь меня, — прошептал Ксантин онемевшими губами. — Это был вопрос времени.

— Глупец! Я пошел за тобой. Ты обещал, что наш легион восстанет в прежней славе и займет подобающее место в авангарде Долгой Войны. Ты обещал мне армию, флот и войну, достойную того, чтоб в ней сражаться. — Саркил вздохнул, и вздох этот прозвучал до странности человечно. — Красивые слова, и больше ничего. Ты такой же, как все остальные. Эйдолон и Люций, Каэсорон и Фабий.

Он шагнул вперед с цепным пулеметом наготове.

— Мелочный.

Еще шаг.

— Поверхностный.

Еще один.

— Слабый.

Теперь он стоял не более чем в десяти метрах от Ксантина, у края ковровой дорожки, ведущей к трону Повелителя Серрины.

— Я ненавижу этот мир, Ксантин. Ненавижу этих сопливых, хнычущих смертных. Ненавижу их четыреста девять миллионов квадратных метров плодородных земель. Но больше всего я ненавижу тебя. За то, что ты приковал нас к этой мертвой планете, в то время как целая галактика готова упасть к нам в руки.

Он направил пулемет на Ксантина. На позолоченной пасти, украшавшей ствол, плясали отблески свечей.

— Торахон. Каран Тун. Вависк. Они еще не понимают, но они поймут. Ты просто жалкое подобие нашего отца. Сосунок, готовый на все ради похвалы.

— Я… не… Фулгрим, — едва слышно прошептал Ксантин.

— Ты так стараешься играть его роль, но нет, тебе далеко до его величия.

Ксантин растянул зачерненные губы в усмешке.

— Я лучше.

— Ха! — Саркил зашелся лающим смехом. Ксантин понял, что, несмотря на тысячелетия совместной службы и десятки лет, что они сражались плечом к плечу, он ни разу не слышал, как его брат смеется.

— Знаешь, что говорил про тебя отец?

— Честно говоря… нет, — ответил Ксантин.

— Ничего! — выплюнул Саркил. — Фулгрим и имени твоего не слышал.

Ксантин рассмеялся, но это язвительное замечание задело его сильнее, чем он мог ожидать. Оно разворошило его воспоминания о прошлом, о тех временах, когда Сьянт еще не разделила с ним тело, о временах до падения Града Песнопений. Что-то сдвинулось в нем, заскользило, как песок.

«Пора?» — жадно спросила Сьянт, вернув его к настоящему.

«Да, моя сладкая».

Слова вылетели из его губ, и он вылетел вместе с ними. Цвета поблекли, звуки затихли, от вкусов, запахов и прикосновений остались только воспоминания. Сквозь темную муть, плывущую перед глазами, он видел собственное тело, а демоница тем временем водворялась в нем, присваивала себе.

Сьянт поднялась, слегка согнув ноги в коленях, в правой руке сжимая Терзание, в левой —Наслаждение Плоти.

— Могу тебя уверить, человечек, — произнесла демоница, — что уж мое-то имя он знает.

Саркил нажал на курок цепного пулемета, и древние стволы завращались. Их вой звучал почти музыкально — Саркил тщательно ухаживал за своим оружием, но для того, чтобы он достиг крещендо, понадобилось несколько секунд.

Сьянт больше и не требовалось. Сверхчеловеческому телу, в котором она пребывала, недоставало совершенства ее прежней формы, и все же оно было быстрым и сильным. Порой они бывали не в ладах друг с другом, но когда их цели совпадали, они могли заставить тело Ксантина совершать такие подвиги силы и ловкости, какие удались бы ни одному существу из плоти и крови.

Она уже спрыгнула с трона и перекатилась, а первые снаряды только успели вылететь из пасти пулемета. Пули прорезали толстый ковер, клочки ворса взлетели в сладко пахнущий воздух. Сьянт, грохоча сабатонами по полу, с развевающимися черными волосами, мчалась, пока не нашла надежное укрытие — громадный символ Слаанеш, выточенный из кости эльдар. Прижавшись спиной к реликвии, она упала на корточки. Наслаждение Плоти запульсировало в руке, и она на мгновение ощутила связь с демоном, что обитал в оружии.

Цепной пулемет снова завел свою погребальную песнь, и символ взорвался, осколки кости застучали по ее наплечникам. Да умножится страдание сей непросвещенной расы. Великолепно. Она вскочила, стреляя на бегу из одержимого демоном пистолета. Каждый из выстрелов попал в цель, и оружие затрепетало, словно желая ощутить запах сверхнасыщеннной кислородом крови, но толстая броня Саркила приняла удары масс-реактивных снарядов на себя, и Сьянт почуяла разочарование демона.

— Не дуйся, малыш, — проговорила она и снова замерла — на этот раз за серебряной статуей Ксантина несколько больше его настоящего роста. — Боль никогда не кончается.

Саркил двинулся вперед, как всегда тихо.

— Так вот как правит славный Ксантин? Позволяя своей Нерожденной сражаться за себя? — Он подпустил в голос яда. — И что, ты чувствуешь себя хозяином положения?

Дрожь в его голосе расслышать было нелегко, но не для Сьянт. Он не боялся — Анафема варварски вырезал самые восхитительные чувства из этих скучных созданий, — но ощущал что-то похожее на страх. Неуверенность. Все шло не по плану.

Но и Ксантин не ожидал такого поворота событий. Сьянт чувствовала, как его взволнованный и смущенный разум осторожно движется внутри. Он все подготовил заранее, но демонице захотелось растянуть удовольствие и поиграть с добычей.

Это было божественно. Эльдарские тюремщики хорошо потрудились над полным уничтожением ее демонического воплощения; последующие тысячелетия в заключении сделали ее слишком слабой, чтобы по-настоящему овладеть новым телом. Но город питал ее — так близко она ощущала страдания и невзгоды, радость и блаженство населяющих его людей.

Прежде она скрывала свою силу от всех, даже от своего носителя, но теперь, в этом пульсирующем жизнью, мускулистом теле она дала ей волю. Двойные сердца качали горячую кровь, мышечные волокна в нетерпении сокращались, органы чувств звенели от запахов и вкусов, образов и звуков.

Она развернулась и уперлась плечом в пьедестал статуи. Ярко-розовый керамит заскрежетал по металлу; она нажала. Статуя закачалась, наклонилась вперед, потом назад. Она использовала инерцию падения и нажала снова — мощный толчок заставил изваяние Ксантина повалиться на Саркила. Терминатор выставил силовой кулак и могучим ударом, от которого в бездыханной груди статуи осталась вмятина, поверг ее на пол без малейшего вреда для себя. Голова истукана отвалилась и неторопливо катилась по полу, пока не остановилась, обратив к потолку застывшее в ангельской улыбке лицо.

Воспользовавшись тем, что терминатор отвлекся, Сьянт поставила сабатон на перевернутый постамент, а потом прыгнула вперед, весь импульс своего тела направив в острие рапиры. Она целила в грудь Саркила — ей не терпелось ощутить поцелуй крови и кости, пронзить сросшиеся ребра космодесантника и его увеличенные внутренние органы.

Но не тут-то было. Саркил потерял равновесие и не смог пустить в ход свой силовой кулак, но все же отреагировал с впечатляющей скоростью. Он поднял цепной пулемет, и массивное оружие оказалось между ним и острием клинка. Этого хватило. Рапира проскрежетала по кожуху пулемета и вонзилась в правую руку Саркила, процарапав глубокую борозду в пурпурном керамите. Пробоина заискрила, зашипели выходящие изнутри газы. Саркил зарычал от боли и досады.

При этом звуке ее зачерненные губы изогнулись в улыбке. Не та боль, какой она желала — ей хотелось той мучительной, влажной агонии, которую приносила медленно убивающая рана, — но по реакции космодесантника стало ясно, что она задела в нем что-то глубокое, что-то важное. Хорошо.

Сьянт перекатилась, встала в изящную боевую стойку, вытащила Наслаждение Плоти и несколько раз выстрелила от бедра. Взрывы масс-реактивных снарядов расцветали на груди Саркила, оставляя вмятины на безупречной броне. Имматериум пронзали вспышки боли, но их было недостаточно для того, чтобы сразить воина. Если она хотела ощутить горячее дыхание умирающего на своем лице, нужно было подобраться поближе.

Она упала на четвереньки, утонув пальцами в густом ворсе ковра, и побежала, как животное, быстро сокращая расстояние между ними. На бегу она посматривала то на силовой кулак, то на пулемет, чтобы понять, откуда придет ответный удар и в какую сторону ей следует вильнуть, прежде чем вогнать рапиру в сердце жертвы.

Но сабатона она не заметила. Саркил выбросил вперед ногу толщиной со ствол дерева и поймал ее на середине прыжка. Собственная скорость — неестественная, невозможная, нечеловеческая — сыграла против нее, и, задохнувшись, она рухнула на пол. Она хрипло прокляла слабость своего временного смертного вместилища, когда Саркил поставил ногу ей на грудь и сплошной костяк ее ребер затрещал под огромным весом гиганта и его роскошной брони.

— Не бегаешь больше, а? — поинтересовался Саркил. — Не хочется мне губить творение Слаанеш, но что поделаешь, доверять тебе нельзя.

Он поднял пулемет и прицелился ей в лоб. Сьянт заглянула в оскаленную пасть, всмотрелась в самую глубь шести черных стволов древнего оружия… Космодесантник не стал бы просить о пощаде, но она-то не была космодесантником. Дитя желания и наслаждения, боли, каприза и страсти, она не могла вынести мысли о вечном небытии, о полном отсутствии всяких ощущений.

Она предлагала Саркилу рабов, оружие и солдат. Она предлагала ему благосклонность Слаанеш, хоть у нее и не было такого права, и обещала провести его к отцу, хотя Фулгрим мог и отказать в аудиенции. Она предлагала ему все что угодно, все, чего только Саркил мог пожелать.

Потерпев неудачу — Саркил просто смотрел на нее своими темными глазами — она принялась шипеть, царапаться и бесноваться с черной пеной у черных губ. Все было напрасно.

Саркил нажал на курок пулемета.

Оружие взорвалось.

Рапира, вонзившаяся глубоко в массивное тело пулемета, перерезала основные артерии, и когда он наконец выстрелил, это привело к катастрофическим последствиям. Взрывом стволы вывернуло наружу, словно лепестки гигантского цветка; спусковой крючок, ствольная коробка и магазин просто перестали существовать, распыленные детонацией на атомы.

Свет и звук заполнили все вокруг. И еще боль. Раскаленные осколки впились в ее лицо, по щекам, как слезы, потекла кровь.

Но боль эта принадлежала не ей одной. Правая рука Саркила до локтя исчезла, испарилась. Культя с торчащей из нее бело-розовой костью, очищенной взрывом, бессильно свисала вниз. В патронной ленте, обмотанной вокруг его талии, продолжали детонировать снаряды, стаккато взрывов подбиралось к реактору на спине «Тартароса». Саркил, завывая от боли, покачнулся и попытался ухватиться силовым кулаком за отсутствующую руку.

Шатаясь, он побрел по зале среди портретов и пейзажей, разбивая статуи и опрокидывая бюсты, разрушая в своей агонии культурное богатство этого мира. Наконец он остановился, широко расставив массивные ноги, с маской ярости на лице. Он стоял на фоне окна, на фоне пурпурных, розовых, черных и золотых мазков Великого Разлома. Сьянт задумалась об этом месте, о вечно изменчивом приливе ощущений, где она смогла бы сбросить эту смертную оболочку и воссоединиться со своим господином и принцем, быть рядом с ним после тысячи лет одиночества.

Но еще не время. Сначала нужно испытать еще одно удовольствие. Импровизируя на ходу, она с силой метнула Терзание в центр его грузного силуэта. Саркил, ослепленный болью, или негодованием, или и тем, и другим, отреагировал слишком поздно, и мастерски брошенный клинок пробил брюшную пластину. Он прошел сквозь кожу, мышцы, кровь и внутренние органы, мягкие и податливые, пока не добрался до твердой кости позвоночника, где и остановился.

От серебряной головы Саркила отразился звездный свет, когда он, отброшенный силой удара, попятился назад к окну. Он задел плечом стекломозаику и та разбилась, впустив в залу уличный холод. Ветер коснулся ее щеки, словно ласка. Саркил оступился и начал падать в пустоту.

Сьянт бросилась к нему с такой быстротой, какой сама не ожидала от этого тела, и поймала эфес рапиры одной рукой, остановив падение. Белый шелк ее перчатки, и без того в кровавых пятнах, окрасился тем, что текло из внутренностей Саркила. Гигант балансировал на самом краю окна, на грани стремительного падения на нижние уровни города. Их глаза встретились. Его — широко раскрытые и умоляющие, ее — прищуренные, с кошачьим зрачком. На мгновение они казались идеальным сочетанием противоположностей.

Долго так продолжаться не могло. Клинок вошел глубоко в плоть и кость, но Саркил в своей броне «Тартарос» был слишком тяжел. Мономолекулярное острие Терзания высвободилось из своего уютного гнездышка между позвонками грудного отдела, и огромный космодесантник качнулся назад. Когда древнее оружие полностью выскользнуло из раны, вместе с ним оттуда выплеснулись кровь и осколки кости, расцвели красным и белым, и когда воин падал с башни совета мимо обширных жилблоков, мимо огромных нагромождений труб и статуй размером с небоскребы, на его груди словно красовался кроваво-красный цветок.

Пурпурно-алая искра становилась все меньше, пока даже усовершенствованные сверхчеловеческие глаза Сьянт не перестали ее различать. Она потянулась вслед другими чувствами, которыми обладали только ее собратья, но не смогла найти душу Саркила среди миллионов тех, кто звал Серрину своим домом.

Она могла бы спуститься вглубь города и отыскать там свою добычу. Сьянт вообразила Саркила — слабого, умирающего, с переломанными костями, с размозженным телом. Она с наслаждением всадила бы ему меч между лопаток и налегала на него, пока в теле космодесантника не осталось бы ни единой капли крови. Но что, если бы она не смогла его найти? Или хуже того, что, если бы он оказался уже мертв? Что за скука, никакого удовольствия.

Она вгляделась в ночной город, в отсветы его приглушенных огней, в огоньки его душ, мерцающих, как свечи, когда они погружались в сон. Другие души горели ярче — они предавались наслаждениям, поощряемым Слаанеш. Сьянт решила присоединиться к ним. Какие восторги она им откроет!

Она несла его, как ребенка.

Бережно. Уверенно. В ее руках он мог ничего не бояться: она была такая сильная. А он — слабый, маленький и хрупкий. Вот и хорошо. И хорошо. Можно просто закрыть глаза и уснуть. И спать в ее объятиях вечно. В тепле, в темноте, в безопасности.

Но что-то было неправильно. Что-то не так с его телом. Он знал свое тело. Оно ведь принадлежало ему и больше никому, он родился с этим телом, вырос и жил с ним. Он знал свои веснушки, шрамы, волоски и шишки лучше всего на свете, и что-то было не так.

Вес был не тот, вот что. Вес у него был какой-то неправильный. Он выскальзывал из ее объятий, его кренило в сторону, и, Трон, как же было больно, и чего-то не хватало, и было так больно, что он выл в агонии, и сползал, и падал, падал, падал…

Аркат проснулся, готовый закричать.

Жесткая, с пергаментной кожей рука не дала ему поднять шум.

— Ш-ш-ш, — тихо, но настойчиво прошипел Санпу. Морщинистое лицо старика нависло над Аркатом, белки глаз сверкали в темноте. Он медленно отвел руку и приложил палец к собственным губам, призывая к тишине.

— Кто? — одними губами выговорил Аркат.

— Газеры, — ответил Санпу почти беззвучно.

— Сколько?

Санпу показал три пальца.

Аркат кивнул. В крови кипел адреналин; он совершенно проснулся, память о кошмаре постепенно исчезала. Аркат видел этот сон каждую ночь, что провел в трубах, и знал, как его стряхнуть. Когда охраняешь границы территории, очухиваться нужно быстро, особенно если рядом газеры. Вот уж кому ни зубы не заговоришь, ни денег не сунешь. Может, они тебя сразу и не убьют, как другие банды, что грызутся за Переработку Седиль-Пять, но если попадешь к ним в руки, то уж лучше смерть. Они тебя придушат своим газом, пока розовый мир не превратится в серый, а потом уволокут в свое укромное место и начнут срезать с тебя здесь кусочек, там лоскуточек, пока и человеком-то быть не перестанешь.

Санпу выпучил глаза. Аркат знал, что это значит: старик прислушивался. Он и сам напряг слух, разглядывая пятно ржавчины на стене трубы в ожидании характерного шлепанья обмотанных тряпками ног по металлу.

Ничего. Только стук капель где-то поблизости: конденсат, смешанный с остатками старого сока — вечный звук Серринских перерабатывающих заводов. Когда Аркат только появился внизу, этот стук его страшно раздражал, но теперь он, наоборот, успокаивал — привычный ритм артериальной системы труб, которые стали его новым домом.

Старик поднял руку.

— Вот! — одними губами произнес он.

Аркат ничего не слышал, только кап-кап-кап по ржавому металлу. Может, старикашке чудится, за десятки лет в трубах мозги-то протухнут. Может, не надо его брать на выходы.

— Уверен? — так же беззвучно проговорил он, подняв брови. Они старались быть незаметными, всю дорогу заметали следы, пока шли по многокилометровым трубам, из которых состояли громадные перерабатывающие комплексы Серрины, а когда нашли место для ночевки, Санпу спихнул вниз пустую силовую ячейку, по которой они забрались в технический люк.

Санпу яростно закивал и приложил руки к ушам. Аркат все еще ничего не слышал.

Стоп. Тихий звук между ударами капель.

Эти газеры, они не шумели. Они драться не любили, им больше нравилось вырубать противников по-тихому. Самим-то им, конечно, яд был по барабану, ну или почти по барабану. Они напяливали старые костюмы химзащиты с переработки, накручивали на них всякие тряпки, изоленту и все, до чего дотягивались их загребущие лапы. Смотрелись они после этого уроды уродами, рассказывал Санпу, глаза как блюдца, носы как хоботы. Ребята болтали, что они такими стали из-за газа, но Аркат-то знал, что это просто маски. Ну то есть так он себе говорил.

Все жители нижнего города жили под линией облаков, но газеры ушли еще ниже, в глубь перерабатывающих заводов. Они спустились туда сразу после того, как отказали фильтрационные установки — самая рвань, самые тощие крысы со всего города, им нипочем было, что случится с их телами и умами, лишь бы добиться успеха. Да, внизу было полно ядовитого газа, но еще там было полно таких мест, какие заставили бы главарей банд позеленеть от зависти — да что там, банды наверху поубивали бы друг друга за такие места.

Но за все надо платить. Говорят, первые, кто туда отправился, вернулись другими. Сам Аркат тогда был слишком молод и только недавно попал в нижний город, но Санпу рассказывал о чудовищах, которые выбредали из глубин — о воющих, невнятно что-то бормочущих существах. Газ их всех перековеркал, где сжал, где растянул.

Раздался новый звук — шипение. От решетки у основания трубы там, где они забрались внутрь прошлой ночью, метрах в пятидесяти от них, потянулись клубы зеленоватого дыма.

— Газ! — крикнул Аркат и потянулся за маской. Он нащупал списанный дыхательный аппарат и попытался застегнуть ремешок на затылке одной рукой. Не вышло, маска сползла набок и бессмысленно повисла на одном ухе. Он попробовал снова, сердце отчаянно колотилось у него в груди, потому что противоположный конец трубы уже заволокло густым облаком газа. Опять не вышло. Рука тряслась; он заставил себя сделать вдох и выдох. Казалось, в воздухе уже пахло газом.

Он почувствовал на запястье шершавую руку Санпу, который помог ему натянуть маску, плотно прижать ее к носу и рту и застегнуть защелку.

Старик хлопнул его по плечу, и Аркат нервно кивнул. Списанная маска все равно не смогла бы надолго защитить его от удушливой зеленой субстанции, но дорога была каждая секунда.

— Нам пора, — сказал Санпу и поковылял по трубе на полусогнутых ногах. Аркат пошел за ним. Санпу будто родился для перемещений по трубам — старик вырос в нижнем городе и еще до прихода ангелов провел целую жизнь, шныряя по его тайным местам. Аркат был на голову выше и намного крупнее, его узкие юношеские плечи за годы тренировок раздались вширь. Он пригнулся и неуклюже топал за своим провожатым, пока едва не врезался в его спину. Труба была узкая, но через сутулое плечо Санпу Аркат смог разглядеть, почему они остановились. Впереди тоже был газ, почти такой же плотный, как и облака, что застилали небо. Газеры загнали их сюда, а теперь пытались выкурить.

Старик повернулся к нему и показал взглядом вниз. Аркат опустил глаза и увидел под ногами ряд технических люков. Эти люки шли по всей длине труб, чтобы обслуживающие бригады могли обследовать каждый сантиметр трубопровода, несущего драгоценный сок Серрины на поверхность. Теперь многие люки приржавели намертво. Аркат и Санпу безмолвно кивнули друг другу: план был ясен обоим.

Санпу встал над одной из решеток и указал своему молодому товарищу на другую. Это они уже проходили. «Несколько точек выхода, чтобы посеять максимальную неразбериху, ограниченное применение насилия, а затем удачное бегство». Так Галлетти объясняла на тренировках.

«Почему “ограниченное”?» — спросил однажды Аркат, подняв обрубок руки. — «Почему бы нам их не прижать? Мы сильнее газеров, даже сильнее Крикунов». Другие ребята одобрительно загудели, но Галлетти закатила глаза и объяснила. Они бы ничего добились, если бы то и дело схватывались врукопашную с другими бандами. «Мы и так ничего не добились», — пробормотал тогда Аркат себе под нос.

Санпу махнул ему, чтобы привлечь внимание, а потом указал вниз и рубанул рукой по ладони. Аркат знал, что это значит: прыгай вниз и беги. Они встретятся в заранее оговоренном месте, ближе к собственной территории. Аркат кивнул, ухватился за решетку в полу и потянул, готовясь спрыгнуть в технический туннель.

Внизу было лицо. На его невыразительной поверхности блестели огромные глаза, черная гладь которых отражала чахлый, мигающий свет последней светосферы, освещавшей коридор. Газер озадаченно склонил голову. В руках у него что-то было — тускло-серебристое, похожее на бутылку.

Аркат спрыгнул прямо на газера. Ноги его угодили в корпус противника, и оба повалились на пол с грохотом, который пронесся по всему туннелю.

Он услышал, как старик приземлился в нескольких метрах поодаль: сначала глухой удар, потом хруст. Должно быть, Санпу на что-то упал, понял Аркат, заметив, как его маска выскользнула из руки и покатилась в сторону. Маска скользила по полу, пока на ее не остановила обмотанная тряпками нога. Обладатель ноги обернулся, взглянул на распластавшегося на полу старика, а потом наступил на дыхательный аппарат, раздавив стекло.

Санпу попытался встать, но нога под ним подогнулась. Нижняя часть торчала под неестественным углом. Аркат не был лекарем, но даже он понял, что нога сломана. Теперь старик никак не смог бы сам выйти отсюда.

Аркат поднялся на ноги, стряхнув с себя головокружение, вызванное ударом, и хотел подойти к своему обессилевшему другу. Но ему не удалось сделать и шага: вокруг талии обвились тонкие руки, удержав его на месте. Он попытался вырваться, но руки газера были как веревки; он услышал, как над ухом кто-то засипел. С отвращением он понял, что это был смех.

Первый газер поднялся на ноги — дерганые движения и громадные глаза делали его похожим на большого паука, какие жили в самых темных тоннелях под переработкой. Аркат боялся их до трясучки, когда только попал в нижний город. Да и сейчас он их недолюбливал.

Существо опустилось на колени рядом со стариком и обхватило его руками за шею, повернув лицо к Аркату. Глаза Санпу, всегда такие острые и внимательные, сейчас поблескивали в темноте, словно безумные.

Газер вытащил из патронташа маленькую серебристую бутылочку и поднес ее к подбородку Санпу. Следя своими жучиными глазами за Аркатом, он осторожно вытащил пробку. Что-то тихо зашипело, из бутылочки поднялся густой фиолетовый дым и пополз вверх, к лицу старика.

Санпу за мгновение состарился на десять лет. Его кожа, и без того сухая и обтянутая на скулах, сморщивалась еще больше, как только ее касался газ.

— Беги, — выдохнул Санпу, силясь произнести хоть слово, в то время как язык высыхал у него во рту. — Беги-и-и…

— Нет! — закричал Аркат, вырываясь из рук нападавшего. Сиплый смех стал еще громче.

Плоть отмирала с лица Санпу прямо на глазах, темнела и разлагалась, обнажая белоснежную кость.

Аркат снова закричал, взвыл сквозь свою дыхательную маску в бессильной ярости, выкручиваясь из хватки газера. Сильные, жилистые пальцы вцепились ему в лицо: газер хотел заглушить крики, но ненароком стянул с него маску.

Внезапно Аркат почувствовал воздух туннеля, влажный, сладковатый, гнилостный. Его сознание замутилось, и на поверхность всплыло воспоминание: покачивающееся кадило, удушливый запах ладана, старый священник Тюма. Он был слаб и не смог спасти свою паству. Аркат его ненавидел.

Он не упустил свой шанс. Здоровой рукой он выхватил мачете и бил, бил, бил в воздух над плечом, пока не попал. Газер вскрикнул и отпустил его. Аркат развернулся; оказалось, что враг хватается за то, что осталось от его лица, а между забинтованными пальцами хлещет кровь.

Другой газер отпустил ссохшуюся голову Санпу, полез в складки своего защитного костюма и вытащил автопистолет. Он навел оружие на Арката и нажал на спуск, но, как и большая часть газерского снаряжения, пистолет был в ужасном состоянии, и патрон застрял в патроннике. Газер шлепнул по пистолету свободной ладонью и снова прицелился, но выстрелить ему не пришлось. Аркат бросился на него, обхватил здоровой рукой и повалил на склизкий пол.

Они боролись рядом с трупом его учителя. Его друга. Аркат мельком увидел то, что осталось от лица Санпу. Это зрелище вывело его из себя, и он набросился на противника со звериной яростью, осыпав градом ударов его торс, шею и голову. Этот газер был очень похож на своего товарища, такой же жилистый и сильный, и сопротивлялся изо всех сил; Аркат хрипел от напряжения и гнева, а газер злобно, не по-человечески шипел. Вдруг он выхватил откуда-то нож и с силой полоснул Арката по животу, прорезав кожу и задев мышцу.

Аркат ожидал, что рана его замедлит, но боль была словно раскаленное добела горнило, и она разжигала его, давала силы. Он впечатал локоть в шею газера, дробя позвонки и перекрывая доступ к воздуху. В глотке у газера заклокотало, и Аркат злобно оскалился в ответ. Ему уже приходилось убивать — здесь, внизу, иначе было никак, — но это убийство ему понравилось. Он перекатился, зацепил ногами газера-хохотуна, взгромоздился на замаскированного врага и принялся давить коленом ему на горло. Основанием ладони он врезал по похожей на рыло насекомого маске так сильно, что почувствовал хруст. Пустые стеклянные глаза смотрели на него все так же равнодушно.

Газер продолжал сипеть.

— Хватит смеяться! — закричал Аркат и ухватился за прорезиненный шов сбоку маски. Со всей своей новообретенной силой он потянул и сорвал маску с лица газера. Вместе с ней оторвался нос. Из дыры хлынула кровь, чернильно-черная по сравнению с бледной, как у привидения, кожей лежащего под ним человека. Мутно-розовые глаза смотрели на него с насмешкой — по крайней мере, ему показалось, что под кровью он увидел насмешку, — и Аркат зарычал от гнева.

— Хватит, хватит, хватит!

Он раз за разом вколачивал кулак в зияющую дыру на лице газера и бил, бил, бил по его черепу. Только когда от черепа ничего не осталось, кроме месива из мяса и костей, он остановился и оглянулся. Последний газер в немом ужасе смотрел, как голову его товарища разносят вдребезги. В панике он зашипел и развернулся, готовясь бежать. Но бежать было некуда, а ярость Арката сделала его быстрее.

Газера остановило острие клинка, пронзив его позвоночник. Ноги человека в маске немедленно подогнулись — лезвие разрезало нервы. Аркат повалил его на пол и вдавил колени в нижнюю часть спины. Он почувствовал, как тазовые кости противника хрустят и ломаются о прочный металл.

— Нет… — просипел газер голосом, искаженным маской. — Пощади…

Он дернулся, когда Аркат выдернул мачете из его спины — неестественное движение, подходящее скорее марионетке, чем человеку. Из раны ручьем забила кровь, будто сок, что тек когда-то по этим туннелям в верхний город. Аркат вонзил клинок в шею газера с такой силой, что острие воткнулось в металлический пол. Обагренное кровью оружие на мгновение застыло в воздухе, словно монумент его гневу, пока Аркат его не вытащил.

— Никакой… пощады, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Только… кровь.

Сьянт все чаще овладевала его телом. Он говорил себе, что к такому уж соглашению они пришли, но в глубине души знал правду: он просто не мог больше сопротивляться, если она желала взять его телесную оболочку. Демоница раздувалась от силы. В то время, когда она призвала Ксантина к себе, она была не более чем тенью прежней себя, ее подточили тысячелетия, проведенные в плену у эльдаров, но теперь, в его теле, она процветала, питая свою сущность скорбями и восторгами людей Серрины.

В дни, когда она брала верх, Ксантин учился властвовать своим разумом. Он прожил долго — хотя тысячелетия, проведенные в вечно изменчивых волнах варпа, и не поддавались точному подсчету, — и забыл больше, чем иные существа узнавали за всю жизнь. Чтобы не скучать, он ворошил эти воспоминания, хватаясь за малейшую искорку интереса.

Вот и сейчас он коротал время, охотясь за этими искорками. Он смаковал воспоминание о том, как обрел власть на Серрине, наслаждался звуком собственного имени, которое выкрикивали десятки тысяч голосов. Тогда его любили — по-настоящему любили — впервые за всю его жизнь. В этой любви все еще была сладость, но теперь она была ему не внове. Она приелась ему за все те годы, что прошли с его прибытия. Скучно. Ксантин двинулся дальше.

Он погрузился в воспоминания, вновь переживая свой побег от Черного Легиона на борту «Побуждения». Он забрал и корабль, и банду у Эйфороса. Узколобый болван присоединился к сброду Абаддона, переименовав своих братьев по оружию в Детей Мучений. Ксантин, слишком харизматичный и талантливый для того, чтобы терпеть такое положение дел, вызвал Эйфороса на дуэль, победитель которой должен был получить командование равно над кораблем и воинами. Естественно, Ксантин победил, и выжившие члены банды, которые видели в нем эталон всех добродетелей Третьего легиона, решили последовать за ним в его доблестном походе к звездам.

«Нет, — проговорил какой-то голос. — Все было совсем не так».

Он оказался в древнем эльдарском храме. Над ним возвышались гигантские статуи, их головы украшали высокие шлемы. Грязные ксеносы. В этом месте была смерть — воины, облаченные в доспехи цвета обсидиановых стен. Он сражался с ними; он их убил. Такова было его миссия.

Не только. Всегда бывает что-то еще.

Да, он искал чего-то еще. Чего-то, что-то жило в этом месте. Оно говорило с ним. Копье, безупречное, неповрежденное, лежало на ковре из цветочных лепестков. Как могли расти цветы в этом пристанище смерти? Ему так хотелось коснуться их, взять копье, стать с ним единым.

— Я не хочу этого видеть, — пробормотал он, и образ дрогнул.

— Правда?

— Да. Там что-то умерло. Что-то закончилось.

— Что же ты хочешь увидеть?

— Что-то новое.

— Конечно.

Он увидел себя так, как его видели жертвы-Нерожденные. Черной пастью, острыми зубами, забрызганными кровью. Глаза его были как ямы, полные первозданной тьмы, как драгоценные камни, которые поглощали свет. Поглощали всё, и ничто не могло спастись. Он чувствовал то, что чувствовали они. Прежде он понимал их неверно — эти создания сами были страхом, или гневом, или похотью, или злобой, или любой из бесчисленных эмоций, что обрели омерзительные тела в океане варпа, — но все они ощущали одно и то же. Они боялись. Боялись его. Все они привыкли жить в мире мягких граней и текучих форм, в мире мыслей, образов и идей, временно получивших вещественность. Для них он был чудовищем — жестким, грубым, реальным. Он извлекал их из утробы и пожирал целиком, и хохотал, уничтожая их сущность. Они содрогались в его чреве, тщась умереть.

Что-то мелькнуло в нем, какое-то новое ощущение.

Жалость. Это было что-то новое.

— Да, — прошептал он, наслаждаясь чувством.

Он увидел розовый и пурпур, проблески перламутрово-белого, пронзенные кинжалом из чистой тьмы. Он услышал вопль тысяч стеклянных шпилей, кричащих в небо о своей агонии. Он ощутил благоухание и дым. Он почувствовал на языке кровь. Он почувствовал боль — нестерпимо болели ноги и сердце.

Град Песнопений. Даже для него это было чересчур.

— Забери меня отсюда.

— Ты уверен?

— Да… да. Прошу, забери меня.

— Куда?

— Куда угодно. Здесь слишком больно.

Кинжал из тьмы вонзился в цель, на мгновение затмив собою все небо. Розовый и пурпур исчезли, их сменил огонь, а потом… ничего.

Черный песок, утекающий сквозь пурпурные пальцы.

Ксантин отпрянул, будто пораженный масс-реактивным снарядом. Споткнувшись, как от физического удара, он почувствовал, что его затягивает в водоворот воспоминаний. Пока его тащило сквозь уровни сознания, он в одно мгновение увидел и Град Песнопений, и храм, и «Побуждение». Ксантин почувствовал в себе Сьянт, заполнявшую его, как вода заполняет сосуд, но отбросил ее с легкостью.

Он вернулся в реальность, выкрикивая одно-единственное слово:

— Отец!

Сегодня Эдуард оказался в очереди первым. Вот и хорошо. Все равно он не мог спать от голода, так что скатал свой спальный мешок, спрятал где обычно и отправился к церкви.

К сожалению, так же поступил и Сьюэлл.

Сьюэлл был неплохой парень, просто он умудрялся во всем находить самое худшее. Неприятности преследовали его, точно дурной запах. Да и с дурным запахом дела обстояли не лучше — он всю жизнь бомжевал по заброшенным зданиям.

— Говорят, у них опять закончилось, — сказал он, почесывая бритую голову. Эта привычка раздражала Эдуарда. Лицо Сьюэлла его тоже раздражало, как и голос. Эдуард непроизвольно закатил глаза.

— Не будь таким дураком, — вздохнул он. — Мы сегодня первые. Они уже пропустили одну неделю, вторую не пропустят.

Эдуард прямо-таки видел, как его слова пролетали мимо ушей Сьюэлла, пока тот перепрыгивал с ноги на ногу и дышал себе на руки. Верхний город Серрины находился над толстым слоем облаков, а это означало, что там обычно было холодно, но особенно подмораживало перед рассветом.

— Да-да, — кивнул Сьюэлл в полной уверенности, что с ним только что согласились. — Мне кореш сказал, что теперь насовсем закончилось. У них немножко оставалось, но они все раздали по богатым семьям. — Он плюнул на землю. От лужицы слизи поднялся парок. — Он внизу живет, говорит, они даже траву не жнут, и переработки все закрыты.

— Ни черта твой кореш не знает. Если они перестанут выдавать, народ выйдет на улицы.

Сьюэлл постучал пальцем по голове.

— Сам подумай. Когда ты в последний раз видел, чтобы Изысканные принимали груз? Они теперь только расхаживают по улицам да ищут, кому бы черепок проломить. Да ты и сам знаешь, что я прав, Эд.

— Не разговаривай так со мной и не зови меня Эд. — Он надеялся, что резкий тон отобьет у парня желание продолжать разговор, но запретная мысль все же просочилась в его сознание, и сердце кольнула иголочка страха. А что, если Сьюэлл прав? Он задрожал на холодном утреннем ветру. С тех пор, как он в последний раз получил дозу стима, который они прозвали «отход», прошла уже целая неделя, да и тогда ему достался всего один пузырек.

Он знал, что это была самая что ни на есть низкокачественная дрянь, отжимки, которые оставались после варки омолаживающих лекарств. Мать рассказывала ему, что раньше, когда в космопорт Серрины постоянно наведывались имперские корабли, они отправляли это вещество на Терру. Теперь то, что осталось, загребли аристократы, а им остались отбросы. Кто-то покупал дозу за побрякушки и мелкие услуги. Другие дрались за нее, убивали и калечили своих друзей и родных за канистру этого дерьма. В нижнем городе, где траву перерабатывали, банды воевали между собой за линии снабжения, и те, кто побеждал, получали право торговать стимом над облаками.

А он просто продал свою веру. Пришел в церковь, поклонился Спасителю, сказал все правильные слова. Недорого же стоила его вера, раз он продал ее тому, кто больше заплатит. Но, кроме «отхода», его мало что волновало.

Ирония больно уколола его. Рожденный быть священником, он начал свое обучение в самом прекрасном, самом древнем храме этого мира. Но предназначенное место в жизни украли те, на чьем счету было столько разрушенных до основания зданий Серрины, от которых остались лишь руины и древние камни. Он должен был стать пастырем стада. А теперь он просто один из скотов.

— Говорю тебе, Спаситель махнул на нас рукой, — сказал Сьюэлл, выводя Эдуарда из задумчивости.

— Заткнись, — прошипел тот в ответ. Парень ему не нравился, но и видеть его избитым не хотелось — не сейчас, когда так близка была заветная доза. — Изысканные услышат. Еще так поговори, и тебе точно ноги переломают. — Он украдкой бросил взгляд на массивную фигуру у дверей: с черного кожаного пояса гвардейца свисала утыканная шипами дубинка. Скрытая под капюшоном голова поворачивалась влево-вправо — он наблюдал за обтрепанными прихожанами, которые выстраивались в очередь за подаянием.

Эдуард помнил времена до «отхода», но смутно. Однажды он сам, своими глазами видел Спасителя. Он был еще совсем мальчишкой, ему едва минуло девять, когда его загнали в подвал под Собором Изобильного Урожая. Несколько часов он ютился во тьме, дрожа от страха — от ужаса! — пока над ними сотрясалась крыша, старшие мальчики подавляли рыдания, а привычный мир рушился. Наконец двери из старого дерева распахнулись и на пороге появились герои, которые вернули их к свету. Герой носил имперский пурпур и золото, а ста̒тью напоминал ангела из мифов. Но он не был мифом — он был реален, и он стал новым правителем их планеты.

С собой он принес новый мир. Губернатор Серрины был низложен (поговаривали, что насильственно), знатные семьи подверглись чистке, а древние традиции в одночасье перестали существовать, все, кроме одной — поклонения Спасителю. В час своей победы он настежь раскрыл двери всех хранилищ планеты, отдав на разграбление неимоверное количество сокровищ, технологий и, конечно же, стимов.

Траву собирали ради ее омолаживающего действия, но ботаники Империума прекрасно знали о ее дополнительных свойствах. Особым образом выращивая и перерабатывая растение, можно было получить мощный боевой стимулятор, вызывающий рост мышц и костей и усиливающий агрессию. Эдуард всего этого не знал. Он знал только, что от «отхода» его хилое тело становилось крепче, руки и ноги — сильнее, и он чувствовал, будто даже мрамор стен не мог его удержать. «Отход» делал его могучим, живым, совершенным.

Но только на время. Потом приходили мучительные боли в мышцах, приливы сумасшедшей ярости, странные видения. На прошлой неделе он очнулся на улице с сухими, саднящими глазами, которые болели оттого, что он не моргая смотрел на пурпурный шрам в небесах. Эдуард мог поклясться, что в последнее время он увеличился в размерах. Тем утром он заполз обратно в свое неуютное гнездо и сказал себе, что ему не спится, хотя на самом деле он боялся спать: он все еще видел шрам каждый раз, как закрывал глаза.

Оно того стоит, решил он, делая шаг вперед за своей милостыней. Он почти чувствовал ее вкус, сладкий до приторности. Сейчас жидкость потечет в глотку, зальет внутренности, наполнит его животворным теплом. Язык защипало от предвкушения, и он протянул руки за чашей.

Чаши не оказалось.

Он посмотрел в суровое лицо женщины, которая ответила ему взглядом налитых кровью глаз. В этих воспаленных глазах не было сочувствия.

— Спаситель благословляет тебя, дитя мое, — сказала она.

Эдуард стоял как ошарашенный.

— Что? — спросил он слабым голосом. — А где «отход»?

— Благословения Спасителя вполне достаточно. Его милосердие — все, что нужно жителям этого города.

— Но… мне нужно… — захныкал он.

— Плохо твое дело, — сказала женщина, переходя с набожного на обыденный тон. — Ну нету у нас. Проваливай давай. — Она выпятила вперед подбородок.

За плечом подпрыгивал Сьюэлл, его кислый запах сделался невыносимым.

— Видишь? Говорил я тебе. Спасителю на нас плевать.

— Он не стал бы так с нами, — прошептал Эдуард, переводя взгляд с женщины на Сьюэлла и обратно. Умоляя. — Не стал бы. Я знаю, я его видел.

Женщина угрожающе подняла руку.

— Ничего ты не видел, дерьма кусок. Убирайся.

— Нет, стал бы, — встрял Сьюэлл. — На что спорим, он сейчас у себя во дворце лучшую дурь подает своим высокородным шавкам, а на нас и не посмотрит, как мы тут пропадаем на улицах. — Он горько усмехнулся. — Конечно, богатые семейства от поединков кипятком писают, а система-то гнилая! Они говорят, мол, добивайся совершенства, мол, каждый может победить, а сами загребают самую лучшую дурь и пихают своим выродкам, и те, конечно, любого из нас прикончат, если мы бросим вызов!

Сьюэлл перешел на крик, в уголках его потрескавшихся губ пенилась слюна. Изысканный, услышав шум, направился к ним, золотая маска на его лице оставалась все такой же бесстрастной.

— Стой, Сьюэлл, — сказал Эдуард. — Мы из-за тебя попадем в беду. Мы всего-то хотим немножко поправиться, да? Только чтобы на сегодня хватило. А завтра будет еще, завтра все будет хорошо. — Он снова повернулся к женщине, протягивая к ней загрубевшие ладони. — Пожалуйста, — попросил он. — Хоть немножко-то есть, а? Совсем чуть-чуть.

Женщина ударила его по лицу, он попятился и зацепился ногой за истертую ступеньку. Он упал, больно ударившись ребрами, и воздух вылетел из легких.

— Эй! — закричал Сьюэлл. — Ты чего на людей бросаешься? Права не имеешь!

— Все я имею, говнюк, — рявкнула женщина. Она подняла ногу и с силой впечатала тяжелый кожаный ботинок в грудь Эдуарда. Что-то сдвинулось у него внутри с отчетливым щелчком, вызвав волну острой боли. Он ожидал новых пинков, поэтому поспешил свернуться в клубок, но ударов не было. Эдуард открыл один глаз и увидел, что Сьюэлл изо всех сил оттолкнулся ногами в грязных обмотках и прыгнул на женщину. Они бесформенной кучей повалились на ступеньки: церемониальное облачение женщины мешало ей подняться. Сьюэлл ее опередил.

— Не лезь к нему! — крикнул парень, изловчившись оседлать лежащую женщину и заломить ей руки за спину. Он повернул голову к своему поверженному другу и открыл рот:

— Эй, Эд, ты в по… — Он не успел закончить вопрос, потому что в его висок врезалась шипастая дубинка. Оружие здоровяка-Изысканного описало полную дугу и проломило череп, кожа, мышцы и кость превратились в кашу. Тело осталось сидеть верхом на женщине, но та так бешено извивалась, что оно вскоре рухнуло на церковный пол.

Эдуард хотел закричать, но боль в груди не дала ему набрать воздуха в легкие, и крик превратился в всхлип. Зато послышались другие голоса: завопили и завизжали те, кто просочился в церковь за своей еженедельной дозой. В этих голосах был не только страх, но и гнев. С того момента, как закончились их последние заначки, прошла как минимум неделя, и слухи о нехватке стима явно добрались до конца очереди.

Самые смелые — или самые отчаянные — двинулись вперед, выкрикивая оскорбления в адрес Изысканного и женщины.

— Убийца! — проревел какой-то мужчина. Слишком туго натянутая кожа, словно пергамент, едва не рвалась на его лице, мускулы на шее вздулись. Ростом он был почти с Изысканного, который смерил его своим вечно невозмутимым взглядом. Толпа рванулась вперед, подтолкнув и его. Изысканному не нужно было другого сигнала для того, чтобы продолжить расправу; он ухватил дубинку двумя руками и нанес удар. Его противник уклонился, и удар пришелся по грудной клетке женщины, стоявшей сзади; мужчина же нанес здоровяку апперкот в челюсть, отчего скульптурная золотая маска задралась, обнажив нижнюю часть лица. Кожа там была ярко-розовая, бугристая, будто обожженная, и никаких губ, только прорезиненная трубка, которая змеилась вверх и пропадала под маской.

Толпа не упустила такого шанса. Люди окружили Изысканного и схватили за руки, не оставив ему возможности размахивать своей жуткой дубинкой. Из рукавов и карманов появились ножи и заточки, засверкали на холодном утреннем солнце, а потом вонзились в тело воина в маске. С того места, где лежал Эдуард, видно было, как Изысканный исчез под грудой тел.

Женщина отбежала подальше и загородилась от толпы самодельным алтарём, словно собиралась прочитать проповедь.

— Дети Спасителя! — воззвала она. — В свете его мы все едины! Остановитесь, умоляю!

Не помогло. Прихожане уже учуяли кровь, и ничто не могло удержать их от праведного насилия. С обеих сторон алтаря к ней приближались две женщины, каждая сжимала в руке импровизированное оружие — осколок витража и кровельный молоток.

— Уходите! — завизжала раздатчица. — У меня ничего нет! — Но власти ее пришел конец, и те же люди, что пару мгновений назад покорно ждали ее благословения, теперь не проявили никакого милосердия. Она повалилась на колени, а нападавшие широко заулыбались, показывая потемневшие зубы и пурпурные десны.

Эдуард не хотел видеть, что произойдет дальше. Он прополз между ногами к выходу, охая, когда коленки и пятки задевали его сломанные ребра. Сзади послышался треск — похоже, в череп женщины врезался молоток. Ему слишком часто приходилось слышать такой звук. Морозный утренний воздух прорезал ликующий крик толпы.

Они получили свою жертву. Теперь они остервенятся, накинутся друг на друга — чтобы удовлетворить их желания, нескольких жизней недостаточно. Эдуард прожил долгую жизнь и знал, какое разложение таится под внешней красотой Серрины.

Придерживая руками сломанные ребра и покряхтывая от боли, он с трудом поднялся на ноги, наполовину побежал, наполовину похромал к церковным дверям и вышел в ярко-голубое утро.

На перекрестке стояла статуя. Когда он был маленьким, статуи Серрины изображали райских птиц, мифических существ, героев из истории и из легенд. Но теперь их грубо переделали так, чтобы все они походили на одну и ту же фигуру с триумфально воздетыми к небу четырьмя руками.

— Ненавижу тебя! — крикнул он статуе.

Зазубренный клинок кинжала, зажатого обратным хватом, плотно прилегал к мускулистому предплечью. Металл был теплым и уже влажным от крови. От чужой крови. Она капала с лезвия, и теплые капли падали на обнаженную кожу тихим летним дождем. Секунды удовольствия среди всей этой боли.

Он переминался с ноги на ногу, каждая толще стебля серринской травы. Все мускулы — грудные, спинные, икроножные, мышцы рук и бедер, — ныли от напряжения и усталости после боя. Омолаживающие лекарства не давали ему стареть, и они же делали его крупнее, сильнее, быстрее. Но от них все болело. Нервы горели огнем, а кости будто кто-то растягивал на дыбе. Поспать ему удавалось только урывками, и у койки всегда лежала тряпка, чтобы вцепляться зубами, когда он просыпался от боли.

Он никому бы не признался, что в моменты слабости сомневался, вправду ли ему все это нужно. Быть избранным, быть знаменитым. Чтобы ему подавали лучшие блюда, потчевали самыми спелыми фруктами, предлагали наслаждения, каких он не мог вообразить.

От такого не отказываются. Он и не хотел. Кто отказался бы от шанса стать выше всех, сильнее всех, лучше всех? Это был предел мечтаний для всех, а в особенности для шестого сына вассальной семьи. Его родители ужимались во всем и копили, пока наконец не увидели потенциал в своем взрослеющем сыне: длинные руки и ноги, рельефные мышцы, хищная грация бойца. Они оплатили все процедуры, обеспечили ему услуги подпольных хирургеонов, покупали на черном рынке лучшие стимы. Он мог стать лучшим. Мог принести им победу.

Он бросил на них взгляд. Вот мать, рот разинут, жилы на шее вздулись. Она что-то кричит, но ее голос не слышен за шумом и воем толпы. Вот отец, маленькие глазки на изможденном лице тверды, как драгоценные камни. Губы поджаты — он полностью сосредоточен, его семья вот-вот продвинется в обществе.

Из неестественно растянутых голосовых связок вырвался низкий рык. Голос у него теперь был такой глубокий, что даже братья и сестры его с трудом понимали. Он пытался писать вопросы на бумаге, но слова мелькали в голове, словно птички, каких он видел за прутьями решетки в окне. Он не мог их поймать. В те редкие дни, когда приходили братья и сестры, он просто им улыбался.

Соперница уже бежала к нему с вскинутым над головой клинком. Она была из его породы: высокая, широкоплечая, крупнее всех в дуэльном зале. Из-за процедур ее череп рос слишком быстро, и кожа вокруг глаз натянулась до предела. Там и тут виднелись воспаленные трещинки и ранки, которые постоянно открывались и гноились просто от того, что она моргала. Она будто плакала кровавыми слезами.

Девушка ударила с разбегу сверху вниз. Это был хороший, мощный удар, но с ним она тягаться не могла. Он был больше и руки у него были длиннее. Он опустил плечо, уперся одной ногой и выбросил вперед мясистый кулак, угодив ей прямо в живот. Сила удара мгновенно изменила направление ее движения, ее отбросило назад. Она покатилась по толстому ковру, застилавшему пол дуэльного зала. За ней тянулась дорожка из темно-красных капель крови — он успел ударить кинжалом в верхнюю часть бедра.

Теперь она лежала на спине, но не замертво. Грудь вздымалась и опускалась, под туго натянутой кожей виднелись ребра, каждое толщиной в бедренную кость. Все могло закончиться прямо сейчас.

Он тяжело протопал к поверженной сопернице. Глаза ее были закрыты, но из них все еще текла кровь, пачкая фарфоровую кожу. Из раскрытого рта вывалился язык.

Обхватив рукоять двумя руками, он занес кинжал для удара и оглядел толпу. Вокруг бушевала какофония — улюлюканье, аплодисменты, стоны печали и крики радости. Среди вопящих лиц он нашел взглядом своих родителей.

— Я побеждаю для вас, — прогудел он, склонив огромную голову.

А потом упал. Удар по лодыжкам лишил его равновесия, и он рухнул, а девушка вскочила на ноги и встала над ним, придавив его руку к полу ногой. Она улыбалась — или могла бы улыбаться, подумал он. Ее челюсть так разрослась, что она больше не могла сомкнуть губ.

Соперница пронзила его грудь мечом. Клинок прорезал мышцы и проскреб по укрепленным ребрам, и он ощутил вспышку боли.

Несмотря на кончик меча в сердце, он попытался вдохнуть, чтобы приготовиться ко второй волне боли. Он так давно этому научился, так много раз это делал.

Но боль не пришла. Впервые с тех пор, как его избрали, он почувствовал, что жжение в мускулах угасает. Что мышцы расслабляются. Что тело оседает на костях. Целую сладостную вечность он не чувствовал ничего.

Он позволил своей массивной голове перекатиться набок и встретился взглядом с матерью.

— Я тебя люблю, — пророкотал он, прощаясь с ней. Она что-то кричала, но что — невозможно было понять за шумом толпы. Может, сердилась на него.

— Прости, — прошептал он перед тем, как умереть.

— Все! Все! — закричал Пьерод, пытаясь утихомирить толпу. Это всегда бывало нелегко. Людей приводила в возбуждение близость к смерти, а особенно — к достойной смерти. Она волновала душу.

— Граждане! Прошу вашего внимания!

Наконец гвалт смолк, и губернатор смог продолжить.

— Поединок… окончен, — произнес он, добавив в голос театральной дрожи. Он как раз недавно практиковался в этом на своей правительственной вилле, и результат его весьма радовал. — Согласно указу лорда Ксантина, настоящим Дом Ондин уступает должность омбудсмена Пятьдесят Четвертого округа Дому Дуанн.

С одной стороны зала донеслись аплодисменты.

— Мои поздравления, господин Дуанн — я полагаю, это первая высокая должность для вашей семьи?

— Вы совершенно правы, губернатор!

— А вы, господин Ондин… — Пьерод махнул рукой в сторону человека с изможденным лицом, — вы и ваше семейство передадите атрибуты вашей должности, включая все вещи, жилое помещение и капитал, Дому Дуанн. В этом избранном обществе вам больше не рады. Убирайтесь, и захватите с собой… — он указал на огромный труп в центре арены для поединков, — ваш мусор.

Женщина, стоявшая рядом с главой незадачливого семейства, разразилась рыданиями и страдальческими воплями, которые подхватили другие члены семьи в ядовито-зеленых одеяниях Дома Ондин. Они выли, причитали и скрежетали зубами, жалуясь, что чемпионка Дуаннов победила обманом, что дуэль ничтожна, и что столетия верной службы дают им преимущество перед такими выскочками, как Дуанны. Пьерод только усмехался, глядя на это вульгарное представление.

— Закон не оставляет сомнений — поединок окончен. — Он кивнул гвардейцам, выстроившимся вдоль стены с прижатыми к груди золотыми автоганами. — Стража, проследите за тем, чтобы они в должном порядке покинули помещение. — Несколько мужчин и женщин выступили вперед, улыбаясь и перехватывая оружие поудобнее, чтобы ударить любого непокорного члена ныне плебейской семьи. Пьерод с минуту понаблюдал за происходящим; по лицу его расползлась широкая ухмылка. Ему никогда не нравился Ондин. От того пахло по̒том и унынием — маленький, сгорбленный, кислый человечек, который никогда по-настоящему не наслаждался своим высоким положением, несмотря на роскошь, которую оно давало.

Он праздно задумался, сможет ли Ондин приспособиться к жизни простолюдина, как вдруг над ухом послышался голос, заставивший его вздрогнуть. Это был низкий, рокочущий голос его атташе Коринфа.

— Ваше превосходительство, страшно извиняюсь за беспокойство, но у меня дурные новости.

Коринф был великаном, настоящей глыбой выпуклых мышц, и каким-то неведомым образом стал еще больше, когда ссутулился, чтобы шептать Пьероду прямо в ухо.

— Говори яснее, Коринф, — сказал Пьерод. — Что случилось?

— Беспорядки, ваше превосходительство. Судя по всему, отдельные представители низших классов учинили бунт во время Благословения Спасителя. Они восстали против нашего правления. — Коринф понизил голос. — Они взяли космопорт под свой контроль. Как минимум двести солдат милиции мертвы.

Пьерод вытаращил глаза. Не впервые среди заблудших душ верхнего города вспыхивали волнения, но захват космопорта означал, что они вышли за пределы мелких разногласий между бандами. Это повлияет на и без того нестабильную политическую ситуацию Серрины. Он тяжело вздохнул.

— Ваше превосходительство? — повторил Коринф, все еще горбясь так, чтобы его массивная голова находилась на уровне Пьеродовой.

— Я должен сообщить об этом нашему повелителю. Дуэли сегодня заканчиваем, перенесем их на завтра. Извинись перед благородными семьями за неудобства и выкати им бочку лучшего эликсира.

— Ваше превосходительство, наши запасы…

— Выкати что-нибудь. Что сможешь найти. — Пьерод встал с трона и хлопнул в ладоши. — Граждане нашего идеального мира! На сегодня поединки прекращаются. — Поднялся гул недовольства, и он успокаивающе поднял руки. — У всех вас будет шанс, клянусь. Но сейчас меня призывает к себе наш повелитель. Сердечно прощаюсь с вами! — Он развернулся на каблуках, чтобы направиться в покои Ксантина наверху сенатского здания, и плащ эффектно взметнулся у него за спиной. Еще один жест, который он долго отрабатывал дома.

В больших жилблоках Серрины часто встречались места для алтарей. Это были небольшие альковы, встроенные в многовековые здания, где их обитатели могли совершать подношения Императору в обличье Спасителя. Адептус Министорум с удовольствием поощряли эту практику, на протяжении многих поколений продавая фигурки из синтетического драгоценного камня и позолоченного металла со значительной наценкой, что составляло основную статью дохода священников.

Когда пришли ангелы, многие забросили свои алтари, потому что Министорум быстро перестроился и теперь поощрял поклонение Спасителю более телесными способами, но леди Ариэль Ондин сохранила старую привычку. Алтарь успокаивал ее, помогал сосредоточиться на своих желаниях и запросах.

Когда-то ее алтарь украшало множество изображений Императора. Отлитый в золоте и высеченный в мраморе, из своего блистательного отдохновения на Терре он взирал на людей, словно далекий бог. Эти фигурки давно пропали. После восхождения лорда Ксантина к абсолютной власти ватаги огромных мужчин и женщин зачистили город: они вламывались в двери и конфисковывали или уничтожали идолов, изображавших терранского Повелителя Человечества, а не нынешнего правителя Серрины, явившегося своим подданным во плоти. Ариэль не слишком горевала. Она молилась Императору, но пользы от Него было немного, поэтому она обратилась к другим силам, к тем, кто мог ей помочь.

Символ, который красовался в центре алтаря, Ариэль подобрала в день ксеносского мятежа. Она заметила его в сточной канаве — проблеск золота в коричнево-зеленых городских отходах; потянулась к нему, схватила и спрятала в своих просторных одеждах, прежде чем кто-то из товарок смог заметить. Она принесла его домой, отмыла и залюбовалась тем, что предстало ее глазам. Наверное, символ принадлежал кому-то из ангелов, решила она, потому что вряд ли человеческие руки смогли бы сотворить такую чудесную вещь. Он был прекрасен — ни одна вещь из тех, что ей принадлежали, не сравнилась бы с ним, — и сделан с такой аккуратностью и безупречностью, каких она прежде не видала. Она взяла символ в руки, и спустя все эти годы он снова поразил ее своей красотой: восьмиконечная звезда, отлитая из чистого золота и отделанная завитушками из перламутра.

Он придавал ей сил. Ариэль и вправду обрела силу, о которой молилась. Она родилась в простой семье — единственная дочь никому не известного Маро Ондина. Ее отец занимался перевозкой грузов в космопорту, но когда громадных кораблей-сборщиков с Терры сначала стало меньше, а потом они и вовсе перестали навещать небеса Серрины, он начал грабить запасы эликсира: что-то продавал, а остальное брал для личного пользования. Его падение только укрепило ее решимость добиться чего-то в жизни, выбраться из нищеты. Указ лорда Ксантина предоставил ей такую возможность.

Конечно, цена была высока. Восьмеро детей, ни больше ни меньше. Теперь их, разумеется осталось семеро — после того, как Гвиллим погиб на арене. Она вздохнула. Давно нужно было признать, что с ним вышла неудача. Омолаживающие процедуры и генная терапия подействовали на него не хуже, чем на его братьев и сестер, он вырос большим и сильным. Но Гвиллим с рождения был слишком мягок, он никак не мог привыкнуть к насилию, которое бойцы должны были и выдерживать, и вершить на арене.

Она вспомнила, как однажды поймала маленького Гвиллима у дерева на заднем дворе поместья; он изо всех сил тянулся вверх, а в руке у него зажата была трепыхающаяся птичка, которую он пытался вернуть в гнездо. Генная терапия тогда уже начала действовать, и он был ростом со взрослого, так что почти добился своей цели — и добился бы, если бы она не выхватила мелкую тварь из его кулака и не растоптала, чтобы преподать ему урок. Милосердие никак не помогло бы ему в жизни. Не помогло бы ей.

Он пошел в отца, вот в чем все дело. Ариэль бросила взгляд на Карначо Ондина, который не произнес ни слова с тех пор, как умер их сын. Из его небольших глаз текли слезы. До сегодняшнего дня семья не проиграла ни одного поединка, но терапия не проходила даром для бойцов. У кого отказывала печень, у кого разрывалось сердце, а пару раз их находили с перерезанной глоткой — вне сомнения, они сделали это сами. Карначо оплакивал каждую смерть. Ариэль презирала его за это. Насколько она могла судить, это была цена власти. Цена жизни, полной удовольствий.

Она посмотрела на золотую звезду в руке. Вот и все, что осталось у нее от этой жизни.

Дочь потянула ее за рукав.

— Оставьте это, матушка, — сказала Вивиан Ондин. Ее готовили в преемницы отцу, когда тот достигнет дряхлости, учили дипломатии и уверткам. Теперь она стала лишней.

— Ни в коем случае, Вивиан, — огрызнулась Ариэль. — Я рук не покладала, чтобы дать тебе достойную жизнь. И будь я проклята, если у меня ее отнимет какой-то бандит из предместий.

Вивиан снова потянула, пытаясь оторвать мать от алтаря.

— Матушка, служба безопасности будет здесь с минуты на минуту, они ведь должны проследить за передачей. Надо идти!

— Нет, Вивиан. Ты не понимаешь.

— Мы можем начать все сначала. Мы вернем нашу жизнь. Я знаю людей в совете, они назначат нам поединок вне очереди…

— Слишком поздно! Я стара, а мои дети подвели меня.

Ариэль взглянула в глаза своей старшей дочери и поняла, что та сдалась. Она отдернула руку, и пальцы Вивиан соскользнули с шелковистой зеленой материи рукава.

— Просто уходи. И забирай своих ни на что не годных братьев и сестер.

— Матушка…

— Убирайся! — крикнула Ариэль так оглушительно, что Вивиан вздрогнула. Этого хватило. Она смотрела, как дочь отступает к двери, сжимая в руках небольшой саквояж с пожитками, и не испытывала ни сожаления, ни грусти — ничего, что должна была чувствовать мать. Только ярость. Кипящую, всепоглощающую ярость. Она завизжала в спину Вивиан, исчезающей в ночи: — Лучше бы ты сдохла в ямах вместе с братом!

Она знала, что больше их не увидит. И больше никогда не будет жить в такой роскоши.

Ее муж наконец заговорил.

— Ничего не осталось, — произнес Карначо.

Она не обратила на него внимания, и он продолжил:

— Ничего не осталось, ничего. Ничего, ничего, ничего…

Ариэль все еще не обращала на мужа внимания, когда он уткнул дуло богато украшенного лазпистолета под подбородок и положил палец на спусковой крючок. Она даже не обернулась, когда услышала потрескивание лаз-луча, прожигающего плоть и кость, и ощутила вонь горелого мяса мужчины, с которым прожила тридцать лет своей жизни.

— Нет, дорогой, ты неправ, — сказала она и подняла свою золотую безделушку. Ариэль прижала кончики пальцев к острым лучам звезды. Рядом с блеском золота вспухли капельки крови, и ее тело налилось силой. — Осталась месть.

На пути к покоям Ксантина выстроилась когорта Изысканных. Они стояли совершенно неподвижно, и их можно было бы принять за статуи, которыми так богата была Серрина, если бы они не поворачивали головы вслед идущему Пьероду.

Он их терпеть не мог. Каждый Изысканный носил искусно сделанную золотую маску, в точности повторяющую черты Ксантина. Поговаривали, что лорд Ксантин собственноручно отлил каждую маску, прижимая золото к собственному лицу, вставил редкие самоцветы и инкрустировал маски другими драгоценными металлами. Потом их передали самым преданным его сторонникам, тем, кто признан был достойным вступить в ряды Изысканных и исполнять его волю как в верхнем, так и в нижнем городе.

Пьерод, конечно, в эти сказочки не верил. За все годы, что он служил Ксантину, тот не произвел на свет ничего, кроме регулярных лекций о принципах и началах искусства.

Каждая маска немного отличалась от другой: на одних орлиный нос и высокие скулы космодесантника были искажены гневом, другие изображали его безмятежным. Порой его лицо полностью скрывала шелковая вуаль, которую господин Пьерода предпочитал носить перед восторженной публикой, а иногда она открывала рот и подбородок. Пьерод внутренне ухмыльнулся: он заметил, что на полных губах масок нет ни следа черной скверны, портившей рот самого Ксантина.

Он говорил, что пришел спасти их, но Сесили знала правду. Даже под своим серебряным капюшоном он не мог скрыть от нее свои мысли. Ей известно было, что собственные братья изгнали его из верхнего мира. Несомненно, он оставался одним из них — гигантом в пурпурно-розовой броне, — но они отвергли его. Он что-то сделал, что-то ужасное, но не чувствовал вины за свой поступок. Легко касаясь его мыслей, она пришла к выводу, что он никогда не ощущал вины. Ни счастья, ни грусти, ни других чувств, что мелькали в умах ее соседей. Столь велика была его сосредоточенность на растущем арсенале, столь полна одержимость орудиями, вросшими в его броню и тело, что она порой задумывалась, а чувствовал ли он что-нибудь вообще?

Но что Сесили могла знать о таких, как он? С виду как люди, только намного больше, они не были людьми, о нет. Он и ему подобные — они были другими. Они пришли откуда-то выше облаков, выше неба, выше всего, что она только знала и о чем могла мечтать, и спустились на землю, как герои древних мифов.

Может, это были боги?

— Переработка-Девять сообщает: три тысячи четыреста восемьдесят две единицы боеприпасов произведено за сегодняшний цикл, повелитель, — доложил Жоайас, преклоняя колено перед возвышением, на котором находился гигант. Раньше эта платформа принадлежала смотрителю завода, и с нее новому хозяину открывался превосходный вид на цех. Лорд Саркил подошел к краю помоста и положил огромные руки на ограждение из голого металла, вперив мрачный взгляд в Жоайаса.

— Отстаете на семь процентов, — сказал он бесцветным голосом.

Мужчина моргнул.

— Д-да, повелитель. Атаки газеров и других банд привели к сбоям в работе, да и перевод производства с переработки травы на изготовление боеприпасов занял больше времени, чем…

— Тихо, — сказал Саркил. Он почесал серебряный затылок с таким сокрушенным видом, что и в мысли его не надо было заглядывать. — И что мне с тобой делать?

— Прошу прощения, повелитель, — зачастил мужчина, выпучив глаза. — Клянусь, мы вас больше не подведем!

— Я надеялся, что ты этого не скажешь, — пробормотал Саркил. — Орлан! Где бы ты ни был, брат, этот — твой.

Из мрака на краю цеха вылетела пурпурная вспышка, такая быстрая, что почти невозможно было за ней уследить. Что-то схватило мужчину за грудь и потащило, руки и ноги безвольно тянулись за телом, как ленты серпантина. Перед тем, как пурпурная тварь снова исчезла в своем убежище, Сесили увидела ее глаза — огромные, черные, леденящие душу и голодные, словно озера полночной тьмы, жаждущей пожрать свет.

Невольно она потянулась к мыслям мужчины, легко пробежалась по ним, словно провела пальцем по поверхности лужицы.

Растерянность.

Боль.

Ужас.

Она вздрогнула и отпрянула, чтобы не видеть остального.

— Псайкер, — сказал Саркил. До Сесили дошло, что к ней обращаются, и она собралась. — Отправь сообщение на Переработку-Девять. Им потребуется новый смотритель. На этот раз кто-нибудь толковый.

— Да, повелитель, — ответила Сесили.

Они не были богами. В глубине души она это знала. Боги — добрые существа, которые любят своих людей и защищают их от опасностей жестокой галактики. Ее повелитель не любил людей. Он их использовал. Использовал, чтобы делать оружие, чтобы делать патроны, использовал их кровь и пот, чтобы построить империю на этих обветшалых обломках. Он защищал сильных, умелых, усердных, готовых вывернуться наизнанку, лишь бы добыть ему то, чего он желал. Любую слабость он искоренял, скармливая хилых и медлительных своим псам или просто изгоняя их в дебри нижнего города, где без защиты банды они быстро становились добычей ужасов, что рыскали во тьме.

Он мог так поступать, потому что был сильнее всех. Своими громадными руками он мог сокрушить человеческий череп — она сама это видела, — и всегда держал при себе цепной пулемет, поглаживая его порой, как любимого домашнего питомца. Но в том-то и была соль шутки, о существовании которой знала она одна: он сам был слаб. Она читала его мысли и видела душонку столь же жалкую, как и у тех, кого он убивал и изгонял. Он пытался построить империю наверху, но потерпел неудачу. И прибежал в нижний город — в ее город — как побитый канид с поджатым между лап хвостом, с минуты на минуту ожидая следующего хозяйского пинка.

Братья, которые пришли с ним, тоже обладали неимоверной силой — по крайней мере, по сравнению с Сесили, — но они были даже слабее Саркила и не могли бросить ему вызов. Он не прогонял их, так как нуждался в воинах, но не любил их. Он не чувствовал к ним ничего, кроме презрения.

«Мерзкий дегенерат» — так назвал он Орлана позже, вечером, когда удалился в свои личные покои. Это была непрезентабельная комната на Переработке-Четыре, такая же практичная и функциональная, как и сам Саркил; он редко посещал ее, предпочитая наблюдать за непрекращающимся производством оружия и боеприпасов. Но сейчас он устал, как она узнала из шорохов на краю его разума — насколько мог устать такой, как он.

— Орлан — пятно на наследии Детей Императора, — произнес Саркил, отводя взгляд от инфопланшета, на котором просматривал данные об имеющихся объемах боеприпасов. — Возможно, мне следует убить его. Это именно то, чего он заслуживает — избавлять несчастных от страданий. — Он бросил на нее немигающий взгляд. — Что посоветуешь, псайкер?

Сесили надолго задумалась. Она часто составляла Саркилу компанию и в отсутствие братьев стала для него чем-то вроде наперсницы. Но она знала, что присутствует в такие личные моменты только потому, что у нее есть функция, без которой ее выгнали бы, как многих других. Она была его персональным коммуникатором благодаря своей способности касаться разумов людей и передавать сообщения в лабиринте перерабатывающих заводов, которые контролировала его банда. Сейчас, когда из-за газеров и других бандитов многие туннели стали непроходимы для курьеров, Саркил нуждался в ней для непрерывной передачи информации, но она знала, что стоит только ей переступить границы дозволенного, как от нее избавятся.

Она открыла рот, но ответ все равно остался бы неуслышанным, потому что Саркил снова принялся за подсчеты, целиком поглощенный своим инфопланшетом:

— Восемь тысяч сорок четыре, восемь тысяч сорок пять…

Сесили ушла чуть позже, оставив своего повелителя переваривать данные, которые она ему представила. Она шла к своей собственной спальне — котлу без окон, в котором раньше варили сок Солипсуса, а теперь находилась ее койка и немного личных вещей, — когда ее окликнули.

— Сесили! — крикнула другая женщина. Она носила фартук с пятнами от сажи, на потное лицо свисали седые волосы. На правой руке не хватало двух пальцев. Она почти бежала, хотя шаги ее были неуверенными после четырнадцатичасовой рабочей смены, пока не оказалась достаточно близко, чтобы они могли слышать друг друга в постоянном грохоте цеха. По ее лицу Сесили поняла, что хороших новостей не будет.

— Санпу погиб.

Сердце Сесили подпрыгнуло.

— А Аркат? — задала она единственный вопрос, который ее беспокоил. Потеря старика станет невосполнимой утратой для Переработки-Четыре, но сейчас она могла думать только о его товарище по патрулю.

— Он жив, — сказала женщина.

Сесили охватило облегчение, согрело ее даже в липком заводском жару. Да, когда-то она спасла мальчишку из ада наверху, но после этого и он спас ее — дал ей точку опоры в этом жалком существовании, которое они влачили. Потерять еще и Арката… Она боялась, что тогда потеряет себя.

Воздух в Переработке-Четыре был неподвижен, но он свистел в ушах Сесили на бегу. Он шептал ей, как шептала трава в старые добрые времена. С тех пор, как пришли ангелы, она научилась лучше владеть своим даром, но сейчас не могла различить слов. Что-то отчаянное. Что-то неотложное. Она не стала прислушиваться.

Она нашла его в темном бараке, где его окружили другие патрульные. Он стоял сгорбившись, и все равно видно было, какой он высокий. Одна рука заканчивалась у локтя, в другой он что-то держал. Мальчик, которого она притащила в нижний город, стал взрослым. Он вырос крупным и мускулистым, свыкся со своим телом и со своей ролью за те годы, что прошли с тех пор, как она вытащила его из-под обломков в Соборе Изобильного Урожая.

Слегка покачивающийся мешок, который он держал в руке, топорщился какими-то круглыми предметами. Из мокрого пятна на дне мешка капала алая жидкость.

Кап. Кап. Кап.

Когда Сесили вошла в комнату, Аркат обернулся и молча вытряхнул из мешка его содержимое. Три отрубленных головы выпали и покатились по железному полу, из обрубков шей все еще подтекало что-то темное.

— Что случилось? — выдохнула Сесили.

— Они убили Санпу, — сказал Аркат. — А я убил их. Они заслужили свою смерть.

Его лицо исказила гримаса злобы.

— Они заслужили боль.

Он был создан не для этого мира. В пустоте он двигался грациозно, с изяществом хищника. Здесь фрегат казался тушей выброшенного на берег кита, медленно разлагавшейся на солнце.

Когда-то у «Побуждения» был элегантный заостренный нос и тонкая «шея», какими могли похвастаться все его собратья класса «Меч», но бесконтрольный рост Гелии непоправимо изменил его силуэт. Он уже был безобразен, когда Раэдрон повысили до командующей — когда-то прямые линии и остроконечные башенки стали тяжелыми и неуклюжими от наростов комковатой розовой плоти. Теперь эта плоть посерела и сморщилась. Навигатор умерла, но труп ее остался нетронутым и медленно разлагался все годы с тех пор, как Обожаемые совершили жесткую посадку на Серрине.

Не впервые Раэдрон возблагодарила Принца за то, что когда-то решила избавиться от носа. Даже сейчас ей чудился запах «Побуждения». Она передернулась и нажала платиновую кнопку на трости. Оттуда брызнула струя нейростимулирующего наркотика, который подействовал на ее обонятельный центр, и теперь она чувствовала только запах ее любимых орхидей.

— Сколько сегодня? — спросила она Харнека. Раньше он служил сержантом артиллерии на «Побуждении», но когда корабль вышел из строя, он живо переквалифицировался в помощника Раэдрон по всем вопросам. Она доверяла его суждению даже несмотря на то, что он не додумался удалить собственный нос. Глядя на нее слезящимися глазами, он ответил:

— Семнадцать, госпожа. Все с нижних уровней. Мы нашли ковен и смогли захватить нескольких живьем.

— И как они, горели желанием сотрудничать?

— Поначалу нет, но леди Федра убедила их вести себя хорошо.

Раэдрон сморщила безносое лицо в натянутой улыбке, чтобы скрыть гримасу. Ей уже приходилось видеть, как ведьма «убеждает» людей, и она так и не смогла изгнать из памяти вид сварившихся вкрутую глазных яблок.

— Хорошо. А лорд Тун?

— Он внизу, с соискателями.

— Очень хорошо. Проводи меня к нему.

Черный песок. Горячий ветер взметывает песчинки вверх, и маленькие вихри, словно сделанные из тьмы, лениво прочерчивают линии по изрытой взрывами земле. Ни звука, лишь легкие порывы ветра тревожат песок и треплют его длинные волосы. В воздухе едкий привкус фицелина.

«Где я?»

Едва этот вопрос пришел ему в голову, как ветер тут же дал ответ.

Раньше все было по-другому. Звучала музыка. Больше, чем просто музыка: этот мир звался Гармония, и он пел, как ни один другой мир в галактике, его хрустальные шпили и башни-флейты звенели голосами свободного легиона. После того, как революция Хоруса разбилась о стены Императорского Дворца на Терре, Детей Императора занесло к этой планете в глубине Ока Ужаса. Они сделали ее своим домом, прибежищем невыразимых удовольствий и извращений.

«Она была совершенна».

Почти совершенна. Прежняя слава легиона манила и ускользала, раздражая их, доводя до безумия. Фулгрим оставил своих детей на произвол судьбы, и без его объединяющего присутствия Третий легион раскололся: в сияющих залах Града Песнопений боролись за власть лейтенанты и вожаки враждующих банд.

А потом Абаддон пронзил сердце города копьем «Тлалока», оборвал песнь, еще не успевшую достигнуть расцвета. Ее последняя нота — предсмертные крики десяти тысяч воинов Третьего легиона, десяти миллионов их рабов и подданных — тянулась томительно сладко, пока наконец не стихла.

«Мы могли сделать ее совершенной. Я мог сделать ее совершенной. Мне просто нужно было время».

«Лжец!» — взревел ветер с такой силой, что Ксантин вздрогнул. Он успокоился так же быстро, как и поднялся, снова превратившись в ласковый бриз.

Вависк спас его из-под обломков мертвого города и дотащил до последнего отходящего от планеты корабля, пока варвары Абаддона не успели полностью ее разрушить. Теперь остался только ветер, что рыскал среди останков мертвого мира.

Ксантин окинул взглядом безжизненный город.

«Я восстановлю ее», — пообещал он себе. — «Здесь будет Новая Гармония, на этот раз — идеальная. Я могу это сделать. И сделаю».

Только легкое дыхание ветра было ему ответом.

И так, не слыша и не видя ничего, что могло бы его развлечь, он шел по пустынному краю. Казалось, он узнавал городские кварталы даже тысячелетия спустя: вот широкая Дорога Плоти, а это поваленная Башня Вкусов. Дойдя до окраины, он мельком увидел чью-то фигуру — высокую, гордую, величественную. Когда он повернулся, чтобы взглянуть на нее пристальнее, по улицам разрушенного города пронесся порыв ветра еще сильнее прежнего. По пути ветер подхватывал пепел и пыль, и Ксантин прикрыл лицо рукой, чтобы не запорошило глаза. Когда он опустил руку, мертвой Гармонии уже не было.

Пьерод никогда не знал, какую именно версию своего господина встретит в тронном зале. Знакомого ему Ксантина — обаятельного, неотразимого, безжалостного, — или кого-то другого. Кого-то со змеиными движениями и с чужим голосом. Более мягким, более зловещим.

Он глубоко вздохнул. Из-под двери просачивался аромат покоев Ксантина. Приторно-сладкий, его повелитель любил такой. Он постучал один раз, затем второй, и дверь медленно приоткрылась.

Когда-то его встретил бы шум голосов. В покои повелителя приглашали равно людей и космодесантников, чтобы насладиться пышными пирами, увидеть большое театральное представление или поприсутствовать на одной из знаменитых лекций Ксантина. Получить приглашение на такую лекцию считалось особой честью, хотя для смертных они были настоящим испытанием — Пьерод однажды наблюдал, как его господин разглагольствовал о роли страсти в искусстве на протяжении четырнадцати часов.

И все же, чего бы только Пьерод не отдал за эти лекции сейчас. Ни единого звука не встретило губернатора Серрины, когда он переступил порог; не было там и восторженной толпы приветствующих его мужчин и женщин. Роскошные кресла и диваны по большей части стояли пустыми, за исключением нескольких, на которых расположились трупы разной степени расчлененности.

Ксантин стоял в центре зала, видимо равнодушный к окружающему его запустению, глядя на огромное живописное полотно.

— Губернатор Пьерод, — пророкотал Ксантин, не оборачиваясь к своему посетителю. Пьерод знал, что картина эта — великолепный пейзаж, в сочных красках изображавший луга планеты, — была написана полумифическим основателем школы классической живописи, Бализом дю Граве, и почиталась народом как одно из величайших сокровищ Серрины. К ней относились с таким благоговением, что ей одной было отведено целое крыло Имперского Музея Искусств, а делегации с таких значительных миров, как Кипра Мунди, Элизия, и даже с самой Терры препровождали полюбоваться ее красотой в течение нескольких часов после посадки на агромир.

— Эта работа — одно из величайших достижений вашей планеты. Вы цените ее больше своего урожая, больше своего эликсира, больше своих людей. Вы построили для нее собор. И все же это ничто. Детские каракули.

Ксантин ткнул картину своей серебристой рапирой.

— Посмотрите на эти мазки, Пьерод, какие они однообразные, осторожные, слабые. Тема — мелкая и неоригинальная. Краски — скучные и пресные. — Когда Терзание пронзало холст, на картине появлялись дыры. Пьерод каждый раз вздрагивал. — Художник, если его можно так назвать, работал шаблонно, без огонька, наносил инертные материалы на бездушный носитель. — Ксантин повернулся к своему губернатору. — Ты меня понимаешь?

Пьерод дважды моргнул, прежде чем до него дошло, что господин ожидает ответа.

— Да, повелитель, — неуверенно сказал он.

— Совершенства не достигнуть без страсти. Художник должен любить то, что изображает, он должен быть поглощен своим предметом! — Ксантин распорол полотно по всей длине, и картина полностью вывалилась из рамы. — Все остальное — шелуха.

Он наконец повернулся к Пьероду. Его бирюзовые глаза были тусклыми и налитыми кровью, будто он год не спал.

— Они подвели меня, Пьерод. Все меня подвели.

— Леди Ондин, какой приятный сюрприз!

Ариэль Ондин обняла пожилую женщину аристократическим манером, положив ладонь ей на затылок, а потом отступила назад, чтобы оглядеть подругу.

— Больше не леди, — сказала она, — хотя я думала, что уж тебе-то это известно, Катрия.

— Да-да, до меня дошли кое-какие слухи. Мне так жаль, милая. Надеюсь, твой муж переносит все это подобающим образом?

Ариэль не стала увиливать.

— Он мертв.

— А. — На мгновение Катрия опустила глаза, потом снова посмотрела на Ариэль. Во взгляде ее не было сочувствия, она просто переваривала информацию. Ариэль нравилась такая прагматичность. — Все это так отвратительно.

Катрия Лансере давно уже не занимала никакого положения, но и поныне производила впечатление важной особы. Когда система поединков переживала свои первые дни, она стала одной из первых победительниц, выиграв место в центральном правительстве не физической силой, но умом и даром слова: стихотворение, сложенное ею, так полюбилось лорду Ксантину, что тот напрямую даровал ей эту должность — тогда он еще удостаивал поединки своим личным присутствием.

Такие дуэли давно остались в прошлом, уступив место куда более зрелищным и не оставляющим сомнений боям насмерть. Разумеется, Катрия вскоре потеряла свою должность, проиграв одной из старых семей — тем, кто первыми додумался вложить свое огромное богатство в эффективную программу выращивания чемпиона. Ее первый муж был искусным фехтовальщиком, но не смог одолеть чудовище, которое вырвало ему обе руки и засунуло ему в глотку собственную шпагу. Катрия по-настоящему любила этого человека; она так и не простила тех, кто был в ответе за его смерть.

Дом Ондин вступил в должность вскоре после Дома Лансере, и Ариэль с Катрией быстро признали друг в друге родственные души. Как мелкая аристократка, Ариэль могла бы наслаждаться совершенным ничегонеделанием, но это было ей не по душе. Она любила плести интриги, а внутри шаткой политической экосистемы Серрины это означало налаживать контакты, заводить знакомства, строить альянсы. Впрочем, эти связи оказались полезны и для наружности. Друзья и единомышленники Катрии снабжали ее омолаживающими лекарствами, что позволило ей превосходно сохраниться для своих почти ста тридцати лет.

Но теперь их предстояло использовать для другой цели. Серринская система поединков задумывалась как идеальный цикл с двумя входами и единственным выходом; слабые отбраковывались, чтобы дать дорогу сильнейшим. Но существовал и побочный продукт этого цикла, изъян, который со временем мог привести к гибели всей конструкции.

Обида.

Среди знакомых Катрии полным-полно было униженных и оскорбленных, неглупых людей, которые оказались недостаточно сильны или богаты, чтобы сохранить свои позиции, но и не так слабы, чтобы принять свою судьбу и смиренно отойти в сторону. Ариэль понятия не имела, скольких именно Катрия числила среди своих друзей, но после десятилетия беззаконий тысячи должны были желать мести не меньше, чем она сама. Возможно, десятки тысяч.

— Ты поможешь мне, Катрия? — спросила Ариэль.

— Смотря в чем, милая. В чем тебе нужно помочь?

— Я хочу разнести все это в клочья.

Катрия посмотрела ей в глаза долгим взглядом, а потом улыбнулась.

— Не ты одна, дитя мое. Этот город — пороховая бочка, и я с моими друзьями намерены поджечь фитиль. Ты с нами? — Катрия протянула морщинистую руку, и Ариэль приняла ее.

— Этот мир нужно уничтожить, милая, — произнесла старуха. — Только тогда из пепла сможет восстать новый мир. Мы добьемся этого — вместе.

После смерти Гелии «Побуждение» не просто осталось без навигатора: все его оснащение —орудия, щиты, двигатели, системы жизнеобеспечения, — отказало в тот день, когда она погибла. Лорд Ксантин тогда приказал провести полное тестирование всех систем, чтобы понять, возможно ли вновь сделать фрегат пригодным для использования в пустоте, но оставшиеся рабы задыхались в трюмах, в которых не осталось воздуха, а гравитация Серрины угрожала затянуть корабль в смертельный штопор, поэтому решено было спустить «Побуждение» на планету.

Широкие, ровные травяные луга представляли собой подходящую посадочную площадку, но мягкого приземления все равно не вышло. Раскаленный корпус корабля прожег траву и плодородную почву, и оставленный им шрам не зарос даже спустя годы.

В этот-то шраме, среди лачуг, построенных уцелевшими рабами, стояли двадцать граждан Серрины, дрожа и боязливо поглядывая на огромное судно. Одних магистр охоты и ее подручные схватили в нижнем городе, другие — жители верхнего города — впервые в жизни оказались ниже линии облаков. Всех их — простолюдинов и аристократов, богачей или бедняков — объединяли две вещи. Они носили простые балахоны, которые им выдали солдаты, забравшие их с койко-мест, из домов и с работы, и они были псайкерами.

Вскоре после того, как Ксантин пришел к власти, он издал указ, предписывающий выявлять перспективных псайкеров, которых можно было бы использовать для того, чтобы вернуть к жизни «Побуждение».

Сначала Ксантин обследовал свое подбитое судно и поручил оставшимся в живых рабам очистить «Побуждение» от разлагающейся плоти Гелии. Это оказалось невозможным: слишком многие из основных систем корабля зависели в своем функционировании от органической сети нервов и мускулов.

Каран Тун предложил другую идею. Во время сеанса с обитателями варпа он обнаружил, что эхо физической формы Гелии не исчезло, оно все еще блуждало в варпе, как призрак. Дьяволист предположил, что в сочетании с подходящим разумом, обладающим достаточной психической силой, тело Гелии обновится, а ее навигаторские способности восстановятся. Этого было достаточно. Ксантин учредил новую должность магистра охоты и предоставил занявшей ее женщине людей, оружие и инструменты, нужные для того, чтобы находить и забирать псайкеров из любых социальных страт.

Его голос звучал молодо, но, как и многие жители нижнего города, выглядел он намного старше. Был он сутулый, худой как щепка, с длинными сальными волосами. Он вздрагивал при каждом прикосновении — возможно, потому что всю жизнь прожил изгоем среди изгоев, а может быть, просто из-за присутствия Федры. Ведьма, казалось, парила в нескольких сантиметрах от гниющего мяса, из которого состоял пол.

— Чего вы хотите? — спросил он. Юноша пытался говорить твердо, и все же голос его дрогнул — верный признак страха, явственного даже без пси-вмешательства. Федра поцокала языком, видя такую слабость.

— Мы хотим испытать тебя, дитя мое, — ответила она.

— Я вам ничего не сделал. Я вообще никому ничего не сделал. Оставьте меня в покое.

Как побитая собака, подумала она. Всю жизнь его травили за саму его природу, презирали за то, чего он не мог контролировать. Когда это поняли впервые? Может быть, товарищи по конвейеру перерабатывающего завода заметили в нем силу? Или местные детишки, они всегда первыми подмечают отличия. Или, возможно — она вгляделась в его изможденное лицо, в опущенные глаза — это были его родители, которые так испугались существа, которому дали жизнь, что бросили его в бездну, лишь бы он никогда не вернулся.

Они были похожи. Мысль пришла непрошеной, и Федра прогнала ее. У них не было ничего общего. Этот бедолага стоял перед ней жалкий, сломленный. А она — она знала свою силу. За то, что родной мир отверг ее, она сожгла его дотла и отправилась к звездам с легкой душой, ничуть не обремененной тысячью смертей.

— Да уж вижу, что ты ничего не сделал. — Она сделала жест, и человек в черной кожаной маске поднял с консоли посреди комнаты какой-то предмет. Это был простой, грубо сделанный металлический шлем с кабелем, который убегал прямо в кучу гниющего мяса на полу. — Шагни вперед, пожалуйста, — попросила она детским голоском.

Юноша замешкался, и человек в черной маске направился к нему.

— Стойте, подождите! — вскрикнул юноша. Он поднял руку, и глаза его блеснули ядом. — Я вас предупреждал, — произнес он. — А теперь вы сами виноваты в том, что случится.

Он поднял раскрытую ладонь, словно призывая что-то. От его рук посыпались желтые электрические искры. В комнате появился новый запах, похожий на вонь горящего жира, который почти заглушил миазмы гниющей плоти, а свет усилился, бросая отблески на темное мясо стен.

И вдруг искры погасли. Растерянно моргая, юноша посмотрел на собственные ладони. Он замахал руками так, будто что-то с них стряхивал, а потом сделал еще одну попытку. От усилия на глазах его выступили кровавые слезы, искры затрещали снова, но также быстро потухли.

Он поднял глаза на ухмыляющуюся Федру, начиная понимать, что происходит. Та радостно захлопала в ладоши.

— Как мило с твоей стороны показать нам этот фокус, мальчик мой! Но такие способности есть не у тебя одного. — Она подняла руки, и между ее ладонями затанцевали желтые искорки.

— Что вы со мной сделали? — запричитал молодой человек, валясь на колени.

— Обычная предосторожность перед экспериментом. Мы ведь не хотим, чтобы ты кого-нибудь поранил, правда? — Она покрутила рукой, и искры последовали за ней, подпрыгивая, как ручные зверьки. — Такая жалость, что тебе мы этого гарантировать не можем.

Человек в маске со шлемом в руках сделал шаг вперед.

— Замечательная штука, между прочим, — сказала Федра, а молодой человек начал рыдать. — Она долго принадлежала нашему предыдущему навигатору. Так долго, что переняла ее основные способности. Все, что нам нужно, чтобы покинуть эту планету — достаточно мощный и податливый ум, способный соединиться с останками нашей любимой старушки. Если у тебя получится, это будет огромной честью. Если же нет… — Федра нагнулась и заглянула ему в глаза. — Будем считать, что ты старался.

Шлем надели ему на голову, и устройство немедленно начало устанавливать связь с его сознанием. Он закричал, пополз назад и остановился, только когда уперся спиной в стену мертвой плоти. Крик его все длился и длился, голос становился ниже, пока не превратился в предсмертный хрип. Когда он открыл глаза, они оказались молочно-белыми. Хоть в них теперь и не было зрачков, Федра могла точно сказать, что его глазные яблоки лихорадочно вращались в глазницах, разыскивая нечто невидимое ей. На мгновение юноша затих, и она ощутила, как два разума тянутся друг к другу через пропасть между жизнью и смертью, реальностью и нереальностью. Если бы только, несмотря на свои различия, они смогли соединиться, «Побуждение» обрело бы новую жизнь, и Обожаемые вернулись бы к звездам.

Тишину нарушил какой-то булькающий звук. Юноша забился в судорогах, его худосочное тело заколотилось о разлагающиеся стены навигаторских покоев. Кожа его так задвигалась, будто под ней что-то ползло — от лица к шее, потом к рукам и ногам. Он поднял руку к лицу, и незрячие глаза и рот словно распахнулись в немом крике, в то время как мышцы и кости скручивались, перестраивая его тело в соответствии с неслышными приказами. На мгновение показалось, что буря прошла стороной; он глубоко вздохнул. Потом раздался влажный звук, и новая плоть проросла из его руки. Текучая, будто свечной воск, она брала начало откуда-то изнутри тела. Конечности начали удлиняться, но плоть, распускающаяся как цветы, опережала стремительный рост костей и, теряя форму, ложилась на пол. Федра видела, как его глаза, опять зеленые и умоляющие, исчезли под наростами тканей вместе с носом, ртом и прочими чертами лица.

Он словно завернулся сам в себя; гротескно вытянутые руки и ноги встретились друг с другом и переплелись. Его кожа — болезненно-бледная кожа человека, который всю жизнь провел под удушливой пеленой тумана, — стала ярко-розовой и пульсировала, туго натянувшись на новом теле.

— Нам уйти? — спросила Раэдрон. Она не привыкла лично наблюдать за такими экспериментами.

— Постой, — ответила Федра тоном, не допускавшим возражений. Раэдрон осталась; свое недовольство она выместила, пнув исподтишка раздувшийся палец, который пытался обвиться вокруг ее сапога.

Юноша все рос и рос, и на секунду — и какую волнующую секунду — всем показалось, что «Побуждение» вот-вот вернется к жизни.

А потом то, что раньше было юношей, взорвалось. Его кожа лопнула, как переваренная сосиска; Раэдрон, Федру и всех, кто был в навигаторских покоях, забрызгало кровью. Тогда заговорил Каран Тун, чья броня из розовой стала тускло-красной, какой она была, когда он еще числился в рядах Несущих Слово.

— Несовместим, — сухо констатировал он. — Интересный случай. Я занесу результаты в свои записи.

Он лежал на жесткой койке, невольно прислушиваясь к неумолчному гулу завода, приглушенному стенами из ферробетона. Тысячи людей работали без устали день и ночь, готовясь к войне.

Аркат закрыл глаза и постарался уснуть, но казалось, что он забыл, как это делается.

Он никак не мог выбросить из головы лицо Санпу — глазные яблоки высыхают, как горошины в печи, кожа лоскутами сходит с ухмыляющегося черепа.

И еще этот газер с его стеклянными глазами, такими большими и круглыми и такими темными, как самые глубокие подземелья нижнего города. Аркат их сорвал, сорвал с него маску, сорвал лицо, обнажил белую кость. Череп.

Он увидел ангела, своего Спасителя с холодными блистающими глазами; ангел занес над ним меч. Аркат парировал удар, взмахнул собственным мечом и обезглавил ангела. В воздухе мелькнули длинные волосы, голова слетела со статных плеч и покатилась по грязному полу. Еще один череп.

Кровь его кипела. Он часто, прерывисто дышал. Вдруг в темноте общей спальни послышался какой-то звук.

На лоб ему легла рука.

— Ты весь горишь, — заметила Сесили, примостившись рядом с ним. — Голова не болит? Ты говорил во сне.

— Что я сказал?

— Что-то непонятное, — неубедительным тоном ответила Сесили.

— Хм, — пробормотал он. Ее силуэт неясно вырисовывался в темноте. — Зачем пришла?

— Тебя проверить.

— Я же знаю, когда ты врешь, Сесили, — криво улыбнулся Аркат. — Скажи правду, чего ты хотела?

— Ох, — вздохнула она. Аркат хорошо ее знал и понимал, что она хочет сказать что-то важное, но не знает как. Наконец она взяла его за руку.

— Мы не можем здесь оставаться, Аркат. Ты сегодня чуть не погиб. А Санпу и вовсе погиб. Рано или поздно нам обоим грозит смерть. Я не хочу, чтоб ты умер. И сама не хочу умирать.

— Ты и не умрешь, — сказал Аркат с напускной веселостью. — Ты же помощница гиганта. Останешься из всех последней, будешь пересчитывать патроны да прицеплять ему к броне новые пушки.

— Это пока. А когда я ему надоем, тогда что? Он сходит с ума, Аркат, уж сколько там ума у него осталось. И я хочу быть подальше, когда он окончательно свихнется!

— А куда нам идти? «Золотая пасть» взяла бы нас на побегушки, но их недавно «Красный культ» изничтожил. А к вонючим газерам я не пойду, и не мечтай.

— Нет, не в нижний город.

— В верхний? Кому мы там нужны?

— Я имела в виду, что мы сбежим с планеты! — раздраженно прошипела Сесили.

— С планеты? Да где мы корабль-то возьмем?

— Не знаю, — смутилась она. — Но я могу делать всякие вещи, Аркат. Я знаю, что смогу нас отсюда вывести. Я это видела.

— Где?

— Во сне, — сказала она тоненьким голосом.

Аркат вздохнул. Он старался не обидеть ее, но оба знали, что мнения своего он не переменит.

— Мы не сможем сбежать, Сесили. Это наш мир. Мы должны защищать его от этих уродов. Надо бороться! — сказал он так громко, что мужчина на соседней койке сердито закряхтел.

— Ладно тебе, Аркат, — зашептала Сесили. — Мы не можем с ними бороться. Они ангелы с небес. Мы против них никто.

— Говори за себя, — сплюнул Аркат.

Сесили вздохнула.

— Я просто хочу уйти, — сказала она. — Оставить эту несчастную планету позади и летать среди звезд. Там, наверху, так красиво. Там все синее и черное. — Она сильно сжала его руку. — Пойдем со мной, Аркат. Вместе мы справимся.

— Я не могу, — ответил он. — Не могу я просто сбежать. Пусть сначала заплатят за то, что с нами сделали. — Он невольно дернул обрубком руки. — За то, что сделали со мной.

Сесили вышла из спальни, но позволила своему разуму ненадолго задержаться в комнате. Было все так же темно, но, прикоснувшись к разуму Арката, она увидела только пламя. Ослепительно алое пламя.

Пьерод служил Ксантину вот уже несколько лет, но даже спустя годы от простого взгляда на космодесантника у него подгибались ноги. Пурпурный керамит, облекавший массивное тело его господина, украшали отполированные черные штифты. В холодном дневном свете, что лился сквозь окна, они поблескивали, словно глаза какой-то циклопической твари. Между штифтами были пропущены ремни цвета бледной человеческой кожи, скреплявшие доспехи пряжками из золота и серебра. Пьероду стало любопытно, какое животное пожертвовало для этого своей шкурой.

— Доброе утро, повелитель! — выдавил он наконец.

— Губернатор Пьерод, — отозвался Ксантин. Былой энтузиазм покинул его, и теперь он следил за Пьеродом немигающими бирюзовыми глазами, будто какой-то апокрифический хищник. — Вы принесли мне новости с арены? — осведомился он голосом, напоминавшим низкий рык.

— К сожалению, нет, повелитель!

— Нет. Именно этого я и опасался. — Ксантин отвернулся и стал рассматривать картины на дальней стене. — Я слышу, как они перешептываются, Пьерод. Подрывные элементы среди нас. Мои дорогие братья утверждают, что граждане недовольны моим милосердным правлением. Что они замышляют против меня. Это правда?

Пьерод невольно сглотнул.

— Нет, повелитель! Вы — их сюзерен, их Спаситель, их…

— Так ты клеймишь моих братьев лжецами? — Ксантин развернулся на каблуках, длинные волосы взметнулись черной волной. Он театрально смерил Пьерода взглядом. — Смело для человека с твоими физическими данными. Но смелость должна быть вознаграждена! Хочешь, я устрою тебе поединок с одним из моих братьев? Возможно, с Вависком? Старый пес теряет хватку. Или с Караном Туном? Он с удовольствием даст волю кому-нибудь из своих питомцев.

Пьерод с трудом удержался от вскрика. Он видел Карана Туна только четырежды — татуированный космодесантник проводил не слишком много времени в верхнем городе, — но вспоминал каждую встречу с неослабевающим ужасом. Сам воздух вокруг воина казался стылым, от него словно веяло могильным холодом. Емкости и сосуды на поясе покрытой ритуальными насечками брони позвякивали и подпрыгивали в такт его шагам; в них обитали чудовищные твари, сводить близкое знакомство с которыми Пьерод ни в коем случае не хотел.

— Нет, нет! — воскликнул Пьерод писклявым от страха голосом. — Я бы никогда не позволил себе порочить имена ваших досточтимых братьев!

— Правда? — спросил Ксантин с тонкой улыбкой, приподнявшей краешки его зачерненного рта. — А ты попробуй, Пьерод. Возможно, тебе понравится.

— Я… ммм… — замялся Пьерод.

— Я шучу, Пьерод. Видел бы ты свое лицо! Оно побелело как шелк. Я знаю, зачем ты пришел. Ты хотел сообщить мне о гибели наших доблестных гвардейцев от рук моих людей.

— Да, повелитель. Как вы узнали?

— Это мой город, Пьерод, мой мир. Я знаю этих людей лучше, чем они сами знают себя, потому что именно я дал им все, что теперь им дорого. Они желают моего внимания, и ничего больше. И я дарую им внимание, которого они так жаждут. Но сначала я найду гниль, вырежу ее и покажу им. Возможно, тогда они поймут, сколь многим мне обязаны.

Празднества должны были продолжаться шесть дней и закончиться грандиозной церемонией на том же месте, где Ксантин окончательно сокрушил неудавшееся восстание ксеносов. По мнению Ксантина, это стало бы коллективным излиянием любви к правителю планеты, шансом для многих тысяч жителей Серрины лично выразить свое обожание воину, который спустился со звезд и спас их.

Организовать все это оказалось непросто.

— Мы уже снесли жилблоки на западном променаде? — спросил Пьерод у Коринфа, не глядя на помощника.

— К сожалению, нет, ваше превосходительство. Жильцы проявляют неуступчивость, а наша рабочая бригада так оттуда и не вернулась.

— Опять? Это уже третья, так?

— Да, ваше превосходительство.

— Тогда отправь туда милицию и пусть разнесут эту штуку вместе с людьми. Если из парка не видно будет собора, лорд Ксантин с нас живьем кожу сдерет.

— Я страшно извиняюсь, ваше превосходительство, — пророкотал Коринф, — но мы и это уже пробовали.

— Да? И что случилось?

— Они поубивали друг друга. У нас не оказалось достаточного количества стимов на весь отряд, и когда рядовые узнали, что офицерам выдали их норму, они взбунтовались. Мы обнаружили сожженные тела офицеров перед жиблоком. Рядовых и духу не было.

— Давайте усилим патрулирование в нижнем городе, Коринф. У нас ведь было соглашение с бандами. Пусть знают свое место.

— Простите, ваше превосходительство, но…

— Говори уже, Коринф.

— Мы это тоже пробовали. Из последних пяти патрулей вернулся только один человек. Точнее, это мы его нашли — изуродованным и ослепленным, а на лбу у него был вырезан… символ.

— Какая-то новая банда? — спросил Пьерод.

— Не думаю, ваше превосходительство. Я и в верхнем городе видел этот символ. Он встречается слишком часто и в слишком разных местах, чтобы быть работой одной банды. Все они хотят только одного — крови.

При мысли об этом Пьерод вздрогнул. Вот еще одна проблема.

— Утройте патрули в нижнем городе. Учетверите их, если придется. Лорд Ксантин получит свой праздник, и для этого нам нужны стимы.

Катрия сдержала слово. Изысканный взял золотой чек огромной рукой и рассмотрел его с обеих сторон, после чего хмыкнул в знак согласия и отошел в сторону. Ариэль отбросила колебания и шагнула вперед.

Зал Писаний был очень древним. Она была здесь однажды, еще до прибытия космодесантников, и тогда в помещении кипела работа. В воздухе парили сервочерепа, переправляя свитки от одной группы писцов и сервиторов к другой, а те обновляли данные о доходах с урожая и размере десятины, составляли отчеты о мелиорационных работах, подробно описывали полученные дары.

Теперь зал был почти пуст. В нем осталась всего лишь горстка писцов, да и те старые и сморщенные; их перья выводили на испачканном пергаменте бессмысленные слова. Бюрократия когда-то питала Империум — так планета сберегала свое прошлое и готовилась к будущему, но при Ксантине эта работа оказалась ненужной.

— Все прогнило, — прошептала Ариэль Ондин.

Она нашла то, что искала, на третьем этаже зала, в ничем не примечательной стопке книг. Чертежи — разумеется, неполные, город построили слишком давно для того, чтобы сохранились первоначальные записи, но в них были отчеты об исследованиях городского фундамента, которые проводились по заданию предыдущего правительства.

Читать их было скучно, но Ариэль не сдавалась и упорно искала то, о чем говорила Катрия. Пока она читала, сердце ее колотилось от страха, она то и дело нервно поглядывала назад, воображая, как массивная рука одного из воинов Ксантина опустится на ее плечо.

Но ее никто не тронул, и наконец она увидела то, что искала. В отчете подробно описывались основные структурные слабости в фундаменте верхнего города. Изыскатели рекомендовали немедленно провести восстановительные работы, но Катрия уверила ее, что деньги, выделенные на ремонт, вместо этого пошли в личные закрома Дюрана.

Она закрыла книгу и засунула ее в складки своих черных одежд. Другой рукой она сжала восьмиконечную звезду и постаралась успокоить дыхание. Ощутив влажность крови на пальцах, леди Ариэль Ондин улыбнулась.

Эдуард был в отчаянии. К кому он только не обращался, просил и умолял, но «отхода» так и не достал. Город был пуст, милиция готовилась к какому-то большому празднику.

И тогда он прибегнул к последнему средству. Храм был совсем примитивный. Алтарь представлял собой обломок почерневшего камня, края которого были грубо обработаны ручным зубилом, а скамьями служили лежачие колонны, напоминавшие стволы поваленных деревьев после урагана. Посреди помещения стоял побитый медный котел, в тусклом металле которого отсвечивал огонь костра. В пышно украшенном верхнем городе Серрины храм выглядел как чудом сохранившийся уголок доисторической цивилизации. Фигуры, суетящиеся вокруг котла, были облачены в красные одежды и металлические маски, что только усиливало впечатление, будто тут поклоняются какому-то древнему полуживотному богу.

Несмотря ни на что, его снова прибило к верующим. Его растили как священника, как пастыря, но вместо этого он раз за разом оказывался в стаде. В ловушке.

Он горько усмехнулся. Не все ли равно? Ничто не имеет значения, лишь бы удалось достать «отход». Обычно он разживался дурью в церкви, но после беспорядков ее прикрыли, а на улицах появилось множество солдат в шикарной униформе, готовых застрелить любого, кто осмелится подойти слишком близко. Эдуард выдавил еще один горький смешок. Изо рта вырвалось облачко пара. В верхнем городе люди пропадали постоянно, но они-то были всего лишь простолюдинами, у их семей не было ни денег, ни сил, ни влияния, чтобы расследовать их исчезновения. Но стоило помереть одному из любимчиков лорда Ксантина, как все местные страшилища повылезали из своих бараков, руки на рукоятях клинков и пальцы на спусковых крючках так и дрожат от желания кого-нибудь прикончить.

Даже страдая от ломки, Эдуард держался от них подальше; вместо этого он обратился туда, куда поклялся не обращаться никогда — к своему прошлому.

Он знал Дартье с юности, еще по семинарии. Как и Эдуард, тот сбился с пути, но, в отличие от Эдуарда, обеспечил себе безбедное существование: он менял и продавал наркотики, и в конечном счете стал контролировать торговлю различными экзотическими стимами в высших кругах серринского общества. Эдуард понадеялся на ностальгию этого человека и не прогадал.

— Для кого попало я бы этого не сделал, — сурово сказал Дартье. Он постучал по длинной игле пальцем, затянутым в кожу. Игла тихонько зазвенела.

— Я знаю. Спасибо тебе, старый друг.

— Какой я тебе «старый друг»? Мы восемь лет не виделись. Я был абсолютно уверен, что тебя нет в живых. Отодвинь одежду.

Эдуард ослабил пояс на талии и откинул ткань назад, обнажив ушиб. Синяк шел по всему боку от подмышки до бедра. Под его тонкой кожей фиолетовые и красные пятна переходили в желтые и зеленые. Эти цвета напомнили ему о шраме в небесах.

— Боги… — присвистнул Дартье. — Просто удивительно, что ты еще жив.

— Иногда я об этом жалею, — признался Эдуард.

— Трясучка? — спросил Дартье и поцокал языком. — Знаешь, ты ведь можешь пойти еще кое-куда.

— Куда? — Эдуард охнул от боли, когда длинная игла скользнула между сломанными ребрами. Мгновение спустя в боку разлилось блаженное тепло — наркотик сделал свое дело, уняв его истерзанные нервы. Это был не «отход», но впервые за последние дни у него ничего не болело.

— В хорошее место, к хорошим людям. Они дадут тебе то, что нужно, и попросят взамен самую малость.

— Что именно?

— Ничего. Просто послушай их.

В нижний город часто спускались охотничьи патрули, но они предназначались для того, чтобы ловить запуганных псайкеров или убивать доставлявших беспокойство главарей банд. Силы, которые высадились из планетарного лифта, были на несколько порядков мощнее: их хватило бы, чтобы завоевать целые миры, благо в их состав входило двадцать космодесантников, больше сотни отборных Изысканных из личной гвардии Ксантина и пять сотен генетически улучшенных, прошедших омолаживающие процедуры солдат серринской милиции. Лордёныш и Федра вели их к логову Саркила, а в середине процессии шестеро Изысканных несли в паланкине Ксантина.

Нижний город проплывал мимо, мягко покачиваясь, пока ведьма вела отряд в недра перерабатывающих заводов. Путь был долгим, но обошелся без происшествий — даже самые закоренелые бандиты знали, что в их же интересах не нападать на космодесантника, а уж тем более на отряд из двадцати, — и Ксантин неимоверно заскучал к тому времени, когда Лордёныш наконец загукал, приветствуя знакомые ориентиры и коридоры.

— Мы близко, — пропела Федра через несколько часов после того, как они спустились из грязи и пыли планеты в чрево ее подземного перерабатывающего комплекса. Точность ведьминых указаний вскоре подтвердилась, когда процессию атаковали с дальнего конца обширного сводчатого прохода. Десятеро тощих людей вели стрельбу с импровизированных оборонительных позиций, выпуская залпы из разнокалиберных стабберов и автоганов. Несмотря на грязные комбинезоны и заношенные робы, вскоре стало понятно, что они не простые бандиты. Дальнобойные снаряды стучали по керамиту с впечатляющей точностью, а когда они умирали на острых концах клинков Обожаемых, они до конца не выпускали оружие из рук.

— Вот оно, крысиное гнездо, — сказала Федра.

— Так давайте выкурим крысу, — отозвался Ксантин, пока гвардейцы опускали его паланкин.

Проход блокировала большая взрывозащитная дверь, впятеро выше человеческого роста и достаточно широкая для того, чтобы в нее проходили карьерные тягачи, которые перевозили сжатую траву из хранилищ на краю города на подземные перерабатывающие заводы. Судя по всему, дверь открывалась вверх; из полотна вырезали сегменты для рельс, ведущих в следующее помещение. На двери выцветшей желтой краской были выведены слова: «Переработка 04».

Ксантин поцокал языком.

— Только Саркил мог обосноваться в столь прозаическом месте, — провозгласил он, вызвав одобрительные смешки Обожаемых.

— Торахон! — крикнул он молодому лейтенанту. — Объяви о нашем прибытии!

— С удовольствием, повелитель! — Торахон махнул двоим капитанам милиции, чей ранг отмечали длинные зеленые перья на головных уборах, и те достали из кожаных ранцев несколько мелта-бомб. В свою очередь, они пролаяли команды своим солдатам, которые тут же побежали устанавливать взрывчатку в ключевых точках двери. Когда они закончили, капитаны выжидательно посмотрели на Торахона. Лицо космодесантника выразило драматическое неодобрение.

— Разве мы крестьяне? Разве мы нищие? — вопросил он. Капитаны обменялись взглядами, и один из них открыл рот, чтобы заговорить. Торахон дал ему пощечину. — Конечно, нет! Побольше, побольше!

Солдаты опустошали свои ранцы, прикрепляя мелта-бомбы в случайных местах, пока Торахон наконец не остановил их.

— Хватит! Мы же не варвары. Активируйте заряды.

Когда таймеры мелта-бомб запищали, начав обратный отсчет, та часть отряда, что состояла из обычных людей, отступила на безопасное расстояние. Но Обожаемые остались стоять рядом — они желали окунуться в свет, жар и грохот взрывов. Благодаря этому они еще и первыми ворвались в неровный пролом во взрывозащитной двери; мрак за дверью приглушил даже буйные цвета их доспехов.

Переработка-Четыре так и гудела от людского страдания. Там было сконцентрировано столько возбуждающего несчастья, что Торахон практически чувствовал его в удушливо-жарком воздухе. Он невольно восхитился тем, что его брат Саркил сумел возвести такой монумент.

С высокого потолка свисали металлические платформы. Все они сходились к одной центральной точке — восьмигранной комнате с окнами, из которой надсмотрщик мог наблюдать за цехом, вмещавшим тысячи людей. На индивидуальных рабочих станциях трудились изможденные мужчины и женщины, они лили расплавленный металл из тиглей в формы, выковывали закоптелыми молотами несложные части брони или затачивали грубо сделанные мечи на вращающихся точильных колесах. Обреченные на жизнь, полную бесконечных мучений на службе у всевидящего господина, они вздыхали и стенали задолго до того, как Обожаемые с грохотом ворвались в цех.

Торахон ожидал, что смертные побегут при виде Обожаемых, с дикими криками вбегающих в цех, что они воспользуются моментом и улизнут от мускулистых надсмотрщиков, которые обходили станции. Но никто не двинулся с места.

Они не могут, понял Торахон, когда его острые глаза приспособились к адскому освещению огромного зала. Все до одного смертные были прикованы к своим рабочим местам, тяжелые железные цепи туго охватывали одно запястье и одну лодыжку каждого. Они рвались и бились в своих оковах, но как ни пытались, вырваться не могли.

Ксантин прокричал свои требования, разослал Изысканных обследовать коридоры и боковые комнаты и приказал солдатам занять огневые позиции. Но воинам-гедонистам из своей банды он отдал только один приказ — вволю позабавиться: и речи быть не могло о том, чтобы пропустить такое пиршество. Обожаемые с радостью принялись исполнять приказ и вступили в гущу людей, выкашивая съежившиеся фигуры с такой же легкостью, с какой серринские жатки выкашивали траву.

Некоторое сопротивление они встретили со стороны гротескно-огромных надсмотрщиков, чьи мускулы раздулись от стимулирующих средств; они неуклюже бросались вперед, сжимая в руках громадные двуручные мачете. Двигались они тяжело и медленно, но были выносливы и могли пережить потерю одной или даже двух конечностей, пока полностью не выходили из боя. Некоторым везунчикам с конвейера тоже выдали оружие — в очевидной спешке, когда стало ясно, что на перерабатывающий завод напали. Они отчаянно размахивали заточенными клинками и беспорядочно стреляли из плохоньких ружей, полубезумные от страха и полумертвые от изнурительного труда. Обожаемые играли с этими жалкими существами, танцуя на безопасном расстоянии от их неумелых выпадов, а потом одним движением выпускали кишки своим игрушкам или разрубали их на куски. Многие полностью отказались от борьбы. Торахон надвинулся на человека, который трясущимися руками поднял ржавый стаббер. Но вместо того, чтобы навести его на Торахона, он наставил оружие на собственный подбородок и спустил курок. Торахон усмехнулся, но без особого веселья. В убийстве беспомощных пленных не было никакого интереса. Он осмотрелся, ища взглядом противников, достойных его чарнабальской сабли.

И нашел. Сквозь массу мертвых и умирающих скользила ярко-розовая тень, останавливаясь лишь для того, чтобы уделить внимание громадным фигурам Обожаемых. Тиллий упал, хватаясь за горло; сквозь длинные пальцы хлынула яркая красная кровь. Оротоль успел только повернуться на звук, прежде чем кто-то отсек ему ноги в коленных суставах. Обезножев, он повалился на пол, и там изогнутый клинок пробил его нагрудную пластину, рассек ребра и уничтожил оба сердца.

Торахон уже видел этого воина на поле боя, правда, раньше они были на одной стороне.

— Я тебя знаю, брат! — крикнул он, ведя ствол своего болт-пистолета вслед за тенью. Он нажал на спусковой крючок, но фигура двигалась слишком быстро, и масс-реактивные снаряды с мягкими шлепками врезались в тела людей-рабов, взрываясь фонтанами крови и внутренностей. Тень использовала толпу людей как прикрытие, она пригибалась и выпрямлялась только для того, чтобы поразить одного из увлеченных резней Обожаемых.

Что ж, Торахон был не прочь поиграть. Он притворился, что выбрал следующую цель — старика со слезящимися глазами и потемневшим от грязи бледным лицом, поднял саблю и приготовился.

Сначала он услышал звук — невозможно тихие шаги, почти бесшумные даже для его сверхчеловеческого слуха. Он развернулся и выставил саблю перед широкой грудью, чтобы парировать удар. Изогнутый клинок проскользил по отполированному лезвию чарнабальской сабли, и сверкающий керамит Торахоновой брони отразил ослабленный удар.

Нападавший повалился на пол между двумя рабами; Торахон так торопился узнать, с кем имеет дело, что отбросил их в сторону, попутно сломав позвоночники. Розовая тварь выпрямилась и поднялась на ноги, оканчивающиеся двумя когтистыми пальцами.

— Орлан! — воскликнул Торахон с широкой улыбкой. — Я так и знал, что ты сбежал с остальными крысами.

Существо, что было когда-то космодесантником, чуть согнуло ноги в коленях и приняло боевую стойку, покачиваясь, как хищник перед прыжком. Оно осторожно пошло вокруг Торахона, разглядывая его огромными круглыми глазами цвета пролитой нефти. С обеих сторон поджатого рта торчали мясистые мандибулы, которые шевелились, будто пытаясь что-то схватить, как слепые черви в поисках пропитания. Орлан зашипел на Торахона, перебрасывая свой изогнутый клинок из одной когтистой руки в другую.

— Клянусь Принцем, ты никогда не был красив, но варп обошелся с тобой еще хуже, чем я думал! — Торахон чуть наклонился, рассматривая тварь, которую когда-то звал братом. — Неудивительно, что ты прячешь свой позор в сточной канаве.

Орлан издал скрежещущий визг — от гнева, как предположил Торахон — и бросился вперед, занося меч для рубящего удара. Сомнительные благословения варпа обезобразили его, но также придали ему быстроты, и изогнутый клинок проскреб по керамитовой пластине, защищавшей живот Торахона. В царапине с шипением запузырилась зеленая пена.

— Яд, Орлан? — Торахон разочарованно развел руками, когда тварь снова скрылась в толпе рабов. — Не слишком-то честно! — Вместо ответа Орлан схватил прикованного к рабочему месту человека, оторвав ему руку у запястья, и швырнул в Торахона. Молодой космодесантник одним ударом разрубил брыкающийся, орущий снаряд пополам, забрызгав лицо кровью. Он облизнулся.

— Вот это достойная битва!

— Предатель! — взревел Ксантин и сбросил на пол девятитысячелетнюю вазу с изображением имперских кораблей, впервые прилетевших на Серрину за десятиной. Осколки хрустнули под его сабатоном. — Безмозглый юнец! — Он взмахнул шпагой, и та описала сокрушительную дугу, снося по пути статуи и бюсты. — Этот червяк, этот щенок, этот… предатель!

«Таким он был всегда», — прошептала Сьянт.

— Молчи, демон! — вскричал Ксантин. Слова эти ознаменовали конец оргии разрушения, и в зале воцарилась тишина. Ее нарушало лишь тяжелое дыхание Ксантина, стоявшего перед своим советом. Три живых кресла были не заняты. Те, что принадлежали Торахону и Саркилу, теперь обречены были пустовать, а кресло Ксантина дрожало от страха, ожидая возвращения своего хозяина.

Предводитель банды взял себя в руки и продолжил более спокойным тоном:

— Торахон ослушался моих приказов и пожелал заполучить себе всю славу. Помяните мое слово, когда мы встретимся с Повелителем клонов, я задам ему пару вопросов!

Каран Тун, как всегда бестактный, заговорил первым.

— Море Душ забрало его с какой-то целью, — произнес Несущий Слово с ученой беспристрастностью, которая как нельзя хуже подходила к напряженной атмосфере в зале. Ксантин повернулся к своему татуированному кузену, и в его бирюзовых глазах вспыхнула ярость.

— Молчать! — прорычал он. — У этого полудурка не было никакой цели. Он просто дрянь, генетический мусор, который кое-как слепили воедино! Всего лишь жалкая пародия на Третий легион, полностью лишенная нашего изящества и элегантности. — Ксантин обернулся к совету. — А потом он имел наглость выбросить на ветер свою жизнь! Еще один, последний плевок мне в лицо — он даже предать меня толком не сумел. — Он сорвал с бедра Наслаждение Плоти и трижды выстрелил в пустой стул Торахона.

Ксантин глубоко вздохнул.

— Скольких мы потеряли? — спросил он, оглядывая комнату. Вависк встретил взгляд командира со всей твердостью, какую способно было выразить его обвисшее лицо. Каран Тун не поднимал татуированных век — несомненно, дьяволист снова мысленно общался со своими любимцами-Нерожденными. Федра старательно избегала его взгляда, разглядывая браслеты на своих тонких запястьях. Он понял, что не получит ответа от тех, кто остался в живых. — Клянусь Принцем, почему все мои подданные меня подводят?! Пьерод, немедленно отчитайся о числе погибших!

Губернатор Серрины нерешительно выступил со своего места позади кресел. Никому из членов совета он особенно не нравился, но Ксантин обнаружил, что может доверить этому грузному смертному выполнение самых простых заданий — хотя бы потому, что Пьерод боялся потерять свой пост больше всех опасностей на свете.

— Около четырех сотен солдат, повелитель, — ответил Пьерод.

— Подробности! — прорычал Ксантин и навел пистолет на Пьерода. Не успел тот опомниться, как сервочереп, зависший у него за плечом, ответил за него:

— Триста девяносто два солдата милиции, сорок три Изысканных и тринадцать Обожаемых, да упокоятся их души, погибли во время штурма Переработки-Четыре.

— Тринадцать? Я думал, двенадцать, — заикнулся было Пьерод.

— Их благородие господин Квант скончался от ран примерно семьдесят три минуты назад, губернатор.

Ксантин швырнул бронзовый бюст, изображавший его самого, в стекломозаичное окно; Пьерод пригнулся и тихонько заскулил, когда холодный воздух хлынул внутрь сквозь образовавшееся отверстие.

— Неудачи, сплошные неудачи! Я стараюсь изо всех сил, но мой собственный народ, мои собственные братья ставят мне палки в колеса. Чем я заслужил такую судьбу? — Он отвернулся и отошел в дальний конец зала, к мраморному трону, на котором восседал во время своих так называемых медитаций.

— Неважно. — Ксантин глубоко вздохнул и провел по лицу рукой в перчатке. — Неважно, — повторил он, пытаясь убедить себя самого. — Я быстро забуду о том, что потерял. И потом, — он посмотрел на Сесили, — я ведь нашел новую музу и вместе с ней, возможно, новую надежду.

Отчасти он жалел о том, что недостаточно подробно расспросил старого друга, но когда действие стимуляторов прошло, а боль в ребрах снова напомнила о себе, Эдуард все-таки припомнил указания Дартье и спустился в глубины города, чтобы найти дозу.

Дартье говорил, что это старое место. Эдуард не мог с ним не согласиться. Квадратные, похожие на коробки дома были построены из выщербленного скалобетона и ржавого металла. Он никогда раньше здесь не бывал и даже не знал, что в родном городе есть такие места, и теперь понимал почему: эти древние здания прятались под пешеходными дорожками, балконами и верандами. Последующие поколения стерли их из памяти людей, скрыли свое неказистое прошлое с помощью соборов и оранжерей, залов, амфитеатров и беседок, построенных на деньги, рекой текшие из богатых миров. Но первородный грех никуда не исчез, он лежал прямо под поверхностью земли, служа основой для города шпилей и статуй.

Здесь и там мелькала всякая всячина, напоминавшая о верхнем городе. Порой путь ему преграждали мраморные блоки, поверхность которых была инкрустирована золотом и серебром. Они упали сюда много лет назад, во время нападения ксеносов, понял Эдуард, проследив их путь по царапинам и следам, которые они оставили на стенах древних сооружений.

Рабочие бригады барона Саркила не расчищали эти завалы и даже не обращали на них внимания. На Серрине такое случалось, и новые времена ничего не изменили. Лорд Ксантин самолично провозгласил, что Серрина станет самым красивым городом в галактике, и поручил своему правительству восстановить все разрушения, причиненные восстанием. Эдуард поверил ему — да и какой подросток не поверил бы сияющему ангелу, спустившемуся с небес, чтобы спасти ему жизнь? — но спустя десять лет люди все еще ютились в полуразрушенных жилблоках и пострадавших от бомбежки предприятиях.

— Что я делаю? — спросил он вслух. Отсюда он не видел ни ночного неба, ни звезд, ни лун, ни ярко пульсирующего всполоха цвета, в который он часто вглядывался, не отдавая себе в этом отчета.

Однако он что-то слышал. Какой-то приглушенный лязг металла о металл, а когда он напряг слух в темноте, он услышал возбужденные человеческие голоса. Осторожно ступая по разбитой каменной кладке, хватаясь за куски бетона, он шел на голоса, пока не нашел вход в храм.

У мира не было названия.

Ложь.

Голос был прав. Мир имел название, но оно ускользнуло в глубины памяти, и его сожрали зубастые твари, что там обитали. У того человека тоже было имя, но он забыл, какое. Неважно. Все равно его редко звали по имени. Даже для собственных детей он всегда был Наместником. Пост означал власть, влияние. Пост был куда важнее обычного имени. Куда важнее обычного мальчика.

Мальчик носил длинные волосы. По обычаю его сословия волосы стригли только в день, когда молодой человек занимал одну из многочисленных высших должностей этого мира. И вот волосы росли и росли, и в конце концов достигли такой длины, что он стал перевязывать их лентой. Лента была пурпурной — этот цвет отличал героев. Волосы были черны как ночь.

Мальчик видел, как его братья и сестры обрезали волосы, когда вырастали, завершали превосходное образование и покидали семейную виллу. Этот путь был не для него. Он родился четырнадцатым и даже в своем нежном возрасте знал, что всю жизнь будет носить длинные волосы.

Сейчас тот человек с кем-то разговаривал. Мальчик слушал, приложив к полу стакан. Он украл стакан у судомоек: сказал, что нечаянно его разбил и сам убрал осколки. Это была ложь, но в свои годы мальчик уже превосходно владел искусством обмана.

— Он силен?

— Да. На его братьях и сестрах терапия показала хорошие результаты.

— Он не вернется.

— Я понимаю. Наш дом с давних времен посылает кандидатов в легион.

— Он может не пережить испытаний.

— Все равно. Он мне не нужен.

— Тогда решено.

Мальчик засуетился, спрятал стакан, забрался в постель и замер, притворяясь спящим. Дверь приоткрылась, узкая щель осветила путь наружу.

— Вставай, — сказал отец.

Сесили и Ксантин заключили сделку.

На Серрине она видела только плохое. Насилие и нищету, смерть и разрушения. Ей хотелось одного — уйти, исчезнуть в ночном небе, жить среди звезд. Ксантин пообещал ей это. Он сказал, что, построив свое совершенное общество, он даст ей то, чего она желала: возможность покинуть родную планету. Сесили не вполне ему верила, но никто другой не мог ей этого даже пообещать.

Взамен она подарила ему силу, простую и беспримесную — очень редкая способность среди псайкеров. Как раньше Федра, она стала одной из его муз. Это был грандиозный титул, но суть его была проста. Ксантин давно уже окружал себя могущественными и полезными смертными, преподносил им дары, не скупился на обещания и использовал их таланты для борьбы с теми, кто мог бы его сместить. Бывало, они ему надоедали, или он не выполнял своих обещаний — что ж, ничего не поделаешь, зато он хотя бы на время получал их силу.

Вознесение Сесили на роль музы было принято Федрой без особого восторга. Ведьма встретила ее с плохо скрываемым презрением. Разум ее был под надежной защитой собственной огромной психической силы и, как бы настойчиво Сесили ни пыталась проникнуть за преграду, представал перед ней бурлящим водоворотом.

— Ты — всего лишь бабочка, порхающая на стеклянных крылышках, — сказала она как-то Сесили, пока их господин отсыпался после пьянящего зелья своего кузена. — Ты привлекаешь внимание, но, если приглядеться, — она придвинулась к Сесили так близко, что та увидела желтые зубы ведьмы и почуяла ее дыхание, горячее и отвратительное, как желудочные газы трупа, — ты просто-напросто насекомое, хрупкое и противное. — Федра отступила и принялась демонстративно осматривать свои наманикюренные ногти. Сесили знала, что длинные ногти были сорваны с пальцев других женщин. — Скоро ты ему надоешь, и он сбросит тебя с небес. И тогда я раздавлю тебя каблуком, и никто даже не вспомнит твоего имени.

Его братья-Обожаемые проявили чуть больше любезности, хотя их трудно было назвать приветливыми. Каран Тун изучал ее с любопытством ученого, с которым он подходил ко всем живым существам, в то время как Вависк отнесся к ней с полнейшим безразличием. Для него она была всего лишь одной из смертных диковинок, которыми увлекался его брат.

Шумовой десантник заинтересовал Сесили, несмотря на всю его холодность — по большей части из-за очевидной связи, существовавшей между ним и его предводителем. Несущий Слово, ведьма, прочие самодовольные смертные, что обитали в верхних пределах дворца — все они порой служили мишенью для гнева Ксантина, который обвинял их в недостатке таланта или неблагодарности. На Вависка же он сердился редко; реплики шумового десантника почему-то всегда казались спокойными, несмотря на какофонию хрипов, стенаний, визгов и криков, исходивших от его обезображенного тела. Неудивительно, что те редкие дни, которые Сесили проводила врозь со своим повелителем, были днями, когда он искал встреч с братом.

Порой он предавался медитациям. Сесили не знала, что происходило тогда за дверьми покоев Ксантина: перед началом церемоний ее выпроваживали из комнаты умащенные благовонными маслами рабы. Она знала только, что этих бдениях участвует Каран Тун, и что они выводят ее господина из строя на несколько часов, а то и дней.

Чаще всего он возвращался из своих отлучек вялым, оцепеневшим, глаза и аура тускнели от приключений, что он переживал в невидимых измерениях. Но иногда он просыпался другим.

Так случилось и сейчас. Сесили отдернула руку и уронила намоченный шелковый платок, когда Ксантин поднял свою массивную голову. Черты лица были скрыты прядями немытых черных волос, но Сесили видела, что губы его растягиваются в хищной улыбке.

— Повелитель? — позвала Сесили. — Вы вернулись?

Голос, что прозвучал из уст Ксантина, принадлежал ему, но в то же время и не ему. Он был более вкрадчивым, более чувственным.

— Да, дорогая моя.

Изо рта его показался длинный, черный язык, будто он пробовал воздух на вкус. Ксантин грациозно поднялся, и Сесили даже в темноте заметила, что его глаза утратили бирюзовый блеск. Радужки стали молочно-розовыми, как облака, что прежде закрывали ей вид на небо.

— Думаю, сегодняшний вечер я проведу с моими подданными, — сказал он и вышел, прежде чем она успела ответить.

Когда он вернулся спустя несколько часов, руки его были в крови.

Эдуард встретил невозмутимый взгляд жрицы в медной маске. По отполированному металлу плясали огненные блики; головной убор жрицы украшали два конических рога. Это придавало ей потусторонний вид, но голос, что доносился из-за маски, был несомненно человеческим.

— Мы принимаем твое подношение.

Простонародный акцент. Когда-то Эдуард почувствовал бы отвращение при мысли, что должен повиноваться приказам такого существа, но теперь приходилось брать что дают. Он в первый же день разобрался в храмовых порядках и быстро к ним приспособился. До такой степени, что перестал выходить на поверхность и ночевал теперь на спартанских койках, которые предоставляли жрецы. Какая ирония, думал он с усмешкой: он все-таки вернулся к религии, хоть бог и другой.

Рукоять ножа уперлась в ладонь. В кривом лезвии кустарной работы виднелись изъяны, но кожу разрезать оно могло. Остальное было неважно.

Мужчины и женщины медленно подходили к котлу в середине зала, сжимая в руках собственные ножи. Эдуард, не сбиваясь с шага, присоединился к их процессии и нашел свободное место у края медного котла. Однажды он уже отдал все, что у него было, ложному богу и не получил в ответ ровным счетом ничего. В сравнении с этим благословение жрецов не стоило ему ни гроша. Немного боли, немного крови, и все кончено. По крайней мере на этот вечер.

Эдуард полоснул ножом поперек ладони — вспышка острой боли, которая сменилась тупой ломотой, когда кровь выступила из раны и закапала на шероховатый металл. Другие сделали то же самое, и он почувствовал медный запах их подношений, смешавшихся с его собственной кровью в глубине котла.

— Зачем мы это делаем? Для чего им наша кровь? — спросила худая как щепка молодая женщина с широко распахнутыми глазами, которую препроводили на место у края котла рядом с Эдуардом.

— Мне без разницы, — ответил Эдуард. — Я им кровь — они мне «отход», а на остальное плевать. Пусть хоть глаза забирают, лишь бы зелье давали безотказно.

— А что, здесь, наверху, все так делают?

— В смысле?

— Ну, вот так. — Она сделала жест ножом, который вложили ей в руку.

— Не все.

— А еще как-то можно достать? — спросила она. Слишком громко. К ним начали оборачиваться медные маски.

— Раньше можно было. Теперь нельзя.

— Ну пожалуйста, — заныла она. — Ну скажи. Тут что-то не так, это место странное.

— Т-с-с, — шикнул Эдуард, пытаясь отвлечься от новенькой и сосредоточиться на собственной боли. — Просто отлей им крови и не шуми.

Девушка колебалась, прижимая нож к запястью дрожащими руками.

— Не хочу я, — сказала она вдруг и уронила нож в котел. Нож звякнул о металл, проехал по пологой внутренней стенке и остановился, когда его лезвие погрузилось в довольно глубокую уже лужу крови на дне. — Тут все какое-то странное, как-то не так я себя чувствую. Я пошла. — Она отвернулась от котла и хотела было уйти, но не успела пройти и двух шагов, как ее грубо схватили. Четыре жрицы в медных масках, по одной на каждую конечность, подняли ее и снова подтащили к краю котла. Эдуард старался смотреть только на свое запястье, думать только о своей боли, пока жрицы прижимали ее шею к бронзовой кромке. Теперь она визжала, умоляя о прощении и выкрикивая обещания, которые — Эдуард знал — она не сможет исполнить. Пятый аколит шагнул вперед и перерезал ей глотку ритуальным ножом. Крики утихли, а кровь девушки смешалась с кровью тех, кто отдал ее добровольно. Эдуард знал, что это не имело значения. Им было все равно, откуда льется кровь.

Чувства не сразу вернулись к Ксантину, и он услышал Карана Туна раньше, чем увидел.

— Она подходит.

Несущий Слово смотрел на каменную скрижаль, которую держал на сгибе своей массивной руки. Что-то шептало ему оттуда голосом, подобным ветру. Между ними на бархатной оттоманке без чувств лежала Сесили, и лишь случайные подергивания говорили о том, что она была еще жива.

— Ее разум не похож ни на один из тех, что мы встречали в этом мире — он могуч, но не защищен. Она соединится с Гелией и вернет к жизни «Побуждение». — Тун поднял голову, и его золотые глаза засияли. — С ней мы сможем покинуть эту планету.

«Да-а-а, — застонала Сьянт. — Мы жаждем следовать за песнью, вернуться к Темному Принцу…»

В разуме, который они все еще делили, замелькали образы шелковых полей, винных озер и лесов плоти. Сад Слаанеш. В объятьях Темного принца она обретет новую жизнь. А он… Его отбросят в сторону, как опустошенный сосуд.

Ксантин только и дожидался момента, когда она отвлечется. Чем дольше они боролись за контроль над его телесной формой, тем лучше ему удавалось распознавать такие моменты слабости, и теперь он скользнул в тело легко, словно натянул комбинезон. Он устремил на Туна бирюзовые глаза и заговорил.

— Нет, — сухо сказал он.

—…Нет? — удивился Тун. Это была не дерзость, а искреннее замешательство. — Но ведь мы ждали этого момента. Мои ритуалы подтвердили, что девушка совместима. Я… я не понимаю.

«Нет!» — взвыла Сьянт, осознав, что Ксантин снова взял верх. Она заметалась, словно змея, нащупывая слабые места в его сознании, чтобы пробить себе путь. Ксантин остановил ее. Теперь у него была цель, уверенность в своей воле, которая не оставляла брешей в его броне. Он воспользуется ее силой, но не впустит ее в свой разум.

— Твоя госпожа удалилась, дьяволист. Сейчас ты говоришь со своим предводителем, и молись о том, чтобы в моей душе нашлось милосердие после такого предательства.

Тун моргнул, татуированные веки прикрыли золотые глаза. К его чести, он не отступил от трона.

— О чем вы говорите, повелитель? Я просто выполнял ваши собственные распоряжения.

— Молчи, колдун! — прорычал Ксантин. — Ты вступил в тайный сговор с существом, разделяющим со мной тело. Она сильна, но не может скрыть от меня все. Я знаю твою вероломную душу.

— Повелитель, я…

— Эта девушка — моя муза, Несущий Слово. Ни ты, ни демон не отнимете у меня мою собственность!

Тун махнул рукой в сторону фигурки, ничком лежавшей на оттоманке. В огромном пространстве зала она казалась невероятно хрупкой.

— Она простая смертная, Ксантин. В этом мире мы нашли тысячи псайкеров, более могущественных, чем эта жалкая тварь из нижнего города. Возьми одного из них в качестве твоей музы и позволь нам восстановить твой любимый корабль.

— Ее таланты не имеют значения. Понимаешь, дьяволист? Ты не заберешь ее.

— Но… — Тун запнулся. — Почему? С ней мы могли бы покинуть эту планету, заявить свои права на галактику, насладиться всеми ее ощущениями. Разве ты не хочешь показать свою истинную силу как повелителя Обожаемых?

— Конечно, хочу, — ответил Ксантин.

«Лжешь! — прорычала Сьянт. Демоница билась в его теле, как в клетке, повторяя: — Лжешь, лжешь, лжешь!»

— Тогда позволь мне взять это создание и сделать с ним что должно.

— Не позволю.

Тун начал было говорить, но скрижаль снова что-то прошептала, и лицо его окаменело.

— Понимаю, — проговорил он. — Ты не хочешь покидать Серрину. И никогда не хотел.

Ксантин вежливо зааплодировал.

— Очень хорошо, кузен. — Он впился в Несущего Слово кошачьим взглядом. — Хотя я и разочарован тем, что это заняло у тебя так много времени. Ты всегда лучше общался со своими питомцами, чем с товарищами. — Он позволил улыбке заиграть на зачерненных губах. — Зачем нам покидать этот мир? В пустоте мне придется влачить убогое существование, якшаться с гнусными пиратами и ренегатами, а предатель Абаддон и жалкие остатки славного Третьего легиона будут преследовать меня по пятам. Но здесь, здесь я по-настоящему обожаем. Здесь я бог.

«Ты не бог», — прошипела Сьянт.

«Мне поклоняются миллионы. Они шепчут мое имя, когда встают по утрам и когда отходят ко сну. Каждая их мысль дышит мною. Что это, как не божественность?»

«У бога есть власть».

«У меня есть власть над тобой, демон. Ты живешь во мне, потому что я тебе позволяю. Это я привел тебя в этот мир, и я удерживаю тебя здесь».

— Нас атаковали, — возразил Тун. — Они повредили корабль. Мы ничего не решали.

Ксантин надвинулся на Несущего Слово, и его лицо исказила жестокость.

— Ты и вправду веришь, что я позволил бы повредить мой корабль каким-то смертным? Каким-то ксенопоклонникам? Да ты еще больший тупица, чем я думал, кузен.

Ксантин раскинул руки, словно дирижируя оркестром.

— Конечно же, то был я. Я спланировал варп- «аварию», в результате которой мы попали на орбиту этого мира, и я же спланировал атаку на «Побуждение». Все очень просто: нужно было только установить заряды в ключевых точках надстройки корабля и приурочить их детонацию к ложным сигналам с поверхности.

— Гелия! Ты убил ее!

Ксантин изящно взмахнул рукой.

— Невелика цена за сокровище, которое я получил.

Тун вытаращил глаза, потрясенный его откровениями. Сьянт выла и плевалась.

«Ты заманил нас обоих в ловушку только для того, чтобы править этим шариком? Как ты мог так поступить со мной? После всего, что я тебе дала?»

Ксантин заговорил вслух, обращаясь к демону.

— А ты, дорогая моя — думаешь, ты единственная, чьего совета я искал за долгие годы, проведенные вместе? Многие их твоих братьев и сестер знают, как преодолеть бури, отделяющие Серрину от остальной галактики, и с радостью поделились бы своим знанием в обмен на пару маленьких удовольствий. Но ты ведь не позволила бы этого, правда? Любой из них мог бы решить, что ты — подходящая добыча, если бы нашел тебя здесь такой слабой и беззащитной.

«Жалкое, уродливое, отвратительное существо!» — закричала Сьянт. Это были скорее ощущения, чем слова.

— Ты не можешь так поступить, Ксантин, — сказал Тун.

— Молчи! — прорычал Ксантин. — Я так много для тебя сделал! Я спас тебя от братьев, которые хотели принести тебя в жертву, и защитил от палачей твоего жалкого легиона. Я дал тебе дом, новых братьев, предводителя, за которым ты мог последовать в любую битву. — Он наклонился вперед, прожигая Туна бирюзовым взглядом. — И вот как ты отплатил мне? Сговорившись с тварью, что делит со мной тело, за моей спиной? — Он встал с трона; хотя к нему вернулся полный контроль над телом, мышцы все еще горели от мощи демона. Подступив к Карану Туну, он указал на Сесили.

— Кто еще знает об этом?

Тун склонил свою татуированную голову.

— Никто, повелитель.

— Хорошо. По крайней мере, никто не узнает о твоем позоре.

С этими словами он вонзил рапиру в живот Туна. Несущий Слово попятился; губы его, на которых выступила черная кровь, неслышно что-то шептали. Ксантин вытащил оружие из глубокой раны. Тун упал не сразу. Он налетел на мраморный пьедестал, разбил стеклянную витрину и ухватился за дорическую колонну, чтобы устоять на ногах.

— Такова цена предательства, Тун, — объявил Ксантин, неторопливо подходя к раненому дьяволисту. — Ты сам навлек это на себя.

Несущий Слово поскользнулся в луже собственной крови и упал на колени. Прежде чем он успел подняться, Ксантин уперся сабатоном ему в живот. Он вдавил керамит в кровоточащую рану, и Тун дернулся от боли.

— Для всех вас я хотел только лучшего, и вот как вы решили отплатить, — сказал Ксантин, и его зачерненные губы трагически изогнулись. — Ты не оставил мне выбора, — добавил он, занося Терзание для смертельного удара.

Меч пошел вниз, но Тун успел подставить свою каменную скрижаль прежде, чем клинок достиг его тела. Мономолекулярное острие вонзилось в темный камень, и скрижаль с душераздирающим криком взорвалась.

Ксантина отбросило назад, какая-то дьявольская сила подняла его в воздух и швырнула через весь зал. Мерзкий ихор, воняющий гнилой органикой и перегретой плазмой, обволок его тело. Из темной жидкости выползли тени — маслянистые щупальца и немигающие глаза, ребристые языки и сжимающиеся комки мышц. Они полезли в щели между пластинами брони — у горла, в подмышках, в паху, — хныча и невнятно что-то лепеча, пока Ксантин отбивался и отмахивался от них.

— Ловкий трюк, кузен, — крикнул Ксантин. — Что ты еще для меня приберег?

Поднимаясь на ноги, он увидел, как Тун срывает крышку с одного из своих сосудов с вырезанными на нем рунами и бросает его, как гранату. Существо, которое выбралось из сосуда, оказалось стройным и высоким — таким высоким, что никак не смогло бы уместиться в своей тюрьме, случись ему появиться на свет в этой реальности. Нижнюю часть его тела поддерживали четыре мощные ноги; каждую украшали опасные на вид обсидианово-черные когти. Середину тела прикрывала усеянная заклепками кожаная броня, которая туго обтягивала рельефные мускулы и держалась на месте при помощи крючьев и шипов, болезненно впивавшихся в бледно-пурпурную плоть. У существа были мускулистые плечи, две руки, оканчивавшиеся огромными загнутыми клешнями, и клиновидная голова; над верхней частью тела изгибался хвост с бритвенно-острым кончиком. Голову венчали несколько блестящих рогов, а изо рта высовывался длинный трепещущий язык, с которого капала на пол едкая слюна, прожигая дыры в роскошном ковре.

Изверги Слаанеш, как называла их Сьянт, когда вместе со своими братьями и сестрами резвилась в компании этих существ на просторах садов Слаанеш.

Ярко-голубые глаза демона дико вращались в орбитах, пока тот осматривался. Он источал невероятное зловоние. Одновременно кислый и сладкий, липкий и удушливый, смрад исходил от существа волнами, как жар от печи. В его глазах светился хищный разум, и Ксантин понял, что демон оценивает его размеры, прежде чем атаковать.

— Еще не поздно, Ксантин! — крикнул Тун откуда-то, где его не было видно. — Мы просто не поняли друг друга. Я пойду за тобой, куда прикажешь!

— Лжец! — отозвался Ксантин. — Нет тебе прощения за твои грехи!

Изверг нанес удар, прежде чем Тун успел ответить. Он был быстр, как ртуть, и преодолел расстояние между ними во мгновение ока, издавая на пути низкий, протяжный звук, одновременно дисгармоничный и чарующий. Ксантин воспринял этот звук сразу всеми органами чувств: слухом, осязанием, обонянием, вкусом. Он ощутил его в своем разуме — что-то вроде психической щекотки, словно по коже провели чьи-то нежные пальцы. Ксантину захотелось отдаться этому звуку, позволить ему содрать с себя кожу, вырвать кости, проесть органы.

Чудовище скребло лапами ковер, готовясь к новой атаке. Опередить его Ксантину было не по силам, но, возможно, он смог бы перехитрить это существо, что воплощало одни лишь чувства. Не сводя глаз с изверга, он медленно пошел к большому столу, на котором Каран Тун расставил свою коллекцию сосудов с демонами. Ксантин почти незаметно потянулся к самому большому из сосудов.

Раздался щелчок затвора, и через мгновение над плечом Ксантина взорвался болтерный снаряд. Тун пришел в себя, нашел оружие и стрелял в него через весь зал, скорчившись на полу. Ксантин не сомневался, что разберется с ним позже, но сейчас более серьезную угрозу представлял собой демон. Изверг дернулся при звуке выстрела и бросился на космодесантника. Как только демон рванулся вперед, Ксантин перевернул тяжелый стол: дьявольские сосуды полетели на пол, а существо на полном скаку врезалось острой мордой в столешницу. Ошеломленный демон попятился, амфоры, перегонные кубы и реликварии захрустели под его когтистыми лапами.

В тот же миг зал наполнился шумом и красками: Нерожденные, которых схватка освободила из тысячелетнего плена, с криками вырвались из своих тюрем. Огненные спрайты с хихиканьем бежали к выходу из покоев, оставляя за собой след из углей. Вонючие нурглики влезали друг на друга, пытались вскарабкаться на длинные ноги изверга и гоготали, глядя, как лопаются их братья и сестры, пока их самих не придавливали топочущие ноги изверга или не разрывали пополам его когти. Фурии выпрыгивали из своих клеток и с яростными воплями ликования взмывали на кожистых крыльях под высокий потолок или разбивали оконные стекла и вылетали в ночной город.

— Каран Тун! — Голос Ксантина перекрыл гвалт. — Усмири своих бестий, если ты вообще на это способен! — Вместо ответа Несущий Слово запустил в Ксантина позолоченным черепом. Приземлившись на бок, череп выпустил струю черного дыма, который сгустился в тонкого, длинного червя и обвил правую руку космодесантника. Ксантин попытался стряхнуть демона, но отделаться от него было очень трудно: он все еще наполовину состоял из варпа и благодаря этому легко проскальзывал между обтянутыми шелком пальцами. Демон уже почти добрался до его горла, как вдруг его резко дернули назад. Ксантин поднял голову и увидел, что дымного червя тянет за хвост гомункул с красной кожей и черными глазками. Маленький Нерожденный засунул червя в пасть и принялся с явным удовольствием его пожирать, в то время как его добыча яростно сопротивлялась, испуская при каждом ударе струйки маслянистого черного дыма.

Тун бросал в Ксантина сосуды один за другим, скручивая с них крышки и срывая печати, как будто это были как фраг— или крак-гранаты. Некоторых Нерожденных Ксантин хорошо знал — они часто сражались рядом с ним за долгие годы, проведенные в Оке Ужаса. Он почувствовал укол жалости, пронзив Терзанием пухлое существо с огромными черными глазами и сосущей пастью. Колдовская плоть вокруг клинка вскипала и иссыхала на глазах. Рапира была создана для того, чтобы служить вместилищем для намного более могущественного Нерожденного, и на низшего демона она произвела поистине катастрофический эффект.

Однако изверг все еще был очень опасен. Он хлестал хвостом в поисках своей жертвы, разнося в щепки дерево и камень. Ксантин перемахнул через стол и занес Терзание для смертельного удара, но тварь ловко извернулась, и клинок вонзился в покрытый ковром пол. Вытаскивая меч, Ксантин секунду промедлил, и изверг молниеносно атаковал его. Когти полоснули по нагрудной пластине, глубоко вошли в платиновое орлиное крыло Легиона и в керамит под ним. Ксантин круто развернулся, оказавшись по другую сторону от рапиры, вытащил наконец ее из пола и сделал стремительный выпад вперед. Изверг парировал атаку хитиновым когтем и хлестнул его языком по лицу. Почуяв запах яда, Ксантин коснулся щеки рукой. На белой перчатке осталось тошнотворное пятно — красная кровь смешалась с фиолетовой липкой массой; он почувствовал вспышку боли, когда яд проник в кровь.

Его тело сделало то, ради чего оно и было перекроено много веков назад: в ответ на вторжение в организм надпочечники, Бетчерова железа и прочие давно забытые органы выработали неимоверное количество стимуляторов и антисептиков. Яд изверга сразил бы обычного космодесантника и даже одного из чудовищ-Примарисов, выведенных во славу Трупа-Императора, но у Ксантина лишь немного потемнело в глазах, прежде чем сердце вывело из его тела остатки токсинов. В конце концов, он был из Детей Императора, а остатки славного Третьего имели особую наклонность к различным субстанциям.

Изверг склонил голову набок, явно озадаченный тем, что враг не упал замертво. Ксантин выставил Терзание вперед; демон снова высунул язык, который обвился вокруг рукояти рапиры. Изверг дернул, и оружие с чавкающим звуком вылетело из руки космодесантника. Он качнулся вперед, потерял равновесие и едва успел перекатиться так, чтобы оказаться позади демона. Тот лягнул его задними ногами, попал в спину, и Ксантин полетел по прожженному ковру.

— Ты не ценил моих детей, Ксантин, — крикнул Тун, чьи демоны тем временем уничтожали остатки сокровищ Серрины. — Ты не ценил меня. И их, и меня ты только использовал для удовлетворения своих низменных потребностей. — Тун зашелся влажным кашлем, а потом продолжил: — Мы пережили столетия дурного обращения. Жестокости. Пренебрежения. Но теперь, объединив наши усилия, мы отомстим!

Хвост изверга со свистом рассекал воздух, его шипастый кончик снова и снова ударялся об пол, и Ксантину то и дело приходилось отползать на четвереньках назад. Пока он успевал, но с каждым ударом хвост все ближе и ближе подбирался к его обнаженному животу и к бедрам, прикрытым только промасленной кожаной броней, которая вряд ли смогла бы его защитить.

В спешке он задел рукой какой-то твердый предмет, и тот, гремя, покатился, по полу; звук на мгновение отвлек внимание демона. Ксантин не упустил свой шанс: он вскочил на ноги, схватив попутно загадочный предмет. Это оказался небольшой бочонок, толстые стенки которого позволили ему уцелеть при падении со стола. Ксантин держал его в левой руке, а правой отбивался от фурий. Бочонок был запечатан толстой зеленой пробкой из воскообразного вещества, пахнущего гноем; Ксантин всадил в пробку лезвия орлиных крыльев на наруче и принялся выковыривать куски.

К тому времени, как изверг добрался до него, Ксантин наконец избавился от пробки и немедленно об этом пожалел. Из бочонка шел чудовищный смрад, приводя на ум гангренозные раны и разрытые могилы; вонь была настолько резкой, что перебила сладкий запах самого изверга и заставила демона отшатнуться. Ксантин уронил бочонок и отбежал так далеко, как только смог, и только после этого обернулся, чтобы посмотреть, от чего же исходили миазмы.

Из покрытого грязью бочонка вылезал сгусток разлагающейся плоти около двух с половиной метров длиной. Это была бесформенная тварь с куцыми, недоразвитыми ручонками, которые заканчивались похожими на копыта пожелтевшими ногтями, и без каких-либо признаков ног. Передвигалась она с помощью мощного хвоста, сочившегося бесцветной жидкостью; она шипела и пенилась, капая на пол. Шеи у твари не было, голова просто росла из основной массы тела, и головой-то ее можно было назвать только потому, что на ней красовалась пара слезящихся глазок, а на макушке извивались толстые щупальца, казавшиеся пародией на человеческие волосы. Сначала Ксантин подумал, что у существа нет рта, но потом оно уставилось своими поросячьими глазками на изверга и в его отвисшем брюхе распахнулась, ухмыляясь, зубастая пасть.

Изверг нанес удар первым: он принялся рвать когтями и хвостом гниющую кожу и вываливающийся наружу жир, но тварь Нургла при каждом ударе только восторженно побулькивала. Своими дряблыми ручками она обвила гибкую шею изверга и сжимала, пока коровья голова демона с пронзительным криком не слетела с плеч.

— Бу-у! — выразила тварь свое разочарование от потери потенциального друга. Углы рта на ее брюхе сложились в преувеличенно грустную гримасу.

Ксантин тем временем нашел Карана Туна — тот лежал у дальней стены покоев. Несущего Слово подвели ноги: удар рапиры перебил нервы в позвоночнике. Тун открыл рот, чтобы заговорить, но Ксантин ударил его кулаком в лицо прежде, чем тот успел произнести колдовские слова. Приятно хрустнула кость. Ксантин снова занес кулак для удара.

— Подожди, — сказал Тун. В горле у него что-то клокотало, он с трудом выговаривал слова — мешала сломанная челюсть.

— Хочешь попросить прощения? — с издевкой поинтересовался Ксантин. — Признай, что предал меня, и я позволю тебе умереть с честью — насколько позволит твоя порченая кровь.

— Нет… — прошептал Тун. Глаза его были словно лужицы золотого света на татуированном лице. — Пусть… — Он закашлялся, и кровь окрасила черным его темные губы. — Пусть она убьет меня.

Сьянт воспряла внутри него, но своевольный гнев Ксантина был для нее непреодолим. Демоница взвыла и забилась о стены его разума, стремясь подчинить его, овладеть его телом и пожрать эту добровольную жертву. Но она все еще была слишком слаба, и Ксантин, которому ярость придала сил, удержал ее.

— Предаешь меня даже в последние минуты жизни, — прошипел он. Ксантин встал на колени перед Несущим Слово, схватил его за горжет и поднял так, что между их лицами осталось всего несколько сантиметров. — Помни вот что, пока будешь умирать, — прошептал он, а затем отпустил Туна, и тот обмяк у стены. — Я… твой… господин! — С каждым словом он наносил сокрушительный удар по голове Туна. — Повинуйся мне, служи мне, люби меня!

Каран Тун кашлял кровью, но каким-то образом был все еще жив. Суматоха привлекла внимание демона Нургла, и он забулькал от восторга, заметив двух космодесантников. Тун посмотрел на Ксантина одним глазом — второй опух и закрылся — и проследил за его взглядом: демон медленно тащился через всю комнату, оставляя за собой слизистый след. Он таращил мокрые глазки от возбуждения, а изо рта на брюхе вырывались вонючие пузыри мокроты. Ксантин обернулся к Туну, усмехнулся и встал.

— Нет, умоляю, — произнес Тун, и наконец в его золотых глазах появилось что-то похожее на страх. — Убей меня. Прояви хоть немного милосердия.

— Я думал, ты хозяин в своем зверинце, — Ксантин не торопясь отошел от своего поверженного брата.

— Умоляю, Ксантин, я попрошу прощения! Я буду служить тебе! Только не оставляй меня наедине с этой тварью!

— Слишком поздно, друг мой. И потом, твой любимец хочет поиграть.

Вытаскивая Сесили из укрытия, Ксантин видел, как тварь Нургла настигла пленившего её колдуна, и слышал, как взвыл его брат.

Аркат проснулся, хотя и не мог припомнить, чтобы спал. Было темно, но кое-что он все-таки смог разглядеть. Он находился в каком-то тесном месте вроде шкафа… или клетки. Он лежал на жесткой койке, такой короткой, что он не мог как следует вытянуться. В комнатушке было ведро — это объясняло вонь. Еще он увидел перед собой тусклые зеленоватые линии света, очерчивавшие контур двери.

Он встал — точнее, попытался встать. Все его тело ныло от боли и усталости, каждая жилка была напряжена. Внезапно из мрака появился его старый друг Санпу, которого убили газеры: кожа слезла с лица старика, обнажив ухмыляющийся череп. Аркат закрыл глаза и стукнул кулаком по голове, чтобы вытряхнуть образ из головы. Вторая рука тоже невольно поднялась кверху, и он замер, когда лба его коснулось что-то твердое и холодное. Он открыл глаза и посмотрел туда, где раньше было предплечье. Теперь его место занял длинный зазубренный клинок, прикрепленный к культе несколькими ремнями и кабелями. Ему захотелось избавиться от инородного предмета, и он дернул клинок, но оказалось, что плечо его обвито колючей проволокой, удерживавшей оружие на месте. Колючки были небольшие, но так сильно впились в ничем не прикрытую кожу, что потекла кровь, и он вскрикнул от боли.

— Бойцу нужно оружие, — прошелестел бестелесный голос. —У тебя оружия не было, поэтому мы его дали. Не благодари.

— Кто вы?

— Не имеет значения. Тебе пора.

Раздался шипящий звук, более реальный и механический, чем этот змеиный голос. Тошнотворно-сладкий запах проник в ноздри и носоглотку Арката. Он поднес руку к лицу, пытаясь закрыть нос и рот, а газ тем временем заполнял комнату.

— Ты не сможешь ждать вечно, гладиатор. Поддайся ярости.

Аркат задерживал дыхание, пока легкие не начали непроизвольно сокращаться, а зрение не затуманилось. Тогда животный инстинкт взял над ним верх, и, упав на четвереньки в своей крохотной камере, он жадно втянул зловонный воздух и приготовился к смерти. Однако вместо агонии он, к своему удивлению, ощутил волну ликования.

По его мышцам, которые еще несколько минут назад болели так, что были почти бесполезны, теперь словно пробежал разряд электричества; их покалывало от избытка силы. Теперь он ясно и четко видел решетку в высоком металлическом потолке, через которую подавался газ, и грубо приваренный к ней вокс-передатчик, из которого доносился голос.

Он заметил почти неуловимое движение двери перед тем, как та распахнулась. В камеру хлынул тусклый, холодный свет, и Аркат увидел открытое пространство. Когда-то это был мануфакторум, догадался он, но и теперешнее назначение помещения немедленно стало ясным для его оживившегося ума.

Стены были увешаны цепями, звенья которых усеивали грозные шипы. Пол покрывала кровь всех цветов — от ярко-красной артериальной до запекшейся и коричневой. Аркат осознал, что чует запах крови, что вонь металла и жар щекочут его ноздри. Это взволновало его. Появились и звуки: глухой, ритмичный стук и рев. Он посмотрел наверх. Там, столпившись за ограждением, стояли сотни фигур. Он не мог разглядеть их лиц, но, прислушавшись, понял смысл их слов. Все они распевали, все выкрикивали одно и то же:

— Кровь! Кровь! Кровь!

Раньше он убивал ради выживания. Теперь — ради мести. Гнев всегда пылал в глубине его души. Как же иначе? Мутанты и чудовища отняли у него все — руку, призвание, семью, саму его жизнь. Спаситель проклял его.

У него хорошо получалось. Рвать плоть, ощущать железистый привкус крови на губах было приятно; ему нравилось чувствовать собственное превосходство, когда враг падал на колени и умолял о пощаде. Он купался в обожании толпы, перерезая глотки и разбивая черепа.

И почему бы ему не получать удовольствие от убийств?

Для него не имело значения, кого убивать. Он сражался со всеми, кто попадал в яму. Часто встречались газеры — они были легкой добычей для банд охотников, которые бродили по улицам, обманывая или выкрадывая потенциальных бойцов вроде него, — но и более экзотические создания испытали на себе остроту его руки-клинка. Он сражался с хищниками бескрайних лугов Серрины, с фелинидами и канидами, что рыскали среди копьевидных стеблей. Чуднее всех были люди оспы, жалкие существа — неуклюжие, тупоголовые, едва способные поднять свои ржавые сельскохозяйственные орудия. Аркат вспорол им животы и повернулся к толпе, чтобы насладиться ее обожанием, но, обернувшись, обнаружил, что люди оспы снова на ногах. Они нападали до тех пор, пока он не снес им головы с плеч. Но даже после этого их тела, пошатываясь и подергиваясь, неотвратимо брели к нему. Толпа ревела от веселья, а Аркату пришлось задвинуть подальше свое отвращение и сделать то, что нужно было сделать. Трупы остановились только после того, как он разрубил их тела на мелкие кусочки; все еще манящие пальцы и вращающиеся глазные яблоки были слишком малы, чтобы представлять угрозу. Потом он месяц болел: на плечах и спине появились желтые пузыри, которые хирургеон вырезал раскаленным ножом без всякого обезболивания.

Мир Арката сузился. Была яма, была его камера, и лишь изредка — палата хирургеона. Перемещаясь между этими пространствами, он видел людей: странных людей в безликих масках из латуни. В них отражался огонь, горевший в жаровнях, отсветы плясали на помятом металле.

Плечо его горело от боли, которую хирургеон не мог вылечить. Там, где кожа и мышцы начали срастаться с кожей и металлом клинка, прикрепленного к его культе, оно было красным и кровоточило. Он не знал, как так получилось, но теперь он чувствовал клинок: жар крови, бегущей по лезвию, холод точильного камня, когда он точил его перед поединком. И это было не просто осязание. Клинок превратился в орган чувств, способный ощущать страх и смаковать биологические жидкости врагов, он стал не менее ценен в бою, чем глаза или уши.

И вот его снова вернули в камеру, но внезапно стены его мирка раздвинулись.

Первым сигналом стал шум — какофония, пробудившая его от сна без сновидений. Из своей камеры он не видел, откуда доносятся звуки, но хорошо знал, какие инструменты их издают: эта музыка навсегда запечатлелась в его памяти. Кислотное шипение лазерных разрядов, треск болтов и влажное чмоканье клинков, разрубающих плоть.

Это не был бандитский налет, нападавшие принадлежали к числу солдат Ксантина. Он мог судить об этом по их оружию: лазганы, а не стабберы, острые клинки, а не дубинки. Особенное оружие.

Его подозрения подтвердились мгновение спустя, когда раздался пронзительный мужской голос, искусственно усиленный каким-то устройством.

— Именем лорда Ксантина, — провозгласил мужчина, — вы обязуетесь отказаться от своей подрывной деятельности и немедленно выдать свои запасы сока Солипсуса, иначе вас ждет казнь без суда и следствия!

Аркат прижался лицом к двери своей камеры, пытаясь хоть краем глаза увидеть битву, происходившую наверху. Его рука-клинок дрогнула, и он понял, что отчаянно хочет обагрить ее кровью Ксантиновых лакеев. Он выругался и ударился лбом о прутья своей клетки.

— Выпустите меня! — проревел он. Его крик подхватили собратья-гладиаторы из ближайших клеток, кто в страхе, кто в гневе, кто — в бездумном ликовании.

Но они были в ловушке, как и сам Аркат. Он видел, как людей в масках сбрасывали в яму, и черные одеяния растекались вокруг них, словно лужи крови на пропитанном кровью песке. Солдаты побеждали.

— Выпустите меня! — снова взревел он. Со лба потекла его собственная кровь, заливая краснотой все, что он видел. — Выпустите!

Послышался тихий шепот, едва различимый за какофонией. Заговорил свистящий голос — тот самый, который подарил ему оружие.

— Иди, гладиатор, — сказал голос. — Пролей их кровь. Возьми их жизнь.

Дверь его камеры с глухим стуком распахнулась. Звук отдался эхом по всей яме: клетки его товарищей-гладиаторов открывались, выпуская своих пленников.

Аркат выбежал на арену и обнаружил, что стоит плечом к плечу с газерами, чудовищами, обезумевшими от крови воинами и смертельными врагами. При обычных обстоятельствах он убил бы их в мгновение ока, но сейчас, под натиском головорезов Ксантина, все они стали братьями и сестрами с Серрины. Настоящей Серрины, какой она была до того, как мнимый Спаситель отравил этот мир.

У края ямы высокой грудой громоздились трупы; на груду нетрудно было бы взобраться, и Аркат увидел путь к свободе.

— Что нам делать? — спросил неестественно мускулистый гладиатор, голос которого был низок почти до неразличимости.

— Гладиаторы! — крикнул Аркат голосом, который перекрыл шум. Он высоко поднял руку-клинок, знаменуя предстоящее кровопролитие. — В бой!

Около трех месяцев ушло на то, чтобы восстановить убранство тронного зала Ксантина, причем не менее половины этого срока заняло оттирание грязи, оставшейся от твари Нургла. Первые несколько смертных, которым не повезло попасть в зал, стали ее игрушками, как и Каран Тун в те часы, что оставались ему до смерти, и крики их превратились в хриплый кашель, когда болезни Владыки Чумы обрушились на них во всем своем изобилии. Изысканные отперли двери несколько недель спустя и нашли этих людей — распухших ходячих мертвецов, выдиравших куски мяса из того, что осталось от высохшего тела Несущего Слово. От самой же твари не осталось и следа.

После этого Сесили еще месяц не появлялась в тронном зале.

— Что он имел в виду? — спросила она однажды, когда ночь подходила к концу. — Твой брат сказал, что я могу помочь нам всем сбежать с Серрины. О чем он говорил? Если я могу что-то сделать, я это сделаю.

— Тун ошибался.

А вот Сьянт, по-видимому, была очень подавлена тем, что Ксантин рассказал о судьбе «Побуждения». Демоница по натуре была очень обидчива, но после смерти Туна почти не пыталась захватить контроль над его телом.

«Ты показал свою силу», — ответила она, когда Ксантин, движимый любопытством, спросил, почему она так изменилась. Даже когда он добровольно уступал ей власть над своим телом, например, чтобы обобрать коллекцию Туна и попировать Нерожденными, она не пользовалась этим так, как раньше.

Она дала ему все, чего он желал: свою силу, свою мудрость, свои знания. Долгими днями они возлежали, сплетясь в общем разуме, упиваясь наслаждениями своих подданных, черпая блаженство в своей физической и духовной близости. Все было идеально.

Почти идеально. Иногда Сьянт казалась какой-то отстраненной, сосредоточенной не на Ксантине, а на чем-то еще. Он ловил в сознании шепоты, обрывки слов, смутные звуки, похожие на недоговоренные фразы — отдаленные, непонятные.

«Ничего, любимый, — сказала она, когда Ксантин спросил об этом. — Просто эхо. Отголоски эмоций, доносящиеся из Эмпиреев. Не обращай внимания».

Но он не мог не обращать внимания. Эти шепоты преследовали его. Глухой ночью в своей спальне он размышлял о них, толкуя эти звуки по-своему, и тогда они произносили слова, что оставляли в совершенстве зияющие дыры.

«Обманщик, — говорили они. — Лжец. Предатель».

Он парил в пустоте.

Он был созвездием боли. Столько болевых сигналов вспыхивало в нем одновременно, что никто не смог бы составить их каталог. Их было так много, что они мерцали на его небосводе, как звезды в ночном небе.

Одни были красные, обширные и жгучие, их медленная пульсация никогда не прекращалась; другие — желтые уколы боли, острые, болезненные и жалящие. Хуже всего были голубые — обжигающая агония, такая яркая, что не верилось, будто реальность может их выдержать. Звезды боли вспыхивали, гасли и снова разгорались по всему его телу, образуя изменчивый узор; он терпеливо переносил страдания, безмолвный, как пустота.

Он сосредоточился на одном-единственном пятнышке света. Пятнышко стало уменьшаться, и он позвал:

— Не уходи.

Звезда замигала, словно отвечая на его слова. В душе его зародилась надежда, но умерла в тот же миг, потому что звезда еще сильнее уменьшилась. Она превратилась в крохотную точку света во тьме, а потом и вовсе исчезла.

— Не уходи! — закричал он, но было поздно. Он падал в черноту.

Черный песок. Воин погрузил в него руку и наблюдал, как песчинки сыплются между бронированными пальцами перчатки. Яркое солнце светило на открытое лицо, и другой рукой он прикрыл глаза от слепящего света.

Этот мир назывался Каллиопа. Так было не всегда. Эльдары звали его другим именем, но те, кто знал это имя, давно умерли. Остались лишь их статуи, наполовину погребенные в песке и побелевшие за вечность под беспощадным солнцем.

Названия ничего не значили: этот пустынный мир служил всего лишь декорацией для его триумфа. Он был здесь, потому что его избрали. По ту сторону песчаной дюны скрывалось нечто совершенное, и из всех душ в галактике оно призвало именно его.

Теперь он был уже близко к вершине и слышал музыку войны. Треск и грохот взрывов болтерных снарядов, вой штурмовых пушек, раскручивающихся до полностью автоматического режима, крики и вопли умирающих и убийц. Прекрасные звуки, способные тронуть душу и воспламенить чресла.

Он взобрался на дюну. Впереди расстилалась тьма. Куда ни глянь, землю усеивали мертвецы в черных доспехах; темная, как полночь, их кровь лилась на черный песок. Двери храма стояли настежь открытыми, и он увидел внутри черноту, первозданную и абсолютную, как глубокий космос. Да, то был вход, но не выход. С этого пути он сойти не сможет.

И все же он снова проделал этот гибельный путь, так же как и в первый раз.

Ксантин вошел в храм и сквозь кромешную тьму спустился в его глубины. В сердце храма на обсидиановом троне восседало живое воспоминание. Эйфорос, бывший предводитель Обожаемых, встретил его холодным взглядом.

— Тогда все было иначе, — сказал Ксантин.

— Разве? — Эйфорос выглядел так же, как и при жизни: черно-розовая броня, блестящие черные глаза на морщинистом лице и клыкастый рот. Предводитель был в подозрительно хорошем настроении, несмотря на то, что, освободив Сьянт, Ксантин с ее помощью убил Эйфороса и завладел кораблем.

— Я нашел здесь демона.

— И использовал ее силу, чтобы убить меня.

— Слабые уступают место сильным, Эйфорос. Я нашел здесь силу и присвоил ее.

— И где же теперь твоя сила? — спросил Эйфорос.

— Она… перешла к другому, — ответил Ксантин. Не было смысла лгать призраку.

— Слабый уступил место сильному.

— Нет, — возразил Ксантин. — То было предательство. Мой брат замышлял против меня. Я бы никогда…

— Лжешь! — взревел Эйфорос. Звук его хирургически усиленного голоса эхом отразился от стен храма. — Предательство в наших сердцах, Ксантин. Оно, как неоперабельная опухоль, разъедает саму нашу суть. Даже отец поддался этой отраве. Он предал своего любимейшего брата за обещание большей власти. С этим нельзя бороться. Таков порядок вещей. Такова наша сущность.

— Я изменю этот порядок, — пообещал Ксантин.

Древнее сооружение было построено на совесть. Стены, возведенные из странного ксеносского материала, выдержали тысячелетия песчаных бурь, и даже сейчас, когда рядом с ними применялось самое мощное оружие Империума, они стояли крепко. Это был островок спокойствия в море хаоса. Дети Императора из отделения «Рапира» Тридцать Седьмой роты обыскивали здание, приканчивая боевыми клинками и силовыми мечами раненых Саламандр, Железных Рук и Гвардейцев Ворона, которые приползли сюда в поисках укрытия. Убивая, они ликовали, вокс гудел от похвальбы и грубых шуток.

— У этого я заберу трофей. Здоровенный ублюдок!

— Хотел ударить меня ножом, когда я резал ему горло. Да куда там!

— Не убивай его еще минутку, хочу посмотреть, как он будет мучиться.

Как странно было бы когда-то услышать такие разговоры.

Ксантин шел следом, наблюдая за тем, как Дети Императора наслаждались своей грязной работой. Наконец живых космодесантников в здании не осталось, и отделение снова собралось вместе.

— Отлично сработано, «Рапира», — сказал сержант. — Перезаряжайтесь, и мы переходим к следующей цели на моем…

Вависк поднял болтер и выстрелил сержанту в спину. Болт прошел сквозь щель между задней частью брони, защищающей торс космодесантника, и его поясом, и мгновенно перебил позвоночник. Мгновение спустя сержант упал — точнее, упали обе его половины, но Вависк на этом не остановился. Он обрушил шквал огня на оставшихся Детей Императора, отсекая руки, простреливая ноги, вскрывая животы.

Быстрее всех оказался Авктилион, он попытался поднять собственный болтер. Ксантин его знал: он единственный в отряде был родом с той же рекрутской планеты, что и Ксантин с Вависком, но прибыл вместе с основной частью легиона за несколько месяцев до отправки на Исстван V. Совсем юный на вид, с румяным безусым лицом и копной белых волос, он часто улыбался и любил поэзию.

Вависк выстрелил ему в голову. Масс-реактивный снаряд взорвался внутри черепа, шлем разлетелся на мелкие осколки, и труп в фиолетовых доспехах рухнул на черный песок.

— Хватит! — закричал Ксантин. Его крик утонул в грохоте масс-реактивных взрывов — Вависк продолжал расстреливать раненых братьев.

— Остановись!

Квандрос полз вперед, зарываясь руками в песок, левой ноги от колена и ниже у него не было. Вависк всадил три болт-снаряда ему в спину, повредив силовой ранец. Тело космодесантника взорвалось со звуком, похожим на запуск двигателя.

— Довольно!

Вависк развернулся и направил ствол болтера Ксантину в грудь. Но на спуск не нажал. Ксантин взглянул в зеленые глазные линзы брата, потом поднял руки и расстегнул защелки собственного шлема. Он медленно снял шлем, открыв лицо. Орлиный нос, высокие скулы, яркие глаза. Длинные волосы рассыпались по горжету отполированного доспеха. Он был так похож на отца.

— Вависк. Брат. Я не знаю, что здесь произошло, но знаю, что сейчас нам предстоит сделать выбор, который определит всю нашу дальнейшую жизнь. — Он поднял руку — слишком быстро, и Вависк отступил, все еще держа Ксантина на прицеле. Ксантин замер, чтобы показать, что не представляет угрозы. — Мы оба Дети Императора. Я такой же, как ты. Можешь убить меня за этот грех, а потом наши братья убьют тебя за твое предательство. — Вависк напрягся, услышав последнее слово, и Ксантин быстро продолжил: — Или мы можем довериться нашему отцу. Что бы он ни увидел, что бы ни узнал, это должно быть важно — иначе он не пошел бы против своего возлюбленного брата.

Рука Вависка дрогнула, и Ксантин понял, что переживет этот день. Он протянул руку и осторожно взялся за ствол болтера. Даже сквозь керамитовые перчатки он чувствовал его жар.

— Здесь ничего не случилось, Вависк. Мы попали в засаду, наш отряд погиб. Мы героически сражались и уничтожили всех врагов. Истинные Дети Императора, воины не имеющего себе равных легиона. — Он нацелил болтер на черный песок и нажал на спуск. — Верь в нашего отца, Вависк. Верь в меня.

Вависк бросил болтер и стащил с головы собственный шлем. Темные глаза на темном лице, на щеках влажные дорожки слез.

— Я пойду за тобой, брат. Пойду, куда бы ты меня ни повел.

На поле боя Фулгрим баюкал в руках отрубленную голову своего любимого брата.

— Что я наделал? — прорыдал примарх Детей Императора.

— Ты обрек нас на проклятие, отец, — пробормотал Ксантин. — Ты обрек на проклятие своих сыновей.