Возвращение на Армагеддон было трудным. Во время нашего полета с Басквита варп конвульсировал. Глефу Пирана колотили волны безумия. Это был хороший крейсер класса «лунный», с крепким корпусом и опытным экипажем. Но и при всем этом по всей его длине разносилось эхо голосов. Некоторые из них были сигналами тревоги, поскольку целостность поля Геллера подвергалась нагрузке течениями и приливами возмущенного имматериума. Другие исходили от астропатического хора и навигатора Глефы. Находясь в трюмах, мы почувствовали, как крейсер затрясся, когда его реальность подверглась нападению, и точность его пути исказилась. В какой-то момент стены завибрировали со стоном, что был слишком громким, чтобы быть человеческим, и слишком мучительным, чтобы исходить от металла.

И все же это не было бурей. Это было лишь ее зарождением. Глефа Пирана держался своего курса, и когда корабль вышел из варпа, мы оказались в системе Армагеддон.

— Жесткий переход, комиссар Яррик, — сказала мне полковник Артура Бренкен, когда челнок нес нас с крейсера к улью Инферно. При входе в атмосферу началась болтанка. Во время тряски фюзеляжа на месте меня удерживала страховочная рама.

— Очень, — согласился я. Пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум, вызванный турбулентностью. — Сомневаюсь, что другие корабли смогут войти или покинуть систему, пока шторм не утихнет.

Бренкен внимательно посмотрела на меня.

— Этот шторм вас беспокоит.

— Как и все варп-штормы.

— Этот больше, чем остальные.

Я ответил кривой ухмылкой. Она хорошо меня знала. Неудивительно, после стольких-то лет. Мы встретились вскоре после моего первого задания в качестве комиссара. После службы на Мистрале я был впервые прикомандирован к Армагеддонскому Стальному Легиону. Артура была сержантом, затем стала капитаном, и теперь уже больше семидесяти лет служила в звании полковника. Она могла бы стать неплохим генералом, и иногда, в моменты обострения моего цинизма, я думал, что именно поэтому она и не достигла этого ранга. Бренкен была отличным солдатом, но плохим политиком — офицером, которому все больше становилось не по себе, чем дальше она была от поля боя.

Генералом ей не стать. Ее карьера подходила к концу. У нас обоих. Мы постарели. Омолаживающие процедуры поддерживали нас в хорошей физической форме, но ее лицо, как и мое, было закалено десятками лет войны. Неестественная гладкость ее аугметической нижней челюсти резко контрастировала с россыпью морщин и шрамов на всей оставшейся поверхности гладко выбритой головы.

Нет, звание полковника станет вершиной ее карьеры.

Но она поднялась. Я же по-прежнему был простым комиссаром.

Нас обоих впереди ждал разбор полетов. Бренкен, как командующий офицер 252-го полка Армагеддонского Стального Легиона получит официальную похвалу за успешную кампанию против орков. Мой день будет менее приятным. Серофф об этом позаботится.

Бренкен подтолкнула меня.

— Так что насчет шторма?

— Ничего определенного, — отозвался я. — Не нравится мне это сочетание с тем, что мы нашли на Басквите.

— Орки… — начала Бренкен, но ее прервала турбулентность.

Я сидел рядом с иллюминатором и наблюдал за нашим спуском через облачный покров Армагеддона. Воздух был плотным и грязным, как масляное пятно, между клубящимися облаками сверкали молнии. Затем мы прорвались. Воздух все еще был далек от чистого. Я смотрел сквозь вечные слои песка и вялого, низко висевшего смога. В иллюминатор ударил едкий дождь, размыв первые виды Инферно. С этого расстояния шпили улья едва ли можно было отличить от дымовых труб. Это была громада черного, покрытого грязью железа и рокрита, возвышавшаяся на поверхности планеты, навечно окутанная удушливой атмосферой промышленности. Улей гнездился между двух горных цепей — Паллидус на западе и Диабло на востоке. Ветры Сезона Огня молотили челнок, но не могли сделать ничего, чтобы справиться со смогом. Чаша между горами удерживала отравленный воздух над городом.

Бренкен попыталась снова.

— Орки — это угроза, но едва ли необычная. Кроме того, мы выгнали их с Басквита.

— Но что они делали так глубоко в Имперском пространстве? — спросил я. — И откуда пришли? Вблизи субсектора Армагеддон нет ни одного мира под контролем орков. И вот мы имеем, что имеем.

Это напоминание обеспокоило ее.

— Думаете, здесь есть связь?

— Не знаю. Надеюсь, что нет.

Я попытался представить, что могла означать связь между орками и варп-штормом. Неудача меня не обнадежила.

Челнок принес нас на посадочную площадку у подножия группы шпилей, где располагалось правительство Инферно. Самые верхние уровни, помимо всего, служили резиденцией правителю Армагеддона. Бренкен и я сошли с челнока. На площадке ожидал офицер штаба, чтобы отвести полковника на разбор полетов. Когда она увидела, кто ждал меня, то сочувствующе кивнула.

— Поговорим позже, комиссар, — сказала она.

— Увидимся, полковник, — ответил я.

Я прошел по изъеденному рокриту к тому краю посадочной зоны, где стоял лорд-комиссар Доминик Серофф.

— Себастьян, — произнес он. Фамильярность служила выражением презрения.

— Лорд-комиссар, — ответил я. Мой тон был нейтральным, приветствие формальным и корректным. Я не собирался начинать свару. Пусть это останется Сероффу.

Его некогда светлые волосы стали белоснежными. Они спадали с макушки его головы, но челка, шедшая от уха до уха, все еще имела заметные завитки. Было в их строптивости нечто комичное. Больше века назад глаза Сероффа искрились юмором, но не теперь. Они стали холодными. Его лицо несло на себе след горечи. В то, каким стал офицер Серофф, я внес немалую лепту. Я не сожалел о принятых мной решениях или о совершенных действиях. Они были необходимы. Они были правильными. Но от их последствий я страдал немалую часть своей жизни. Серофф был одним из таких последствий.

— Двести пятьдесят второй вернулся с победой, — сказал лорд-комиссар.

— Именно так.

— Мои поздравления, — правый уголок его плотно сжатых губ дернулся.

— Благодарю, — я только что видел то, что у Сероффа сходило за улыбку. День обещался быть куда хуже, чем я предполагал.

Позади меня снова взлетел челнок. Пока его рев бушевал над нами, Серофф ничего не говорил. Даже после того, как звук двигателей смолк, мы стояли в тишине. По моей фуражке барабанил дождь. Он мочил мою шинель. Я чувствовал слабые пощипывания кислоты, когда он капал с моих рук. Серофф наслаждался моментом. Я не доставил ему удовольствия выражением нетерпения или смущения.

— Твои действия на Басквите получили заслуженное внимание, — наконец, сказал Серофф. — Планетарный губернатор фон Штраб хочет тебя видеть.

А. Дело начало проясняться. Я прекрасно понимал, какое из моих действий привлекло внимание фон Штраба.

— Я в его распоряжении, — ответил я.

— Да, — сказал Серофф. — Так и есть.

Моя формулировка была вежливостью. Серофф же подчеркнул ее жестокую правду. Строго говоря, я не находился под властью губернатора. Однако я был под властью Сероффа, и он только что сказал, что пожелания фон Штраба насчет меня будут выполнены.

— Когда, лорд-комиссар? — спросил я. Все еще нейтрально. Все еще корректно. Серофф действительно надеялся увидеть мое волнение? Если так, то я разочарован. Он знал меня намного лучше.

— Он уже тебя ждет, — сказал Серофф.

Я кивнул и почти поблагодарил его за сообщение, но в этом не было смысла. Мне не было дела до банальных игр личной гордости, пожиравших Сероффа. Они были еще одним источником разочарования. Я понимал, почему Серофф меня ненавидел. Но когда-то я верил, что в нем было больше проницательности. Когда-то я верил, что он станет отличным комиссаром. Вместо этого он стал прекрасным политиком.

Я сотворил знак аквилы и направился к дверям башни. Серофф остался на месте, предпочтя стоять под дождем, чем выглядеть сопровождающим. Вне всяких сомнений он воображал себя отстраненной фигурой, одиноко стоящей под дождем на посадочной площадке. Уверен, для рядовых солдат так и было. Но мы носили одинаковую униформу. Мы вместе прошли схолу прогениум. Чем больше он старался меня запугать, тем больше унижался.

Я не оглянулся.

— Трон, Доминик, — пробормотал я. — Имей хоть немного достоинства.

Мы были слишком древними для таких глупых игр.

Я никогда не встречался с фон Штрабом, и никогда не был в его резиденции в Инферно. Все мои взаимоотношения с правительственными органами были ограничены. Хотя губернаторов я знал. Также я знал свой путь через административные центры. Я был приписан к Стальному Легиону достаточно долго, и теперь Армагеддон был мне близок, почти как дом. Серофф в своей враждебности держал меня подальше от центров принятия решений, но не мог предотвратить то, что я узнавал, где эти центры находились, и кто там обитал. Прежде всего, у меня был долг перед Императором, и чем больше я знал об Армагеддоне, тем лучше мог служить Отцу Человечества.

Я давно узнал цену невежества, еще на Мистрале. Лорд-комиссар Расп, наш с Сероффом наставник, предупреждал нас, что то, чего мы не знаем о политических течениях мира, может быть смертельным. Он был прав. Но даже будучи предупрежденными, мы оступились. Наше неведение почти убило всех нас. Я хорошо выучил этот урок.

И мне пришлось узнать Армагеддон. Мне пришлось узнать его высоты и глубины. А они знали меня.

Я уверенно шел через залы, лестницы и лифты, что вели меня к покоям фон Штраба. Я не появлюсь у его двери как заплутавший проситель. У меня тоже была гордость, сколько бы Серофф ни пытался втоптать ее в грязь.

Чем выше я поднимался, тем роскошнее становилось окружение, хотя всюду все равно присутствовала грязь Армагеддона. Даже несмотря на фильтры системы вентиляции, в воздухе было полно песка, и присутствовал слабый запах серы. Витражи потемнели от дыма и пепла атмосферы. На них были и другие пятна, более символические. Они отдавали должное достижениям правящих семей планеты. В изображенных родословных имелась мрачная преемственность. На поверхности политика Армагеддона характеризовалась примечательной вековой стабильностью. Ульями из поколения в поколение правили одни и те же семьи, а династия фон Штрабов так же непрерывно правила планетой. Под поверхностью залегала история соперничества, заказных убийств, предательств и коррупции. Фон Штрабы воплощали эту традицию лучше любой другой семьи, что было еще одной причиной их столь долгого правления. Их преемственность не шла по отцовской или материнской линии. Она пролегала через убийство.

Коридор, в котором я находился, разветвлялся. Справа был проход к покоям Эрнера фон Кирска, губернатора улья Инферно. Я свернул влево. Зал окончился через несколько метров у украшенного железного стола. За ним сидела прислужница в ливрее фон Штрабов, а за ее спиной находилась бронзовая дверь с выгравированным на ней семейным гербом: восемь копий, по одному на каждый из ульев Армагеддона, зажатые в кольчужном кулаке. Я представился прислужнице, и она подвела меня к двери. Женщина опустила рычаг, и дверь открылась, впустив меня в лифт, что вел на самые верхние уровни башни.

Несмотря на показную роскошь, это все еще был Армагеддон, все еще промышленный мир. Механизм двери был грубым. Он износился от времени и ржавчины. Кабина лифта не была украшена, и, неся меня наверх, грохотала и скрипела. Звучало так, будто шестерни спеклись от остатков промышленности и крови политики. Удары и механический стук продолжались несколько минут, а затем дверь снова открылась.

Я вошел в вестибюль покоев планетарного губернатора. На этой высоте рокрит стен, пола и потолка был облицован мрамором с золотыми прожилками. Создавалось впечатление, что именно здесь, на высоте нескольких тысяч метров, началось возведение улья. Несмотря на привкус воздуха, стены были чистыми. Окна были больше и более искусно оформлены, чем те, что внизу, пусть и такие же затемненные пеплом снаружи. Таким образом, не впадая в ересь, предполагалось, что фон Штрабы получили прямое позволение Императора править Армагеддоном вечно. Помещение было большим и пустым, за исключением еще одного стола. Сделанный из того же мрамора, что и облицовка, он будто бы вырастал из пола. Больше в этом пространстве ничего не было. Избыток роскоши вызывал смех. Он излучал тщетность и расточительность. Было очень трудно воспринимать всерьез силу за всей этой демонстрацией богатства.

Но не сделать этого было бы ошибкой. Той, что совершили другие. Фатальной.

Когда я подошел, из-за стола поднялся слуга. Выражение его лица было маской услужливости и превосходства.

— Комиссар Яррик, — сказал он, прежде чем я заговорил. — Спасибо, что пришли.

Как будто мне требовалась его благодарность.

— Губернатор ожидает вас.

Он едва сдерживал свой энтузиазм.

Я не смог удержаться.

— Хотите сказать, сюрприза не выйдет? — спросил я, проходя мимо стола.

Слуга замер, положив руки на ручки двойных дверей в центре дальней стены, украшенных золотыми листьями, и несколько раз моргнул. Он смущенно обернулся на меня. Я не выказывал надлежащего волнения перед встречей с Великим Человеком. Я шагнул вперед и посмотрел в ответ. Он сглотнул и пустил меня внутрь. Слуга объявил о моем приходе и удалился, закрыв двери, после того, как я вошел. Гул удара разнесся по помещению, в котором я оказался. Полагаю, это был эффект намеренного устрашения.

Тронный зал правителя Армагеддона был в два раза больше вестибюля. Он занимал всю ширину башни. Восточную и западную стены занимали гигантские витражные окна. Над помещением возвышались зеркальные героические портреты фон Штраба в военной форме, изображавшие его в виде колосса, под чьей пятой находилась уменьшенная сфера Армагеддона. В мраморной облицовке было еще больше золота. Оно вилось по колоннам, взрывалось запутанной паутиной от замковых камней сводов и покрывало сам трон таким количеством листьев, что это напоминало болезнь. По периметру зала через равные промежутки был расставлен почетный караул, облаченный в черный армаплас и керамитовую броню. В центре панцирей располагался герб фон Штраба, но на этот раз с небольшим украшением. Солдаты были экипированы так, чтобы напоминать Отпрысков Темпестус, и этой схожести было достаточно, чтобы запугивать жителей Армагеддона. Приложенное усилие впечатлило меня. Хорошо защищенные от стандартных винтовок М-35, они служили исключительно как часть театрального реквизита.

На троне во всей своей красе предстал Герман фон Штраб. Четвертый сын планетарного губернатора Лютера (покойного), младший брат Антона (покойного), Отто (покойного) и Вильгельма (покойного), он был коренастым человеком, одинаковым в ширине и росте, достаточно тучным, чтобы казаться сильнее, чем на самом деле. Он носил ту же униформу, что была изображена на окнах, но более темного цвета, чем грязно-охровые шинели Стального Легиона, хотя покрой был достаточно похож, чтобы счесть фон Штраба главнокомандующим полка. Он был лысым, тяжелые брови оттеняли проницательный взгляд. На правом глазу располагался бионический монокль. Вокруг его черепа от линзы вился тонкий механодендрит, перебегал через макушку, чтобы утонуть в его лбу. Я предположил, что информация передавалась в лобную долю, чтобы усилить его способность предвидеть последствия. Чтобы лучше планировать и строить схемы.

Учитывая то, что случилось с Армагеддоном, существует мнение, что этот монокль был невероятным провалом. Учитывая то, что случилось с фон Штрабом, я в этом не уверен. Я думаю, устройство могло только усилить то, что уже присутствовало в этом коварном уме.

Однако в тот день меня больше волновал не функционал линзы фон Штраба, а то, чтобы приложить все усилия и извлечь из этой встречи как можно больше пользы. Я не знал, что фон Штраб задумал для меня. На тот момент моим долгом было изложить свои опасения. Я нутром чуял, что что-то надвигалось. Но если я хотел, чтобы фон Штраб прислушался, мне нужно было придумать лучший способ сообщить о срочности, чем интуиция и предчувствия.

— Комиссар Яррик, — произнес фон Штраб, — добро пожаловать. Я слышал о вас много потрясающего. На Басквите было жарко, не так ли?

Голос, исходивший из его толстых губ, был глубоким и гнусавым. Он сочился самодовольной попыткой обаяния, но окаймлялся вечной защитной раздражительностью.

— Все верно, — ответил я. — 252-й отличился в героическом бою.

— Наслышан. Наслышан, — он побарабанил пальцами правой руки по планшету данных, установленному в подлокотнике трона. На экран он не взглянул. — Великая победа, можно сказать.

— Именно так. Орки на Басквите уничтожены. Тем не менее…

Он оборвал меня.

— Как часто бывает, без жертв не обошлось.

— Ни одна война не обходится.

— Басквит потерял своего губернатора.

— Это так. Но Альбрехт Майнерт не был убит орками.

— Нет. Мой кузен убит своим наследником.

А. Теперь я начал понимать, к чему все шло.

— До меня дошли слухи, — уклончиво ответил я.

— И вы допустили эту измену.

Что примечательно, фон Штраб говорил без всякой иронии. Я ответил тем же.

— Мой долг заключался в том, чтобы избавить планету от орков, а не разгребать его внутреннюю политику.

Все из этого было правдой, но я позволил себе маленькое удовольствие побыть неискренним, как и планетарный губернатор. Майнерт был помехой в кампании на Басквите. Он настаивал на том, чтобы большая часть полков держала оборону земель и домов правящих семей агромира. Лорд Бертольд Штрац показал, что имеет более реалистичный взгляд на военные нужды. Также у него были планы на трон Майнерта. Когда Бренкен якобы закрыла глаза, я встретился с Штрацем. У нас состоялись не вызвавшие возражений переговоры, и Штрац удалился, уверенный в том, что Империум примет новый режим на Басквите с ним во главе. Спустя день Майнерт был мертв, Штрац стал губернатором, и 252-й смог дать бой оркам.

— Вашим долгом было защищать Басквит, — сказал фон Штраб. — Орки были повержены, но землям и недвижимости нанесен невероятный урон.

Под этим он подразумевал собственность знати. Те пышные долины стали полями сражений, где мы зажали орков и истребили их.

— Я делал все, что считал нужным ради службы Империуму.

Фон Штраб улыбнулся.

— Ну, разумеется. Как и я.

Последнее утверждение подразумевалось как угроза. Вместо этого я использовал его как предлог. — Хорошо. Тогда должен сообщить, что у меня есть все основания полагать, что набег орков на Басквит был только первым признаком куда большей угрозы.

— Да? — фон Штраб откинулся назад на своем троне, показывая, насколько он готов воспринять меня всерьез.

— Вторжение орков так далеко в Имперское пространство это уже дурной знак, но у нас нет разумного объяснения тому, как они туда прибыли. На орбите Басквита не было орочьих судов.

— Зеленокожие тоже путешествуют через имматериум.

— Именно. И отчеты, что я получил на Басквите, сообщают, что они прибыли на космическом скитальце. Но небольшом, достаточном, чтобы вместить силы, с которыми мы столкнулись. Он действительно мог выйти из варпа, но его размеры слишком малы, чтобы долго выживать там. Я считаю, он был частью чего-то большего.

— Не знал, что вы склонны к таким непроверенным спекуляциям, комиссар.

К безнадежным заданиям я склонен намного больше, подумал я, но продолжил.

— И еще кое-что. Во время битвы я слышал, как орки пели.

Фон Штрабу становилось все веселее.

— И что же они пели?

— Это звучало как Газгкулл.

— Вы знаете язык зеленокожих, не так ли, комиссар? — он говорил так, будто это опускало меня на один уровень с орками. — И что это значит?

— Думаю, что это имя.

Фон Штраб склонил голову.

— То есть, звери выкрикивали имя их предводителя. Прошу, не говорите мне, что это вас удивляет.

— Необычным было их воодушевление.

— Их воодушевление? Вы теперь читаете мысли зеленокожих? Вы что, псайкер, комиссар? — он рассмеялся, довольный своей шуткой. Среди почетного караула разнесся одобрительный смешок.

Я знал, чем это закончится, но не сдался. Я выполню свой долг. Трудности на его пути не имели значения. Я пропустил насмешку фон Штраба мимо ушей и подвел итог.

— Орки атаковали планету в стратегически важном субсекторе. Я считаю, что их объединяло рвение к своему предводителю. Они пришли из имматериума. Назревает варп-шторм. Сочетание этих факторов игнорировать нельзя.

Фон Штраб взглянул на меня несколько мгновений спустя.

— Вы закончили, комиссар?

— Да.

— Тогда благодарю за эту занятную историю. Надеюсь, не станете возражать, если мы вернемся к теме, ради которой я послал за вами.

Мои челюсти сжались. Я проглотил свою ярость. От нее не будет пользы.

— Вы не собираетесь ничего предпринимать?

— Насчет того, что вы мне рассказали? Конечно, нет. Вы же в курсе, что грядет Праздник Вознесения Императора? Вы знаете масштабы празднества. Мне есть о чем подумать и без всяких догадок и фантазий.

Пальцы моей левой руки дернулись. Движение было еле заметным. Я едва ли был в себе. Все же фон Штраб это заметил. Монокль слабо повернулся, его глаза сузились. Он снова улыбнулся, гораздо шире на этот раз.

— Что это вы делаете, комиссар? Тянетесь к болт-пистолету? О чем думаете? Что я виновен в неисполнении своих обязанностей? Я должен быть казнен? Вами?

Я ничего не ответил.

Он посмеялся, довольный собой.

— У нас много общего, не правда ли? — он держал паузу достаточно долго, чтобы мое молчание выглядело оскорблением.

— Нет? — продолжил он. — Но это так. Мы оба стремимся делать то, что необходимо. Без исключений. Ну что же, почти. Я полагаю, сейчас вы преступаете собственные принципы. Если я должен умереть, то почему все еще говорю?

Улыбка стал еще шире. Я увидел его зубы. Они были желтыми.

Кем бы ни был фон Штраб, какими бы ни были его катастрофически слабые места, он оставался превосходным политиком. Политиком самого гнилого сорта, но блестящим представителем своего вида. В тот момент он демонстрировал те навыки, что сделали его правителем Армагеддона, и что сохраняли ему жизнь. Мало того, что я был загнан в угол, я делал все, чтобы сдержать свой нрав и не получить пулю в голову.

Годы спустя я спрошу себя, правильно ли поступил, удержав руку. Я стану задаваться вопросом, могли ли события пойти иначе. Вопросы все еще одолевают меня в моменты бессонницы. Если бы я вытащил пистолет, то в следующую секунду был мертв. Но если бы действовал достаточно быстро? Мог ли я там и тогда пристрелить фон Штраба? Стоила ли бы того моя жертва? Был ли хоть какой-то шанс спасти миллиарды жизней?

Полагаю, я сделал правильный выбор. Грядущую пытку Армагеддона нельзя свести к некомпетентности и продажности одного человека. Враг, что надвигался на нас, был куда сильнее.

И все же вопросы все равно возникают.

Я не ответил фон Штрабу. Я сложил руки за спиной и ждал.

Поняв, что его провокации не работают, фон Штраб хихикнул.

— Ну да ладно, — сказал он, — ну да ладно. Довольно об этом.

Как будто этот разговор был шуткой двух старых друзей.

— Причина, по которой вы здесь, комиссар, это награда за ваши достижения на Басквите, — он уже дал понять, что думает об этих достижениях. — Действительно, награда за вашу выдающуюся карьеру.

Его нижняя губа блеснула презрением.

— Я понимаю.

— Вы заслужили отставку, комиссар Яррик, и у меня прекрасные новости, — пауза, и быстрая, скупая улыбка. — Я поговорил от вашего имени с лордом-комиссаром Сероффом. Он с радостью согласился с моим предположением, что ваши услуги понадобятся здесь, на Армагеддоне. До конца службы вы будете иметь честь наблюдать за набором рекрутов в улье Гадес.

Итак, он игнорировал мои опасения и отправлял меня на выпас. В процессе формирования полков для политического офицера отводилась роль. Новобранцам нужно было напомнить о единственной цели их жизней. Будь они из привилегированных слоев общества или же из низов, им требовалось почувствовать тяжелую руку комиссара до выхода на поле битвы. Нужен был кто-то, кого они будут бояться больше, чем своих сержантов.

Но та роль, которую уготовил мне фон Штраб, обычно отводилась офицерам, приходившим в себя после полученных на войне ран. Офицерам, временно негодным к службе. Подобные назначения редко длились дольше, чем несколько месяцев. Я не верил в то, что говорил фон Штраб, но был уверен, что это наказание они с Сероффом придумали вместе. Так они обеспечат тот факт, что я проведу остаток дней в наиболее раболепной позиции.

Я кратко кивнул фон Штрабу.

— Я понимаю. На этом все, губернатор?

— Вы свободны.

Я развернулся на каблуках и покинул помещение. Мне полагалось ощущать себя униженным. Но я был взбешен, и не своим наказанием. Я был уверен, что нечто во стократ хуже надвигалось на нас.

Боевой корабль Предел Суждения был собором войны. Более десяти тысяч метров в длину, и две тысячи с траверза, он превосходил размером город, и даже имел часовню, что возвышалась на надстройке кормы. И все же это был собор. Каждая оружейная батарея, каждый перехватчик «Фурия», штурмовой катер «Акула» и бомбардировщик «Звездный ястреб» в своих ангарах, каждый член его команды из ста пятидесяти тысяч человек, каждая переборка и заклепка — все они были единым целым, чья громада была посвящена единственному, возвышенному акту поклонения: войне во имя Императора. По всей его длине над каждым орудийным портом возвышались тридцатиметровые статуи святых. Его великие арки и витражное бронестекло составляли единое целое с орудиями. Ни один город не мог похвастаться таким единством силы и цели. Это было колоссальное воплощение священной войны.

Была у него и гравитационная сила командования. Вместе с ним двигались крейсеры и эскорты, составлявшие боевой флот. Вместе они представляли собой общий кулак, который мог обращать цивилизации в пыль. Предел Суждения был тяжелым судном. Его было сложно повернуть или разогнать. Но стоило ему лечь на курс, ничто не могло его остановить. Как считал адмирал Якоб Исаков, его судно следовало воле Императора.

И теперь, находясь в центре флота, он маневрировал, чтобы создать непроницаемый барьер для врага, приближавшегося к Армагеддону.

На борту Суждения Исаков восседал на командном троне, установленном на возвышенном пьедестале напротив массивной колонны в задней части мостика. Колонна тянулась вверх на сорок метров и соединялась с готическим сводом. В арочных галереях палубу окружали множество уровней с рабочими станциями. Больше тысячи членов экипажа и сервиторов обслуживали нервный центр корабля.

— Станция сканирования, — произнес Исаков, — каковы показания?

— Чрезвычайно ненадежные, сэр, — ответила Элеза Хаак. — Но смещение безошибочно и продолжает расти.

— Можете экстраполировать размеры?

— Он огромен. Сказать точно мы пока не можем.

— Хорошо. Флоту: держать строй. Орудия к бою. Пока нет информации об Имперских войсках, подходящих к системе Армагеддон, наших визитеров считать враждебными. Как только объявятся, открыть огонь, — он поразмыслил еще мгновение и добавил, — вокс, передайте сообщение принцепсу Маннхейму. Скажите, что он был прав.

— Нам приказано готовиться, — объявил Хьюго Конер, сержант ополчения улья Темпестора, — значит, будем готовиться.

Он вел свой взвод быстрым шагом от казарм к внешней стене улья.

— К чему готовиться, сержант? — спросил Бесслер. Куда же без этого. Не мог он просто выслушать приказ и заткнуться. Он был старше Конера на добрый десяток лет, и примерно столько же времени возмущался по поводу повышения молодого парня.

— Если не сказано, значит, тебе не положено знать, — огрызнулся Конер. — Делай, что велено. Усек? Или, может, мне комиссара позвать?

— Понял, сержант, — отозвался Бесслер.

— Хорошо.

По правде говоря, он сам выплескивал на Бесслера свое раздражение относительно неопределенности приказов. Он задал тот же вопрос капитану Вендланту, который был более откровенен, чем Конер мог себе позволить.

— Они не говорят нам, — сказал капитан. — Вроде как высаживается враг. Больше ничего определенного.

— И что мы должны делать? — спросил тогда Конер.

— Выйти на стены и смотреть в оба.

Приказам не хватало формы, но хотя бы было указание к действиям. Поэтому Конер вел свой взвод других солдат ополчения к стене. Там находились два полка: двенадцать рот, больше четырех тысяч солдат. Они шли через провонявшие прометиевым выхлопом улицы, покрытые вечным пепельным дождем, порожденным мануфакторными комплексами Темпесторы Восток и Морфей. Их шаг замедлился, когда они набрели на толпу людей, праздновавших Вознесение Императора.

Позади Конера выругался Бесслер.

— Что эти гражданские здесь забыли?

Конер промолчал, но согласился. Сверху приходило все больше противоречивых сообщений. Готовиться к встрече с врагом. Чтить праздник. Никому не приходило в голову то, как эти два приказа должны уживаться между собой?

Он в раздражении стиснул зубы и продолжил пробиваться сквозь толпу. Его обругал священник, когда потревоженная процессия чуть не перевернула фигуру Императора, которую они несли над головами. Конер, уйдя от столкновения, выругался в ответ, но продолжил путь.

Внешняя стена находилась менее чем в двух километрах от казарм, но прежде чем Конер начал взбираться по одной из металлических зигзагообразных лестниц, поднимавшихся на сотни метров до самых парапетов, ушло больше часа. У самого верха он почти выдохся. Остальным членам взвода было не лучше. Он позавидовал дыхательным аппаратам Стального Легиона. Ополченцы впускали неочищенный воздух Армагеддона в свои легкие, тем самым снижая собственную выносливость и продолжительность жизни. Их униформа была того же охрового цвета, что и у Стального Легиона, но без шинелей. Ополченцы носили напоминания о том, кем они должны стремиться стать, но еще не стали.

Конер взглянул с парапета на восток. Это не были Пепельные Пустоши с севера улья, однако земля все равно была довольно суровой. Сухую, отравленную равнину рассекали пересохшие века назад овраги, и вскоре после этого верхний слой почвы унесло ветрами. Несколько вяло текущих рек на севере, все еще несших свои воды к Кипящему Морю, потемнели от сбрасываемых в них отходов. На их берегах росли колючие кустарники. Эта высокая растительность, весьма упорно цеплявшаяся за свой ореол произрастания, имела колючие ветви, способные выпотрошить любое опрометчивое существо. Даже сквозь падающий пепел и пасмурную погоду, Конер мог видеть в серую даль на десятки километров. Там было пусто. Враг не надвигался.

Спустя два часа подошел Бесслер и спросил:

— Ну? Дальше что? Долго нам еще стоять и пялиться?

— Пока что-то не появится или не прикажут иного, — ответил Конер. Он повернул голову, чтобы взглянуть на ополченца. — Тебе что, так трудно выполнять приказ?

Бесслер не ответил. Он задрал голову, и его глаза широко распахнулись. Его лицо, вечно скорченное от возмущения, будто пораженный артритом кулак, побледнело и разгладилось. Оно как будто светилось.

Нет, неверно. Свет исходил с небес. Конер посмотрел вверх и увидел, как на них спускалось пламя.

Я встал со своего сидения в передней части пассажирского отсека транспортника и присоединился к Сетено у маленького иллюминатора на левом борту. Большинство Стальных Легионеров, что летели с нами, находились на местах. Те немногие, что бродили по отсеку, предоставили канониссе достаточно пространства. Можно было говорить без опаски быть подслушанными.

Под нами пробегала равнина Армагеддона Прайм. Экваториальные Джунгли остались далеко позади. До Темпесторы нашей армаде воздушных транспортников оставалось лететь меньше часа.

Сетено кивнула на транспортники, видимые за левым крылом. Это были крупные модели с непропорционально широкими корпусами, отчего крылья казались короткими, хоть и достигали сотни метров в размахе. Каждый самолет вмещал целую роту, за исключением тех, что несли нашу бронетехнику.

— Половина полка, — сказала она. — За нами просто небес не видно.

— Полагаете, мы дадим достойный отпор?

— Едва ли. Я оценивала масштабы. Пусть мы скрываем собой небо, этого недостаточно.

— Думаете, мы летим навстречу смерти?

В силовой броне невозможно пожать плечами, но легкий наклон ее головы передал этот жест.

— Наш долг сделать так, чтобы этого не случилось.

— Согласен. Я не позволю Армагеддону пасть, пока я жив. Но, похоже, что губернатор фон Штраб прикладывает все усилия, чтобы обеспечить наше поражение, — я покачал головой. — Один полк в качестве ответа.

— Его действия можно расценить как предательство? — спросила Сетено.

Ее вопрос не был праздным. Я хорошо подумал, прежде чем ответить.

— Я так не думаю. Они ошибочны. Я думаю, им движет сочетание невероятной самоуверенности и излишнего политического расчета. Он все еще не верит, что орки представляют собой ту угрозу, о которой мы знаем.

До нашего отбытия из Инферно Бренкен дала мне прослушать несколько вокс-передач, полученных от ополчения Темпесторы. Нам удалось собрать не слишком много деталей о катастрофе. У нас было грубое представление о том, где приземлился Коготь Опустошения. Мы не имели даже малейшего понятия о численности армии зеленокожих. Все, что у нас было, это записи панических криков и воззваний к фон Штрабу и Императору. И мы знали временной отрезок. Знали, сколько времени ушло у орков на то, чтобы уничтожить все ополчение улья.

Мало.

Очень мало.

В качестве ответа на это кровопролитие фон Штраб приказал развернуть 252-й полк. Скорее всего, орки направлялись к Темпесторе, но Вулкан тоже был в пределах их досягаемости. Бренкен вела туда половину рот. Разделение и без того малочисленных сил не нравилось ей, но мы не могли оставить главные ульи Армагеддона Прайм без защиты.

— Понимание ситуации губернатором или наивно или в корне неверно, — сказала Сетено. — На совете он отметил, что независимо от того, что случится с Армагеддоном Прайм, Экваториальные Джунгли станут для орков непроходимым барьером, особенно накануне Сезона Теней.

Я фыркнул.

— Интересно, неужели он настолько глуп? Должно быть, он говорил это, чтобы успокоить губернаторов ульев.

— Уверена, так и есть. Защитные меры, которые он предпринял, говорят о том, что его вера в джунгли не так уж крепка. В любом случае, он намерен оставаться в Инферно.

Если орки дойдут до Армагеддона Секундус, улей Инферно станет первым крупным центром на их шествии на восток.

— Если он уедет сейчас, то покажет себя слабым, — сказал я. — А если держать другие полки в ульях, то и губернаторы останутся на местах.

— Герман фон Штраб талантливый политик, — проговорила Сетено. Она сделала это так, будто зачитала его смертный приговор. — С ним стоило разобраться раньше.

— Согласен, — ответил я.

Мне вспомнился момент, когда я подумывал о том, чтобы пустить пулю в голову фон Штрабу. Я поморщился от того, что эта упущенная возможность могла привести к нынешним обстоятельствам. И хотя я смирился со своим решением и пришел к выводу, что оно было правильным, я не мог не думать о нем и дальше. В краткосрочной перспективе тот факт, что фон Штраб был жив, стал одной из трагедий в истории Армагеддона. Во время полета к Темпесторе я чувствовал, как над этой трагедией приподнимается занавес, и знал, что должен был принять роль своего решения в ее осуществлении.

— Планетарный губернатор сейчас далеко от нас, — сказал я. — Он руководит кампанией. Мы же должны привести ее к успеху.

— Вы говорите без иронии.

— Потому что это правда.

Сетено качнула головой, соглашаясь. Она обернулась на ряды стальных лавок, где сидели солдаты.

— Вы видели капитана Шталя в бою, — сказала канонисса. — Я нет. Что скажете?

— Опытный офицер.

Бренкен предоставила Шталю общее командование над войском в рамках операции в Темпесторе.

— Однако не самый старший по годам.

— Нет. Но, на мой взгляд, это хороший выбор. Он не боится трудных решений и может думать на ходу.

— Его коллеги явно недовольны, судя по их лицам. Те, что старше.

— Быть может, нам будет нужно усилить его авторитет.

— Если он докажет, что достоин.

— Если докажет, что достоин, — согласился я.

Вверх взметнулась изумрудная молния. Она оторвала правое крыло ближайшего от нас транспортника. Самолет вошел в пике и полетел в нашу сторону. Во время столкновения Сетено и я не двигались. Тысячи тонн летящего на высокой скорости металла врезались друг в друга. Наши двигатели взвыли, когда пилот, Рубек, дернул судно вверх. Сбитый летун скользнул под нас и по спирали унесся вниз.

К флоту неслись новые молнии. Два транспортника получили прямое попадание в топливные баки и взорвались. Меня швырнуло вдоль всего фюзеляжа в тот момент, когда Рубек предпринял защитный маневр. Попытка была тщетной. Транспортник поворачивался медленно, а энергетические лучи били с такой частотой, что от них нельзя было увернуться. Я добрел до своего места и пристегнулся. Сетено сделала то же самое. Вес ее силовой брони давал ей больше устойчивости, пока транспортник швыряло вперед и назад.

— Мы под обстрелом, — крикнул я. — Всем приготовиться! Нас собьют, но Император защищает!

Нам была нужна его защита. Наша очередь настала минутой позже. В левом иллюминаторе с яркостью солнца сверкнула зеленая молния. Завизжал металл. Прогремел взрыв, и мы полетели вниз.

Падение было стремительным. Мои ноги оторвались от пола, и несколько секунд я болтался в воздухе. Пике становилось все круче, и нас резко бросило к правому борту. Оно стало почти вертикальным, и я почувствовал тошнотворный импульс нарастающего вращения. Двигатели выли и все быстрее несли нас к земле. Я подавил рык ярости из-за того, что конец был таким бессмысленным. Мое лицо оставалось бесстрастным. Рядом со мной Сетено смотрела вперед, и ее глаза были холодными, как сама судьба. Я молился Императору, чтобы он позволил мне сражаться дальше во имя Его. Эта смерть будет неправильной. Сбит в воздухе, пойман в гигантский кувыркающийся саркофаг — такой конец равносилен неисполнению долга.

Император защищает. Началась сильная тряска, и полет транспортника начал выравниваться. Мы вышли из пике. Двигатели взвыли еще выше, раздался второй взрыв, на этот раз по левому борту. Самолет встряхнуло, но его нос продолжил выравниваться. Сквозь гул транспортника я услышал крик из кабины пилота, будто Рубек вытаскивал нас одной силой воли.

Он справился. Полет был почти горизонтальным, когда мы рухнули на землю.

Удар потряс все мои чувства. Время разлетелось на множество осколков. Со всех сторон на меня сыпались удары. Реальность превратилась в кувыркающуюся, катящуюся муть из грома, металла и боли. Транспортник рухнул на брюхо и пропахал в земле и скале глубокую борозду. Я слышал грохот камня, визг рвущейся стали, крики умирающих и чистый рев пламени. Не знаю, отключился ли я тогда. Грань между сознанием и забытьем стерлась. Был только грохот, мир вокруг меня рвался, а мое тело било и швыряло. Моя страховка разорвалась, и я полетел.

Я не чувствовал ничего, кроме боли.

Затем все прекратилось. Тишина настала так резко, что это стало своеобразной травмой. Я лежал на спине и моргал в попытках отогнать завесу ошеломления и агонии. Ничто не двигалось. Вокруг стояла тишина.

Но нет, это было ложью. Я застонал. Попытался сесть. Это мне удалось. Кости были целы. Звон в ушах и туман перед глазами пропали. Жестокий мир вернулся. В тишине слышалось шипение текущего прометия, треск пламени и сотрясающие землю удары других падающих самолетов.

Я смог встать. Левая нога подогнулась под моим весом. Я позволил себе пошатнуться лишь один шаг, не больше. Император услышал мою мольбу, и мой долг перед ним взывал намного громче белого шума нашей катастрофы.

Меня выбросило из транспортника в последние секунды перед крушением. На тысячу метров вокруг разметало обломки: в лужах горящего топлива лежали двигатели, крылья от удара отломились, а фюзеляж развалился на три крупных куска. Они более или менее сохранили форму, хотя во всех трех виднелись крупные прорехи. Тот, в котором был я, достигал двадцати метров в длину. Нос разрушился полностью. Выжить там было нельзя, но Рубек спас многих из нас. Пока я собирался с мыслями и оценивал ситуацию, из фюзеляжа показалась Сетено, за которой выходили Стальные Легионеры. На ее лбу была кровь, но двигалась она легко. Солдаты, выбиравшиеся вслед за ней, были в куда более плачевном состоянии, но они шевелились. Значит, они могли сражаться.

На востоке зеленые молнии орков все еще полосовали небо, круша армаду. Концентрация огня была такой плотной и такой обширной, что уклониться было невозможно. Мы влетели в стену разрушительной энергии. Я уже сталкивался с этой формой орочьей артиллерии. Но я никогда не видел, чтобы она выдавала такую мощь. У орков были средства для крупного вторжения, и хитрость, чтобы верно их использовать. Земля сотрясалась от падающих транспортников. Некоторым удавалось достичь земли, не превратившись в огненный шар. Другие исчезали, не оставляя ничего, кроме ошметков черного металла и обугленной плоти.

Сетено подошла ко мне вместе с капитаном Шталем. От множества ударов его лицо приобрело фиолетовый оттенок. Он придерживал левую руку, один его глаз опух и закрылся. Капитан с ужасом посмотрел на восток.

— Наш враг весьма силен, — сказала Сетено. — Не только фон Штраб их недооценивает.

— Здесь и наша вина тоже, — согласился я. И так будет снова. И снова. Не важно, сколько бы мы ни пытались избежать этой ошибки.

Дрожащим от благоговения и отчаяния голосом Шталь произнес:

— Они разделали нас еще до начала.

— Что это значит? — огрызнулся я.

Он удивленно воззрился на меня, будто озадаченный тем, что я не вижу истинных масштабов нашего поражения.

— Они пресекли наш удар, — произнес он. — Разделались с нами еще до того, как мы добрались до Темпесторы.

— Вы мертвы? — спросил я.

— Не понимаю, комиссар.

— Вы все еще дышите.

Я указал на солдат, выбиравшихся из фюзеляжа, а затем на всех выживших, каких мог видеть, что собирались у обломков транспортника.

— Они тоже живы. Мы побеждены только, когда мертвы. И то вряд ли.

Я смотрел на него, пока в его взгляд не вернулась целеустремленность. Он кивнул и направился к своим солдатам. Капитан принялся отдавать приказы, и сбитая с толку толпа снова начала становиться военной силой.

— Собираетесь дойти до Темпесторы? — спросила Сетено.

— Да.

Я посмотрел на ряды орков. Враг еще не шел к нам. Орки довольствовались тем, что сбили нас. Обстрел поразил почти все транспортники. Крушения произошли на большой территории, но многие самолеты, включая наш, пролетели еще много километров, прежде чем упасть. Мы обогнали орков. Может, еще удастся выиграть гонку, если выдвинемся сейчас.

— Нам не спасти Темпестору, — сказала Сетено. Я бы наказал любого солдата, произнесшего эти слова до начала сражения. Однако из уст канониссы это звучало не иначе как жестокая истина. И она была права.

— Я знаю, — ответил я. — Но мы можем ранить врага. Чем дольше удержим орков здесь, тем лучше Бренкен подготовит Вулкан.

— Согласна.

В течение следующего часа вместе со Шталем и другими выжившими офицерами мы работали над тем, чтобы превратить роты в нечто оформленное и способное сражаться. В катастрофе мы потеряли почти всю нашу технику и половину всего войска. Но нас все еще были сотни, и к тому времени, как мы выдвинулись к Темпесторе, мы были армией, а не толпой. Шинели Стального Легиона несли на себе ожоги этой катастрофы. Множество дыхательных аппаратов вышли из строя. Но был полк, что отважно сражался за своего полковника, за свой родной мир и Империум. И он не остановится, особенно, когда их дом подвергся атаке.

Мы собирали роты столько же, сколько орки продолжали обстреливать небо. Когда залпы зеленого огня прекратились, у нас закончилось время. Некоторые транспортники упали слишком далеко, чтобы добраться до них. У северного горизонта я заметил один, примечательно целый. Там могли быть выжившие. Но мы не могли позволить себе задержаться и подобрать их. На западе к облакам возносился силуэт Темпесторы. С востока поднималось облако пыли. Орки были в пути.

Шталь по воксу приказал всем выжившим направляться к Темпесторе. Кто-то ответил. Возможно, были и те, кто слышал, но не мог ответить. Нельзя было сказать наверняка. Выбора тоже не было.

В липкой жаре дня Армагеддона Прайм мы выдвинулись к улью Темпестора.

Губернатор Темпесторы леди Ингрид Сом находилась в Инферно, гостила у фон Штраба и слушала его заверения о том, что ее улью ничего не угрожает. Нас встретил ее лейтенант, Релья Тулин. Когда мы прошли через главные ворота и направились на широкую, вымощенную рокритом площадь, я готовился к худшему. Тулин вышел вперед поприветствовать Шталя. Сетено и я держались на шаг позади капитана.

— Он устал, — сказала Сетено, окинув Тулина взглядом.

— Да, — согласился я. Я почувствовал облегчение. Одежда Тулина была чрезмерно роскошной, отчего ее вид выбивался из общей серости Темпесторы, но грязной. Складывалось впечатление, что в ней спали. Еще один хороший знак. Я воспринимал коррупцию и продажность среди правящего класса Армагеддона как нечто само собой разумеющееся. Честный администратор не выжил бы и года под правлением фон Штраба. Что меня действительно интересовало в Тулине, так это его реализм. И в худом, седеющем дворянине перед нами я видел человека, ожидавшего неминуемой смерти.

— Мы бесконечно рады вам, капитан, — сказал он Шталю. — Мы боялись, что нас бросили, а когда увидели, что флот сбили…

— Стальной Легион наземные войска, граф Тулин, — ответил Шталь. Он одарил наместника такой уверенной улыбкой, насколько позволяла усталость. — Враг, что сбил нас, только призвал наш гнев на свою голову.

Глаза Сетено едва заметно сузились. Бравада капитана ей не понравилась.

Шталь взглянул на бойницы позади нас. На парапете не было патрулей.

— Какие у вас оборонительные способности? — спросил он.

— Наши орудия, — ответил Тулин. — Стационарные. Но стрелять из них некому.

— Некому? — переспросил я. Во мне теплилась надежда, что безумный приказ фон Штраба не был выполнен досконально.

— Некому, — повторил Тулин. — Мы потеряли все ополчение.

Шталь прищурился. Движение его глаз было едва уловимым, но я заметил.

— Я понял.

Тулин помялся, а затем спросил:

— Зеленокожие уже идут?

— Они будут здесь еще до наступления ночи, — ответил я.

— У нас есть время подготовиться?

— Для того, что должно свершиться, да, — сказала Сетено.

— Слава Императору, — произнес Тулин. — Я уже было…

Он замолчал, когда осознал двусмысленность слов канониссы.

— Что должно свершиться? — едва слышно прошептал он.

— Темпесторе предстоит тяжкое испытание, — ответила ему Сетено. — Жертва.

— Жертва, — Тулин произнес это слово, будто сомневался в его смысле, но каждый его слог причинял ему боль. Он сглотнул. — Какого рода?

А затем его голос снова растворился в ветре.

— Насколько большая?

— Очень скоро мы это узнаем, — сказал я.

Мне хотелось поговорить с Сетено до того, как она объявит Экстерминатус позже в этот же день. Ситуация была отчаянной, но я отторгал ее вечный фатализм и очевидное желание отдать Темпестору оркам. Шталь тоже выглядел недовольным. У него, как и у меня, не было иллюзий насчет возможностей наших уменьшившихся сил сдержать орков. Но у нас все еще были приказы. У нас было задание. У нас был долг.

Сетено коротко кивнула.

— Нам нужно проверить оборону, — сказал я.

Несколькими минутами позже мы втроем стояли у валов. Больше там не было никого, кроме остальных выживших капитанов. Ганцбург, Бойдин и Мора были единственными командирами рот, переживших падение транспортников. На востоке облако пыли, создаваемое орками, стало ближе.

— Темпестора падет, — сказала Сетено.

— Ее стены крепки, канонисса, — ответил Шталь. — Пробить их будет непросто.

— Ваша неуверенность в средствах врага не делает вам чести, капитан.

Он покраснел.

— Вы не верите в Стальной Легион?

Я был впечатлен. На своем веку я видел очень мало индивидов, у кого хватало смелости открыто бросить Сетено вызов.

— Я полностью в нем уверена, — ответила Сетено. В ее голосе не было злости. Лишь спокойствие стервятника. — Но, даже не зная полного объема сил врага, я вижу, что к чему. Мы не можем защитить Темпестору. Осада будет недолгой.

— Вы просите многого, — сказал я ей. — Хотите, чтобы солдаты отказались от своей миссии.

— Ради более великой, — ответила она. — Спасти нужно Армагеддон, а не отдельный улей.

— Поражения имеют свойство накапливаться.

Она склонила голову.

— Удивляете меня, комиссар. Неужели верите, что здесь мы сможем удержать орков?

— Нет, — признал я. Это признание причиняло мне физическую боль. Мне доводилось проигрывать сражения. Я бывал на мирах, павших под натиском ксеносов или Разрушительных Сил. Каждое поражение оставалось пятном на моей душе, и принимать конец до начала битвы было отвратительно. Каждый утраченный клок имперской земли побуждал меня драться за сохранение целого еще яростнее. Но слово «нет» ощущалось как удар стилета в живот. И все же канонисса была права. Полк, разделенный надвое, а потом еще раз надвое, лишенный всей тяжелой техники, сможет задержать орков совсем ненадолго. И все. Я мог принять необходимость жертвы. Но отвергал бессмысленную.

Сетено говорила о жертве. Но не Стального Легиона. Темпесторы.

— Чем должен будет пожертвовать город? — спросил я.

— Всем, — ответила она. — Вы же понимаете это, комиссар.

Я понимал.

— Тогда жертва должна быть истинной, — сказал я, — значимой.

Если Темпесторе было суждено умереть, то это должно стать спасением для чего-то важного.

К ночи орки были уже у ворот.

Роты под командованием Шталя стояли на страже на восточной стене. После крушения транспортников и сражения против боевых мотоциклов нас осталось меньше пяти сотен. Мы растянулись тонкой линией вдоль стены, и оттого казалось, что нас еще меньше.

Шталь очень нервничал из-за нашей немощности, то и дело поглядывая из стороны в сторону.

— Ну и что это за оборона? — спросил он меня. — Большая часть стены вообще без защиты.

Он был прав. Наши орудия были расставлены лишь на несколько сотен метров над главными воротами. Если орки решат пробиться сквозь стену или перелезть в другом месте, то не встретят сопротивления. Вполне вероятно, что так и будет. Их армия была настолько велика, что в темноте не было видно флангов. И все же интерес для них представляли ворота.

— Наша оборона там, где должна быть, — ответил я Шталю. — Нам и не нужно держать их снаружи, так ведь?

— Да, — скрепя сердце, согласился он. Его задевала сама природа мероприятия.

— Помните о том, что мы делаем, капитан.

— Знаю.

Его голос звучал тускло, расстроенно, даже когда ему приходилось кричать. Гомон орков на острие атаки потрясал, этот непрерывный рев, выкованный из дикости и возбуждения. С каждой секундой он становился громче. Для новых орков не осталось места, а те, что прибыли первыми, доводили себя до припадков боевого безумия.

Мы не открывали огонь. У нас будет очень мало времени, чтобы ударить по врагу. Мы используем нашу возможность.

Было слышно, насколько пострадал боевой дух Шталя. Я надеялся, что по итогу капитан оправдает доверие Бренкен. Война только началась. Ударов будет еще много.

Хотя я смел надеяться, что не таких по масштабу, как рана, которую мы готовились нанести себе сами.

Неподалеку с левой стороны от меня, почти исчезая во тьме, неподвижно стояла Сетено, напоминавшая отрешенную статую. Она не выразила удовлетворения, когда приготовления к саботажу завершились. Не сожалела и о грядущих потерях. Мы знали друг друга больше полутора веков, и я все еще гадал о природе ее веры. В юные годы канониссы она была крепче адамантия. Но с момента гибели Ордена Пронзающего Шипа и с того времени, как она вытравила все цвета со своей брони, сила ее веры стала столь холодной, что мне было трудно отличить ее от отчаяния.

Из всех нас она как никто другой знала, что такое жертва.

Завывания зеленокожих изменились. Они продолжали нарастать, однако теперь обрели форму. Теперь это не было ревом сотен тысяч дикарских глоток, пытавшихся переорать друг друга. Они зазвучали в унисон. Они распевали. Снова прозвучало слово, впервые услышанное мной на Басквите. Оно ударило по стенам Темпесторы, будто эти два слога могли раздробить рокрит.

Газгкулл Газгкулл Газгкулл.

Громче и громче, хвалебная песнь войны, победы зеленой волны. Оно молотило мой разум. Впивалось когтями в душу. Застарелая боль в моей правой руке, наследие Мистраля, запульсировала с новой яростью. Я не мог избавиться от иррационального ощущения, что вот-вот должно было сбыться некое давнее пророчество.

ГАЗГКУЛЛ ГАЗГКУЛЛ ГАЗГКУЛЛ.

Это слово было звуком, которого я не слышал за всю жизнь, проведенную в борьбе с ними. И все равно я его узнал. Ксеносские отродья вообще не должны издавать ничего подобного. Так звучала вера.

А затем все прекратилось. Тишина была зловещей. Один молчащий орк пугал куда сильнее, чем тысяча оравших тварей. А в тот момент молчали они все. Я подался вперед и вгляделся во тьму, тщетно пытаясь увидеть то, что заставило умолкнуть всех орков.

И я услышал это. Этот голос пророкотал над равниной. Когда он говорил, то переходил от глубокого гортанного рычания к увещевающему реву. Похоже, это и был их пророк. Это и был наш враг. Я слушал, осознавал важность момента, а интуиция подсказывала, что важность эта была еще выше, чем мне казалось. Пророк призывал свои войска завоевывать, обещал бесконечные трофеи и вечную битву. Он ненадолго замолчал, и орда ответила в кошмарном единстве, и их неистовый восторг дал мне полное имя их пророка.

Газгкулл Маг Урук Трака.

Я запомнил это имя. Оно было нашей целью. Именно этого орка мы должны убить, подумал я.

Я вглядывался во тьму. Мне удалось уловить движение огромной тени, двигавшейся сквозь ряды орков. Черт я не рассмотрел, ничего, кроме расплывчатой громадной формы, которая притягивала взгляд неумолимой мощью.

Газгкулл заговорил снова, выкрикивал грубые имена орочьих богов и бушевал насчет судьбы межзвездных завоеваний. От этих слов у меня стыла кровь. Это не были простые угрозы. Ему удалось превратить своих сородичей в фанатичное единство. Если не остановить его здесь, на Армагеддоне, как далеко зайдет его влияние? У меня было видение чудовищной воли, объединяющей орков по всей галактике, начинающей ксеносский крестовый поход, с каким Империум еще не сталкивался.

Останови его, подумал я. Останови его.

На стенах Темпесторы я был единственным, кто понимал его речь. Единственным, кто слышал не просто звериный рев и рычание. Единственным, кто осознал, что я тоже недооценил угрозу, пришедшую на Армагеддон.

И я продолжу совершать эту ошибку. Не думаю, что я действительно понимал, чем был Газгкулл Трака, до того дня, годы и миллиарды жизней спустя, когда он заговорил со мной на Высоком Готике.

Я посмотрел на Шталя. Пусть он и не понимал полной важности происходящего, но осознавал, что дело плохо. Даже при слабом освещении на стене я смог увидеть, каким напряженным стало выражение его лица.

— Разрешите обратиться к подразделениям, — сказал я ему.

Он кивнул и подозвал вокс-оператора Лоренц, которая отвела меня к ближайшему пулеметному гнезду и подключила устройство к вокс-динамикам стены.

— Бойцы Стального Легиона! — заговорил я. Мой голос отразился от фасадов Темпесторы. Он звучал достаточно громко, чтобы перекрыть проповеди Газгкулла. — Враг уже у ворот, и число его легионы. Откровение ли это? Нет. Его сила ничуть не удивляет. Это мы сегодня его удивим. Разве могут они хотя бы предположить, что мы с ними сделаем? Разве не хотите увидеть их морды, когда ловушка захлопнется?

Я выдержал паузу, чтобы солдаты услышали собственное ликование, и продолжил:

— Этой ночью угрозу мы не устраним. Но орки запомнят то, что с ними станет в Темпесторе. Они ощутят волю Стального Легиона.

Снова восторженные крики. В них звучала сталь.

— Помните, за что сражаетесь: вы сражаетесь не за один улей. Вы бьетесь за весь мир. Вы бьетесь за Империум. Так бейтесь отважно!

Одобрительные возгласы были громкими, и продолжились дальше. Я вернулся к Шталю, и он окинул меня благодарным взглядом. Крики превратились в насмешки над орками. Нас были сотни, мы насмехались над бесчисленными тысячами, и это уже была победа.

С невероятным ревом, что ударил по нам подобно ветру, орки пошли в атаку и пронеслись по узкой полосе равнины, отделявшей их ряды от ворот.

— Огонь! — крикнул Шталь. — Огонь из всех орудий!

Турели развернулись. Автоматические пушки крутились в разные стороны, поливая огнем приближавшиеся ряды орков. Более крупные стационарные мортиры и модифицированные осадные орудия били в основной массив армии зеленокожих. Огромные пушки заговорили одновременно, и ночь озарилась стеной света. Высоко взлетали куски орочьих тел, и по полю расстелилась пелена дыма и пыли.

Орки не замедлились. Дыры в их рядах заполнялись еще более взведенными тварями. К началу следующего этапа обстрела они вломились в ворота. Сквозь завывание пехоты я расслышал жужжание новых боевых мотоциклов где-то на севере. Выглядело так, будто Газгкулл был такого низкого мнения о нашей обороне, что решил бросить на стены только пехоту. И оттого, что он был прав, меня бросило в холод.

Я не знал, была ли эта тактика актом презрения или подарком отдельным оркам на земле, шанс нанести первый сильный удар собственными руками.

Атаку возглавлял огромный, тяжело бронированный варбосс. Он топтал любого подчиненного, имевшего неосторожность оказаться на его пути. Стоило мне увидеть его силовую клешню, мою правую руку дернуло сильной болью, но я отстранился от этого чувства. Наш второй залп пробил воронки в орде, но варбосс бежал сквозь взрывы, не замечая ничего. Если бы я не знал, что там, в темноте был монстр еще больше, то решил, что именно эта тварь ведет армию.

Автоматические пушки теперь целились вниз и молотили по оркам у ворот. Вся шеренга Стального Легиона теперь стреляла по осаждающим. Несколько секунд мы обрушивали сплошной дождь из лаз-огня и болт-снарядов, прежде чем орки проявили интерес к нам и ответили. По нам ударила буря из пуль и ракет. Мы укрылись за бойницами. Не все оказались достаточно быстрыми, и последующие ракеты уничтожили рокритовые зубцы. Одна из осадных пушек взорвалась. Автоматическая турель слетела со своего укрепления и свалилась с наружной стороны стены. Я надеялся, что стрелок погиб до того, как упал.

Орки сосредоточили ракетный обстрел на воротах. Раздалась оглушающая дробь, когда снаряд за снарядом принялись барабанить в металл. Стена содрогнулась.

Мы дали третий залп и отправили рой фраг-гранат через парапет. Мы выигрывали секунды. Длительность времени не имела значения. Значение имели показная сила и смерти. Требовалось довести орков до припадков ярости, чтобы они не помнили ни о чем, кроме буйства, и пошли за противниками вглубь улья. Они были бесстрашной расой, но не без хитрости. Даже они заподозрили бы что-то, если бы вошли в Темпестору, не встретив сопротивления.

И мы сражались так, будто действительно был шанс защитить улей. Нам удалось привлечь внимание орков к главным воротам. Удалось сфокусировать на себе большую часть их пехоты. Это уже было достижением.

По крайней мере, так казалось.

В ночь ударили потоки огня с десятков позиций. Орки разразились ракетным огнем. Последовали глухие взрывы. Завизжал металл. Тысячелетние ворота, толщиной с танк Леман Расс, пали.

Орки захохотали, и хотя я ожидал этого, хотя рассчитывал на это, мое лицо исказилось гримасой боли и ненависти, когда началась гибель величественного имперского города.

В это время улицы Темпесторы все больше наполнялись прометием.

Дорога была трудной. Отдыха не было до самого Вулкана, впрочем, как и после. Солдаты спали на лавках. Водители вели посменно. Конвой ехал без остановок. Огни Темпесторы преследовали нас весь остаток ночи и сияли даже сумрачным утром. Прежде чем улей исчез за горизонтом, рядом с ним поднялось облако пыли. Орки снова двинулись в путь. Наша фора оказалась совсем небольшой.

Сетено и я встретились с Шталем и другими капитанами в ведущей Химере. Мы изучили карту Армагеддона Прайм на планшете данных и вызвали по воксу Бренкен.

— Как обстоят дела с обороной? — спросил я.

— Вполне неплохо, — ответила она.

— Успеете закончить?

— Будь у нас лишний год, то да. Но мы закончим настолько, насколько время позволит. Но благодаря вашим действиям мы успели вырыть несколько новых тоннелей и закончили укрепления. Это уже что-то. Благодарю.

Она знала, что с нами были и другие солдаты, и поэтому говорила так для их блага.

— Капитан Шталь, — добавила она, — отличная работа.

Мора, краснолицый офицер с седой щетиной на лице, нахмурился, но ничего не сказал. Остальные офицеры не отреагировали на высказывание Бренкен о командующем офицере. Я сделал мысленную заметку приглядывать за Мора.

— Благодарю, полковник, — сказал Шталь. — Какие будут приказы? Мы спешим к вам на полной скорости.

Вокс разразился помехами, пока она размышляла.

— Химеры будут очень кстати, — сказала она. — Но учитывая наши потери, мы должны рассмотреть, что будет наиболее эффективным использованием наших сил.

— Прибавка в виде нескольких сотен человек вряд ли сильно повлияет на ситуацию, — сказал я.

— Полагаюсь на ваше мнение, — ответила Бренкен. — Сможете и дальше их задерживать изнуряющими атаками? Лишнее время будет весьма полезно.

Я обменялся взглядами с Сетено и Шталем. Они сомневались, как и я.

— У нас все еще нет точного представления о силах врага, — отметил капитан.

— Помимо того, что они значительны, — добавила Сетено.

— Орочий вождь придержал большую часть сил у Темпесторы, — сказал я.

— Что он сделал? — Бренкен была встревожена настолько, насколько следовало. — Что это за орк такой?

— Его зовут Газгкулл Маг Урук Трака, — сказал я. — Нам стоит запомнить это имя. Его смерть станет ключом к победе. Он представляет собой такую опасность, с какой мы раньше не сталкивались.

— Тогда разведка будет самым верным шагом, — сказала Бренкен.

— Именно.

— Капитан, — она обратилась к Шталю, — узнайте о враге, что идет к Вулкану, как можно больше. После этого решим, что будем делать дальше.

Наблюдение означало потерю нашего преимущества. Не самую великую. Мы опережали орков на несколько часов, не имевших определенной тактической ценности, но и их у нас могут отнять, если окажется, что у орков есть поддержка с воздуха.

Мы ехали по главному шоссе, соединявшему Темпестору и Вулкан. Хотя ремонтные бригады и работали над всей его длиной непрерывно, суровый климат Армагеддона и плотный поток транспорта оставили на его поверхности множество трещин, ям и неровностей. Для Химер эти недостатки почти ничего не значили. Дорога шириной в восемь полос также отлично служила для быстрой переброски военных сил из одного улья в другой. Оркам это может прийтись по душе. Настоящий подарок боевым байкерам. Мы оставили шоссе им и съехали на грубую поверхность равнин. Пришлось замедлиться. Земля была каменистой, неровной, изрезанной оврагами и узкими расщелинами. Оркам не будет дела до потерь транспорта из-за высокой скорости. Нам будет.

Мы съехали с шоссе под острым углом. Нам требовалось приличное расстояние от армии зеленокожих, чтобы они не отвлекли нас и не уничтожили, но и не слишком большое, чтобы осталась возможность наблюдать за вражескими силами. Нам помогала каменистость поверхности. Какой бы скудной ни была растительность к востоку от Темпесторы, здесь мы оказались в настоящей каменной пустыне, выскобленной тысячелетиями ветров, веющих над мертвой землей. От нас будет не больше пыли, чем на шоссе.

Мы продолжали ехать, пока не достигли широкого оврага. Эрозия скруглила его края. Когда-то это было русло реки, пересохшей столетия назад, и оно более или менее шло параллельно шоссе. Шталь послал остальные Химеры вперед. Командная машина осталась позади. Мы вышли из нее на дне оврага и взобрались на его берег. Мы залегли и стали наблюдать. Наступило утро, но вокруг царили сумерки. Было темно, однако жара стояла такая, как если бы солнце Армагеддона сияло, не проходя сквозь облака и пыль. У Шталя имелась пара магнокуляров. Они пошли по рукам, хотя мы и без них смогли увидеть подошедшую армию.

Сначала появился звук, уже почти знакомый: громоподобная мешанина из рева двигателей, топота сапог и звериного рыка. Затем стало видно армию. Тысячи тысяч пехотинцев. Бесчисленных. Поток, нетронутый пожаром Темпесторы. Боевые мотоциклы и фуры, их были сотни. Мобильная артиллерия и другие мотострелковые орудия, чье назначение трудно было определить с расстояния. Возможно, они вообще не сработают, или же взорвутся при первом же выстреле. Орочьи технологии могли быть фатальными как для врагов, так и для самих орков. Но они также могли быть мощными и смертельно неожиданными. Орда была бескрайней. Казалось, можно было оставаться здесь неделями и все еще не увидеть армию целиком. Тылы бы еще покидали Темпестору, а передние ряды уже бы осаждали Вулкан.

Я взял у Шталя магнокуляры и присмотрелся к ведущим элементам, когда те проезжали мимо. На крыше боевой фуры восседал тот же варбосс, который возглавлял атаку на ворота Темпесторы. Тварь выжила в огне, пусть его броня и почернела от копоти.

— Мы ничего не добились, — прошептал Шталь.

Я опустил магнокуляры, и уже было собрался ответить Шталю, как мой взгляд привлекла отдаленная тень. Я снова поднял линзы и навел на северо-восток. Я смотрел в направлении места падения Когтя Опустошения. Космический скиталец лежал за горизонтом, в десятках километров от нашей позиции, а пыль, поднятая им в атмосферу, снижала видимость. Но там было что-то еще. Оно находилось слишком далеко, чтобы различить детали, слишком далеко, чтобы быть чем-то большим, чем смутным очертанием в серой полумгле. Я посмотрел снова, пытаясь настроить увеличение. Нечто упорно оставалось мутным. Но оно было огромным. И двигалось. Затем пыль и расстояние снова скрыли его от глаз.

— Что вы видите? — спросила Сетено.

Я отдал ей линзы и указал направление.

— Оно исчезло.

Она смотрела в течение минуты, после чего сдалась.

— Что это было?

— Что-то очень большое. Размером с Титан.

Заговорил Мора. Он снова посмотрел на проходящую мимо армию.

— Явно не такое, как вот это, — сказал он.

— В том и проблема.

— Они все еще сдерживают силы, — сказала Сетено.

— Думаю, да.

— Куда оно направлялось? — спросил Шталь.

— Трудно сказать. Не сюда, — я пожал плечами.

— Тогда, что бы это ни было, они не собираются использовать это против Вулкана.

Ганцбург хватался за надежду. Он был одного возраста с Морой, но худее, и выглядел более уставшим. Он был из семьи мелких аристократов, и этого для него было достаточно, чтобы презирать такого выходца из мануфактории, как Шталь. Однако в тот момент он, казалось, был не слишком заинтересован в продвижении вверх по цепочке принятия решений.

— Им мало того, что получили? — спросил Бойдин, самый молодой среди капитанов. Низкорожденный, амбициозный, он был коренастым скандалистом. Хорошо командовал своей ротой, но и его потрясла осада Темпесторы.

— Мы ничего не добились, — снова произнес Шталь.

— Ничего? — огрызнулся я. — А если добавить к этой армии еще тысячи зеленокожих? По-вашему, мы впустую удерживали орков? Для вас благодарность полковника пустой звук? Так мне все это понимать?

Каждый вопрос я обращал к следующему офицеру.

— Нет, комиссар, — Шталь покраснел от стыда. Остальные капитаны покачали головами.

— Берегите свою веру, — предупредила их Сетено.

Четверо мужчин смотрели на нас с опаской.

— Они настолько превосходят нас числом, что одно наше выживание это уже чудо, — сказал я им.

— Император защищает, — произнесла Сетено. Ее холодный тон превратил слова в истину и угрозу.

— Мы ранили орков, — продолжил я. — Теперь мы знаем, что идет на Вулкан. И это продвигает нас намного дальше, чем мы были днем ранее.

Но днем ранее мы не принесли в жертву город. Дым поднимался черным облаком на севере. «Мы ничего не добились», — сказал тогда Шталь. Он ошибался. Что меня тогда грызло, так это возможность, что мы сделали хуже, чем ничего.

Свои сомнения я растоптал с той же яростью, с какой обрушился на капитанов. Значение имел только Вулкан.

Мы наблюдали за армией еще несколько часов, и она наконец-то закончилась. Бесчисленными орки не были. Где-то еще были зеленокожие, но они шли в другое место.

Я увидел возможность.

Мы снова поговорили с Бренкен, когда Химера догнала остальные роты, и мы продолжили следить за наступлением. Мы описали то, что увидели.

— Атаки «бей и беги» будут бессмысленными, — сказал я. — Вражеское войско слишком большое, чтобы мы смогли задержать его с тем, что имеется.

— Но с другими средствами это возможно?

— Замедлить не выйдет. Победить, быть может.

— Слушаю.

— Газгкулл разделил свою армию. Более крупные силы идут не к Вулкану.

— Те, что идут, это уже плохо.

Бренкен осторожничала и не утверждала, что мы не сможем защитить улей. Однако условия в том виде, в котором они были, не обнадеживали.

— Это крупномасштабное нападение, — согласился я, — но ваши оборонительные позиции намного лучше тех, что мы видели в Темпесторе.

— Так и есть, — ответила она.

— Нам только нужно сдерживать их до прихода подкрепления. Если провести сильную и быструю контратаку и зажать орков между молотом принцепса Маннхейма и нашей наковальней, то эту армию удастся уничтожить. Инициатива наконец-то будет у нас. Зеленокожим придется реагировать на наши действия.

— Многое зависит от того, поменяет ли планетарный губернатор свое мнение, — подметила полковник.

— Для этого потребуется сильный голос, согласен. Теперь у нас такой есть. Темпестора взывает к справедливости.

Я надеялся, что этого воззвания будет достаточно.

— Подкрепления не будет, — сказала нам Бренкен.

Шталь моргнул. Он уставился на вокс.

— До какого момента не будет? — спросил он.

Бренкен невесело рассмеялась.

— Пока не победим, капитан. Вся слава достанется нам.

Вокс-оператором был Ганцбург. Теперь в ведущей Химере присутствовали только пять капитанов, Сетено и я. Мы предположили, что когда Бренкен снова выйдет на связь, будет полезно поговорить без купюр.

— Это… — начал Мора. Он умолк, заметив мой взгляд, еще до того, как произнес слово «безнадежно».

— Это неприемлемо, — произнесла Сетено. — Хотя и неудивительно. Планетарный губернатор фон Штраб не соответствует своей должности и должен быть устранен.

Офицеры смутились. Если бы кто-то из них произнес нечто подобное, то был бы обвинен в подстрекательстве к мятежу. У Сетено же была такая моральная власть, что ее изречение имело силу священного приказа. Я был с ней согласен. Будь фон Штраб в тот момент поблизости, то я бы выполнил этот приказ. Но его рядом не было. И хотя Сетено могла действовать безнаказанно, ее официальная власть имела свои границы. Она была властью для себя самой. У нее было столько же полномочий приказать кого-то убить, сколько у меня командовать Легио Металика.

Но ее приказы обладали опасной силой. Если ее слова достигнут Инферно, то кто-то может и сделать это.

— Здесь ничего не поделать, — сказал я.

— Вы меня удивляете, комиссар.

— Почему? Вы хотите, чтобы кто-нибудь из нас нарушил свои клятвы?

— Нет, — ответила она и не стала развивать тему дальше.

Меня это радовало. Я был единственным из присутствовавших, кто без нарушений законов Империума мог убить фон Штраба. В Инферно это мог сделать Серофф, но я знал, что этого не будет. Даже если бы я в этот момент был в покоях фон Штраба, то все равно не уверен, что сделал бы это. Не беря во внимание юридические последствия его устранения, начало борьбы за власть среди правящего класса Армагеддона в разгар войны могло привести к еще большему беспорядку и катастрофе.

Так я думал тогда. И придерживался этого мнения еще некоторое время. Был ли я прав? Не уверен, и вряд ли это имело значение, когда у меня не было возможности действовать так или иначе. Война достигла точки, когда желание сохранить порядок, порядок, который развращает, было неправильным. Но к тому времени для всех нас будет слишком поздно.

Мы умолкли на несколько мгновений. Химера подпрыгнула и затряслась по ухабистой земле. Мы все еще тенью следовали за орочьей армией. На горизонте показался Вулкан. От начала новой осады нас отделяли несколько часов.

— Какие будут приказы, полковник? — спросил Шталь.

— Действовать согласно плану. Наши позиции не изменились, даже если у нас не будет тех ресурсов, которых нам бы хотелось. Капитан, атакуйте орков с тыла. Мы удержим их у нашей обороны и измотаем, пока от них ничего не останется.

— С нетерпением ждем встречи с вами в центре, — сказал я. — И с зеленокожими, которых мы раздавим вместе.

У меня не было иллюзий насчет наших шансов. Но мы не оставим оркам иллюзий насчет нашей воли.

Пока мы бежали, я слышал хохот Газгкулла. Он не исходил из одной глотки. Он был выкован из каждого голоса сотен тысяч орков, шедших к нам, грохота каждого двигателя бесчисленных машин и дрожи земли под нашими ногами, трясшейся под поступью вторженцев. Это были звуки армии, но звучали как смех одного существа. Газгкулл смеялся над своей грандиозной шуткой. Он обманул слабых людишек. Он не просто отплатил нам той же монетой. Он дал нам надежду. Намеренно. И теперь наслаждался тем, что забрал ее. Этот ход стоил ему бойцов, и эта жертва почти ничего не значила для него, в то время как Темпестора стала для нас травмой. Он передал сообщение: наша огромная жертва не значила ничего, в то время как его малая разорвет нас на части.

Я знал все это с абсолютной точностью. Я знал, что это было нечто большее, чем разрушительный ответный удар, слишком продуманный для орка. Вдобавок к этому ужасному факту был еще и смех. Газгкулл играл с нами.

Как я это понял? Здесь было нечто большее, чем инстинкт, большее, чем предчувствие. Я изучал орков немалую часть своей жизни. Я понимал их образ мышления. Газгкулл опровергал все, с чем я когда-либо сталкивался. Но, разрушая эти стереотипы, он кое-чему меня научил. Я делал нечто большее, чем просто осознавал представляемую им опасность. Я постигал разум врага.

В этом была своя ценность. Хотя я слабо это понимал, пока мы отступали, а информация будет иметь ценность только в том случае, если я выживу и применю ее на практике. Не было никакого достоинства в том, что мы были вынуждены делать, называя это отступлением. Это был побег, самый простой и настоящий. Не было в этом и бесчестия, поскольку другого выбора не было. Но оставалось унижение. Мы как будто бежали от горы, падавшей в долину. Задержаться на пути лавины означало быть раздавленными под миллионами тонн обломков. Колебаться перед орками означало бы точно такую же гибель.

Мы оторвались от отступающей когорты орков. Мы бежали почти параллельно наступлению, стремясь добраться до траншей вокруг Вулкана. Химеры отреагировали не сразу. Они продолжали стрелять по изначальным мишеням. Их водители и стрелки не знали о том, что приближалось сзади.

Я нашел вокс-оператора. Лоренц бежала в десятке метров позади взвода Шталя.

— Предупреди Химеры, — сказал я ей.

Она кивнула и, не прекращая бежать, послала вокс-сообщение.

Эффект последовал незамедлительно. Пока мультилазеры продолжали молотить врага, машины свернули к нам. Их задние люки открылись, чтобы подобрать нас на ходу. Шталь заметил происходящее и дал отмашку в сторону Химер.

Воздух взвизгнул. Зеленые вспышки орочьей артиллерии ударили по бронетранспортерам. Широкую зону слева от нас накрыло обстрелом. Изумрудный шторм ослепил нас, мы оглохли от взрывов и треска энергии. Шоковые волны сбивали солдат с ног. Я несколько раз моргнул, избавляясь от мути перед глазами. Когда мое зрение прояснилось, Химеры превратились в расплавленный шлак.

Роты пережили самое страшное. Мы потеряли еще нескольких бойцов, тех, что были ближе всего к зоне поражения. Других ошеломило ударом и потерями. Мы теряли драгоценное время. Колоссальная армия ксеносов подходила все ближе, и нам грозила смерть от очередного залпа артиллерии.

— Иди за мной, — сказал я Лоренц.

Я высоко поднял меч и двинулся сквозь солдат к переднему ряду.

— Я еще не закончил с зеленокожими! — крикнул я. — Я буду и дальше с ними драться, и найду для этого средства! Они перед нами, в траншеях и за городскими воротами.

Меня слышали только те, кто был рядом, но меня видели и остальные. Я создал образ воина, идущего в атаку, а не отступающего. Правда, скрывающаяся за ложью. Мы бежали, но чтобы дать отпор, мы должны выжить.

Правдивая ложь сработала. Стальные Легионеры собрались с духом. Они пошли за мной. Я прибавил шагу. Дистанция между нами и отступающими орками снова начала сокращаться. Мой меч оставался высоко поднятым. Лоренц не отставала. Я посмотрел на Шталя. Он сосредоточился на беге, как и все остальные. Он вел только из-за того, что находился в переднем ряду.

— Капитан! — я окликнул его.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Полковник должна знать, — сказал я, давая ему шанс.

Он сделал еще несколько шагов, прежде чем начал действовать. Медленно. А мне не стоило его торопить. Но он сделал то, что требовалось.

— Сообщи полковнику, — сказал он Лоренц. — Дай ей знать, что мы идем. Нам нужен путь к обороне.

— Сэр, — отозвалась Лоренц и выполнила приказ.

У меня были некоторые сомнения насчет командования Шталя. Пока что ничего критического, да и другие капитаны едва ли проявляли себя лучше. Ситуация не позволяла многого. Но от офицеров всегда ожидалось большее. Я ни разу не видел, чтобы Бренкен так колебалась.

Армия орков шла за нами по пятам. Земля стонала под грохотом их сапог. Звуковая волна стала ближе, но придала нам необходимую скорость. После первого залпа орочья артиллерия послала снаряды далеко вперед, целясь в танки Бренкен.

Наконец, мы увидели вспышку справа и спереди. Затем пауза, и еще две. Бренкен дала нам сигнал. Он подтолкнул нас, придал сил и нечто, похожее на надежду на поле боя. Еще несколько сотен метров, и мы оказались у начала оборонительной сети. Вспышки вырвались из замаскированного укрепления. Им оказался низкий земляной барьер, тянувшийся с востока на запад на километр в каждую сторону. В нем открылась дверь. В тоннель вела короткая рампа. У входа нас ждал сержант и указывал на восток. Я остановился возле него и ждал, пока остальные забегут внутрь. Сетено была в числе последних. Когда она вошла, двое солдат использовали лазерные резаки, чтобы заварить дверь.

— Полковник Бренкен отводит операции к стене, — сообщил сержант.

— Оборонительное отступление? — спросил я.

— Да, комиссар, полковник говорит, настолько, насколько сможет.

Это ненадолго, подумал я. Вслух же я сказал:

— Хорошо.

Пока мы бежали по тоннелю, Сетено сказала мне:

— Вы знаете, что грядет.

— Я этого не допущу.

— Выбора у вас не будет.

— Мы пожертвовали Темпесторой, чтобы спасти Вулкан.

— Надежда и тогда была слабой. Без подкреплений это невозможно.

— Вы считаете, что просьбы Бренкен никто не слушал.

— А вы нет?

Я надеялся.

— Здесь ополчение улья, — сказал я. — И вооруженное население.

— Разве этого хватит против того, что надвигается?

— Должно хватить.

— Мне нравится ваша целеустремленность, комиссар. Но она неуместна.

— Правда? — спросил я ее. — Если Вулкан падет, то жертва Темпесторы ничего не стоит. Для чего мы тогда это сделали? А если мы выйдем из игры здесь, что тогда? Сделаем то же самое в Топи Смерти? Потом в Инферно? Гадесе? Ахероне? Где займем позицию?

— Фон Штраб лишил нас возможности сделать это здесь.

Я фыркнул.

— Его стратегия нигде не даст нам этого сделать. На этот раз я не сдамся.

— Улей уже потерян.

— Я не сдамся.

— Тогда вы не станете возражать.

Я не мог. Это ничего не меняло. Хватит с меня поражений.

— Я должен сражаться, — сказал я ей.

— Как и я. Но если настанет конец, как это поможет спасти Армагеддон?

Я не ответил. Если бы сделал это, что уже потерял Вулкан. Но я не стал. Я заставлю орков заплатить кровью за каждый камень этого города.

На протяжении нескольких сотен метров по главной дороге, ведущей от ворот, единственным препятствием на пути боевых фур была сплошная масса раздавленных ими тел. Их было так много, что оркам пришлось разделиться. Даже основные магистрали Вулкана оказались слишком узкими для механизированного войска такого масштаба. Ведущие танки стали замедляться, пробиваясь через тысячи трупов. Остальные направились по другим дорогам, вминая толпы в тротуар. За танками бежала пехота.

В первые секунды после наплыва ответный огонь был случайным, беспорядочным. Люди пытались скрыться от огромных машин, их орудий и ужасающих зубастых ликов на их осадных лезвиях. На стене Стальной Легион и ополчение пытались дать опор множественным атакам.

Чуть дальше в улье приземлялись штурмавики. Я их не видел, но мог представить панику, когда они начали бойню.

Рядом со мной стоял Сомнер, с отвисшей от шока челюстью. Справа техножрец отвернулся от разыгравшегося кошмара, закрыв его собой, и совершенно бездумно продолжал настраивать вокс. Инстинкт толкал меня вернуться на улицы и дать бой врагу. Разум заставил остаться на месте.

— Поддерживай работу вокса, — сказал я техножрецу.

Я использовал единственное оружие, что у меня было: мой голос и разум.

— Уходите с улиц, — приказал я.

Пусть мои слова и усиливались каждым вокс-динамиком улья, их все равно заглушал гром боевых машин орков.

— Уходите с улиц, — снова произнес я. Я повторял приказ до тех пор, пока не увидел движение среди людей возле комплекса Касадия. Они услышали и пытались подчиниться.

— Жители Вулкана, вас миллионы, и вы вооружены. Вы превосходите орков. Вы лучше них. С высоты, из засад, из тупиков и обходов у вас есть сила превратить улицы в зоны поражения. Вы удержите зеленое полчище.

— Вы удержите полчище числом.

— Во имя Императора, удерживайте полчище.

У меня был голос бога. Мои команды слышала каждая живая душа в Вулкане. Но я все равно чувствовал себя беспомощным. Внизу боевые фуры размахивали пушками в разные стороны. Люди бежали к дверным проемам. Пули и огненные струи убивали их на месте. На вершинах машин раскачивались подвижные стрелы, таранили фасады и уничтожали первые этажи. Я повторил свою речь, затем снова и снова. Несколько минут я видел лишь бойню и бесконечное течение вражеских сил в Вулкан.

Затем начала контратака 252-го полка. Ракеты и пушечный огонь вырвались из пролома в стене и забарабанили по рядам боевых фур. Несколькими минутами позже случилось чудо. Я услышал лаз-огонь. Чтобы расслышать его сквозь гремящие доклады об орочьих оружиях, рев двигателей и воющий, гремящий ад атаки стомпы, лазерный огонь должен был исходить из невероятного количества винтовок. Жители улья начали отстреливаться.

Моя роль была ясна. Я оставался на месте. Я повторял свой призыв и разжигал духовный огонь в душах миллионов. Я должен был вдохновить изобретательность отчаяния и ярость городской войны. Об успехах можно было только догадываться. Выше в сплетениях улиц у людей было больше времени приготовиться к появлению орков. Пока я слышал вблизи от себя треск лаз-огня, я знал, что битва не окончена, и это уже была победа.

Я почти забыл о Сомнере. Он вылетел у меня из головы почти сразу после нашего последнего разговора. Но теперь он стиснул мое плечо. Я моргнул. В попытке представить битву, растянувшуюся на много километров в трех измерениях, я забыл о том, что происходило совсем рядом. Орки сфокусировали свой огонь на первых этажах.

Сомнер в ужасе указывал вправо, на восток комплекса Касадия. Я посмотрел туда. Одна из стомп пробилась сквозь стену и сквозь башни пробивала себе путь к нам. Улицы были слишком узкими. Она ломилась через здания, оставляя в них дыры. Стомпа оставляла след из разрушенных строений и гор рокрита, падавших друг на друга и превращавшихся в кучи обломков и облака пыли. Треск и грохот хоронили под собой крики тысяч погибающих. Обломки отскакивали от брони цвета старой крови. Конечность с кистенем сломала проходы, преграждавшие ей путь. Наш балкон был на уровне плеч чудовища. Правая конечность представляла собой пушку длиной в половину роста стомпы. Показался ствол. Он указывал на балкон.

Мы побежали.

Орудие начало заряжаться с таким гулом, что затряслись стены мануфакторума. У меня задрожали зубы. Я почувствовал вкус крови.

Сверкнула невероятная вспышка. Она разорвала мир на части.

Шпили падали. Газгкулл устал от уличных боев. Он хотел, чтобы Вулкан пал немедленно. Орки — раса нетерпеливая. К тому же они упорны, и станут идти к своей цели, не взирая ни на что. Совокупность двух этих характеристик делает их яростными врагами, а когда дело доходит до осады, то начинается настоящий карнавал безумия. Что выделяло Газгкулла на фоне всех остальных орков и делало его куда опаснее, так это его приспособляемость. Его тактика была сложной и гибкой, а мощь — невероятной. Если он хочет закончить осаду, то у него есть все средства для этого.

Итак, шпили рушились. Атаки стомп стали более слаженными. Они объединились в пары и уничтожали основания башен одно за другим. Любое здание, где оказывалось сильное сопротивление, или где была просто возможность дать бой, уничтожалось до основания. Облака пыли накрыли весь Вулкан. Пушечные выстрелы отдавались в моей груди, а вибрация от каждого обрушения через ноги раздавалась по всему телу. Вместо того чтобы бороться за город, орки просто сносили целые районы.

— Мне жаль, комиссар, — сказала Сетено.

Мы стояли возле Меча Пустошей. Водителю Бренкен удалось преодолеть несколько самых узких улиц Вулкана и сохранить командный пост полковника в целости. Бренкен двигалась вместе с течением боя. Вопреки всем нашим усилиям, орки все больше и больше захватывали город. Их наплыв был неостановим.

Мы укрылись у выжженных останков жилого блока. Здесь орки уже прошли. Это было спокойное место, выгоревшая пустыня. Сюда нас позвала Бренкен, чтобы увидеть немыслимое.

Менее чем в километре башня Святого Павсания, Экклезиархальный монастырь, согнулся и рухнул под собственным весом. Кариатиды, витражи и колонны разлетелись, будто сломанные ветки. Зияли пасти обнажившихся усыпальниц. Его основание было на три четверти пути вверх по архитектурной горе Вулкана, а его шпиль достигал высшей точки улья и терялся в облаках. С его гибелью настал конец и многим другим строениям. Обрушений становилось все больше. По склону Вулкана несся каменный обвал, убивавший орков и людей, но человеческих жертв было все же больше. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Эхо падения еще не умолкло, когда выше к востоку от нашей позиции затряслась еще одна башня, атакованная пушками и кистенями. Она наклонилась. Слишком сильно.

И после упала.

— Я знаю, что вам это не в радость, — сказал я Сетено. — Но очень хочу, чтобы вы тогда ошиблись.

— Как и я.

Я сдерживал полный спектр своего разочарования и ярости. Два улья. Два поражения. Я знал, что все условия были против Вулкана. Конец был предопределен. И все же… И все же… Мы задолжали Императору невозможное. Это едва ли было достаточно для Отца Человечества. Мне удалось сделать это в прошлом. Теперь, когда требовалось сделать это как никогда срочно, я оказался неспособен на это.

В течение ночи орки взяли высоту. Отряды зеленокожих с прыжковыми ранцами наводнили переходы и хохотали, прорываясь сквозь ряды защитников Вулкана и сталкивая тех с парапетов навстречу смерти. Тех, кого игнорировали прыжковые отряды, разносили танки. А после начали падать башни. Каждая наша стратегия оказалась встречена невероятным сопротивлением.

— Если бы у нас только было подкрепление… — пробормотала Бренкен несколькими минутами ранее.

Эта мысль разочаровывала и искушала. В ней была правда. Фон Штраб обрезал наше сопротивление. Обрек ли он нас с самого начала? Да, обрек.

Но это была не полная правда.

Я должен был сделать нечто большее. Каким-то образом я мог сделать нечто большее.

И все еще мог.

Бренкен позвала нас из кабины Химеры.

— Маннхейм на связи, — сказала она.

Сетено и я вошли через задний люк, в то время как Кайпер вышел, чтобы дать нам поговорить приватно. Там не было никого из выживших капитанов Бренкен. Они услышат приказы, которые последуют после этой встречи. Но лишь четверо из нас будут знать о ее содержании.

— Насколько этот канал безопасен? — спросил я у Бренкен.

Она пожала плечами, черты ее лица заострились от усталости и отчаяния.

— Принцепс говорит из Стального Молота. Я бы сказала, безопасен, насколько возможно.

Нельзя было исключать вероятность, что фон Штраб нашел способ прослушивать даже эту частоту. Но это не повлияет на то, что будет сказано. У нас кончались варианты.

Мы собрались у вокса на тактическом столе.

— Слушаем вас, принцепс Маннхейм, — сказала Бренкен.

— Вулкан потерян, не так ли? — спросил тот.

— Будет, к концу этого дня. В лучшем случае, — ответил я, говоря о своем позоре.

— А после орки пойдут на Армагеддон Секундус.

— Полагаю, они могут поразвлечься в Топи Смерти в течение дня, — сказала Бренкен. — Они уже показали, как им нравится убивать ополчение наших ульев.

— Каковы дислокации на Секундусе? — спросила Сетено.

— Все те же, — ответил Маннхейм. — Полностью оборонительные.

Я стиснул кулаки.

— Это безумие. Орки возьмут Армагеддон улей за ульем. Нужно дать им отпор единой силой.

— Я с вами согласен, комиссар. Но мы имеем, что имеем.

— И это не изменится, пока фон Штраб правит планетой.

— Как скажете, — осторожно ответил Маннхейм, не желая выказывать откровенного мятежа.

Я подумал о полках, расквартированных в Инферно, Гадесе, Хельсриче, Ахероне и Тартаре. Вряд ли фон Штраб побеспокоился о меньших ульях и других поселениях. Я представил себе объединенную силу Стального Легиона и Легио Металика. Хватит ли даже этого против войск Газгкулла? Теперь я знал достаточно, чтобы предполагать. И вопрос был спорным. Фон Штраб пресек все попытки.

— Нам нужна помощь, — сказал я. — Нам нужны Адептус Астартес.

— Фон Штраб запретил все просьбы о помощи, — сказал Маннхейм. — Кроме того, бушует варп-шторм. Но если считаете, что нужно попытаться…

— Нужно, — ответил я. — Но не вам. Нельзя, чтобы фон Штраб отстранил вас от командования. Против меня он ничего не сможет предпринять, кроме казни.

— Он может попытаться.

— Пусть попробует.

— Вы приедете в Инферно?

— Да.

— Я сделаю все возможное, чтобы вы попали к астропатам.

— Благодарю, принцепс.

— Я тоже поеду, — сказала Бренкен. — Мое командование полком заканчивается.

— Сочувствую вам, полковник, — сказал Маннхейм.

— Если повезет, доедем на Химере, — сказал я. — Так мы совсем немного опередим орков. Нам нужно время. Мы ввязались в реактивную войну, и проигрываем ее. Нам нужно место для маневров, которым орки не смогут противостоять. Принцепс, сможете организовать Валькирию, чтобы забрать нас, когда отойдем от Вулкана?

— Мне поговорить с генералом Андексом?

— Нет, — быстро сказала Бренкен. — Где сейчас полковник Хельм?

— В улье Гадес.

Неидеально, но если Бренкен доверяла Хельму, то пусть так и будет.

— Поговорите с ним, — сказала Бренкен. — Мы свяжемся с вами позже с нового места. Если потеряем вокс… — она посмотрела на карту. Я указал на точку, и она кивнула. — Мы будем на восточной стороне Иркаллы.

Это поселение было заброшено уже многие века. Записи архивов Армагеддона, уходившие на пятьсот лет назад, были ненадежными. Многое отсутствовало, особенно около 441.М41. В остальном, кроме названия, об Иркалле не было известно ничего. Причина ее гибели была скрыта во тьме. Все, что от нее осталось, были руины подулья. Но это была отметка на карте, и там ничто не могло привлечь орков. Город находился на юго-западе от Вулкана, по направлению к Равнине Антранда. Топь Смерти лежал на северо-востоке. У нас был хороший шанс добраться до Иркаллы без проблем.

Я старался не видеть в своем отъезде очередного побега. Я старался рассматривать это как ответный ход. Но между тем, что знал мой разум, и во что хотела верить душа, лежала огромная разница.

— Время, — задумчиво сказала Сетено. — Армагеддону нужно время.

Она кивнула сама себе.

— Думаю, мы можем выиграть еще один день. Не для Вулкана, но мы сможем задержать орков здесь еще немного.

— Что вы задумали? — спросил я.

— Остров Немезида.

Черный юмор этой ситуации вызвал у меня мрачную улыбку.

— Действительно, — сказал я. — Вы не предлагаете Вулкану спасение.

— У меня нет времени на безнадежные дела, комиссар.

— Армагеддон к ним не относится.

— Не относится, — согласилась она. — Пока что.

На посадочной площадке ждал транспортник. На этот раз контейнеры, который он перевозил, были полны заключенных. Он перевез их в доки Вулкана. Среди них был и Стриболт. Его лоб все еще жгло. На входе в контейнер охранник выжег на нем знак аквилы. Такая метка теперь была у каждого, кто ехал там. Это был знак их преданности крестовому походу и клеймо их падшего положения. Каждый, кто их увидит, будет знать, что они идут в свой последний поход к искуплению.

Стриболт прибыл в доки раньше первых заключенных, которых Железное Покаяние доставил с острова. Транспортник приземлился вертикально, его турбодвигатели изрыгали пламя в землю. Огромные тиски, проходившие по всей длине фюзеляжа, высвободили баки в двух метрах над широким пространством рокрита перед доковыми складами. Контейнеры с грохотом упали на землю. Тряска от приземления сбила бы Стриболта с ног, если бы там было где упасть. Заключенные набились туда так плотно, что дышать было почти невозможно. Передний и задний люки открылись. Стриболт пробил себе путь из удушающей тьмы танкера навстречу серому дню. Впервые за пять лет он оказался на свежем воздухе.

Транспортник уже улетал обратно на Немезиду за новой партией груза. В следующие несколько часов он совершит множество перелетов. В доках оказались тысячи узников. Они вытеснили беженцев. За ними наблюдали силовики. Мы — армия, — подумал Стриболт. Все, мужчины и женщины, были обриты наголо и одеты в рваные серые туники. Стриболт увидел ужас на лицах беженцев при виде их армии и ухмыльнулся.

Сетено расхаживала из стороны в сторону на крышах складов. Ее речь просачивалась через узников, что стояли ближе всего к гражданским: Сетено приказывала им сражаться или утонуть.

Один, рыдая, умолял канониссу объяснить, как им сражаться без оружия. Услышав это, Стриболт рассмеялся. Ни один узник не стал бы задавать таких глупых вопросов. Руки, ногти, зубы, ноги — он убивал ими и ничем другим много раз за эти годы.

Но Сетено дала сигнал силовику у двери склада, на котором стояла. Здание превратилось в арсенал. Стриболт предположил, что его заполнили всем, что было в ближайших тайниках за пределами зон сражения. Он бросился вперед. Заключенных было в тысячи раз больше, чем оружия, и они пробивались вперед беженцев. Лазвинтовки закончились до того, как Стриболт прошел через двери, но он успех схватить штык-нож. Он наслаждался весом настоящего оружия, проталкиваясь сквозь толпу обратно наружу.

Сетено заставила их ждать, пока доки не заполнились окончательно.

— Продвигаемся сплошным массивом, — объявила она. Вокс-передатчик транслировал ее голос с крыш, приказ подхватывался и разносился, пока его не услышали все доки.

Стриболт ждал в нетерпении, жаждал битвы, жаждал показать себя перед несгибаемой, безжалостной святой, что снизошла до них. И приказ пришел. Сетено спрыгнула с крыши и повела атаку на улицы Вулкана. Стриболт потерял ее из виду. Он рвался снова увидеть ее. Он боялся попасться ей на глаза, но ему было нужно благословение, пусть болезненное и смертельное.

Он рвался к искуплению огнем.

Толпа, поглощенная ужасом веры, шла по самым широким улицам к водовороту войны. Позади транспортник и Железное Покаяние продолжали выполнять свои задачи. Наступление подхватило импульс, и Стриболт ощутил бескрайнюю силу крестового похода. Он бежал навстречу темным окнам жилых башен. В иной день местные жители спрятались бы, сходя с ума от страха при виде десятков тысяч отщепенцев Армагеддона, вышедших на свободу и давших волю инстинктам. В иной день Стриболт доказал бы им, насколько оправданы их страхи.

Но не сегодня.

Сегодня единственной целью были орки. Сегодня было лишь священное пламя.

На крупном перекрестке Сетено повела поход вправо. Стриболт слышал голоса людей и ксеносов, стрекот оружия и рев двигателей.

Он свернул без промедления и бросился в гущу сражения. Сетено привела их к крупному орочьему контингенту. Там должны были быть тысячи пехотинцев. Стриболт видел только сплошную массу врага, заполнявшую улицу, а через нее двигались уродливые махины боевых фур. Пехота зеленокожих поприветствовала орду людей восторженным ревом ярости.

Некоторые из узников сломались и попытались бежать. То же сделала и немалая часть беженцев. Мрачная святая предвидела трусость и поставила в конец колонны силовиков. Они подняли дробовики в сторону дезертиров. Головы первых беглецов разлетелись в клочья. Остальные, стеная, вернулись в бой.

Орки размахивали тяжелыми, грубо сделанными лезвиями, что в длину были больше руки Стриболта. Их танки открыли огонь из турелей и пушек. Их огромные управляемые клешни обрушивались на комбатантов. Падали и орки, и люди. Зеленокожие с достаточно тяжелой броней, что могла их защитить, хохотали над разразившейся резней.

Стриболт взвыл, чтобы заглушить насмешки. Перед ним сквозь тела с глухим звуком врезались пули. Он оказался в самом центре водоворота орков и людей. Порядка там не было, лишь котел неуправляемой борьбы. Стриболт колол и резал своим штык-ножом. Он вскрыл горло орку, затем вогнал лезвие в грудную клетку другого. Оно застряло в костях. Тварь взвыла, но не упала. Зверь поднял свое оружие. Стриболт прыгнул на орка, увернувшись от замаха топора. Он вцепился в него зубами и оторвал часть плоти с его правой икры. После запрыгнул ему на шею и вдавил большие пальцы в глаза противника. Орк взвизгнул. Он вслепую взмахнул топором, стараясь скинуть врага с себя. Стриболт спрыгнул и врезался плечом в ноги орка. Тот упал и тут же оказался затоптан.

На лицо Стриболта брызнула кровь, когда он выхватил орочий топор из его сломанных пальцев. Обернулся. Орк с руками толщиной в три ветки оторвал голову другому заключенному. Он ухмылялся сквозь фонтан крови. Зеленокожий поднял свой дробовик. Стриболт пригнулся. Выстрел разнес на части еще двух узников.

Стриболт прорывался сквозь падающие тела. Он приложил все силы, чтобы замахнуться топором и обрушить его на запястье орка. Ему почти удалось отрубить конечность. Рука болталась. Взведенный орк уронил дробовик. Он обиженно смотрел на рану. Он нагнулся, чтобы поднять оружие. В этот момент его схватил Платен. Он навел дуло на морду орка и нажал на курок. Дробовик взорвался, изрешетив Платену торс и лицо. Орк отступил на шаг, смеясь над этой оплошностью, и Стриболт опустил топор ему на горло. Он пилил, пока зеленокожий не упал. Затем давка тел понесла его вперед.

Стриболт стал частью волны. Заключенные теснили орков и удерживали их. Столкновение обездвижило танки. Им негде было развернуться. Их огонь прекратился, когда орочьи пехотинцы запрыгнули на танки, чтобы побить слишком неразборчивых стрелков. На мгновение Стриболт увидел Сетено на одном из танков. Она зарубила своим мечом пулеметчика и бросила гранату в турель. В следующую секунду рукопашный бой скрыл ее от взора, но он услышал взрыв. Запрыгнув на плечи следующего орка, Стриболт опустил топор на его голову, пробив шлем. С обеих сторон на тысячи метров улица кипела от сражающихся тел. На бой с заключенными прибывало все больше орков.

В этой части Вулкана орки остановили свое наступление.

Зеленокожий скинул Стриболта до того, как тот смог погрузить лезвие в его череп. Он пролетел и приземлился на другого орка, поливавшего группу заключенных горящим прометием. Орк наклонился вперед. Стриболт выпрямился и рубанул прямо по топливным бакам. Лезвие застряло. Во все стороны брызнул прометий. Стриболт спрыгнул в сторону и стал пробиваться через бой. Людские и орочьи тела укрыли его от эпицентра взрыва, но жидкий огонь попал ему на грудь. Он принялся колотить по пламени. Оно жгло его сквозь тюремную робу. Плоть горела. Боль заставила его закричать.

Это был экстаз.

Это было отпущение грехов.

С помутневшим от боли зрением, он бросился на очередную стену зеленой плоти. Он царапал и бил орка, наполовину узнавая силуэты товарищей-заключенных, наносящих удары по той же цели. Его глаза наполняли слезы боли и рвения. Святая видела это? Она видела его жертву? Она дарует ему искупление?

Орк упал под натиском кулаков и сапог десятка людей. От боли Стриболт продолжал бить со всей яростью. Он оглянулся, сморгнув слезы. Где же Сетено? Ему было нужно ее увидеть. Ему было нужно знать, получил ли он новый приговор.

Над ним нависла огромная тень. Он поднял взгляд. Клешня боевой фуры потянулась вниз, чтобы собрать свой урожай. В последний момент, прежде чем железный кулак сомкнулся на нем, он выкрикнул свою мольбу об искуплении.

— Ты видишь меня?

Ответом ему стала тьма и треск костей.

Мы достигли улья Инферно с тусклым алым рассветом. Начался Сезон Теней. Ветра Сезона Огня утихли, но теперь разгорелось куда более сильное пламя. Вулканические цепи Огненных Пустошей разыгрались на полную. Облака их пепла присоединились к пыли, что уже окутала Армагеддон. Разница между днем и ночью стиралась. Мы вступили во времена бесконечных молний, бурлящего неба, пылающего, как печь, освещенного буйством гор. Теперь наши дни и ночи окрасятся оттенками красного и черного. Нам предстоит сражаться под бесконечным гневом небес.

Маннхейм встретил нас на посадочной площадке плацдарма Легио Металика.

— У нас будет мало времени, — произнес он, пока мы шли к командному центру. — Если фон Штраб еще не знает, что вы здесь, то много времени это не займет.

— Знаю, — сказал я. — Мы не станем прятаться.

Слепота фон Штраба относительно орков поражало своим масштабом. К тому же это было весьма редким явлением. У него повсюду были глаза. Принадлежали они человеку, сервитору, пикт-камерам, так или иначе, на Армагеддоне было мало мест, куда бы он не смог заглянуть, будь в том необходимость. Даже в подульях у него были шпионы. Но он не мог видеть все и сразу. Интенсивность наблюдения возрастала прямо пропорционально его присутствию. Его физическая безопасность имела первостепенный приоритет. За этим следовала и необходимость знать обо всем, что предположительно могло представлять угрозу этой самой безопасности. Вблизи своих покоев он знал о каждом сделанном шаге. Туда мне незачем было идти. Астропатический хор улья Инферно, расположенный в башне управления в космопорте, находился в километрах от административного центра. Но это был важный рычаг власти. Я и не надеялся, что смогу добраться до Генеста, мастера астропатического хора, будучи незамеченным одним из шпионов фон Штраба, органическим или бионическим.

— Ваше присутствие заметят, — сказал я Бренкен. — Если он увидит ваше с принцепсом Маннхеймом появление, то все его внимание сосредоточится на вас. Надеюсь, он не узнает о моем плане, пока не станет слишком поздно.

— Мне держать пистолет в руке? — отчасти в шутку спросила Бренкен.

— Нет, — ответил я. — Но пусть он его видит. Пусть гадает.

Маннхейм и Бренкен покинули плацдарм несколькими минутами раньше меня. Я дал фон Штрабу время заметить их и приготовиться к встрече. Затем я отправился в космопорт. Мне удалось добраться быстро, в этом мне помог маглев. О скрытности речи не шло, но тогда значение имела только скорость.

Все это было рискованной игрой. Мне не было известно, сработала ли наша афера. Я высматривал охрану фон Штраба. Присматривался к людям вокруг меня. Во мне теплилась надежда, что фон Штраб еще не был в курсе о моем присутствии. Даже если он и знал, вряд ли он прикажет напасть на меня. Причин не было. Не было до тех пор, пока он не знал, куда я шел и зачем. Мне слабо в это верилось. Однако я все равно готовился к худшему. Любой, кто попытается помешать мне попасть к астропатам, будет убит.

Никто не пытался. Меньше чем через час я был в космопорте. Грохочущий лифт доставил меня в середину башни. Он привез меня в просторный скрипторий, наполненный канцелярским шумом. Здесь подготавливались исходящие сообщения, а входящие снабжались комментариями. Искажения и неверные толкования были обычным делом. Сами астропаты имели опыт и знания, чтобы дешифровывать и толковать приходящие из варпа видения, и переводить исходящие сообщения в психическую форму для передачи в имматериуме. Долгом этой армии писарей было делать перекрестные ссылки, вносить в каталоги, определять контекст и приоритеты сообщений. Они должны обеспечивать, чтобы послания попадали верным адресатам. Варп-шторм обрезал поток сообщений, но работы оставалось еще много. Сообщения критической военной важности всегда привлекали внимание в первую очередь. Торговые и прочие запросы обрабатывались по мере возможности, если позволяло время. Так было и сейчас. Много же им предстоит работы. Если предположить, что орки дадут писарям спокойно работать.

Я шел между рядов высоких столов. Несколько писцов даже подняли головы от своих планшетов данных и пергаментов. Скрипторий был полон звуков ритмичного печатания, царапанья по бумаге, тихого проговаривания фрагментов предложений и редкого покашливания. Там, должно быть, была сотня писарей. Каждый по отдельности будто бы не издавал звуков. Все вместе они создавали постоянный шорох.

В дальнем конце скриптория находились двойные бронзовые двери с выгравированным оком Адептус Астра Телепатика. Снаружи стояли двое стражей. Судя по их униформе, подчиненными фон Штраба они не были; они носили кушаки Телепатика. Они должны быть преданы хору по ту сторону двери, а не фон Штрабу. На Армагеддоне это мало что значило. И что было весьма вероятно, в большой степени, их могли подкупить.

Подходя к ним, я не вытащил болт-пистолет. У них был шанс показать, кому они верны.

— Я должен поговорить с мастером Генестом, — сказал я.

Мужчина-охранник, стоявший слева, ничего не сказал. Женщина справа ответила:

— Он медитирует. Его нельзя беспокоить.

— И все же придется.

Лгала ли она? Мне не хотелось предполагать.

Стражи переглянулись. Мужчина произнес:

— Я сообщу о вас, комиссар…

Он ожидал услышать мое имя.

Я проигнорировал вопрос.

— В этом нет необходимости. Впустите меня. И закройте дверь.

Они поколебались, но уступили. Двери открылись, и когда я вошел, с лязгом захлопнулись.

Хор располагался в спирали наутилуса, имевшей углубления в мраморе. Каждый астропат сидел на маленькой скамье в узкой расщелине в камне. С пола виднелись только их головы. Их глаза были закрыты в ложном подобии сна. От наполнявшей комнату психической энергии у меня шел мороз по коже. Я проследовал взглядом по всей спирали к центру. Там, склонив голову, сидел Генест. Я прошел по виткам, пока не оказался в центре. Опустившись на колено, я тронул Генеста за плечо.

— Мастер Генест, — произнес я. — Император взывает к вам. Срочно, как никогда в вашей жизни. Вы прислушаетесь к нему?

Я ждал. Спустя минуту Генест поднял голову. Его глаза встретились с моими.

— Чего Он желает? — прохрипел он.

— Ранее вы пытались послать сигнал о помощи. Вы должны сделать это снова, но определенным адресатам.

— Кому же?

— Кровавым Ангелам. Ультрамаринам. Саламандрам.

Это были три Ордена, что располагали силами вблизи Армагеддона и могли вовремя прийти на помощь.

— Мы не можем принимать и отправлять сообщения с начала варп-шторма, — сказал Генест. — Понимаете, комиссар? Последним, что вошло в систему, был Коготь Опустошения.

— Я понимаю, мастер Генест. И прежде чем вы скажете об этом, я понимаю, что губернатор фон Штраб запретил любые просьбы о помощи.

— Нам повезло, что он не заметил ту, что мы отправили по просьбе принцепса Маннхейма.

— Прискорбно, что никто не заметил.

Пустые глаза Генеста смотрели прямо перед собой. Стены его каменного кокона были инкрустированы золотом. Линии образовывали руны и оккультные образы. Они привлекли мое внимание. Я мог только представить, насколько эффективно они сохраняли Генесту сознание в сплетениях имматериума. Он был слеп, но я не сомневался, что руны сияли перед его внутренним взором.

— Насколько плохи дела? — спросил Генест.

— Слишком. Орки захватили Армагеддон Прайм. Они уже идут сюда. Отпор фон Штраба привел к катастрофе, и нет причин полагать, что он внезапно проявит мудрость. Даже если так, угроза куда выше, чем я думал.

— Вы думаете, что нам не победить.

Я колебался, разрываясь между клятвой, верой и жестокой действительностью. Я знал, что Армагеддон может пасть, но я этого не позволю.

— Мы победим, — сказал я. — Победим, если сделаем то, что необходимо. Нам нужна помощь Адептус Астартес.

— Что, если мы не сможем послать нашу мольбу сквозь шторм?

— Вы сможете. Потому что должны.

Генест повернулся ко мне. Его белые глаза казались серыми. Череп был хрупким. Морщины пролегали на лице глубокими каньонами. Из-под капюшона струились пряди его бесцветных волос, невесомых, будто надежда.

— Вы просите многого.

— Я не прошу ничего. Этого требует ситуация. Ваш долг перед Богом-Императором требует. А мы обязаны ему всем.

Генест кивнул.

— Есть детали, которые нужно передать?

— Нет. Пусть послание будет простым. Это крик о помощи с Армагеддона. Этого достаточно.

— Если нас прервут…

— Я знаю. Вас не потревожат.

Мы оба знали, что фон Штраб остановит хор, если поймет, что происходит. Это было ожидаемо. Уловка Бренкен и Маннхейма дала мне лишь небольшую фору. И уже моей задачей будет обеспечить, чтобы Генест выполнил свою.

Я встал.

— За дверями может быть шумно.

— Мы этого не услышим. Важно, чтобы нас не тревожили физически.

— Я позабочусь об этом. Благодарю вас, мастер Генест.

— Нет, комиссар. Это я вас благодарю, — уголок его рта дернулся вверх. — Я знаю, что вы правы. Принимать капризы повелителя как необходимость было бременем. Вы напомнили мне о моих клятвах. Теперь ноша спала, и это дар. Это будет моя форма боя. Я доволен этим.

— Вы будете воспеты в песне, — сказал я.

Генест рассмеялся. Звук был глухой, будто камешки рассыпались по коже.

— А будет ли кому ее петь, комиссар?

— Будет, — пообещал я и покинул залу.

Если бы там не было Маннхейма и Бренкен, фон Штраб бы меня казнил. Но даже их присутствия было бы недостаточно, если бы Генест не смог осуществить призыв о помощи. Но молчание Армагеддона нарушилось. О его бедственном положении стало известно. Фон Штраб должен был учитывать в своих политических расчетах прибытие других партий. Поэтому он публично избавился от меня. Его охранники сопроводили меня в апартаменты Сероффа.

Лорд-комиссар воззрился на меня.

— Ну? — спросил он. — Мало тебе зеленокожих? Захотелось поубивать людей, исполняющих свой долг?

Я фыркнул.

— И это все, на что ты способен, Доминик? Я делал то, что следовало делать тебе.

— Ты действительно считаешь, что ставить палки в колеса главнокомандующему обороны Армагеддона будет полезно?

— А ты действительно думаешь, что его примеру стоит следовать?

— Я не обязан тебе отвечать.

— Нет. Но в конце ты будешь должен ответить за свои действия. Если кто-либо из нас переживет эту войну.

Его защита говорила о многом. Ему не нравилось то, как шла война. Серофф не был дураком. Я не думал, что ему был уж слишком приятен союз с фон Штрабом.

— Ты лучше фон Штраба, — сказал я. — Мы в долгу перед Императором, а не этим коррупционером.

Я предложил ему выход. Он отказался. Его лицо потемнело от ненависти ко мне.

— Не предателю говорить мне о коррупции.

Я пожал плечами.

— Это уж точно.

Он воспринял мое согласие как оскорбление. Им оно и было.

— Итак? — спросил я. — Что теперь?

— Я хочу, чтобы ты исчез с глаз моих, — ответил он.

Но я не мертв, и не в тюрьме. У него была официальная власть обеспечить мне любую из этих судеб, но не моральная. Кроме того, он помнил о Маннхейме и, как и фон Штраб, о тех, кто приближался к Армагеддону.

Серофф и фон Штраб приняли свое решение еще до того, как меня привели к лорду-комиссару. Приговором стало изначальное наказание. Они лишили меня власти. И я наконец-то отправился в Гадес.

Я вылетел на той же Валькирии, что привезла меня в Инферно. Венграф летел обратно, чтобы вернуться под командование Теодора Хельма. Я сидел вместе с ним в кабине пилота. При первом взгляде на улей я вздрогнул. Мою правую руку снова свело судорогой. Я потер ее, хотя боль залегала глубже, чем в мышцах. Мое плечо будто сдавило тисками.

Венграф это заметил.

— Комиссар?

Я размял руку. Боль ярко вспыхнула, отчего меня дернуло вправо. После все утихло.

— Я в порядке, — ответил я. — Старая рана расшалилась.

Я смотрел на Гадес свозь армированное стекло фонаря кабины, будто никогда раньше его не видел. Выполняя свой долг на этой планете, я стремился узнать весь Армагеддон, и, следовательно, в Гадесе я бывал и раньше. Не долго, но достаточно, чтобы ориентироваться. Как и все крупные ульи этого мира, это было раскинувшееся, массивное скопление мануфакторий и жилых блоков, вплетавшихся друг в друга. С этого расстояния шпили и трубы были едва различимы в облаке черного дыма. От других ульев Гадес отличался своим упадком. Его губернатор, лорд Маттиас Триттен, имел наименьшее влияние среди своих коллег, и потому был наиболее обязанным фон Штрабу. Главными промышленными отраслями Гадеса была добыча полезных ископаемых и переработка руды. Его производительность исчислялась миллионами тонн за год, но с каждым годом эти показатели падали. Истощались жила за жилой. Под городскими стенами раскинулась массивная, переплетенная паутина шахт. Комбинация надземной и подземной добычи превратила ландшафт вокруг Гадеса в выщербленный лунный пейзаж. Поиск новых залежей расширял границы города все шире, но за последние десятилетия стало ясно, что самые богатые месторождения в этом регионе континента уже найдены. Для миллионов жителей Гадеса все еще находилась работа.

Для других миллионов оставалась только безнадега.

Я подумал, что эта безнадега может быть полезным. Все мы пребывали в отчаянии, пусть и не каждый об этом знал.

От других ульев Гадес отличался еще кое-чем — его гора, из которой вырастали шпили, была полой. Башни, мануфактории, часовни и извивающиеся улицы окружали такую колоссальную структуру, что та могла сойти за маленький город. Внутренняя крепость Гадеса была нерушимым пережитком его истории, его былого богатства и других войн на Армагеддоне, тысячи лет назад. Улей вырос вокруг великой цитадели. Это было плоское квадратное чудовище. То была попытка создать абсолютно самодостаточную, непроницаемую аркологию. Переработка руды, правительство, церковь, жилые массивы — все это находилось внутри его гигантских стен из рокрита и железа. Крепость оказалась просчетом, подходящим только для войны. Внутри становилось все больше и больше препятствий, концентрическое сокращение, предполагавшее необходимость отступать назад, снова и снова, пока в последней крепости не устояли только самые жизненно важные элементы. Жизнь в таких условиях была невыносима. Даже губернаторский дворец построили недавно, на крыше крепости. В такой структуре никто не жил и не работал добровольно. Для сотен тысяч живших внутри выбора не было.

Тогда я взглянул на это свежим взглядом. И мне это показалось прекрасным.

Я посмотрел вниз на местность, на огромные ямы, воронки и булавочные головки валов. Это была такая сеть выдолбленной земли, что она затмила окопы Вулкана. В этом я тоже видел потенциал.

Венграф приземлился на посадочную площадку на восточной стене. К главным воротам на этой стороне вела широкая сеть автомобильных и железных дорог. Общественный транспорт и поезда, груженые рудой, все еще продолжали движение. Они будут делать это до того момента, как угроза станет неминуемой. За воротами движение транспорта было перенаправлено в обход танков и артиллерии 33-го, 97-го, 110-го и 146-го полков. Хельм, главнокомандующий по старшинству, держал свои войска в состоянии повышенной боевой готовности, и его оборона была готова к встрече с противником. Для орков дорога будет самым привлекательным местом. Я представил тактику, использованную в Вулкане, и вообразил ту безумную скорость, какой бы могли достичь орки на таком покрытии. Хельм подготовил тяжелую технику, чтобы отрезать Газгкуллу этот вход. Когда мы приземлились, я увидел, как стена кишит активностью. Хороший знак.

Когда я сошел, меня поприветствовал сержант.

— Комиссар Яррик, — сказал он. — Полковник Хельм хочет с вами встретиться.

Солдат был старым ветераном, невысокого роста, но длинными руками. Его узкое лицо выглядело не к месту на широких плечах. Он улыбнулся, отдавая честь, и продолжал улыбаться.

— Как тебя зовут, сержант? — спросил я, когда он уводил меня с посадочной площадки.

— Ланнер, комиссар.

— Кажется, тебе весело, сержант Ланнер.

Он кивнул.

— Слышал пару хороших историй. Слышал, вы не стали мириться с тем, что творит этот жирный говнюк.

Мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Нахальство Ланнера просто поражало. К тому же оно было непробиваемым. Меня можно было бы назвать лицемером, если бы я стал отрицать точность его описания фон Штраба. Я был ошеломлен и тем, что солдат осмелился продемонстрировать комиссару столь вопиющее неуважение к власти, не говоря уже о том, что только что с ним встретился.

Меня застали врасплох.

Этот человек сразу же мне понравился.

— Похоже, ты не из тех, кто держит свое мнение при себе.

Ланнер хохотнул. Он коснулся своих многочисленных шрамов.

— Все это я обрел не на поле боя, комиссар. Удивительно, насколько людям не нравятся те, кто говорит им правду в лицо.

— Удивительно, — сухо отозвался я.

Его ухмылка стала еще шире.

— Все именно так.

Командная палатка была установлена на половине пути между посадочной площадкой и шеренгой танков. Ланнер откинул завесу, объявил о моем прибытии, небрежно отсалютовал и ретировался. Я вошел и обнаружил Теодора Хельма в одиночестве. Тот был младше Бренкен, но достаточно стар, и имел опыт на поле боя. Это был жилистый человек среднего роста, а его серые глаза выцвели настолько, что казались прозрачными.

— Рад познакомиться, комиссар, — сказал он. — Я подумал, что будет лучше провести нашу первую встречу самостоятельно.

— Согласен. Позвольте поблагодарить вас, — ответил я. — И от имени полковника Бренкен тоже.

— Как у нее идут дела?

— Так, как у полковника, чье командование отозвано дураком.

Если Хельм послал Ланнера встретить меня, то было ясно, что мы найдем общий язык.

— Из 252-го кто-нибудь выжил?

— В Вулкане? Мы ничего не слышали. Можно только надеяться. Император защищает.

— Император защищает, — с чувством ответил он.

Я окинул палатку взглядом. Обстановка минимальная: вокс-установка, один стул, стол с картами Гадеса и его окрестностями.

— Могу я узнать, почему вы разместили штаб здесь?

Там было полно зданий с обзором на транспортный узел, который он превратил в плацдарм.

— Здесь центр, — сказал он. — Когда придет время выдвигаться, думаю, времени у меня будет мало.

— Полностью согласен.

Все, что я узнавал, подтверждало мнение Бренкен о Хельме.

Хельм поднял со стола планшет с данными.

— У меня есть приказы касаемо вас, комиссар.

— Полагаю, мое оригинальное предписание о надзоре за набором новобранцев изменилось.

— Верно. В какой-то степени. Мне приказано приставить вас к первой же роте, что столкнется с орками.

— У этих приказов есть свой подтекст.

— Похоже, что так. Кроме того, я должен отстранить вас от командования.

— Ценю вашу искренность.

Он швырнул планшет обратно на стол.

— Я не намерен следовать таким идиотским приказам.

— Они отданы генералом Андексом?

— Якобы.

— Вы проявляете неуважение к вышестоящему командованию, — напомнил я.

— Вы, как комиссар, имеете не только право, но и обязанность снимать офицеров с должностей в случае несоответствия.

— Все так.

— В более широком смысле, и в отсутствие упомянутых непригодных офицеров, можно утверждать, что у вас есть обязанность отменять их непригодные приказы.

— Можно оспорить, да.

Он развел руками.

— Тогда все в ваших руках. Комиссар, у меня есть причины сомневаться в обоснованности этих приказов.

Мы друг друга поняли.

— Расскажите, как обстоят дела в Гадесе, — попросил я.

— Я дополнил полки ополчением улья. Дело прошло гладко. Но учитывая то, что вы видели в Темпесторе и Вулкане, мы сможем отпугнуть орков?

— Нет.

Его брови поползли вверх.

— Считаете, они возьмут Гадес?

— Не возьмут. Мы продержимся. И жители должны пойти в бой вместе с нами.

— Как в Вулкане?

— Да. Со всеми полками и всем имеющимся временем на подготовку.

И моей клятвой.

Хельм кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — У нас нет арсенала Вулкана.

— Мы справимся. Какие у вас отношения с губернатором?

— Лучше встретьтесь с ним сами и узнаете.

— Понятно. Он вернулся, верно?

— Да. Фон Штраб всех отправил обратно в ульи еще вчера. Губернатор Триттен политически слаб. Масштаб бедности здесь…

Он покачал головой.

— Я знаю. А подулей?

— Триттен едва держит его под замком. Если бы мог, то закрыл на карантин.

Ситуация была плохой еще в мой последний визит сюда. И продолжала катиться вниз. Я найду шанс использовать все. Я превращу Гадес в оружие, способное сокрушить орков.

— Вы правы, — сказал я. — Пожалуй, я встречусь с губернатором.

— Отряд сержанта Ланнера вас проводит. Лорд Триттен проверяет укрепления.

— Он соберет людей?

Хельм поморщился.

— Вам лучше с ним встретиться, — повторил он.

— Я понял, — я повернулся, чтобы уйти.

У занавеси остановился.

— Полковник, — сказал я. — Гадес не падет, потому что мы не станем вести оборонительную войну. Мы нападем первыми. Этот улей станет нашей контратакой.

Во второй половине моего второго дня в Гадесе Хельм послал за мной. Я ожидал, что встреча произойдет в командной палатке, и удивился, когда Ланнер привел меня в один из бункеров на вершине внешней стены. Это был укрепленный центр связи рядом с артиллерийской турелью. Хельм снова был один, и он сразу же отослал Ланнера. Амбразура бункера выходила на восточный подход к улью. Внутри находилась выраставшая из задней стены каменная лавка. Из правого угла выходил небольшой уступ, тоже каменный. На нем лежал микрофон вокса.

Вид у Хельма был мрачным.

— В чем дело? — спросил я.

— Правитель только что отправил Легио Металика навстречу оркам.

— Без поддержки.

— Да. Принцепс Маннхейм хочет поговорить с вами. Здесь вас не потревожат.

Иными словами, мы могли свободно говорить о вещах, о которых даже Хельму не стоило слышать. Я был впечатлен.

— Спасибо, полковник, — сказал я.

Хельм кивнул и вышел. Я сел, потянулся к воксу и щелкнул переключателем, чтобы открыть канал.

— Я здесь, принцепс Маннхейм, — сказал я. — Уже видите орков?

— Еще нет. Разведка заметила их. Мы встретим их самое позднее завтра вечером. Комиссар, — сказал он, — я пришел к выводу, что из всех нас только у вас есть все шансы оказать позитивное влияние на исход этой войны. У вас есть опыт с Армагеддона Прайм. Учитывая то, что я знаю о лорде Триттене и полковнике Хельме, у вас есть куда больше пространства для маневра, чем думал фон Штраб, когда изгонял вас. Это так?

— Да, — ответил я. — Пока я жив, Гадес не падет.

— Тогда я прошу вас стать свидетелем нашей битвы. Я оставлю этот канал открытым и буду передавать все, что смогу. Может, это как-то поможет.

— Вы не надеетесь выжить, — сказал я.

Маннхейм не ответил. Его молчание сказало многое. Оно говорило о безумных решениях и тщеславии, доведенном до измены. Я вскипел при мысли о том, что все полки Стального легиона бездействуют в Инферно.

— Генерал Андекс все еще отказывается возразить фон Штрабу, — сказал я.

— Полковник Бренкен пыталась убедить его пойти против правителя. Он оправдывается субординацией.

Хватит. Степень малодушного бездействия Андекса означала, что я наконец-то могу сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие.

— Я ненадолго отлучусь, — сказал я. — Я должен кое-что сделать.

Я и Ланнер спустились в подулей вдвоем. Хельм был прав — назад мы могли не вернуться. Но риск того стоил. Миссия была деликатной. Она требовала тонкого подхода, умения чувствовать эмоциональный и политический настрой и максимальной готовности убивать. Любой сопровождающий увеличивал вероятность ошибки. Я взял с собой Ланнера, потому что он знал территорию, к тому же он нес переносной вокс. Вот и все.

Я искал, хотя не знал, кого и где найду. У меня была уверенность, что меня найдут первым.

Мы спустились глубоко, в регионы, откуда надежда ушла давным-давно. У этих мест не было даже названия. Они залегали глубже основания любой структуры. Здешние реки образовывались из биологических и промышленных сточных вод. Там были тоннели, в которых в ранние годы Гадеса ходили маглевы, или их построили для этих целей, но никогда не использовали. Остатки угольных карьеров исчерпали свои запасы много веков назад. Стены крупных пещер представляли собой смесь из натурального камня и рокрита. Я находился в краю отходов всех видов. Особенно человеческих.

— Давненько я тут не был, — сказал Ланнер.

— С тех пор, как покинул подулей, или когда был связистом?

— И то и другое.

— Ностальгия мучает? — спросил я его.

Он буркнул в ответ.

Во время всего нашего путешествия за нами следило множество глаз. Комиссар выделялся в любом гражданском обществе. Чем ниже мы спускались, тем заметнее я становился.

Хорошо.

Необходимость соблюдать осторожность, чтобы не попасть в засаду, отвлекала от мыслей о гибели Маннхейма. Я понял, что тогда случилось. Глупо было надеяться, что катастрофа из-за расплавления реактора Титана как-то уменьшила войско орков. Надежда оставалась под запретом, пока Армагеддон не будет освобожден. То же касалось и отчаяния. До победы существует лишь целеустремленность.

Мы достигли зоны вечной ночи, освещаемой разрозненными осветительными полосами и горящими факелами. Приходилось пробиваться через толпы самых отчаявшихся обитателей Гадеса. В узких проходах они копошились будто личинки. Они были такими же бледными, что можно было видеть в тех местах, где их плоть проглядывала из-под слоя грязи и ритуальных шрамов. Мы шли до тех пор, пока не вышли на открытое пространство. Над разломом, куда водопадом стекали сточные воды, был сооружен грубо собранный мост. Я остановился на середине. Мои руки покоились на кобуре и навершии меча. Я ждал.

Не прошло и пяти минут, как появилась первая банда. Движение на мосту прекратилось, затем с каждого конца моста появилась группа из пяти мужчин и женщин, и они направились к нам. Они носили грубую броню из металлолома. В руках у них были топоры и тесаки, такие же небрежно сделанные, но все же эффективные. Их лица выглядели так, будто их застал врасплох взрыв фраг-гранаты, и шрапнель все еще торчала из их щек и лбов, оставив длинные шрамы. Неплохая иллюзия. Не сомневаюсь, что это производило впечатление на их врагов и жертв. У меня промелькнула оптимистичная мысль, что я не зря трачу время.

— Молчи и не двигайся, — предупредил я Ланнера.

В груди у самого крупного головореза виднелись большие куски металла. Он осклабился, показав сверла вместо клыков.

— Ты не туда забрел, старик.

Он шепелявил из-за железа во рту.

— Я так не думаю. Император правит здесь так же, как и наверху, и я иду туда, куда меня ведет долг.

Прежде чем он выдал следующую издевку, я произнес:

— У нас нет времени на позерство. Орки наступают, и у меня есть дело к бандам. Ко всем. Так что докажите, что с вами стоит продолжать разговор, или отведите к тем, кто достоин.

Здоровяк рыкнул и сделал шаг вперед.

— Прошу прощения, — сказал я.

Я вытащил болт-пистолет, развернулся и пустил пулю в голову подкрадывавшемуся сзади мужчине. Затем, чтобы внести ясность, я обернулся снова и пристрелил второго, стоявшего справа от лидера и смотревшего с нетерпением. Отзвуки выстрелов разнеслись по всей пещере.

В этих глубинах, где ради выживания приходилось доходить до крайности, люди начинали напоминать орков. А орков я понимал.

— А теперь, — сказал я, — я повторю всего один раз. Докажите, что достойны моего времени.

Глаза лидера расширились, и он опустил топор.

— Я Бейл. Говорю от имени Наследников Гревенбергов.

Гревенберги. Когда-то эта семья была дворянской, или так гласила легенда. Истина же залегала столь же глубоко, как и преступники, присвоившие себе это имя.

— Хорошо, — сказал я. — Идет война, и для вас в ней есть роль.

Он фыркнул.

— Думаешь, нам есть дело до того, что сверху?

— Будет, когда зеленокожие придут и уничтожат то немногое, что у вас есть, а вас убьют ради забавы. В Гадес идут орки, и если все вместе их не уничтожим, то все вместе и умрем. Скажи, как думаешь, есть ли у людей из улья наверху то, что нужно, чтобы противостоять ксеносам?

Он расхохотался. Остальные вторили ему. Я задал глупый вопрос.

— Тогда кто-то должен их вести, — продолжил я. — Кто-то, кто знает Гадес достаточно хорошо, чтобы использовать это против зеленокожих.

Сказанное мной было простой истиной. Вербовка гражданских в Вулкане была необходимой, но этого было мало. Нужно было сохранить Стальной Легион и ополчение улья в целости. Если бы гражданские силы могли действовать с хоть какой-то эффективностью сами по себе, тогда их количество действительно могло бы что-то значить.

А банды знали подземные тропы Гадеса. Это тоже имело большое значение.

Теперь главарь банды не смеялся.

— Продолжай, — сказал он.

Я улыбнулся. Я пообещал Хельму превратить улей в оружие. Это был очередной шаг.

Уже второй раз за последние дни я узнал о поражении. Сначала Легио Металика, затем Инферно. Я скорбел о смерти Маннхейма и уничтожении Железных Черепов. Но в той трагедии была честь. Та победа дорого обошлась оркам. Я не знал, достаточно ли они заплатили, чтобы была хоть какая-то разница. Я не мог позволить себе ни капли оптимизма.

Однако касаемо Инферно я чувствовал только ярость. Хотя вокс-связь с остатками отступающего Стального Легиона была нестабильной, мне удалось поговорить с Сетено и Бренкен. Я знал, что случилось. Узнал о предательстве и последовавшем разгроме. Коммандос орков, которых фон Кирска пустил в город, открыли ворота. В тот же момент по западному шоссе промчалась быстрая ударная группа боевых мотоциклов и фур. На этот раз Газгкуллу даже не пришлось штурмовать стены. Орки оказались внутри еще до того, как Стальной Легион смог ответить. В то же время с кровавых небес показались бомбардировщики и нанесли удар. Бой превратился в разгром еще до того, как появились первые стомпы и гарганты. Бренкен оставалось лишь то единственное, что она могла сделать для полков, прежде чем их уничтожили.

Орки грабили Инферно. И снова из города потянулись толпы отчаявшихся беженцев. И снова им было некуда идти. Горы Диабло были так же негостеприимны, как Пепельные Пустоши и Равнина Антранд. Миллионы бежали, и миллионы умрут, от рук орков или же сами по себе. Остаток войска Бренкен направлялся в Хельсрич. Они не брали беженцев с собой, даже тех, кто шел в том же направлении.

Холодный прагматизм этого поступка исходил от Сетено. Бренкен родилась на Армагеддоне. Она была одним из лучших командиров, которых я знал, и она верила, что когда защищала Империум, то защищала нечто большее, чем просто абстрактный концепт. Она защищала людей. Бросить треть населения для нее было мучением. Ее инстинкт наверняка говорил ей оказать хоть какую-то помощь тем, кто бежал в сторону Хельсрича. Понятное желание. И неверное. Каждый человек на Аргмагеддоне без исключения был оружием войны. Мы все представляли ценность лишь до тех пор, пока могли драться с врагом. Бренкен это знала. Она также имела сомнения, каких не было у Сетено. То, что для канониссы было простой ясностью, для других могло показаться жестокостью.

Сегодня жестокость была необходима.

События в Инферно вызвали и другую необходимость.

Я вошел в Часовню Воинствующих Мучеников. Ланнер сообщил, что там объявился Маттиас Триттен. Его видели входящим внутрь, но он еще не спустился в усыпальницу. Значит, он был все еще жив.

В часовне снова никого не было. Телохранители Триттена расселись на задних скамьях. Они посмотрели на меня. Я взглянул на них в ответ. Они отвернули головы и уставились вперед. Им вскоре будет на что посмотреть, но они не намеревались вмешиваться. Я отметил их апатию.

Губернатора я нашел у алтаря. Он стоял на коленях, опустив голову и сложив руки на груди в благочестивой аквиле. Огромный череп с алтаря смотрел на него с осуждением. Услышав мои шаги, губернатор поднял голову. Хрупкая заносчивость нашей предыдущей встречи исчезла. Ее место занял животный страх. Он потел и облизывал губы каждые несколько секунд. Триттен был слабаком. И он сломался.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

Он облизнул губы.

— Я не ходил вниз, — ответил губернатор. — Даже не пытался. Я говорю правду.

— Я знаю. Почему вы здесь?

— Молюсь о наставлении.

— И как, путь вашего долга открылся вам?

Он кивнул. Теперь у него был нетерпеливый вид.

— Да. Да, открылся, комиссар.

Триттен все еще стоял на коленях.

— Мне нужно было принять решение. Мне было нужно знать, смогу ли я служить своим людям вдалеке от непосредственной опасности.

— Нет, — ответил я ему.

— Нет, — согласился он, яростно кивая. — Лучшее, что я могу для них сделать, это ликвидировать опасность.

— Что сейчас невозможно. Идет война.

— Именно.

Он улыбнулся. Улыбка вышла безумной. Его глаза сверкнули в экстазе отчаяния.

— Мы ликвидируем опасность, окончив войну.

Я вздохнул.

— Надеетесь на переговоры.

— Да! — из его глаз брызнули слезы. — Не думал, что вы поймете.

Его благодарность была отвратительной. Даже хуже, чем его показное высокомерие.

— Я прекрасно понимаю, — сказал я. Мой тон был ровным, нейтральным. Я хотел, чтобы он открылся мне. — На какой стадии сейчас переговоры?

— Еще не начались, — пристыженно произнес он. — Я же сказал, я молился о наставлении.

— Значит, вы не послали эмиссара.

— Нет.

— Но вы его выбрали.

Триттен кивнул. Он оглянулся на телохранителей.

— Сейтц, — сказал он. — Он вызвался.

— Понятно. Идем со мной.

— Вы знаете лучший путь?

— Знаю.

Он пошел вслед за мной в неф, к телохранителям.

— Сейтц, — сказал я. Самый молодой, самый крепкий на вид из группы поднял голову. — Идем.

Втроем мы вышли из дверей часовни. Через несколько мгновений подошли остальные охранники.

Снаружи на верхних ступеньках крыльца ждали Хельм и старшие офицеры полков Стального Легиона. Ниже стояли несколько сотен солдат. Собралась и толпа гражданских. После сообщения Ланнера я попросил Хельма собрать свидетелей.

Все это было необходимо.

Триттен заморгал, увидев перед собой столько лиц. Тусклое свечение уличных фонарей превратило их в бледные черепа.

— Граждане Гадеса, — обратился к ним Триттен. Затем он замолчал. Он не знал, как продолжить.

— Расскажите им о своих планах, — подсказал я.

— Да, да. Конечно.

Глаза Сейтца тревожно расширились.

— Граждане Гадеса, — снова начал Триттен, — я избавлю вас от ужаса войны и несчастий осады. Я проведу переговоры с орками.

Он ждал. Ожидал радостных криков. Вместо этого горожане беспокойно зашептались. Легионеры хранили молчание.

— Я… — снова попытался он.

— Достаточно, — сказал я.

Я вытащил болт-пистолет.

— Но…

Я направил пистолет ему в лицо.

— Маттиас Триттен, — заговорил я, повысив голос так, чтобы он разнесся по улице, — вы признались в заговоре и измене. Вы не способны руководить и не заслуживаете пощады.

Я спустил курок. Прежде чем стихло эхо, я повернулся к Сейтцу и застрелил его следом. Затем, окруженный трупами, я обратился к стоявшим внизу людям.

— Жители Гадеса, вы — дети Армагеддона. Вы знаете, что легкий путь — это иллюзия. Война нависла над вами, и орки скоро будет здесь. Ваш губернатор предал вас, и я действовал согласно своим обязанностям. Меня зовут Себастьян Яррик, я имперский комиссар, и, поскольку я применил высшую меру к этому предателю, теперь его обязанности ложатся на меня.

Я позволил последнему заявлению утихнуть, прежде чем продолжить.

— Гадес не падет, — сказал я. — Я поклялся в этом именем Бога-Императора. Теперь я призываю вас присоединиться ко мне в этой клятве. Гадес не падет. Гадес не падет!

Я умолк. Хельм подал пример своим солдатам.

— Гадес не падет!

Затем присоединились люди, подобно хору.

— ГАДЕС НЕ ПАДЕТ!

— Бой будет тяжелым, — продолжил я. — Мы будем сражаться, мы будем жертвовать собой и истекать кровью. Каждая рана укрепит нашу решимость. Каждая смерть будет питать нашу месть.

Я указал на труп Триттена.

— Каждый акт трусости, каждая мысль о предательстве понесет немедленное наказание. Это бесчестный конец. Но смерть в бою вознесет вас к Трону Императора. И это славный конец. Поклянитесь мне.

— ГАДЕС НЕ ПАДЕТ!

— Даже если орки обрушат небеса, — сказал я, зная, что гарганты более чем способны на это, — Гадес не падет!

— ГАДЕС НЕ ПАДЕТ!

В течение нескольких часов я повторял свою речь. Ее распространяли по всей вокс-сети. Я сделал так, чтобы ее слышали в каждом уголке улья. Говоря, я чувствовал за собой призраков Темпесторы и Вулкана. Ничто из того, что я сказал, ни в том, ни в другом месте, не сбылось. Но на этот раз все было иначе. Я знал, что надвигалось. У меня было время подготовиться. Орки будут остановлены здесь.

Пройдут месяцы, прежде чем я сложу вместе все фрагменты того кошмара. Хотя кое-какое осознание пришло быстро. Я пойму природу оружия, когда впервые увижу последствия бомбардировки. Когда увижу болото из растекшейся плоти.

Вирусные бомбы. Этот бредящий, предательский мерзавец с манией величия запустил вирусные бомбы. Ему было мало орков? Даже их это должно было ошеломить. Даже они остановились при виде такой самоубийственной глупости. Знала ли история галактики другое разумное существо, кроме фон Штраба, которое додумалось запустить оружия уровня Экстерминатуса, находясь на атакованной планете?

И наверняка это было сделано за обедом.

Происхождение хранилища к востоку от Тартара терялось в тенях истории Армагеддона. Оно находилось там тысячелетиями, и я благодарен за его солидный возраст. Император защищает, даже когда человечество прикладывает все усилия, чтобы избавить себя от его защиты. Фон Штраб приказал запустить все ракеты. Целями были ульи, захваченные и под осадой. Он приготовил по одной для Темпесторы, Вулкана, Топи Смерти и Инферно, но решил, что стоит запустить побольше в те места, где было больше всего орков.

Я могу понять его логику, пусть и безумную. Если бы вирусные бомбы сработали так, как задумано, фон Штраб мог бы сделать больше чем закончить войну. Он мог очистить Армагеддон от всех форм жизни. И он стоял на балконе, наблюдая за запуском. Стоял снаружи, пока ветер дул в противоположную от него сторону. Его выживание в тот день было одной из самых зловредных уловок судьбы в той войне.

Император защищает. Не все ракеты запустились. Техножрецы под командованием фон Штраба работали усердно, но он требовал от них невозможного. В тысячелетних механизмах были серьезные неполадки. Со всей своей ненавистью к фон Штрабу я желаю, чтобы те неисправные ракеты запустились первыми. При запуске их двигатели взорвались. Не знаю, была это одна ракета, что не сработала, или несколько. Результат был тот же. Взрыв топлива сжег всех и вся внутри хранилища. Должно быть, фон Штраб видел огненный шар оттуда, где находился. Если так, то он видел, как горело его спасение. Взрыв уничтожил вирус. В районе Тартара катастрофа осталась в пределах хранилища. Вокруг был только пепел. Умирать там было нечему.

Остальные ракеты взлетели. Та, что направлялась к Топи Смерти, сбилась с курса и упала в Равнине Антранда. Темпестора и Вулкан были вне досягаемости устаревших двигателей.

Император защищает.

Инферно, Гадес и Хельсрич попали под удар. Тех попаданий хватило бы, чтобы уничтожить Армагеддон, но устарели не только обшивка, механизм и топливо ракет. Вирус тоже деградировал. Он стал слабым отголоском своей былой мощи. И все равно оставался смертельным.

Я услышал грохот взрывов в воздухе. Звук был обманчиво слабым. То, что дошло до нас сквозь камень, означало, что взрыв был мощным. Тоннели неслабо тряхнуло. В свете наших факелов виднелась падавшая с потолка пыль. Больше мы ничего не знали о том, что творилось наверху. Мы продолжали спускаться и ждали новостей от Хельма.

Ракеты ударили к западу от нашей позиции. Они распространили свое облако на километры во всех направлениях. На орков и ульи опустилась серая мгла. При полной мощности от вируса можно было бы спастись только в убежище, полностью изолированном от внешнего мира. Но Император защищает. Боезаряд, по крайней мере, одной из ракет был неактивным. Под землей мы были в безопасности. В Гадесе большая часть защитников смогла добраться до убежища еще до взрыва. Большая часть, но не все. Кто-то был слишком далеко от укрытия, кто-то слишком медленным, другие и вовсе не слышали предупреждения. Наконец-то едкая природа атмосферы Армагеддона стала благословением. Немногие улицы Гадеса видели дневной свет. Большая часть города была закрыта. Нельзя было сбежать от вони промышленности. Воздух почти не годился для дыхания даже с фильтрами и работающими газоочистителями. Но этого хватило. Большая часть вируса попала на стены и крыши Гадеса, невидимая пленка поползла по фасадам. Там, где вирус не находил органическую материю, он немедленно умирал.

Но он все же нашел своих жертв. Много. На оборонных укреплениях и улицах, в турелях с открытыми амбразурами, и везде, куда добирался ветер, вирус собрал свой урожай. С рокритовых каньонов Гадеса раздался крик. Он быстро утих. Вся органическая материя распалась. Плоть, органы и кости расплавились. Люди бились в агонии и ужасе. У них было время осознать, что они гнили изнутри и снаружи. У них было время полностью прочувствовать весь ужас такого конца. Люди превращались в темную жижу.

Орки тоже. У них не было укрытия. В районе взрывов, от ворот до нескольких сотен метров восточнее точки засады, их потери были тотальными. Пехота и те, что ехали в транспорте, превратились в зеленую слизь. Боевые фуры остановились, став могилами для своих пассажиров. Стомпа, задетая краем облака, потеряла свой экипаж. Она продолжала шагать, пока оставшееся без присмотра оборудование не взорвалось, и машина перевернулась, заблокировав часть шоссе.

Именно здесь, в Гадесе, поступок фон Штраба повлек за собой самые крупные потери среди врага. Ему удалось уничтожить ту часть орочьей армии, которую я счел недостойной потенциала нашей засады. Контингент, с которым, я уверен, наша оборона на стенах справилась бы.

По крайней мере, потери орков превосходили наши.

Хельсричу повезло намного меньше.

У нас было время на передышку. И даже тогда я чувствовал, что время ускользало еще быстрее прежнего. Между моим прибытием в Гадес и первой атакой прошло много дней. Мы правильно использовали имевшееся время. Ловушка сработала лучше, чем я мог надеяться, но такое с легкостью не повторить. Я контролировал ход первого акта осады. Я предугадал то, как подойдут орки, и, несмотря на устроенный фон Штрабом кошмар, использовал их тактику против них.

Теперь мне было нужно представить контратаку орков и то, как ее блокировать. Теперь дней у меня не было. Возможно, только часы. Но я не знал. Орки отступили за пределы видимости со стен, за изгибы холмов выброса. Новый выброс мог случиться в любое время. Я должен был быть готов.

Передышка была ложью. Это было задержанное дыхание. Огненного выдоха не миновать и не предсказать.

Я должен был быть готов. Я все больше и больше рассуждал в этих условиях: Я. У меня был план. Я должен был предугадывать. Я взял на себя обязанность Триттена, казнив его, подтвердил ее, разработав стратегию, которую мы использовали, и закрепил ее во время засады. Я контролировал Гадес, и Хельм поддерживал меня, подчиняясь моим тактическим решениям. Каждый лидер является символом, а комиссар — это символ даже в тех случаях, когда цепь командования цела и продолжает работать. Моя роль в Гадесе развивалась стремительно. Нужно было использовать это во благо. Я поклялся, что Гадес не падет. Его ответы на осаду орков должны были быть быстрыми, проворными, решительными и едиными.

Десятки миллионов должны будут действовать единой волей.

Мое слово должно было стать законом.

Я быстро шел к тому, чтобы эта необходимость претворилась в жизнь. И я молился, что шел быстро. Меня не оставлял страх, что это было не так. Я хотел быть повсюду, но не мог.

После засады я присоединился к Генату и другим капитанам во главе рот Стального Легиона. Мы с победой возвращались к воротам. Победа была недолгой, я это знал, но не сделал ничего, чтобы остановить празднование. Не сейчас. Пусть они воспрянут духом. Пока мы подходили ближе к стене, голоса моих товарищей присоединились к защитникам на стенах.

И снова звучало мое имя, превращенное в клич, в вызов, обращенный к врагу. Я не остановил и это. Это было необходимо. Мне нужно было стать чем-то большим, чем Себастьяном Ярриком. Рука и глаз комиссара Яррика должны ощущаться в каждом уголке, в каждой темной яме улья.

Празднество разошлось далеко за стены к моменту, когда я встретился с Хельмом. Он и его товарищи приветствовали меня на вершине главных ворот, где меня видели столько солдат и гражданских, сколько смогло собраться на улицах и в окнах жилых комплексов.

— Хотел бы я, чтобы планетарный губернатор послушал вас с самого начала, — произнес Хельм.

Я хмыкнул.

— Должен сказать, я тоже сделал много ошибок. Например, недооценил врага. Больше этого не будет.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь готовимся к худшему.

Хельм без моей подсказки приказал принести вокс-передатчики к нашему месту. Он понимал ценность момента и активно участвовал в формировании моего образа.

Я подошел к воксу и взглянул на Гадес. До этого я говорил со всем Вулканом. Тогда я был ветераном-комиссаром. Теперь я проходил через сознательную трансформацию.

Все, что необходимо.

— Победа, — произнес я, и мой взгляд обострился. Он был направлен на каждого, кто мог меня видеть. Да. Я смотрю на тебя. Я осуждаю тебя. — Сегодня вы лицезрели победу, не так ли?

— Нет. Вы видели передышку.

— Смотрите на меня и героев Стального Легиона и думаете, что орки у нас в руках? Так? Тогда вы достойны лишь презрения. Вы бросаете своих товарищей, Гадес и Аргмагеддон. Вы бросаете Императора.

— Это была лишь передышка и шанс. Вы видите, чего можно добиться. Теперь вы это знаете. Вы встанете рядом с нами. Вы будете сражаться. Все грядущие дни сражений вы будете драться, или я сам вас казню. Действуйте, и победа придет.

— Что есть победа?

Я замолчал.

— Что такое победа?

Я замолчал снова.

— Победа — это когда все зеленокожие лежат мертвыми на земле, которую они осквернили!

Раздались радостные крики. Они пошли с солдат, знавших, что такое бой, но после их подхватили и гражданские, улицы, внутренняя часть аркологии, мануфактории, часовни и соборы. Улей жаждал крови.

Люди в Вулкане были готовы сражаться. Это не хватило. Орки стали воплощением воли своего пророка. Я не делал насчет себя еретических заявлений. Все мы несли волю Императора. Но я любыми средствами усилю его волю.

— Гадес не падет! — закричал я, и крики превратились в рев.