Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины.

У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.

Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.

Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Масштабный имперский поход для освобождения миров системы Саббат из когтей Хаоса бушевал уже больше пятнадцати лет, когда мастер войны Макарот начал предпринимать бесстрашные атаки по стратегически важной системе Кабал. Эта фаза завоевания длилась целых два года и характеризовалась отличным исполнением, схемой многостороннего проникновения, разработанной самим Макаротом. Одновременные атаки имперских войск были направлены против девятнадцати ключевых планет, включая три печально известных мира-крепости, сотрясая решимость врага, который отличался большей численностью, но худшей организацией.

Из логов его военного кабинета мы знаем, что Макарот в полной мере понимал, какую ставку делал. В случае успеха эта фаза атаки фактически обеспечила бы полную победу имперских войск в кампании. В случае поражения все силы Крестового похода, вооруженные отряды, численностью доходившие до миллиарда, могли быть полностью повержены. На протяжении двух кровавых, тяжелейших лет судьба похода в Миры Саббат висела на волоске.

Серьезный анализ этого периода неизбежно фокусируется на театрах военных действий крупного мира-крепости Морлонда. Но несколько второстепенных атак Крестового похода, имевшие место в течение этой фазы, тоже заслуживают пристального внимания, особенно освобождение храмового мира Хагия и примечательные события, которые произошли там позднее…

Из «Истории Крестовых походов Позднего Империума».

Они повесили короля на колючей проволоке посреди городской площади к северу от реки.

Она называлась площадью Абсолютного Спокойствия — восемь гектар выжженного солнцем розового базальта, окруженного элегантными мозаичными стенами Университета Догм. Мало что из произошедшего здесь за последние десять дней имело хоть малейшее отношение к абсолютному спокойствию. Паломники Патера приложили к этому руку.

Резкая, похожая на летучую мышь тень скользнула по плитам, когда Ибрам Гаунт перебежал к новому укрытию. Плащ крыльями бился за спиной. Солнце стояло в зените, и его суровый взор прожигал жесткую землю. Гаунт знал, что этот свет мог поджарить заодно и его кожу, но не чувствовал ничего, кроме прохладного, порывистого ветра, что гулял по просторной площади.

Комиссар рухнул в укрытие за перевернутым, обугленным корпусом «Химеры» и со щелчком выкинул пустую обойму из болт-пистолета. Послышался хлопок, и в почерневшей броне мертвой «Химеры» образовались новые вмятины. Стреляли издалека, и грохот выстрела унес ветер.

С другой стороны открытого пространства Гаунт видел, как воины в форме Имперской Гвардии осторожно выбрались из-под корки розовых камней, чтобы следовать за ним.

Его Призраки. Солдаты Танитского полка. Первого-и-Единственного. Гаунт посмотрел, как они рассредотачиваются, и оглянулся на повешенного короля. А он был высоким, этот король. Как там его звали-то?

Гниющий, избитый, поруганный труп благородной персоны качался на виселице, сооруженной из балок и ржавых осей, и не мог ответить. Большинство членов его двора и семьи болтались тут же, рядышком.

Новые хлопки. Большая выбоина появилась в упругом металле в непосредственной близости от головы Гаунта, во все стороны брызнули ошметки краски.

Маккол нырнул в укрытие рядом с командиром, сжимая в руках лазган.

— Ты не очень-то спешил, — поддразнил его Гаунт.

— Ха! Я чертовски хорошо тебя обучил, полковник-комиссар, вот в чем дело.

Они ухмыльнулись друг другу.

К ним присоединялось все больше солдат, бегом пересекая открытое пространство. Один из них резко дернулся на полпути и рухнул на землю. Его тело будет лежать там неоплаканным еще час, по меньшей мере.

Ларкин, Каффран, Лилло, Вамберфельд и Дерин проскочили площадь. Все пятеро стремглав бросились за спину комиссара и Маккола, командира разведчиков полка.

Гаунт выглянул из-за «Химеры», чтобы оценить обстановку.

И тут же нырнул обратно, поскольку вокруг застрекотали пули.

— Четыре стрелка. В северо-западном углу.

Маккол улыбнулся и покачал головой, словно родитель, делающий выговор ребенку.

— Как минимум девять. Ты вообще хоть что-нибудь услышал из того, что я сказал, Гаунт?

Ларкин, Дерин и Каффран рассмеялись. Все они были с Танит, самые первые Призраки, ветераны.

Лилло и Вамберфельд с явной тревогой прислушивались к этой пикировке, весьма далекой от соблюдения субординации. Они были из улья Вервун, новички в полку Призраков. На Танит их называли «свежей кровью», если были неплохи, «скребками» — если туго соображали, или «пушечным мясом», если совсем ни на что не годились.

Новые рекруты из улья Вервун были в той же тускло-черной одежде и броне, что и солдаты с Танит, но поведение и манера держаться выделяли их среди остальных. Как и их новенькие, едва с конвейера, лазганы и серебристые петличные знаки в виде топора на воротниках.

— Спокойно, — улыбнувшись, сказал Гаунт, заметив их беспокойство. — Маккол бывает слишком самонадеян. Я объявлю ему выговор, когда все закончится.

Еще хлопки, новые вмятины в броне.

Ларкин беспокойно ерзал, чтобы найти положение поудобнее, и пристраивал свою снайперскую винтовку с прикладом из древесины нала к пробоине в броне. Он был лучшим стрелком во всем полку.

— Видишь цель? — спросил Гаунт.

— О, можешь не сомневаться, — уверил его седой Ларкин, мягко и ласково подвигая оружие так, чтобы занять наилучшую позицию. — Если угодно, могу снести их чертовы головы.

— Действуй.

— Как… как он может что-то увидеть? — ошеломленно выдавил Лилло, приподнимаясь. Каффран дернул его обратно в укрытие и тем самым спас от неминуемой смерти. Лазерный луч прошипел над их головами всего секунду спустя.

— Самые острые глаза из всех Призраков, — улыбнулся Каффран.

Лилло кивнул в ответ, но все равно возмутился дерзости танитца. Марко Лилло был солдатом, двадцать один год прослужившим в Первом Вервунском, а тут какой-то салага лет двадцати говорил ему что делать.

Лилло повернулся, потянувшись к своему длинному лазгану.

— Я хочу, чтобы ты попал в Как-Его-Там-Короля, — промолвил Гаунт. Он рассеянно потер старый шрам на ладони правой руки. — И срезал его. Неправильно, что он вот так вот гниет там, наверху.

— Сделаю, — отозвался Маккол.

Лилло решил попытать удачу и выпустил очередь в дальний конец площади. Окна со свинцовыми решетками на одной их стен Университета взорвались, но сильный ветер приглушил грохот и звон.

Гаунт схватил оружие Лилло за ствол и опустил его.

— Не трать снаряды, Марко, — сказал он.

«Он знает, как меня зовут! Знает мое имя!» — Лилло был на седьмом небе от счастья. Он уставился на Гаунта, наслаждаясь каждой секундой этого признания. Ибрам Гаунт был для него божеством. Он привел улей Вервун к победе, хотя все те десять месяцев поражение казалось неминуемым. Гаунт доказал обратное.

Лилло только теперь как следует рассмотрел комиссара-полковника: высокий, крепкого сложения, коротко стриженные светлые волосы почти скрыты комиссарской фуражкой, узкое внимательное лицо, столь подходящее его имени.[1] Гаунт был облачен в черную униформу, такую же, как у его солдат, длинный кожаный китель и танитский камуфляжный плащ. «Может, он и не бог, ведь он из плоти и крови, — думал Лилло, — но он точно герой, не меньше».

Ларкин открыл огонь. Его ружье кашляло резкими, скрипучими плевками.

Шквал над их головами стал слабее.

— Чего мы ждем? — спросил Вамберфельд.

Маккол схватил его за рукав и кивнул на здание за их спинами.

Вамберфельд увидел, как здоровенный солдат… просто огромный… встал из укрытия и выстрелил из ракетницы.

Змеясь в воздухе и оставляя след из дыма, снаряд врезался в западный угол площади.

— Брагг, попытайся-ка еще разок! — со смехом крикнули Дерин, Маккол и Ларкин.

Над ними со свистом взмыл еще один снаряд и взорвался в дальнем углу площади. Каменные обломки осыпали открытое пространство.

Гаунт уже вскочил на ноги и побежал, за ним Маккол, Каффран и Дерин. Ларкин продолжал метко обстреливать противника из укрытия.

Вамберфельд и Лилло понеслись вслед за танитцами.

Лилло увидел, как Дерин дернулся и рухнул на землю, когда его прошило лазерным огнем.

Лилло остановился, надеясь помочь. Грудь раненого превратилась в кровавое месиво, и тело так сотрясалось в конвульсиях, что его невозможно было даже как следует ухватить. Маккол появился рядом и вдвоем они смогли оттащить Дерина в укрытие за импровизированной виселицей. Как раз вовремя, потому что камни вокруг опять обожгло лазерными лучами.

Гаунт, Каффран и Вамберфельд успели добраться до угла площади.

Комиссар-полковник, сжимая в руке жужжащий силовой меч, исчез в дыре с зазубренными краями, проделанной снарядом Брагга. Меч был церемониальным оружием Иеронимо Сондара, бывшего когда-то верховным лордом улья Вервун. Гаунт получил его в знак благодарности за храбрость, проявленную им при обороне города. Острое лезвие, обвитое голубыми языками электричества, вспыхнуло при контакте с тенями в дыре.

Каффран нырнул в пробоину вслед за командиром, стреляя с бедра. Мало кто из Призраков мог превзойти его в быстроте и безжалостности при штурмовой зачистке.

Он прикрывал Гаунту спину, ведя непрерывный огонь.

Нисег Вамберфельд до Акта Утешения был на Вергхасте торговым клерком, но усердно тренировался и достиг успехов, хотя все это было для него в новинку. Он последовал внутрь, внезапно окунувшись в мрачный мир теней, неясных силуэтов и вспышек энергетического оружия.

Вамберфельд выстрелил во что-то прямо перед собой, когда пробирался через прореху в стене. Еще что-то бросилось на него с ревом и фырканьем, и он насадил врага на штык. Нисег больше не видел комиссара-полковника и юного танитского стрелка. По сути дела, он вообще не видел ни зги и уже начал паниковать. Кто-то выстрелил в него с близкого расстояния, и лазерный луч прожужжал возле уха.

Нисег выстрелил в ответ, ослепленный столь близкой вспышкой, и услышал, как рухнуло мертвое тело.

Что-то схватило его со спины.

Послышался удар, брызнула кровь. Вамберфельд неуклюже упал на землю, придавленный тяжестью трупа. Лежа лицом в горячей пыли, он постепенно пришел в себя и обнаружил, что залит голубым светом.

Сжимая в одной руке полыхающий силовой меч, другой Ибрам Гаунт поднял солдата на ноги.

— Хорошая работа, Вамберфельд. Мы заняли проем, — промолвил он.

Вамберфельд был ошарашен. И залит кровью.

— Не теряй рассудка, — сказал ему Гаунт. — Так будет лучше…

Они оказались в крытой галерее или полукруглом коридоре, насколько мог понять одурманенный вергхастец. Яркие потоки света падали через замысловатое переплетение опор из песчаника, но главные окна были закрыты деревянными панелями, украшенными мозаикой. Воздух оказался сухим и мертвым, наполненным послевкусием лазерного огня, фуцелина и свежей крови.

Вамберфельд видел, как впереди движутся Гаунт и Каффран. Каффран оглядывал стены галереи, выискивая цели, а Гаунт удостоверялся, что враги мертвы.

Мертвы. Ужасные инфарди.

Захватившие Хагию силы Хаоса называли себя инфарди, что на местном языке означало «паломники», а также облачались в зеленые шелковые одеяния, пародируя религию храмового мира. Да и само имя было выбрано в насмешку; слово на местном наречии оскверняло саму святость этого места. Целых шесть тысяч лет Хагия была храмовым миром святой Саббат, одной из возлюбленных святых Империума, имя которой носило звездное скопление и этот Крестовый поход. Захватив Хагию и провозгласив себя паломниками, враг творил неслыханное, невероятное святотатство. Даже думать не хотелось, какие нечистые ритуалы они совершили здесь, в священных местах Хагии.

На полковом инструктаже, проведенном на борту десантно-транспортного корабля, Вамберфельд узнал все о Патере Грехе и его поганых последователях, приспешниках Хаоса. Но встретиться с ними лицом к лицу… Он во все глаза смотрел на ближайший труп: крупный, покрытый какими-то наростами человек в одежде из зеленого шелка. Там, где одежда была разорвана или отсутствовала, виднелись многочисленные татуировки: образы святой Саббат гротескно сплелись с похотливыми демонами, картинами ада и рунами Хаоса, которые загрязняли и перекрывали священные символы.

Вамберфельд почувствовал, как закружилась голова. Несмотря на месяцы тренировок после присоединения к Призракам, он все еще был не в форме: бумагомарака, играющий в солдата. Паника усилилась.

Внезапно Каффран вновь выстрелил, вспышками расколов темноту. Вамберфельд больше не мог видеть Гаунта. Он бросился на пол и выставил ружье, как учил его полковник Корбек. Его выстрелы высекли осколки камня из колоннады недалеко от Каффрана.

Впереди в другом конце галереи мелькнуло несколько фигур в блестящем зеленом, стреляя из лазганов и массивного автоматического орудия. Вамберфельд слышал и поющие голоса.

Но он тут же понял, что песнопение было бы неправильным словом для обозначения этих звуков. Приближаясь, фигуры причитали, бормотали длинные и сложные фразы, которые переплетались и сменяли одна другую. Он почувствовал, как по спине заструился холодный пот. И выстрелил снова. Это были инфарди, элитные силы Патера Греха. Да поможет Император, Вамберфельд по уши погряз в неприятности!

Гаунт припал на колено рядом с ним, целясь и стреляя из болт-пистолета, сжатого двумя руками. Трио имперских стрелков поливало огнем наступавших в узком пространстве инфарди.

Внезапно последовали вспышка и глухой рев, а затем заструился свет, сияющим столбом упав на фланг приближающихся врагов. Пробив еще одну брешь в стене галереи, внутрь хлынули другие Призраки, кроша зеленых культистов.

Гаунт поднялся. Зеленые фигуры теперь виднелись лишь кое-где. Он нажал на бусину коммуникатора.

В ухе Вамберфельда раздались шипящие помехи, а затем голос комиссара произнес:

— Первый, это третий. Зачистить пространство.

Последовала пауза, затем звуки стрельбы.

— Исполнено.

— Третий — первому. Отличная работа, Роун. Обыскать внутренние покои и защищать территорию Университета.

— Третий принял.

Гаунт посмотрел вниз на Вамберфельда.

— Ты уже можешь встать, — сказал он.

Брин Майло, повесив лазган на плечо дулом вниз, прокладывал себе путь через толпу, подходившую к площади с юга. Отряды танитцев и легкой техники из Восьмого Пардусского бронетанкового вливались в район Университета из охваченных боями зон на юго-западе, двигаясь на помощь комиссару. Майло нырнул в дверной проем, когда дивизионы транспортеров и «Гидр» с грохотом проехали мимо, и скользнул в боковую аллею, чтобы разминуться с взводами, маршировавшими по четверо в ряду.

Друзья и сослуживцы приветствовали его, проходя мимо, некоторые сбивались с шага, чтобы поспешно расспросить обо всем. Большинство были с ног до головы в розовой кварцевой крошке и поту, но дух их оставался, как обычно, на высоте. Бои были напряженными все последние две недели, но имперские силы добились значительных результатов.

— Эй, Бринни, приятель! Что с лавкой? — позвал сержант Варл; отряд солдат с ним во главе замедлялся в суматохе, которая блокировала улицу.

— Да ерунда, комиссар разобрался с инфарди. Хотя я думаю, что Университет ими кишмя кишит. Роун внутри.

Варл кивнул, но вопросы его людей потонули в реве рупора:

— Давай, расходись! — кричал пардусский офицер, стоя в открытой кабине командной «Саламандры». За ним катились снабженные огнеметами танки и бочкообразные осадные орудийные платформы. Воздух был заполнен воем гудков, кашлем двигателей и розовой пылью, сводящей на нет видимость в обе стороны узкой улице.

— Давайте же!

— Ладно-ладно, фес с ним! — отреагировал Варл и махнул своим людям, чтобы выстроились вдоль стены улицы. Машины с Пардуса прогрохотали мимо.

— И на твою долю хватит славы, Варл! — крикнул офицер в броне, стоя в своей мощной машине и насмешливо салютуя.

— Мы постараемся прибыть вовремя, чтобы вытащить вас из передряги, Хоркан! — отбил выпад Варл, отсалютовав в ответ лишь одним пальцем. Жест немедленно повторили все танитцы его отряда.

Брин Майло улыбнулся. Пардусцы были отличными ребятами, и такие грубые шутки служили вполне типичными проявлениями чувства юмора, в котором они соревновались с танитцами в этой кампании.

За передовыми отрядами боевой техники продвигались «Трояны» и транспортники снабжения, тащившие тяжелое снаряжение и полевую артиллерию. Танитцы толкали тачки, взятые с ткацких складов и теперь нагруженные ящиками с боеприпасами и канистрами прометия для огнеметов. Людей Варла позвали помочь вытащить одну такую тачку из канавы, и Майло двинулся дальше.

Торопливо шагая против потока из людей и машин, молодой солдат добрался до внушительной розовой дуги моста через реку. Древнюю поверхность сооружения уродовали выбоины от снарядов, и инженеры Пардусского полка, цепляясь за веревки, занимались его укреплением и устраняли последствия взрывов. В этой части Доктринополя река несла воды по глубокому искусственному каналу, берегами которого были базальтовые стены набережной и стены зданий. Спокойная вода была темно-зеленой, темнее, чем цвет одежд инфарди. Священная река, как сказали Майло.

Брин свернул на перекрестке и пошел прочь от главной магистрали по ступенькам, ведущим вниз, под мост. Вода лизала камень в трех метрах под его ногами и отбрасывала белые блики на темные своды моста. Он шел к арке в стене, выходившей на воду. Это был вход в одно из святилищ, возле которого толпились уставшие и явно голодные горожане.

Местные врачи и священники еще в начале боевых действий превратили святилище во временный госпиталь, и теперь, по приказу Гаунта, здесь расположился медицинский персонал Гвардии.

Военных и гражданских лечили вместе, не разбирая.

— Лесп? А где док? — спросил Майло, шагнув в освещенный лампами полумрак и обнаружив согнувшегося танитского санитара, который зашивал рваную рану на голове солдата с Пардуса.

— Там где-то, — мотнул головой Лесп, прикладывая ко шву смоченный в алкоголе тампон. Новые носилки прибывали постоянно, и длинное святилище с арочным сводом уже заполнилось. Лесп, похоже, торопился.

— Доктор! Доктор! — позвал Майло.

Он видел хагийских жрецов и добровольцев в кремовых робах, трудившихся бок о бок с гвардейскими медиками. Они обращались к излюбленным средствам и ритуалам своего народа. Военные капелланы из Экклезиархии совершали службы для имперцев, не принадлежавших к жителям Хагии.

— Кому тут доктора? — раздался голос неподалеку. Фигура распрямилась и встала, одергивая красный халат.

— Мне, — ответил Майло. — Я ищу дока Дордена.

— Он на поле боя. В Старом Городе, — сообщила хирург Ана Курт. — Тут я за него.

Курт была из Вергхаста, присоединилась к танитцам после битвы за Вервун по Акту Утешения. Во время осады улья она занималась лечением раненых, и главный медик танитцев, док Дорден, был ей признателен за это решение.

— Могу я помочь? — спросила она.

— Меня послал комиссар, — кивнув, ответил Майло. — Они нашли… — он понизил голос, чтобы слышала только она. — Нашли местного лорда. Думаю, короля. Он мертв. Гаунт хочет, чтобы с его телом поступили согласно местному обычаю. То есть с должным уважением и все такое.

— Честно говоря, я в этом не сильна, — ответила Курт.

— Да, но я подумал, что вы или док можете знать кого-нибудь из местных, кто соображает в таких делах. Может, священник…

Ана откинула с глаз челку и повела Брина через переполненный лазарет туда, где хагийская девушка в кремовых одеяниях ученого перевязывала раненого.

— Саниан.

Девушка подняла взгляд. Она была такой же долговязой, с резкими чертами, как и все местные, с темными глазами и четко очерченными бровями. На выбритой голове была оставлена лишь длинная прядь блестящих черных волос, ниспадавшая на спину.

— Да, хирургеон Курт? — У нее оказался тонкий, но приятный голос.

Майло подумал, что она не старше его самого, но из-за выбритой головы было трудно определить возраст.

— Солдат Майло был послан сюда командиром, чтобы найти кого-нибудь, кто хорошо знает обычаи Хагии.

— Надеюсь, я смогу быть полезна.

— Расскажи ей, что тебе нужно, Майло, — промолвила Курт.

Отец отвернулся от верстака, отложил гаечный ключ и улыбнулся ему, вытирая замасленные руки о тряпку. В механической мастерской пахло смазкой, прометием и холодным металлом.

Он протянул дымящуюся кружку горячего кофеина, кружку столь большую, что его маленькие руки сжимали ее, словно священную чашу, и отец принял ее с благодарностью. Уже рассвело, и осеннее солнце скользило над верхушками наловой рощи за тропой, что вела вниз, от речной дороги к отцовской мастерской.

Люди приехали на закате прошлого дня, восемь крепких мужчин из заповедных лесов, что росли в пятнадцати лигах ниже по реке. Им поступил заказ на большую партию древесины от краснодеревщика из Магна Танит, а на их главной пилораме вышла из строя пила. По-настоящему срочное дело… не может ли лучший механик в графстве Прайз их выручить?

Лесорубы привезли цепную пилу на плоской платформе и помогли отцу вкатить ее в мастерскую. Отец велел зажечь все лампы. На эту работу должно было уйти много времени.

Он ждал в дверях мастерской, пока отец отлаживал работу двигателя пилы и привинчивал решетку кожуха обратно. Набившиеся в кожух опилки рассыпались по помещению, заполнив его терпким запахом дерева нал.

Дожидаясь, пока отец протестирует пилу, он чувствовал, как сердце забилось чаще. Так было всегда, сколько он себя помнил. Он всегда испытывал восторг и трепет, наблюдая за работой отца, больше походившей на волшебство. Отец брал мертвые куски металла, соединял их и делал живыми. Это была магия, которую он надеялся однажды унаследовать. Он мечтал стать механиком.

Теперь его сердце колотилось так, что стало больно. В груди болело настолько сильно, что он схватился за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах.

Отец повернул выключатель на движке пилы, и машина с дрожью ожила. Ее резкий визг заполнил мастерскую.

Боль в груди стала невыносимой. Он глотнул воздуха. Боль концентрировалась на одной стороне тела, слева, под ребрами. Он пытался позвать отца, но его голос был слишком слаб, а рев пилы — слишком громок.

Он понял, что умирает. Он умрет здесь, в дверях мастерской своего отца, в графстве Прайз, вдыхая запах дерева нал, слушая рев пилы и чувствуя копье невыносимой боли прямо в сердце…

Кольм Корбек открыл глаза и добавил к своей жизни добрых тридцать пять лет. Он больше не был мальчишкой. Сейчас он был старым солдатом с плохой раной и в очень, очень трудном положении.

Он был обнажен по пояс, грязные обрывки нательной рубахи все еще болтались на плечах. Он потерял ботинок. Фес побери, его вооружение и вокс-передатчик тоже пропали неизвестно куда.

Все тело покрывали кровь, порезы и синяки. Он попытался шевельнуться, и боль вгрызлась в него с новой силой. Вся левая сторона груди превратилась в кровавую корку вокруг длинного лазерного ожога.

— Н-не двигайтесь, командир, — раздался чей-то голос.

Корбек огляделся по сторонам и увидел рядом Йеля. Молодой танитский солдат с пепельно-белым лицом сидел, прислонившись спиной к полуразрушенной кирпичной стене. Он тоже был без кителя, и засохшая кровь коркой покрывала плечо.

Корбек осмотрелся. Они находились в старом, давно мертвом камине громадной комнаты, которую не пощадила война. Стены лишились штукатурки, лишь кое-где имелись остатки старых украшений и росписи, а изящные стрельчатые окна были забиты досками. Свет стрелами проникал в щели между ними. Последнее, что помнил Корбек, был штурм здания гильдии. Это же помещение, насколько он мог судить, зданием гильдии не являлось.

— Где это мы? Что сл…

Йель мягко покачал головой и крепко схватил Корбека за руку.

Полковник тут же заткнулся, проследил за взглядом товарища и увидел инфарди. Больше десятка врагов расхаживали по комнате. Некоторые с оружием наготове занимали позиции у окон. Остальные таскали ящики с боеприпасами и свертки со снаряжением. Четверо втащили в комнату длинную и явно тяжелую скамью. Ножки скамьи царапали каменный пол. Инфарди переговаривались друг с другом низкими, глухими голосами.

Только теперь Корбек начал вспоминать. Они вчетвером подходят к главному залу здания гильдии. Император свидетель, они сполна воздали тем мерзким сектантам! Колеа дрался, как демон, Лейр и Йель бок о бок с ним. Корбек вспомнил, что наступал с Йелем, а Колеа прикрывал их. А затем…

Затем боль. Дальний лазерный выстрел, посланный инфарди, который притворялся мертвым в развалинах.

Корбек приподнялся и подполз к Йелю, морщась от боли.

— Дай-ка мне посмотреть, — прошептал он и попытался осмотреть рану парнишки. Йеля трясло мелкой дрожью, и Корбек заметил, что у солдата один зрачок шире другого.

Увидев затылок Йеля, Корбек похолодел. Как он еще оставался в живых?

— Что с Колеа? Лейром?

— Думаю. Они выбрались. Я не видел… — прошептал Йель. Он собирался сказать что-то еще, но внезапно оцепенел, когда по комнате словно пронесся чей-то вздох. Корбек скорее почувствовал его, чем услышал. Стрелки-инфарди смолкли и попятились к стенам, склонив головы.

Что-то вошло в помещение, что-то по очертаниям напоминающее крупного человека, если, конечно, человек может быть одет в шепот. Это что-то было скорее похоже на сгусток дыма, марево, искажавшее воздух и гудящее, словно большое осиное гнездо.

Корбек уставился на фигуру. Он чувствовал, что та извращает реальность вокруг себя, ощущал ни с чем не сравнимый холодный запах варпа. Фигура была одновременно прозрачной и плотной, воздушной, словно пар, но при этом твердой, как доспехи Императора. Чем больше Корбек смотрел, тем больше видел в этой дымке. Крошечные тени, сверкание, бурление, движение и жужжание, словно в пузыре кишели мириады насекомых.

Со звуком, подобным вздоху, преломляющий щит отключился и исчез, оставив крупную фигуру в зеленых шелках. Небольшой генератор поля висел на поясе.

Нечто повернулось к двум охраняемым пленникам, лежащим в жерле пустого камина.

Значительно выше двух метров, сплошная груда мышц. Там, где ярко-изумрудный шелк не скрывал кожу, виднелись омерзительные татуировки культа инфарди.

Патер Грех улыбнулся Кольму Корбеку:

— Ты знаешь, кто я?

— Могу догадаться.

Грех кивнул, и его улыбка стала шире. Образ мучающегося в агонии Императора на его левой щеке и лбу и кровавая пустая глазница вместо левого глаза создавали устрашающую картину. Вместо зубов у него были заостренные стальные импланты. Он вонял потом, порчей и… корицей. Он наклонился к Корбеку, и полковник почувствовал, как рядом с ним задрожал от страха Йель.

— Мы с тобой похожи.

— Я так не думаю… — произнес Корбек.

— О да. Ты сын Императора, принесший ему клятву. Я инфарди… паломник, верный культам моих святых. Святая Саббат, да будут благословенны ее мощи. Я пришел сюда, чтобы выразить ей почтение.

— Ты пришел сюда, чтобы осквернить их, гнусный ублюдок.

Не переставая улыбаться, Грех пнул Корбека по ребрам.

У Кольма потемнело в глазах. Когда сознание вернулось, он лежал в центре комнаты, а вокруг стояли все инфарди. Они что-то пели и время от времени стучали ногами или прикладами винтовок. Йеля он не видел. Боль в ребрах становилась все сильнее.

Патер Грех вновь возник в поле его зрения. За его спиной та самая тяжелая скамья. Теперь Корбек видел, что это был верстак. Верстак каменотеса, с прикрепленным к нему большим буром. Бур жужжал. Так жужжала пила во сне Корбека.

— Святая страдала от девяти священных ран, — говорил Грех. — Давайте же восславим их снова, одну за другой.

Инфарди швырнули Йеля на верстак. Бур взвыл.

Корбек ничего не мог сделать.

Помещение содрогнулось. Стены и пол слегка завибрировали. Пыль посыпалась с потолка. Бутыли в форме луковиц, наполненные водой, клацнули друг о друга.

Сначала этого, похоже, никто не заметил, кроме Корбека. Он скорчился на полу и потому чувствовал, как дрожат под пальцами камни. Он посмотрел наверх, но никто из инфарди ничего не ощутил. Они были слишком заняты Йелем. Парень уже умер. И Корбек был этому рад. Хотя это означало, что скоро он и сам окажется на скамье. Но инфарди все еще заканчивали свои кровожадные ритуалы, покрывая труп оберегающими символами и бормоча строки поганых текстов.

Комната вновь вздрогнула. Бутылки звякнули. Посыпалась пыль.

Несмотря на тяжесть ситуации, или даже, возможно, именно благодаря ей, Кольм Корбек улыбнулся.

На него упала чья-то тень.

— Что тебя так радует? — спросил Патер Грех.

— Грядущая смерть, — отозвался полковник, сплевывая на пыльный пол кровавую слюну.

— Ты приветствуешь ее? — Голос Греха был низким, почти безжизненным. Полковник видел, как слишком острые металлические зубы царапали губы мерзавца.

— Я приветствую ее в любом случае, — отозвался Корбек. Он чуть привстал. — Хотя бы за то, что она избавит меня от твоего общества. А улыбаюсь потому, что смерть идет не за мной.

Комната вновь содрогнулась. Патер Грех, наконец, почувствовал это и оглянулся по сторонам. Его люди тоже остановились. Отрывистыми приказами и жестами Грех отправил троих, и те поспешили выяснять причину волнения.

Корбеку не нужно было ничего выяснять. Он слишком часто оказывался в непосредственной близости от зон бомбардировок, чтобы узнавать их приближение. Резкие удары падающих снарядов, далекая дрожь тяжелой техники…

Комната снова сотряслась, и на этот раз донесся тройной раскатистый гул, достаточно громкий, чтобы в нем можно было узнать взрывы. Инфарди похватали оружие. Грех шагнул к одному из них, у которого была легкая вокс-станция, и обменялся сообщениями с другими отрядами инфарди.

Затем дрожь и грохот взрывов стали постоянными.

Грех кинул взгляд на Корбека.

— Я ждал этого, рано или поздно. Думаешь, для меня это сюрприз? Нет, это именно то, чего я…

Он замолчал, словно не желая больше выдавать секреты старому полумертвому врагу.

Грех издал несколько гортанных звуков, которые Корбек принял за команды на приватном боевом коде инфарди, и стрелки приготовились покинуть помещение. Четверо схватили Корбека и потащили с собой. Боль огнем вспыхнула в груди, но полковник закусил губу.

Его пленители волокли его по грязным коридорам к открытому двору позади главного корпуса. Двор заливало яркое, болезненное для глаз Корбека солнце, и на открытом воздухе грохот имперской атаки стал отчетливо слышен: оглушительные, тяжелые разрывы снарядов, их пронзительный свист, клацающий рык гусениц, грохот обрушавшихся зданий.

Корбек вдруг понял, что почти прыгает на одной ноге, пытаясь помогать себе той, на которой остался ботинок. Инфарди пихали его и поливали бранью. Они хотели двигаться быстрее, чем он мог идти. Кроме того, им нужно было держать его, а значит, лазганы и амуницию им приходилось тащить в одной руке.

Они миновали камнетесную мастерскую, где все было застелено толстым слоем белой каменной пыли, прошли через несколько деревянных дверей и оказались на наклонной, вымощенной булыжником улице.

Над ними, километрах в двух, высилась Цитадель. Корбек впервые оказался к ней так близко. Ее выцветшие острые грани, смягченные мхом и лишайником, вырастали из крыш и башен Старого Города и восточных кварталов Доктринополя на холмах, поддерживая колонны и храмы королевского района священного города. Монументальное сооружение было бледно-розового цвета и ярко вырисовывалось на фоне голубого неба. Должно быть, люди Греха проделали приличный путь на север через Старый Город, волоча его и Йеля.

В другую сторону улица резко катилась вниз через беспорядочное скопление старых зданий и камнетесных мастерских к ленте реки, где начинался Старый Город. Небо в той стороне было в клубах черного и серого дыма. Огонь лизал городские кварталы. Корбек увидел, как снаряды, одни за другими, веером разрывались на улицах. Фонтаны пламени, дыма, земли и камней взлетали в воздух.

Стражники вновь потащили полковника по наклонной улице. Большинство других инфарди уже скрылись в ближайших зданиях.

Стрелки свернули с улицы, протащив Корбека через железные ворота во внутренний двор, где были сложены рассортированные по размерам камни и плиты. С одной стороны, под навесом, стояли три плоских рабочих тачки и были сложены какие-то инструменты резчиков. С другой стороны возвышались два тяжелых деактивированных сервитора.

Враги толкнули Корбека на одну из тачек. Патер Грех отдал распоряжения засевшим там. Корбек мог только ждать. Тачки были завалены пыльными мешками. Неподалеку лежали инструменты: четыре больших топора, кирка, несколько стамесок, острый мастерок. Все слишком большое, чтобы можно было что-нибудь незаметно спрятать.

Резкий свист возвестил о приближении снаряда. Он взорвался в соседнем здании, засыпал всех осколками кирпича и окутал клубами дыма. Корбек вжал голову в мешки. Он почувствовал что-то под тканью и осторожно прощупал предмет.

Тяжелый, маленький, размером с кулак ребенка, со шнуром. Отвес со шнуром, который использовали камнетесы; тяжелый свинцовый груз на конце свернутой четырехметровой струны. Пытаясь не привлекать внимания, Корбек вытянул отвес из-под мешков и зажал в руке.

Патер Грех гаркнул что-то своим людям, активировал генератор поля и исчез из виду. Корбек видел, как его туманный силуэт, посверкивая в поднятой взрывами пыли, покинул двор в сопровождении нескольких солдат. С пленником остались лишь трое инфарди.

Они повернулись и направились к нему.

С воем и грохотом несколько снарядов пропахали ближайшую улицу. Лишь чудом ни один не попал во двор. Иначе, как понимал Корбек, и его самого, и его мучителей разорвало бы в клочья. Впрочем, троих инфарди сбило с ног. Полковник, у которого опыта в этих делах было побольше, чем у инфарди, зажал уши, едва заслышав свист приближавшихся снарядов. Он вскочил на ноги. Один из инфарди уже неуверенно поднимался, направляя лазган на пленника.

Корбек быстро раскрутил отвес, на третьем обороте швырнув его во врага. Груз с громким хрустом врезался в левую скулу стрелка, и инфарди рухнул на землю.

Полковник, не теряя времени, уже раскручивал над головой отвес во всю длину шнура. Грузик набрал достаточную скорость к тому времени, как поднялся второй стрелок. Шнур четырежды обвился вокруг его шеи и сильно натянулся.

Сектант, задыхаясь, рухнул на колени, пытаясь освободиться от петли на шее.

Корбек схватил его лазган и успел выстрелить в первого инфарди, который к тому времени уже сумел опомниться и стрелял, поднимаясь с кровавой раной на лице. Выстрелы Корбека попали ему в грудь и с шипением прошили насквозь.

Сжимая трофейное оружие, Корбек встал. Судя по звукам, приближались новые бомбы. Полковник прострелил голову инфарди, задыхавшегося в петле.

Третий так и лежал лицом вниз, мертвый. В черепе застрял кусок плиты, отколотый взрывом.

Раскаты выстрелов слышались все ближе. Времени обыскивать тела на предмет запасных батарей или подходящей обуви не было. Корбек решил, что если направится к холму Старого Города, то сможет обогнуть плато Цитадели и, возможно, останется в живых. Именно так планировали поступить инфарди.

Он проковылял в двери в дальней стороне двора, за которой скрылся Грех, несколько осколков впились в голую ступню. Полковник прошел через коридор, где взрывами выбило все окна, и оказался в заднем помещении, где возле грузового транспортера были сложены готовые изделия.

Между раскатами дальних и близких взрывов Корбек услышал голоса. Он пригнулся и пробежал через зону погрузки. Внешние двери, высокие, старые и деревянные, были открыты. За ними обнаружилась пара восьмиколесных грузовиков. Около дюжины инфарди вносили какие-то обернутые тканью предметы и деревянные ящики.

Ни следа Патера Греха.

Корбек проверил заряды трофейного лазгана. Батарея полна на три четверти. Достаточно, чтобы притормозить врагов.

Цитадель полыхала много дней. Она горела без пламени, ну, или, по крайней мере, без того пламени, которое известно человечеству. Туманно-голубые и морозно-зеленые языки добела раскаленной энергии вытянулись на километры в небо, колыхаясь, словно призрачная аура прикованной к плато звезды. Они колыхались беспомощно, словно на ветру. Их слепящий свет отбрасывал длинные тени днем и освещал ночь. В основании голубые и зеленые тона уступали место ослепительно белому, сверкающему инферно, облизывающему храмы и строения Цитадели, и жар этот ощущался даже в полукилометре от склонов холма.

Подойти ближе не мог никто. Пять разведотрядов, которые решились подобраться к холму, вернулись с тошнотой, внезапным кровотечением или приступами совершенно безумного страха. Наблюдения, сделанные с безопасного расстояния при помощи приборов, выявили, что каменные глыбы плато плавятся и деформируются. Камень кипел и изгибался. Один из наблюдателей сошел с ума и принялся нести околесицу о том, что видел искаженные криками лица в этом кипящем камне.

В конце первого дня делегация из местных аятани и экклезиархов из Имперской Гвардии соорудила временные святилища вокруг склонов Цитадели и начала молитвенное бдение.

Унылое чувство поражения нависло над Доктринополем. Это беспрецедентная катастрофа, это было хуже, чем захват инфарди святого города. Осквернение — самый темный знак из всех, что могли случиться.

Гаунт был отозван. Его настроение было мрачнее некуда, и немногие осмеливались его беспокоить, даже самые доверенные Призраки. Он скрылся в оборудованных для него комнатах в Университете, размышляя и изучая отчеты. Сон к нему не шел.

Даже новость о том, что Корбек жив, не надолго взбодрила его дух. Многие думали, что пребывая в столь ужасном настроении Гаунт подвергнет отряд Колеа суровому наказанию за неподчинение, и тот факт, что они спасли полковника, не поможет.

Аятани провели службу благодарения — за те святые реликвии, которые отряд Колеа вернул в захваченном грузовике. Но это было слабое утешение в сравнении с уничтожением Цитадели. Все предметы были вновь освящены и помещены в базилику Махария Хагийского на краю Старого Города.

Выжившие бревианцы, две бригады, которые не успели войти в Цитадель вместе с Цабо, были подвергнуты ритуалу покаянию и скорби. На второй день провели массовую погребальную службу, в течение которой все павшие были перечислены поименно. Гаунт присутствовал на ней при полном параде, но ни с кем не говорил. Орудия Пардусского полка прогремели почетным салютом.

Утром четвертого дня Брин Майло пересек площадь Абсолютного Спокойствия и поспешно взбежал по ступеням южных ворот Университета. Его мучили нехорошие предчувствия. Караулы танитцев у ворот позволили ему пройти, и он зашагал по заполненным эхом залам и насквозь продуваемым комнатам, где молча трудились эшоли, спасая все, что возможно, из книг, бумаг и манускриптов.

Брин увидел Саниан, которая старательно выбирала обрывки листов из кучи стеклянных осколков разбитого окна. Но девушка не подала виду, что узнала его. Позднее он даже засомневался, что это действительно была она. В белых мантиях, с выбритыми головами, девушки-эшоли были пугающе похожи друг на друга.

Он пересек клуатр, преодолел несколько каменных ступеней под настороженными взглядами глав Университета, изображенных на старинных фресках, и пересек площадку перед двустворчатыми деревянными дверьми.

Майло глубоко вдохнул, перебросил складки камуфляжного плаща через плечо и постучал.

Дверь открылась, и Каффран впустил его.

— Привет, Кафф.

— Брин.

— Как он?

— Фес меня раздери, если я знаю.

Майло огляделся. Каффран впустил его в маленькую пристройку. Пара потертых кушеток была поставлена у окна, чтобы на них могла спать охрана. На столе неподалеку сгрудились грязные подносы, несколько пайковых плиток, бутылок с водой и местным вином. Сержант Сорик, напарник Каффрана, сидел неподалеку, играя в «дьяволов и дам» колодой потрепанных карт. В качестве стола он приспособил перевернутый ящик из-под снарядов.

Он вперил в Майло единственный глаз и ухмыльнулся кривой улыбкой.

— Он не двигается, — сказал он.

Майло до сих пор толком не узнал Сорика. Квадратный, мощный мужик, Агун Сорик трудился на рудоплавильном заводе на Вергхасте, затем был командиром партизанского отряда. Несмотря на лишний вес, он обладал изрядной физической силой, обретенной вместе со сгорбленной спиной за долгие годы тяжелого труда. И еще он был стар. Старше Корбека, даже старше дока Дордена — самого старого из всех танитцев. Он отличался почти таким же добродушием, как и Корбек, но был каким-то диким, непредсказуемым и подверженным вспышкам гнева. Он потерял один глаз в улье Вервун и отказался как от аугментического импланта, так и от повязки, с гордостью нося свои шрамы. Майло знал, что Призраки-вергхастцы обожают его, может, даже сильнее, чем благородного и немногословного Гола Колеа. Но он чувствовал, что Сорик все еще был больше вергхастцем, чем гвардейцем. Готовый на все ради своих людей, он был не слишком настроен на сотрудничество с танитцами. Для Майло он являлся одним из тех немногочисленных людей, кто предпочитал сохранять субординацию, а не искать пути к сближению.

— Мне нужно его увидеть, — сказал Майло. Он хотел было сообщить, что фесов майор Роун велел ему прийти и встретиться с Гаунтом, потому что этот фесов майор не желал сделать это сам. Но сообщать это не имело никакого смысла.

— Будь моим гостем, — с пренебрежением ухмыльнулся Сорик, указывая на внутренние двери.

Майло посмотрел на Каффрана. Тот пожал плечами.

— Он не впускает нас. Открывает, только чтобы забрать еду. И не съедает даже половины. Хотя можешь попытаться пробраться через все это, — Каффран указал на пустые винные бутылки.

Майло почувствовал себя еще более неловко. Он не любил беспокоить Гаунта, когда тот был не в духе. Никто не хотел попасть под руку имперского комиссара в таком настроении. И Гаунт никогда не был любителем выпить. И всегда отличался неколебимым спокойствием и уверенностью. Как и все комиссары, он должен был прежде всего вдохновлять других.

Майло знал, что дела на Хагии пошли плохо, но теперь боялся, что они могли затянуть Гаунта вслед за собой.

— Ты постучишь, или я просто… — начал Майло, указывая на внутренние двери.

Каффран, пожав плечами, отошел в сторону, а Сорик демонстративно уткнулся в свою потрепанную колоду.

— Большое спасибо, — сказал Майло и со вздохом направился к дверям.

Почетная гвардия покинула Доктринополь следующим утром, на рассвете форсировала священную реку и отправилась на запад через Врата Пилигримов по широкой Тембаронгской дороге.

Конвой растянулся почти на три километра — Призраки, передвигавшиеся на пятидесяти восьми длинных тягачах: двадцать пардусских боевых танков, пятнадцать боевых «Химер», четыре тягача класса «Гидра», два «Трояна», восемь скаутских «Саламандр» и три командных «Саламандры». Выхлопные газы машин можно было увидеть за мили отсюда, а утробный рокот двигателей громом прокатывался по невысоким холмам, поросшим дождевыми лесами. Несколько мотоциклистов эскорта ехали по бокам колонны, а между их линиями шли восемь грузовиков, нагруженных провизией, резервным оборудованием, и два тяжелых танкера с топливом. Топливные цистерны позволят колонне через два или три дня добраться до Бхавнагера, где можно будет заправиться из местных топливных резервуаров.

Гаунт ехал в одной из командных «Саламандр» в голове колонны. Он специально не сел с Харком в одну машину. Тот ехал с Клеопасом, пардусским командиром, в его командном транспорте — одном из боевых танков типа «Завоеватель».

Гаунт поднялся в командный отсек легкого танка и встал, приноравливаясь к движению машины. Воздух был теплым и сладковатым, хоть и насыщенным выхлопным дымом. В распоряжении Гаунта было двадцать пять сотен бойцов и мощь бронированной бригады. Если это была его последняя операция в статусе командующего, то, по крайней мере, выглядит она внушительно.

Голова болела. Прошлой ночью он заперся в своих покоях в Университете и надрался так, что заснул над стопкой дорожных карт.

Ибрам поднял взгляд к голубому небу, когда невидимые тени с пронзительным визгом пронеслись над головой, оставляя за собой медленно исчезавшие инверсионные следы. Первые пару часов с воздуха колонну будут прикрывать армейские «Молнии».

Он оглянулся назад, на хвост массивной транспортной колонны. Сквозь поднятую ею пелену пыли можно было разглядеть удалявшийся Доктринополь, рябь зданий, выраставших из лесов и дрожавших в отдалении. Сверкающий костер Цитадели переливался нематериальными всполохами.

Там осталось много достойных людей. Призраки, раненные в городских боях, и среди них полковник Корбек. Раненых должны были эвакуировать в следующие несколько дней. Это было частью программы отступления. Ибрам подумал, что будет скучать по Корбеку. И печально отметил, что последняя его миссия с Призраками пройдет без поддержки бородатого гиганта.

Интересно, что станет с Призраками после его отставки? Ибрам не мог представить, как они будут действовать с другим командиром, назначенным со стороны. Корбек или Роун вряд ли получат повышение. Похоже, что Первый Танитский с уходом Гаунта просто прекратит свое существование. Перспектив для обновления не было. Солдат распределят по другим полкам, возможно, в качестве спецов-разведчиков, и на этом все закончится.

Его собственный грядущий закат означал и закат его любимого детища, Танитского полка. Первого-и-Единственного.

Роба погонщика шумно хлопала, когда стрелок инфарди забрался на крыло командной «Саламандры» и поднял автопистолет. С его покрытых струпьями губ сорвался торжествующий вопль. Он вонял забродившим фруктовым ликером, глаза были дикими и белыми от дурманящего безумия.

Болт Гаунта вошел ему в правую щеку и взорвался в голове, превратив ее в облако кровавых ошметков.

— Первый — всем отрядам почетной гвардии! Засада инфарди! Приказываю обороняться и отразить нападение!

Гаунт слышал все новые взрывы снарядов и огонь из ручного оружия. Шелоны, зажатые между рекой и имперскими танками на дороге, завывали в смятении и врезались краями своих панцирей в корпуса машин.

— Поворачивай! Поворачивай назад! — орал Гаунт водителю.

— Нет места, сэр! — с отчаянием отозвался гвардеец. Град пуль танцевал по броне «Саламандры», высекая искры.

— Проклятье! — прорычал Гаунт. Он вскочил в задней части танка и принялся палить в приближавшихся врагов — убил одного инфарди и ранил самку шелона. Зверь с ревом рухнул, придавив еще двоих нападавших, прежде чем тяжело врезаться в зад «Химеры». Животное корчилось от боли, отчаянно брыкалось и спихивало танк на обочину дороги.

Гаунт выругался и схватился за штурмболтер. Первой же очередью он срезал нескольких инфарди на дороге. Другие облепили ведущий танк и расстреляли команду. Машина неуправляемо закрутилась и съехала на обочину.

Танковый залп проревел совсем близко от Гаунта. Он услышал взрыв перегретого газа, громкий лязг отдачи оружия, свист заряда, который упал в канаву справа от дороги и взметнул в воздух целый фонтан жидкой грязи и тины. Все больше танков теперь стреляли из главных орудий, болтеры на башнях вращались и поливали врагов огнем. Еще один крупный шелон погиб, поймав снаряд, и на конвой обрушился дождь из кровавых кусков и облако кишечных газов.

Гаунт знал, что у его людей преимущество в силе, но враги были осторожны. Они остановили конвой при помощи стада и прижали к краю дороги, где тот не мог маневрировать.

Он вновь выстрелил из башенного орудия, и снаряд в клочья разорвал инфарди, который подобрался к пусковой установке. Снова выстрелил — и на дороге образовалась глубокая дымящаяся воронка.

Кто-то навалился на Гаунта сзади и оторвал его от штурмболтера. Комиссар упал, сражаясь за свою жизнь.

— Прекрасное, чистое, яркое утро, Кольм, старый ты пес, — провозгласил Дорден, входя в маленькую боковую комнату, которую отвели второму танитскому командующему. Утренний свет лился, словно молоко, через западные окна. И пока еще прохладный воздух уже обещал грядущий жаркий день. В коридорах госпиталя витал запах антисептиков.

Немедленного ответа не последовало, но Корбека всегда было тяжело разбудить.

— Хорошо спал? — спросил Дорден, направляясь к шкафчику рядом с занавешенной сеткой кроватью.

Дорден надеялся, что звук его голоса мягко разбудит полковника, чтобы можно было осмотреть его. Те, кто будил Корбека слишком резко, не единожды получали в зубы.

Дорден взял маленькую глиняную фляжку с обезболивающим.

— Кольм? Как ты спал? Я имею в виду, при таком шуме.

Звуки непрекращающейся эвакуации не стихали всю ночь, и даже сейчас док без труда мог расслышать грохот машин и голоса людей на улицах за стенами госпиталя. Каждые полчаса над Доктринополем раздавалось раскатистое завывание громоздких транспортных судов, поднимавшихся в небо.

Большое старинное здание медицинской школы Хагии располагалось на западном берегу священной реки, напротив Университета, то есть занимало самое сердце одного из наиболее заселенных и оживленных городских кварталов. Одновременно муниципальный госпиталь и клиника при Университете, медицинская школа стала одним из многих городских зданий, которые имперские освободительные силы отвели для лечения раненых.

— Забавно, но сам я спал отвратительно, — рассеянно заметил Дорден, взвешивая бутыль с лекарством в руке. — Слишком много снов. Все эти дни мне часто снится мой сын. Ты помнишь, Микал? Он постоянно приходит ко мне во сне. Я пока не могу понять, что он пытается мне сказать, но что-то пытается.

Под окном маленькой комнаты послышалась перепалка. Раздраженные голоса раздавались в спокойном чистом воздухе.

Врач подошел к окну, открыл ставни и выглянул наружу.

— Потише там! — крикнул он на улицу. — Это вообще-то госпиталь! У вас совершенно нет сострадания.

Голоса стихли, и Дорден вернулся к кровати.

— Эта кажется мне легкой, — мягко промолвил он, указывая на бутыль. — Не слишком ли много ты принял? Корбек, это не шутка. Это сильнодействующие лекарства. Если ты превысишь дозу…

Он замолчал. Подойдя к кровати, он оттянул закрывавшую ее сетку. Постель была пуста. Смята, но пуста.

— Что за фес… — пробормотал Дорден.

Из Мукрета шоссе бежало дальше на запад, к перекрестку при Нусере, где пересекало священную реку. На север от переправы ее русло разделялось и змеилось истоками среди холмов еще сто пятьдесят километров.

Рассвет второго дня пути оказался мягким и светлым. Живописно простирались равнины вокруг реки, окутанные густым белым туманом. Отряд разведчиков под командованием Маккола вышел из Мукрета в ранний туман и продвигался вперед на средней скорости из-за сниженной видимости.

Гаунт и Клеопас оставили себе три скаутских «Саламандры» с дюжиной Призраков, два «Завоевателя» и два «Разрушителя» из пардусских машин. Главные силы вышли из Мукрета часом позже.

Гаунт намеревался добраться до фермерской общины Бхавнагер на вторую ночь. Это значило, что нужно было пройти почти девяносто пять километров по нормальным дорогам. Но туман уже замедлил их продвижение. В Бхавнагере, как гласили донесения, гвардия могла пополнить запасы топлива для последних этапов пути. Бхавнагер был последним крупным поселением в северо-западном направлении шоссе и расположен на границе пахотных равнин и дождевых лесов, покрывавших подножья Священных Холмов. После Бхавнагера путешествие обещало стать гораздо труднее.

Аятани Цвейл, согласившийся сопровождать главные силы, по личному приглашению Гаунта ехал в командной «Саламандре» комиссара-полковника. Казалось, он был заинтригован имперской миссией: никто не говорил ему о ее цели, но он явно составил об этом свое мнение. Как только они свернут на северо-запад от Лиматы, маскировать направление пути будет уже невозможно.

— Как долго стоят эти туманы, отец? — спросил его Гаунт, пока конвой ехал через бледную, похожую на дым пелену. Было солнечно, и лучи света пронизывали полог то тут, то там, но люди все равно могли видеть только на дюжину метров вперед. Звуки двигателей в тумане усиливались.

Цвейл потрогал длинную белоснежную бороду.

— В это время года порой до полудня. Думаю, туманы уже рассеиваются и скоро поднимутся, а потом быстро исчезнут.

— Вы не очень похожи на других аятани, которых я встретил здесь. Я не хочу обидеть. Они все кажутся привязанными к определенному храму и месту служения.

Цвейл усмехнулся.

— Это храмовые аятани, преданные своим священным местам. Я имхава-аятани, что означает «странствующий священник». Наш орден прославляет святую, проповедуя на дорогах ее путешествий.

— Ее путешествий здесь?

— Не только. Некоторые из моего ордена служат там, — он поднял узловатый палец к небу, и Гаунт понял, что жрец имел в виду космос, космос за пределами Хагии.

— Они путешествуют меж звезд?

— Да, именно так. Они странствуют по дороге ее Великого Похода, военного паломничества в Харкалон, и по долгому кружному пути назад. Это путь длиною в жизнь, и даже дольше. Немногие делают полный круг и возвращаются в Хагию.

— Особенно в эти времена, как я подозреваю.

Цвейл задумчиво кивнул.

— Возвращение Извечного Врага в Миры Саббат сделало такое путешествие смертельным предприятием.

— Но вы собираетесь осуществить ваше священное путешествие здесь?

Цвейл широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие большинства зубов.

— В эти дни — да. Но в юности я прошел ее путь среди звезд. Во Френгхолд, прежде чем Хагия позвала меня назад.

Гаунт был слегка удивлен.

— Вы были за пределами этого мира?

— Не все мы ограниченные скромные крестьяне, комиссар-полковник Гаунт. Я видел своих собратьев на звездах и в других мирах. На пути мало чудес. Ничего такого, ради чего я задержался бы. Космос перехвален.

— Я тоже прихожу к такому выводу, — ухмыльнулся Гаунт.

— Главная цель имхава-аятани заключается в прохождении путей святой и помощи верующим и паломникам, которые встречаются нам по дороге. Этакие стражи пути. Мне кажется, оставаться в храме и помогать приходящим паломникам — это слишком мелкая задача для жреца. Путешествие — самая трудная часть. Именно в пути больше всего может пригодиться священник.

— Вы поэтому согласились пойти с нами?

— Я пошел, потому что вы попросили. Вежливо попросили, могу добавить. Но вы правы. В конце концов, вы тоже паломники.

— Называть нас паломниками не совсем…

— А я буду. Вы следуете одним из путей святой, следуете с преданностью и решимостью. В конце концов, вы направляетесь в Усыпальницу.

— Я никогда не говорил…

— Не говорили. Но паломники обычно странствуют на запад, — он указал в обратном направлении, в сторону Доктринополя. — Есть лишь одна причина идти этим путем.

Ожил вокс-передатчик, и Гаунт скользнул вниз, в кабину водителя, чтобы ответить. На связь вышел Маккол. Скауты только что перешли священную реку у Нусеры и теперь на хорошей скорости направлялись к Лимате. Туман, как докладывал Маккол, начал рассеиваться. Вернувшись на свое место, Гаунт увидел, что Цвейл просматривал его потрепанную копию евангелия Саббат.

— Порядком зачитанная книга, — заметил священник, не делая ни малейшей попытки вернуть ее. — Это всегда хороший знак. Никогда не доверяю паломнику с девственно чистой копией. Тексты с пометками интересны. Можно много сказать о характере человека из того, что именно он выбрал для чтения.

— И что вы можете сказать обо мне?

— Вы несете тяжелую ношу… судя по многочисленным записям в Благочестивых Символах… Бремя ответственности и особенно требований штаба… эти три пометки в Посланиях о Почтении показывают, что вы ищете ответы или, быть может, способы побороть внутренних демонов… это ясно из числа закладок на страницах Учений и Откровений. Вы цените битву и храбрость… Анналы войны, вот здесь… и вы сентиментальны, когда речь идет о религиозной поэзии…

Он чуть повернул открытую книгу, чтобы показать псалмы Саббат.

— Очень хорошо, — промолвил Гаунт.

— Вы улыбаетесь, комиссар-полковник Гаунт.

— Я имперский командующий, ведущий солдат для выполнения задания. Вы могли сказать обо мне все это, даже не заглядывая в книжные пометки.

— Я так и сделал, — рассмеялся Цвейл. Он бережно закрыл книгу и вручил ее Гаунту. — Если бы я мог сказать, комиссар-полковник… «евангелие нашей святой содержит ответы». Но зачастую ответы не буквальны. Простое прочтение книги от корки до корки не обнажает их. Их нужно… почувствовать. Выйти за пределы смысла слов.

— Я изучал интерпретацию текстов в Схоле Прогениум…

— О, не сомневаюсь в этом. И поэтому я уверен, что вы можете мне сказать, что когда святая говорит о кроваво-красном цветке, она имеет в виду битву. А когда упоминает о быстротекущих реках чистой воды, то говорит об искренней человеческой вере. Я хотел сказать, что уроки святой Саббат — это таинство, которое открывается опытом и внутренней верой. Не уверен, что они у вас есть. Иначе ответы, которые вы ищете, уже пришли бы к вам.

— Понятно.

— Я не хотел вас обидеть. Даже высшие аятани в святом городе могут лишь читать и перечитывать эту книгу и воображать себя просвещенными.

Гаунт не ответил. Он выглянул из качавшегося танка и увидел, что туман начал рассеиваться с примечательной быстротой. Уже проглядывали деревья у реки.

— Тогда с чего мне начать? — мрачно спросил Гаунт. — По правде говоря, отец, мне нужны ответы. И сейчас больше, чем когда-либо.

— Здесь я не могу вам помочь. Только скажу: начните с себя. Это путешествие, которое вы должны проделать, оставаясь на месте. Как я уже сказал, вы паломник.

Через полчаса они добрались до перекрестка у Нусеры. Шоссе превратилось в широкую плоскую миску, подтопленную водой. Рощи дерева гилум возвышались на каждом берегу, и сотни вилоклювов вспорхнули в небо при звуках моторов. Их крылья вспарывали воздух с такой силой, что звук напоминал работающие лопасти орнитоптера.

Одинокий крестьянин со старым шелоном помахал колонне. Одна за другой машины почетной гвардии проезжали по озерцу, поднимая высокие волны и фонтаны брызг, так что в воздухе появлялись радуги.

Неистовая очередь стопятимиллиметровых снарядов обрушивалась на шоссе и придорожные деревья. Сирус атаковал головной танк инфарди. «Гнев Пардуса», клацая гусеницами, спешил вперед, стреляя из главного орудия. Вращающийся снаряд врезался в ближайшую из двух вражеских машин, взорвавшись в основании башни с такой силой, что та крутанулась на двести десять градусов. Танк явно сохранил двигатели, потому что все так же полз по дороге. Но его траверс-система была нарушена, и башня с орудием качалась из стороны в сторону. «Гнев» выстрелил вновь, за пару секунд до того, как второй вражеский танк успел выпустить снаряд. Удар вырвал кусок гусеницы и швырнул ее в лес.

Вторым выстрелом «Гнев» промазал. Обезображенная машина инфарди приблизилась уже меньше чем на сорок метров, и установленная на корпусе лазпушка начала плеваться сполохами голубого света в «Завоевателя» Сируса. Другой вражеский танк пытался объехать раненого собрата, чтобы лучше прицелиться. При этом он сметал молодые побеги и маленькие деревца акаста, съехав с шоссе и пробираясь через подлесок. Другие, еще невидимые машины инфарди продолжали вести мощный обстрел по позициям разведотряда.

Под яростным лазерным огнем подбитого танка, поливавшим скаты «Гнева Пардуса», Сирус приказал своему наводчику сначала прицелиться в другую вражескую машину. Перенастройка орудия отняла жизненно важную секунду. Второй вражеский танк выстрелил вновь и попал прямо в «Гнев». Удар был достаточно мощным, чтобы отбросить все шестьдесят две тонны разъяренного металла на несколько метров в сторону, но не смог пробить двадцатисантиметровую броню. Команду внутри оглушило, они потеряли почти все передние приборы наблюдения. Сирус велел перегруппироваться, но вражеский танк шел уже прямо на них, намереваясь прикончить жертву.

Ошеломляющий по мощи заряд лазерного огня пронесся мимо «Гнева» и взрезал вражескую машину как раз под башней. Снаряды детонировали внутри, и танк взорвался с такой мощью, что корпус и траки разметало вокруг на сотню метров. Шрапнель и осколки расчистили от деревьев круг радиусом в двадцать метров.

Это явил себя «Серый мститель».

Из открытой кабины быстро разворачивавшейся «Саламандры» Маккол видел, как прокрался мимо низкий, длинный «Разрушитель». Струйки пара сочились из вытяжных отверстий вокруг массивной лазпушки. Он обогнул горящие останки мертвого «Завоевателя» Фаранта и подъехал к «Гневу».

Но команда «Гнева Пардуса» уже оправилась от удара и быстро обстреливала оставшегося врага на близком расстоянии. Загорелся следующий вражеский танк.

К этому моменту три скаутских «Саламандры» отъехали достаточно далеко, чтобы развернуться.

— Прекращаем бой и отступаем! — проревел Маккол в вокс. — Отступить на отметку 00.58!

Ле-Гуин немедленно подтвердил прием, но Маккол не получил ни слова от Сируса.

Скаут-сержант решил, что фесов идиот решил остаться и сражаться. На ауспике машины он увидел как минимум десять крупных целей, двигавшихся к их позиции со стороны Бхавнагера.

Но внезапно сам Сирус появился из верхнего люка «Гнева» и, объятый клубами дыма, замахал Макколу. Последний удар вывел из строя вокс-систему его танка и обрубил связь. Маккол понадеялся, что Сирус понял его жесты.

«Серый мститель» остановился и выпустил еще два снаряда дальше по дороге, в невидимые Макколу цели. Он подумал, что, возможно, то была просто тактика запугивания противника. Кто же захочет соваться в леса, зная, что там поджидает имперский «Разрушитель»?

«Гнев Пардуса» тяжело развернулся и последовал за «Саламандрами», повернув пушку так, чтобы прикрывать тыл. Через секунду он тоже начал обстреливать дорогу, а «Разрушитель» перестал стрелять и так быстро помчался к скаутским «Саламандрам», что у него даже задрался нос, как у глиссирующего морского судна. У этого охотника был отлично отрегулирован торсионный вал.

Оглушенный и понесший потери разведотряд отступал по шоссе прочь от места обстрела, который продолжался еще минут пятнадцать после того, как они скрылись из виду. Преследования не было.

Маккол связался с Гаунтом и сообщил дурные новости.

Ночное небо в ста пятидесяти километрах от них было освещено не только звездами. Вспышки, внезапные залпы, плевки света сопровождались далекими раскатами грома.

Так как длилось все это уже больше часа, все согласились, что гремит отнюдь не гроза.

— Полномасштабные действия, — пробормотал Корбек.

— Фес, это точно сражение, — поддержал Брагг.

Они стояли в темноте на берегу священной реки, вокруг летали насекомые, Грир и Даур трудились над двигателем.

— Что бы я только ни отдал… — начал Дерин и затем замолчал.

— Знаю, что ты имеешь в виду, сынок, — промолвил Корбек.

— Бхавнагер, — вставил Майло, присоединяясь к ним с инфопланшетом в руках.

— Что?

— Бхавнагер. Фермерский городок у подножья холмов. — Майло показал Корбеку точку на карте. — Это должна была быть наша вторая ночная остановка, — пояснил он. — Там находятся топливные склады.

Особенно яростная вспышка подсветила ночные облака.

— Фес! — вырвалось у Брагга.

— Плохие вести для какого-нибудь бедняги, — сказал Дерин.

— Давайте надеяться, что этот бедняга не с нашей стороны, — сказал Корбек.

Призраки. Закованные в лед призраки. Из белесой дымки выступали невероятно высокие гиганты.

Почетной гвардии понадобилось полных два дня, чтобы проползти и пробраться через густые, темные, изобилующие запахами дождевые леса. По дороге встретились шестнадцать случайных, совершенно нелогичных засад. Силы Гаунта сражались с невидимым врагом, который испарялся, оставляя несколько мертвецов. Гаунт потерял еще восемнадцать людей, одну скаутскую «Саламандру» и одну «Химеру». Но сейчас, на рассвете шестого дня после ухода из Доктринополя, почетная гвардия начала утомительный подъем из удушающих туманов дождевых лесов на подножия Священных Холмов. Выше, словно безмолвные стражи, вздымались горы. Они уже поднялись на три тысячи метров над уровнем моря. Некоторые пики вздымались выше, чем на десять тысяч метров.

Воздух был холодным и сухим, и тропа бежала через высокогорные плато с высушенной и золотистой почвой. Здесь растительный мир не мог похвастаться пышностью и разнообразием — лишь изогнутый ветрами дикий терновник, опутывавший камни лишайник и длинные нити бурой травы, больше похожей на водоросли.

День был свеж и бодряще прохладен. Видимость доходила до пятидесяти километров. На фоне голубого неба резко выделялись хребты гор, уже свободные от дождевых лесов и похожие на острые белые клыки.

Шесть тысяч лет назад дитя по имени Саббат, дочь местного пастуха, жила в этой суровой и поразительно красивой местности. На нее снизошел дух Императора и призвал покинуть свои стада, провел через чащи дождевых лесов по пути огня и стали к далеким звездам и легендарным победам.

Через сто пятьдесят лет она вернулась домой, и ее погребальный паланкин несли восемь космодесантников Адептус Астартес из ордена Белых Шрамов. Лучшие воины Императора со всеми почестями несли ее к месту рождения. К началу ее мученичества.

Местное созвездие, видимое и сейчас над горами, было названо в ее честь. Родную планету в память о ней объявили священным храмовым миром.

Святая Саббат. Пастушка, что спустилась с гор Хагии, дабы вести Империум в один из самых яростных и коротких крестовых походов. Сотня населенных систем на краю сегмента Пасифик. Миры Саббат. Общепланетная цивилизация.

Гаунт стоял в командном отсеке переваливающейся с боку на бок «Саламандры» и смотрел на обширную, чистую и ясную панораму, наслаждаясь освежающим ветром, дувшим в лицо. Нужно было смахнуть с кожи пот двух дней в дождевых лесах.

Гаунт помнил, как Слайдо излагал ему историю святой, давным-давно, когда поход только начинался. Это было вскоре после Кхулена. Все взволнованно говорили о новой кампании. Верховные лорды Терры собирались избрать Слайдо военмейстером после Кхулена, оказав ему тем самым великую честь.

Гаунт помнил, как его призвали в штаб верховного лорда-командующего. Тогда он был просто комиссаром.

Штаб находился на борту боевой баржи «Бореалис» и размещался в круглой, отделанной деревом библиотеке из девяти уровней, с пятьюдесятью двумя миллионами единиц хранения, занесенных в каталог. Гаунт был одним из двух тысяч сорока офицеров, призванных на первую встречу.

Слайдо, сгорбленный, но все еще могучий воин немного за сорок, прихрамывая, поднялся на кафедру в центре штаба, облаченный в огненно-желтый пластинчатый доспех.

— Сыны мои, — начал он, благодаря превосходной акустике помещения не нуждаясь в вокс-динамиках. — Похоже, верховные лорды Терры одобрили труд, который мы проделали с вами вместе.

Радостные крики взорвали тихий зал.

Слайдо подождал, пока вновь воцарится тишина.

— Нам доверили Крестовый поход, сыны мои… в Миры Саббат!

Поднявшиеся в ответ ликующие крики оглушили Гаунта. Он помнил, что и сам тогда кричал до хрипоты. Такого ора он больше никогда не слышал, даже от орд Хаоса и от громыхающих титанов. Никто не пересилил бы то ликование.

— Сыны мои, сыны мои, — Слайдо поднял аугментическую руку, призывая к спокойствию. — Позвольте мне рассказать вам о Мирах Саббат. И, прежде всего, поведать о самой святой…

Слайдо со странной горячностью говорил о святой Саббат, беати, как он ее называл. Гаунту даже казалось тогда, что для Слайдо она имела особое значение. Военмейстер был благочестивым воином, уважавшим всех имперских святых, но Саббат по какой-то причине стала ему дороже всех остальных.

— Беати была воином, — объяснил Слайдо Гаунту месяцы спустя, на пике освобождения Формал Прайм. — Она воплотила имперскую веру и человеческий дух ярче, чем любая другая фигура, вошедшая в анналы истории. Она вдохновляла меня, когда я был еще ребенком, давала мне силы. И я воспринимаю этот Крестовый поход как личное дело, как величайшую честь, которая когда-либо была получена мной от Золотого Трона. Вернуть завоеванное ею, пройти ее тропой и вновь освободить миры, которые она уже отбирала у Тьмы. Я… чувствую себя пилигримом, Ибрам.

Гаунт никогда не забывал этих слов.

Они уже проделали половину пути, когда враг обстрелял хвост колонны.

Было десять часов утра семнадцатого дня, и почетная гвардия двигалась медленно, будто в тяжелом сне. Снег падал всю ночь, намело сугробы в среднем сантиметров двадцать высотой, а на открытых местах так и до метра. Перед рассветом, когда Призраки и пардусцы дрожали в палатках, снегопад прекратился, небо очистилось, и температура резко пошла вниз. Минус девять. Камни сначала покрылись инеем, а затем и вовсе коркой льда.

Солнце светило ярко, но совершенно не грело. Люди дрожали и еле двигались, непрестанно ворча. Они неохотно забрались в машины и заняли свои места на холодных, как лед, металлических скамьях.

Горячая каша и питье были розданы солдатам, а Фейгор сварил горький кофеин для офицеров. Гаунт добавил немного амасека в каждую кружку, и никто, даже Харк, не возразил.

Теплое белье и полуперчатки были частью стандартного обмундирования. Муниторум никогда не забывал о пагубном влиянии холода или высоты, но самым большим подспорьем всем Призракам стали их камуфляжные плащи, теперь служащие им защитой от холода. Пардусцы, застегнув под самый подбородок куртки и надев кожаные шлемы, с завистью смотрели на Призраков.

Они разбили лагерь в восемь сорок и растянули колонну по заваленной снегом тропе. Время от времени ветер яростно набрасывался на машины и людей. Пейзаж стал еще более однообразным и белым, и снежный покров с такой силой отражал солнечный свет, что защитные экраны были опущены еще до того, как поступил соответствующий приказ.

На ауспике не было ни следа ночных фантомов. Конвой проехал еще минимум десять километров, пыхтя, и скользя, и двигаясь почти на ощупь, поскольку дороги было не разобрать.

Первые несколько снарядов взметнули сверкающие снопы снега. Гаунт услышал отчетливый удар и треск и приказал машине развернуться.

Зрительного контакта с врагом все еще не было, и на ауспике ничего не отображалось, хотя Роун и Клеопас согласились, что сильный холод мог замедлить работу сенсорных систем. Возможно также, что снежный покров сильно искажал сигналы, поэтому ауспики показывали недостоверную информацию.

«Саламандра» Гаунта, брыкаясь и ворча в снежном полотне и взрывая ледяную корку, добралась до хвоста колонны как раз вовремя, чтобы увидеть несколько мощных взрывов. Один из тяжелых «Троянов» оказался подбит и усеял белое поле шрапнелью и раскаленными обломками.

— Первый — четвертому!

— Четвертый, это первый, говорите.

— Маккол, не сбавляй скорость и веди колонну вперед как можно быстрее.

Маккол ехал на «Саламандре» во главе цепочки.

— Четвертый — первому. Вас понял.

Гаунт связался по воксу с пардусцами, и четыре танка отстали, чтобы поддержать его: «Сердце разрушения», «Лев Пардуса», «Молитесь своим богам» и «Палач» по имени «Противостояние».

— Полная остановка! — велел Гаунт своему водителю.

Дыхание клубами вырывалось в морозный воздух. Как только «Саламандра» остановилась, комиссар-полковник повернулся к аятани Цвейлу, который ехал с ним, комиссаром Харком и танитским разведчиком Бонином.

— Отец, здесь становится жарко. Бонин, проводи аятани в безопасное место.

— Не беспокойтесь, комиссар-полковник Гаунт, — промолвил старик с улыбкой. — От меня будет больше пользы здесь.

— Я…

— Честное слово.

— Хорошо. Отлично.

Еще несколько снарядов со свистом врезались в снежное покрывало. «Химера» с грузом снарядов медленно поймала осколок в скат, но упорно ползла вперед.

— Контакт на ауспике, — доложил Харк с нижнего уровня командного отсека.

— Размер? Численность?

— Девять точек, приближаются быстро.

— Вперед! — велел Гаунт водителю.

Командная «Саламандра» рванулась, взрывая девственный снег. Три «Завоевателя» и старый плазменный танк отделились от конвоя и последовали за ней.

Они наконец увидели врагов. Четыре быстроходных STeG-4, легких шестиколесных танка, а за ними веером три АТ70 и пара «Узурпаторов».

Их ярко-зеленая окраска резко выделяла машины на белом фоне.

STeG-4, на чьи большие колеса были надеты цепи, стрелял из легких сорокамиллиметровых орудий. Противотанковые снаряды просвистели над командной «Саламандрой».

Гаунт услышал более низкий гул стопятимиллиметровых «Разбойников» и еще более низкий, уже громоподобный гул больших «Узурпаторов».

Взрывы растопили снег вокруг гвардейцев.

— Заряжай! — крикнул Гаунт Бонину. После Бхавнагера он решил всегда иметь под рукой фесец-трубу. Скаут поднял заряженный гранатомет.

— Подберитесь поближе, — велел Гаунт водителю.

АТ70 ударил по «Молитесь своим богам», но не повредил мощную броню «Завоевателя». «Сердце разрушения» и «Лев Пардуса» выстрелили почти одновременно. «Сердце» промахнулось, а вот «Лев» попал точно в STeG-4, и врага взрывом подбросило в воздух.

Пока дистанция сокращалась, Гаунт встал и навел оружие на ближайшего STeG-4. Тот как раз рвался к его машине, не переставая стрелять.

— Огонь!

Гаунт выстрелил. Ракета прошла слишком высоко над целью.

— Да вы стрелок похуже Брагга! — не выдержал Бонин. Цвейл весело рассмеялся.

— Заряжай! — велел Гаунт.

— Заряжено! — завопил Бонин, вгоняя ракету в раструб.

Небо, горы и земля внезапно поменялись местами. Гаунт обнаружил, что катится по снегу. Снаряд STeG-4 попал в бок «Саламандры», подбросив машину. Та выровнялась, но уже после того, как Гаунта швырнуло в снег. Раненая «Саламандра» с пыхтением остановилась.

STeG-4 рванулся вперед, вращая маленькой башней, собираясь получше прицелиться в раненую машину.

Ошарашенный Гаунт поднялся, выплюнул снег и огляделся. Один конец гранатомета торчал из сугроба в десяти метрах от комиссара-полковника. Он подбежал и выдернул оружие, яростно выгребая забившийся в дуло снег.

Затем вскинул на плечо и прицелился, неистово надеясь, что падение не повредило оружие. Иначе фесец-труба просто взорвется у него в руках.

Набирающий скорость враг приближался, чтобы прикончить «Саламандру». Гаунт видел, как Харк, стоя в командном отсеке, отчаянно палит во врага из плазменного пистолета.

Он прицелился в STeG-4 и нажал на пуск.

Гранатомет чихнул.

Но выстрел все же прозвучал.

«Сердце разрушения» с ревом промчался мимо Гаунта в снежном буране, дым тянулся из его пушки.

— Сэр, вы в порядке? — раздался по воксу голос Клеопаса.

— Все нормально! — отрезал Гаунт, мчась к «Саламандре». Харк втянул его наверх.

— Мы еще живы? — прорычал комиссар-полковник.

— Ваш боец вышел из строя, — ответил Харк. Бонин лежал на полу, похоже, контуженный.

Цвейл улыбнулся в бороду, протянул иссохшие руки и объявил:

— Я, я пригожусь.

— Можете проверить Бонина? — спросил Гаунт, и аятани склонился над скаутом.

— Вперед! — крикнул Гаунт.

— С-сэр? — в ужасе выглянул из рубки водитель.

Харк крутанулся и ткнул в его сторону плазменным пистолетом.

— Во имя Императора, вперед! — рявкнул он.

«Саламандра» взревела. Гаунт выглянул и оценил ситуацию.

«Сердце разрушения» и «Лев Пардуса» уничтожили два STeG-4, а «Противостояние» взорвал «Разбойника». «Молитесь своим богам» был дважды подбит снарядами «Узурпатора» и остановился. Он выглядел целым. Но густой черный дым струился из двигательного отсека.

Когда «Саламандра» Гаунта проезжала мимо, «Противостояние» выстрелил в ближайшего «Узурпатора» и взорвал его оружейный отсек. Шрапнель разлетелась на много сотен метров.

Гаунт прицелился и выстрелил в ближайшего АТ70. Ракета попала в гусеницу. Боевой танк задребезжал, накренился и повернул башню в сторону «Саламандры». Тяжелый снаряд влетел в снег, не повредив имперскую машину.

— Заряжай! — велел Гаунт.

— Готово! — ответил Харк, и комиссар-полковник почувствовал тяжесть ракеты в орудии.

Он прицелился в боевой танк инфарди и выстрелил.

Оставляя дымный хвост, снаряд пронесся над снежной скатертью и врезался в основание башни. Взрывом оторвало крышки люков, а затем и башню.

Цвейл восторженно загикал.

— Заряжай! — велел Гаунт.

— Заряжено! — отозвался Харк.

Но битва уже закончилась. «Лев Пардуса» и «Сердце разрушения» уничтожили оставшихся «Узурпаторов» почти одновременно, и «Молитесь своим богам», с кашлем пробудившийся ото сна, подорвал последнего АТ70. Только горящие обломки нарушали сахарно-белую безмятежность ландшафта.

«Завоеватель» Клеопаса тяжело развернулся в снегу и подъехал к «Саламандре» командующего.

Из верхнего люка высунулся сам Клеопас, держа в руках шлем и зачем-то его дергая. Наконец он содрал что-то и швырнул Гаунту.

Комиссар-полковник ловко поймал предмет и увидел, что держит в руке серебряную кокарду пардусского полка.

— Носи этот знак с гордостью, убийца танков! — со смехом прокричал Клеопас, пока его машина уносилась прочь.

Почетная гвардия добралась до храма-усыпальницы святой Саббат Хагийской с первым лучом солнца. Снегопад прекратился, горный пейзаж, ослепляюще белоснежный под золотым небом, поражал своим великолепием.

Усыпальница представляла собой базальтовую громаду на одинокой вершине, увенчанной ледяным пиком. Дорога бежала вдоль хребта к массивному порталу между двумя отвесными тушами гор. Прижавшись друг к другу, между ними теснились здания базилики, монастырь храмовых аятани и большая квадратная башня, увенчанная золотой крышей с загнутыми вверх углами. Молитвенные флаги трепетали на башне. Здания и стены Усыпальницы были сложены из розового базальта. Ставни и двери окрашены ярким красным лаком, а рамы и наличники — белым. За стенами и башней, на самом краю мыса возвышалась массивная колонна из черного корунда, на вершине которой горел вечный сигнальный огонь.

Гаунт остановил своих людей недалеко от ворот и далее последовал пешком в сопровождении Клеопаса, Харка, Цвейла, Роуна и шести Призраков. Как и предполагал сержант Маккол, путешествие заняло восемь дней. Им нужно было закончить здесь все дела как можно быстрее, если они собираются вернуться в Доктринополь и уложиться в оставшиеся до эвакуации десять дней. Гаунт даже не хотел пока думать о том, каким трудным будет обратный путь. Инфарди висели на хвосте в изрядном количестве, и, насколько Гаунту было известно, другой дороги из Священных Холмов не было.

Гигантские красные двери под высоким портиком, увенчанным каменным резным орлом, безмолвно открылись, когда гвардейцы подошли и начали подниматься по ступеням. Шесть аятани в голубых одеждах поклонились им, но не произнесли ни слова. Гости поднялись по широким ступеням, очищенным от снега, к вратам во внутренней стене, а затем к высокому холлу.

Зал был дымчато-коричневым и темным, холодный и чистый свет лился через высокие окна. Гаунт слышал доносившиеся откуда-то песнопения, периодический звон колокольчиков и гонгов. Воздух был наполнен благовониями.

Комиссар-полковник снял фуражку и осмотрелся. Стены украшала яркая, слабо светящаяся мозаика, изображавшая святую в разных сценах ее благочестивой жизни. Маленькие голографические портреты мерцали в альковах вдоль одной стены. То были великие генералы, командующие и Астартес, служившие во время ее Крестового похода. Великий штандарт Саббат, древний и выцветший, свисал со сводчатого потолка.

Аятани храма вошли в зал через двери в дальнем конце, неспешно пересекли его, подойдя к гвардейцам, и поклонились. Их было двадцать, все старые, невозмутимые, с морщинистой кожей, закаленной ветрами, холодом и высотой.

Гаунт отдал честь.

— Комиссар-полковник Ибрам Гаунт, командир Первого Танитского полка, Имперская Гвардия освободительного Крестового похода. Это мои славные офицеры: майор Роун, майор Клеопас и комиссар Харк. Я здесь по приказу лорда-командующего генерала Льюго.

— Приветствуем вас в Усыпальнице, сэр, — сказал главный из братьев, чьи одеяния были более темного оттенка, ближе к фиолетовому. Лицо его было таким же обветренным, как и у других братьев, вместо глаз — аугментические визоры, похожие на глаза, пораженные катарактой. — Мое имя Кортона. Я аятани-айт этого храма и монастыря. Мы приветствуем вас в Усыпальнице и возносим благодарность за ваше усердие — вы проделали такой трудный путь сюда в это время года. Быть может, вы решите подкрепиться вместе с нами? И конечно, вы можете помолиться в Усыпальнице.

— Благодарю, аятани-айт. Пища будет в радость, но я должен пояснить, что приказ лорда-командующего оставляет нам слишком мало времени даже для благочестивых ритуалов.

Имперцев провели внутрь, в приемную, где на невысоких резных столах стояли корзины с лепешками, сушеные фрукты и кувшины с теплым, сладким настоем. Гаунту и его людям были предложены низкие стулья, а аятани, включая Цвейла, сели на пол, на циновки. Пища передавалась по кругу юными эшоли в белых одеждах.

— Я тронут, что ваш лорд-генерал, похоже, обеспокоен нашим положением, — промолвил Кортона. — Но боюсь, вы попусту тратите силы и время. Мы прекрасно знаем о том, что враг хочет уничтожить этот мир, но нам не нужна защита. Если враг придет, значит придет. Таков порядок вещей. Наша святая верила в естественный ход событий. Если судьбой назначено, чтобы Усыпальница пала перед врагом и мы умерли, значит так тому и быть. Никакое число танков и солдат не могут этого изменить.

— Вы просто позволите отродьям Хаоса осквернить все здесь? — недоверчиво спросил Роун.

— Следи за языком, майор! — прошипел Харк.

— Это понятный вопрос, — сказал Кортона. — Наши догматы веры могут быть недоступны умам, взращенным войной.

— Святая Саббат была воином, аятани-айт, — спокойно произнес Гаунт.

— Да. И, возможно, лучшим в Галактике. Но сейчас она покоится с миром.

— Со всем уважением, отец, ваше беспокойство все равно лишнее. Вы неверно поняли цель нашего пребывания здесь. Мы были посланы не для того, чтобы защищать вас. Лорд-генерал Льюго приказал мне забрать останки и реликвии святой и со всеми почестями доставить их в Доктринополь, чтобы эвакуировать с Хагии.

Спокойная улыбка не померкла на лице Кортоны.

— Боюсь, комиссар-полковник, что я никогда не позволю этому случиться.

Когда перед рассветом буран стих, передовые отряды инфарди предприняли первую атаку. Их танки и самоходные орудия открыли огонь, но большая часть снарядов легла далеко от стен Усыпальницы. Шесть STeG-4 и восемь «Разбойников» направились к гробнице, а под их прикрытием шли четыре сотни солдат.

Их встретили пардусские танки и окопавшиеся части Танитского Первого-и-Единственного. «Серый мститель», полузарывшись в снег, уничтожил четыре вражеские машины еще до того, как те добрались до вершины. Их горящие остовы изуродовали белизну склона черными пятнами и огнем.

Тяжелые орудия открыли огонь по приближавшейся пехоте. Через четверть часа белые склоны были завалены мертвецами в зеленых одеждах.

STeG-4 и АТ70 прорвались за линию внешней защиты, став недосягаемыми для «Серого мстителя», но их встретили и уничтожили «Сердце разрушения» Клеопаса и Марчес со своим «P48J».

Инфарди отступили.

Ночь шестнадцатого дня наступила, но это была не нормальная ночь. Зловещая варп-буря зажгла небо над Усыпальницей, раскрасив его пульсацией всех цветов радуги и электромагнитных спектров. Снегопад прекратился, и под безмолвным, вспыхивавшим небом потрепанные имперцы в боевой готовности ждали новой атаки, глядя на отражения быстро сменявшихся цветов на снежном поле и ледниках Священных Холмов.

Это было самое спокойное время, почти безмятежное. Яростный калейдоскоп сменялся в небесах. Воздух был почти недвижим. Возможно, под воздействием варп-шторма температура поднялась почти до нуля.

В приемной монастыря аятани бережно зажгли масляные лампы и затем молча удалились.

Гаунт бросил фуражку и перчатки на приставной столик.

— Я… я очень рад, что ты здесь, но комиссар во мне хочет знать почему. Фес, Кольм! Ты был ранен, и тебе было приказано эвакуироваться!

Корбек сидел на походной кровати под закрытыми, окрашенными красным лаком ставнями. Камуфляжный плащ окутывал массивную фигуру, словно старушечья шаль, а в руке дымилась чашка с горячей похлебкой.

— Все это верно, сэр. Боюсь, что не могу этого объяснить.

— Не можешь объяснить?

— Нет, сэр. Если не хочу показаться настолько безумным, что вы закуете меня в кандалы и немедленно запрете в подвале.

— Давай все же рискнем, — сказал Гаунт.

Он налил себе бокал сакры, но понял, что не хочет пить. Тогда предложил выпивку Роуну, но тот покачал головой, протянул Дордену, и тот взял стакан и пригубил. Танитский главный медик сидел у очага. Гаунт еще никогда не видел его таким старым и уставшим.

— Скажи ему, Кольм, — велел Дорден. — Проклятье, говори же. Помнишь, я ведь тоже сначала тебе не поверил.

— Не поверил. — Кольм отпил еще и, поставив чашку, вытащил из сумки на бедре коробку сигар, предложив их всем присутствовавшим.

— Не курил их уже много лет, — улыбнулся Цвейл, наслаждаясь первыми несколькими затяжками. — Что может быть лучше? Что оно, убьет меня, что ли?

— Это самая меньшая из наших забот сейчас, отец, — сказал Роун.

— Тоже верно.

— Кольм, я жду, — напомнил Гаунт.

— Я, гм… дай-ка подумать… как бы лучше объяснить… я… ну… это… сначала…

— С ним говорила святая, — обрубил Дорден.

Цвейл подавился дымом и закашлялся. Корбек наклонился, чтобы похлопать старого жреца по спине.

— Корбек? — прорычал Гаунт.

— Ну, она ведь говорила, верно? — сказал Дорден. Он повернулся к Гаунту с Роуном. — Не смотрите на меня так, вы оба. Я знаю, как безумно это звучит. Я смотрел так же, когда Кольм сказал мне об этом. Но ответьте-ка мне… Что, во имя доброго Бога-Императора, заставило бы такого старика как я проделать весь этот путь? А? Эта дорога меня почти прикончила. Фесова Лестница-в-Небеса! Да она нас всех чуть не прикончила! Но никто из нас не спятил. Ни один. Даже Кольм.

— О, спасибо огромное, — вставил Корбек.

— Я хочу услышать больше, — начал Гаунт.

— Фес, намного больше! — согласился Роун, подкрепляясь большим глотком сакры.

— У меня были сны. О моем старике отце. Там, на Танит, в графстве Прайз, — сказал Корбек.

— Ага. Опять началось… — протянул Роун.

— Выметайся, если не хочешь слушать! — рявкнул Дорден.

Майор, пожав плечами, сел. Никогда еще добрый старый доктор так с ним не разговаривал.

— Он пытался мне что-то сказать, — продолжил Корбек. — Это было прямо после того, как ребята вытащили меня из когтей Патера Греха.

— Может, дело в травме? — предположил Гаунт.

— О, вполне возможно. Если тебе станет легче, мы можем притвориться, что я протащился три сотни фесовых километров только потому, что хотел быть с тобой в последнем бою Призраков. И все эти люди оказались достаточно глупы, чтобы пойти со мной.

— Да, в это поверить легче, — отметил Роун.

— Согласен, майор, — сказал Гаунт. — Корбек, перестань нас смешить и расскажи остальное.

— Через отца в моих снах со мной говорила святая. Я не могу доказать это, но так и было. Она звала меня. Я не знал, что делать. Думал, что схожу с ума. А затем обнаружил, что Даур испытывает то же самое. После ранения его захватило это чувство, этакая заноза, которая никак не вылезала, как ни старался он ее вытащить.

— Капитан? — позвал Гаунт.

Даур сидел в углу и пока не проронил ни слова. Холод и тяжкий путь очень плохо отразились на его израненном теле.

— Все, как сказал полковник. У меня было… ощущение.

— Так, — сказал Гаунт и повернулся обратно к Корбеку. — И что потом? Это ощущение оказалось настолько сильным, что вы с Дауром нарушили приказы, дезертировали и прихватили с собой остальных?

— Примерно так, — признался Корбек.

— Нарушили приказы… Я недавно что-то такое слышал? — промурлыкал Цвейл, вновь раскуривая сигару.

— Заткнитесь, отец! — огрызнулся Гаунт. — Пожалуйста.

— Корбек рассказал мне, что с ним происходит, — спокойно продолжил Дорден. — Сказал то, что творится у него голове, и что он планирует сделать. Я знал о его попытках уговорить более здоровых воинов пойти с ним. Сам я всячески препятствовал этой затее. Но…

— Но что?

— Но потом святая заговорила и со мной.

— Фес меня раздери! — воскликнул Роун.

— Она и с тобой говорила, Толин? — с железной выдержкой спросил Гаунт.

Дорден кивнул.

— Я знаю, как все это звучит. Но у меня были те же сны. О моем сыне, Микале.

— Это объяснимо, док. Чудовищная потеря и для Призраков, и для тебя.

— Спасибо, сэр. Но чем больше Корбек рассказывал мне о своих снах, тем больше я понимал, что они такие же, как мои. Его умерший отец. Мой погибший сын. Приходящие к каждому из нас с сообщением. У капитана Даура почти все то же самое. Кто-то, что-то… пыталось связаться с нами.

— И это заставило вас троих дезертировать?

— Да, сэр, — сказал Даур.

— Простите, сэр, — прогудел Корбек.

Гаунт глубоко вздохнул, размышляя.

— А остальные? С ними тоже говорили?

— Нет, насколько я знаю, — сказал Кольм. — Мы просто взяли их с собой. Майло прибыл с ранеными и отчаянно хотел вернуться в полк, так что его легко было убедить. Он привел девушку, Саниан. Так ее зовут. Она эшоли. Нам нужен был проводник, а она местная. Без ее знаний мы бы уже давно были покойниками. Не подстрелили бы нас враги, так мы бы в горах замерзли.

— Да уж, она нашла для нас путь, — мрачно пошутил Дорден. — Молю Золотой Трон, чтобы теперь она отыскала его и для себя.

— Брагг… ну ты же его знаешь. Он сделает все, что я ему скажу, — продолжил Корбек. — Он жаждал помочь. И Дерин тоже. Вамберфельд, Несса. Когда полковник, капитан и главный медик просят о чем-то гвардейцев — гвардейцы помогают. Никого из них нельзя винить и наказывать. Они отдали все свои силы. Ради вас, если уж на то пошло.

— Ради меня? — переспросил Гаунт.

— Ради вас они все это и сделали. Мы убедили их, что эта миссия может стоить им жизни и идет вразрез с приказами верховного командования. Потому что вы хотели бы этого. Это было бы на благо всех Призраков и Империума.

— Ты сказал, что пришлось их убеждать, Корбек, — произнес Роун. — Значит, тебе пришлось лгать?

— Никто из нас не лгал, майор, — холодно ответил Дорден. — Мы знали, что нужно делать, и сказали им об этом. Они пошли, потому что они Призраки.

— А что с пардусцем… как его… сержант Грир?

— Нам был нужен водитель, сэр, — ответил Даур. — Я встретил Грира незадолго до своего ранения. Его не нужно было долго убеждать.

— Ты рассказал ему о святой и ее посланиях?

— Да, сэр. И он явно не поверил.

— Явно… — эхом откликнулся Роун.

— И я… — запнулся пристыженный Даур. — Я сказал ему, что мы дезертируем и идем сюда, чтобы забрать золото аятани, спрятанное в Священных Холмах. И тогда он сразу же согласился. — И Даур щелкнул пальцами.

— Ну наконец-то! — воскликнул Роун, наполняя стакан. — Вот мотивация, в которую я могу поверить.

— А в Священных Холмах действительно есть золото аятани? — спросил Цвейл, выдыхая идеально ровные кольца дыма.

— Я это выдумал, отец, — с несчастным видом пробормотал Даур.

— О, хорошо. Не люблю узнавать обо всем последним.

Гаунт присел на стул у двери, размышляя, и почти тут же вскочил. Корбек видел, что командир заметно нервничает.

— Прости, Ибрам… — начал он.

Гаунт повелительно поднял руку.

— Оставь, Кольм. Скажи-ка мне… Если я хоть на долю секунды поверю в эту чудесную историю… Что должно случиться теперь? Зачем вы все здесь?

Корбек посмотрел на Дордена, тот пожал плечами, Даур опустил голову на руки.

— Вот здесь у нас заканчиваются достоверные факты, сэр, — признался полковник.

— Что, вот только сейчас? — ухмыльнулся Роун. — Прости меня, Гаунт, но я думал, что этот момент давным-давно миновал!

— Возможно, майор. Ну так… Ни у кого из вас нет ни малейшей идеи о том, для чего вы здесь?

— Нет, сэр, — сказал Даур.

— Ни намека, — поддержал Корбек.

— Мне жаль, — сказал Дорден.

— Очень хорошо, — продолжил Гаунт. — Тогда вам стоит вернуться в отведенную вам комнату и поспать.

Три члена экипажа «Подраненной тележки» кивнули и начали подниматься.

— О нет, нет, нет! — внезапно встрял Цвейл. — Это не конец! Вовсе нет!

— Отец, — начал Гаунт. — Уже поздно, а утром нам умирать. Давайте хоть выспимся.

— Лично я помирать не собираюсь, — сказал Цвейл. — Отличный табак, полковник. Благодарю. А теперь сядьте, я хочу знать больше.

— Отец, сейчас не время, — сказал Гаунт.

— Самое оно. Если уж сейчас не время, то я уж и не знаю, когда время! С этими людьми говорила святая, отправила их вслед за нами со священной миссией!

— Я вас умоляю! — Роун состроил страдальческую мину.

— Со священной миссией! Нравится вам это или нет, но эти люди инфарди!

— Они кто?! — вскричал майор, вскакивая и хватаясь за лазпистолет.

— Инфарди! Инфарди! Как вы их называете… Паломники! Они фесовы паломники, вот! Они проделали весь этот путь во имя святой беати! Не отвергайте же их сейчас!

— Сядь, Роун, и убери оружие. Отец Цвейл, что вы предлагаете?

— Задать им самый очевидный вопрос, комиссар-полковник.

— Какой?

— Что именно сказала им святая?

Гаунт неловко провел руками по золотистым волосам. Левая рука заметно дрожала.

— Хорошо. Только для протокола… Что сказала вам святая?

— Мученик Саббат, — в унисон ответили Дорден, Корбек и Даур.

Гаунт резко сел.

— О, святой фес… — пробормотал он.

— Сэр? — забеспокоился Роун, вставая. — Что это значит?

— Это значит, что она, возможно, говорила и со мной.

Последняя атака эршул началась в два часа утра семнадцатого дня. В безмолвии ясной, бесснежной ночи под спазмами варп-шторма в небе, они собирали все силы, чтобы атаковать Усыпальницу. Подкрепление подтягивалось по тропе весь день и всю ночь. Тут собрался целый легион эршул. Девять тысяч фанатиков, пятьсот семнадцать бронированных машин.

Против двух тысяч имперских воинов, защищавших Усыпальницу при поддержке последних четырех «Завоевателей», одного «Палача», одного «Разрушителя», горстки «Химер», «Саламандр» и «Гидр». Все, что у них было, это положение на высоте относительно противника, стены монастыря и затрудненность подступов к нему.

Сокрушающая мощь бомбардировки эршул обрушилась на ряды имперцев. Почетная гвардия не отвечала. У них было так мало снарядов и ракет, что приходилось стрелять только прицельно. Орды эршул двинулись вперед.

Стоя на внутренней стене, Гаунт мог наблюдать неумолимое движение рока. Даже по самым оптимистическим подсчетам они смогут продержаться не больше двадцати, максимум тридцати минут.

Он повернулся и посмотрел на Роуна и Харка. Рука майора была плотно забинтована.

— Не думаю, что имеет значение, как мы теперь сражаемся, но я хочу, чтобы вы оба спустились к войскам и вели людей так долго, как сможете. Делайте что угодно, чтобы выиграть время.

Офицеры кивнули.

— Император защищает, — сказал Гаунт, пожав им обоим руки.

— Мы еще живы, сэр, — сказал Харк.

— Знаю, комиссар. Но помните — иногда судьба настигает тебя.

Офицеры пошли прочь по стене, шагая в ногу.

«Идут навстречу смерти, — подумал Гаунт, бросая последний взгляд на майора и комиссара. — И я должен быть там, с ними». Он повернулся и поспешил обратно в гробницу, где уже поджидали остальные.

Глубоко внутри ядра планеты, подчиняясь древним кодам, ожили механизмы храма. Громадные пси-усилители пробудились и послали сигнал.

Всего на мгновение.

Мгновение, достаточное, чтобы вселить ужас в наводнившую планету свору Хаоса.

Мгновение, достаточное, чтобы спалить умы его приспешников эршул, задыхавшихся на мысе.

Мгновение, достаточное, чтобы вновь показать Толину Дордену его улыбающегося сына, в последний раз явить Кольму Корбеку его отца, и показать Бану Дауру старую женщину с поразительно белыми волосами в толпе беженцев. Дать увидеть рядовому Нисегу Вамберфельду решительные, пронзительные глаза пастушки шелонов в последние секунды его жизни.

Дэн Абнетт живет и работает в Мейдстоуне, графство Кент, Англия. Он романист и создатель комиксов, неоднократно получавших различные премии. Дэн Абнетт написал около сорока романов, и немалое их число относится к вселенной «Warhammer 40000» — «Призраки Гаунта», а также трилогии «Эйзенхорн» и «Рейвенор». Его романы «Возвышение Хоруса» и «Легион» (оба для цикла «Horus Heresy») и роман «Пограничные принцы» (для ВВС) стали бестселлерами. А роман «Триумф, герой Ее Величества», изданный в 2009 году, был номинирован на British Fantasy Society Award.

Gaunt — суровый, тощий, сухопарый, вытянутый (англ.).