Лучи света пробивались сквозь щели в камне над нами, падая на сухую солому, устилавшую пол. Если всмотреться, то можно было заметить, как в них поднимаются и опускаются пылинки, переливающиеся золотом и серебром. Казалось, что они не просто падают, а дрейфуют, словно бы находясь вне времени и пространства. Мне казалось что я парю в этом свете, стою на границе движения, в ожидании свежего ветерка, что сдвинет меня с места.

Если не считать этих лучей света, в комнате стоял мрак. Мы находились в круглом помещении в нижней части Башни, не превышающей двадцати футов в поперечнике. По стенам вилась винтовая лестница, ведущая на второй этаж, расположенный на тринадцать футов выше. Всего в Лунной Башне было десять этажей, а наверху открытая площадка. «Около трехсот футов», - подсчитал я. И в конце Состязания, мне придется забираться на каждый из них снаружи.

В комнате ожидало двадцать человек. Десять мальчиков и десять девочек - все, кто победил в забегах за последнюю неделю. Спринт, прыжки в длину, бокс, легкая атлетика, плавание. Каждый из нас что-то выиграл или достаточно отличился, чтобы пройти в следующий тур. И вот теперь мы все здесь, нервно дышим в сумеречном свете, прислушиваясь к звукам толпы, к маршу войск короля Зотара, когда голоса смолкли и появились Костяные жнецы Оссирхов. Тишина была практически осязаемая, словно стремительно надвигающийся с горизонта погодный фронт, знойный и темный.

Я смотрел на потолок над нами, наблюдая, как из окон бьет косой свет, напоминавший белый огонь, окутанный пылью.

– Ты чувствуешь это запах? – спросил Дард, стоявший рядом со мной. Он обхватил себя руками. Несмотря на жару, его тело дрожало. Он пытался скрыть это, переминаясь с ноги на ногу, словно разминался перед забегом. Он тоже смотрел вверх.

– Да, – ответил я. – Я чувствую.

Слабый, сладковатый запах, который проникал в легкие и оставался там, не давая покоя. Тошнотворный, затхлый запах мертвецов. Кости для десятины уже собрали за последние двенадцать месяцев, но там, наверху, все еще оставались тела, до сих пор не убранные. Погребенные под небом, оставленные там для стервятников. Башня была достаточно высокой, так что запах редко достигал города. Но иногда, когда менялся ветер или стоял штиль, а солнце находилось в зените, запах просачивался на улицы. Иногда стервятники роняли клочок плоти, и он падал на рыночную площадь. Тогда из башни выходил один из жрецов, торопливо подбирал его, прятал в кожаную сумку и снова поднимался на вершину. Лишь жрецы допускались на платформу, где лежали тела и собирались кости. Я много раз пытался представить себе, как это выглядит: трупы, гниющие на солнце, и стервятники, разрывающие их. Как хорошо, что я не стану священником.

Дард практические на голову возвышался надо мной, а его плечи были почти вдвое шире. Его физические способности превосходили мои, и он оказался быстрее, чем казался. Светлые волосы спадали вперед на ярко-голубые глаза, и он периодически поправлял их движением головы. Несмотря на равный возраст, почти одиннадцать лет, в нем уже проглядывались черты мужчины: крепкого, мускулистого и, несомненно, еще более быстрого, чем сейчас. Тем не менее мы оставались друзьями. Возможно, он был больше другом Селены, чем моим, но мы учились у одного наставника в школе. Несмотря на то, что его семья занимала более низшее положение, чем моя, он все равно жил на втором уровне. В его семье по материнской линии, происходящей из одной из подневольных купеческих родов, оставались былые богатства, но, насколько я знал, эти деньги практически закончились.

Чтобы выиграть Состязание, мне придется победить Дарда, и в этом я не сомневался, но старался не думать о том, что моя победа будет означать для него. Она станет одним из Отверженных. После этого ему придется остаться на нижних ярусах города. Он проведет остаток жизни, не имя ни права голоса, ни права на любую работу, кроме самой простой. Это был риск, на который мы все пошли, забравшись так далеко. Это или смерть. Таково Состязание.

– Итак, – обратился он ко мне, когда на улице воцарилась тишина. – Ты все еще думаешь, что у тебя есть шанс?

Он легонько толкнул меня локтем и усмехнулся. Я отшатнулся назад, стараясь показать, что удар показался более сильным, чем на самом деле. Ухмылка на его лице более походила на гримасу, словно его тошнило.

– Возможно, – ответил я. – Я хорошо выступил в плавании и прыжках в длину. И в спринте тоже.

– Спринт ничего не значит, – проворчал Дард. - Это гонка на дистанцию, никогда не забывай об этом. Главное выносливость. Воля. И желание идти дальше.

Я снова посмотрел вверх, пытаясь представить, как выглядит башня со стороны.

– И подъем, – заметил я. – Не забывай о подъеме.

Один из мальчиков, Пеллей, так его звали, повернулся и вырвал на солому. Я удивился. Он был старше нас, и почти достиг шестнадцати. Мы с Дардом оказались самыми молодыми, остальные уже практические стали мужчинами и женщинами. Возраст в Играх не имел значения, важны только способности. Ребенок имел столько же шансов, как и юноша, хотя все, кто старше восемнадцати, не могли участвовать. Но таковы Состязания.

Пеллея утешала его подруга Эллина, невысокая девушка с короткой стрижкой, которая накануне прыгнула почти на пятнадцать футов. Он отмахнулся от ее руки и, нахмурившись, повернулся к нам.

– Проклятые иглогруши, – пробормотал он. – Надо было пить только козье молоко.

– Еще не поздно отказаться, – сказал ему Дард. Его голос даже звучал искренне. Пеллей был высоким и сильным, выше Дарда, и на его лицо уже начинала расти борода. И все же он выглядел так, словно хотел все бросить. Его лицо было бледным, губы сжаты и бескровны. На этом этапе поражение казалось немыслимым. Ты потеряешь все. Лучше умереть, чем проиграть - так гласила поговорка. Честь - это все, а к чести мы относились очень серьезно.

– Не шути со мной, малец! – рыкнул Пеллей. – Не стоило пускать сюда детей, ты не знаешь, во что ввязываешься. – Он ткнул в меня пальцем. – Готов поспорить, ты даже не помнишь последние Игры.

– Я не ребенок, – огрызнулся я. – Мне почти одиннадцать.

Мои слова вызвали безрадостный смех.

– Младенец на руках, – фыркнула Эллена.

– Даже не думай, что если твоя мать старейшина, к тебе будет какое-то особое отношение, – предупредил Пеллей. Он затянул пояс своей туники и наклонился, чтобы поправить ремешки сандалий. Я опустил взгляд на свои босые ноги. – В Состязание все равны, помни об этом.

– И равны все те, кто потерпел неудачу, – ответил я.

Пеллей зарычал и попытался схватить мне, но тут мы услышали дрожащий голос Кайтеллина, приветствующего короля. Барабаны смолкли, и не было слышно ни звука. Мы все разом замолчали, застыв в темноте, окутанные запахом смерти, доносящимся до нас с вершины Башни. Дард встретился со мной взглядом и сглотнул. Я почувствовал запах рвоты Пеллея, и меня чуть не вырвало.

На мгновение, на самый короткий миг, я задумался, что же наделал.

За железной дубовой дверью послышался топот ног, шарканье кожаных сандалий. Затем она распахнулась, и священник произнес:

– Пора.

 Делегация покинула Плач ночью, но я знал, что Костяные жнецы не боятся темноты. Король Зотар ехал во главе колонны, и люди приветствовали его: одни рассыпали черные лепестки у ног коня, другие бросали гирлянды его солдатам. И все же в их возгласах чувствовалась напряжение и фальш, они скорее ощущали облегчение, чем благодарность. В каждом лице, что мне встречалось, пока я скакал мимо них на неживом коне Неофрона, мне виделся заглушенный ужас и сокрытая радость от того, что Игры наконец закончились, и король уезжает.

Мы двинулись по северной дороге, которая на протяжении двух милей проходила по побережью, а затем сворачивала на запад, в пустыню. Оглянувшись, я увидел, как плоские крыши и высокие колонны Плача исчезают в темноте позади нас, а три уровня города все сильнее начинают напоминать плоские белые камни, сложенные друг на друга. Мне стало интересно, увижу ли я когда-нибудь свой дом. В моих мыслях не было и намека на Игры, даже после всего, что произошло в тот день. До них оставалось десять лет - целая жизнь, - и с неиссякаемым юношеским оптимизмом меня не покидала уверенность, что моя судьба сложится иначе. Неофрон умер в тени башни, с которой упал тысячелетие назад. Я не сомневался, что мне не суждено погибнуть под клинком короля. Да и с чего вдруг? Я победил в Состязании.

Вскоре перед нами предстала пустыня - ровное, безликое пространство песка, окрашенное в тускло-фиолетовый цвет светом луны, вздымающейся над нами. «Глаз Нагаша» как называли ее в Плаче, но я никогда не задумывался над тем, кем или чем был Нагаш. Легенды гласили, что души тех, кто умирает на Состязании, собираются вместе на поверхности Ока, смотрят вниз и защищают своих близких в Плаче. Погибнуть на Играх - честь, но не в том, чтобы принять в них участие и потерпеть неудачу. Я вдруг вспомнил Дарда, его крик, доносившийся с камней, пока он лежал с подвернутой под себя ногой. Было бы лучше, если бы падение убило его. Я старался не думать о том, какие испытания уготованы ему после того, как нога заживет. Его переведут на третий ярус, дадут жилье у ворот или на запутанных, грязных улицах, где стоки стекают в море. Теперь жизнь Дарда будет связана с метлой и ведром. Я ощутил жалость к нему. Но во мне поселилась надежда, что Селена присмотрит за ним и что, даже если Дард начнет винить меня в случившимся, она окажется более снисходительна. Наши с ней глаза встретились, когда Душедел признал меня. Из всех детей, что свисали с деревьев Плача, словно плоды, я нашел именно ее. Ее глаза, слезы, искаженное ужасом лицо. Я надеялся, что выгляжу не таким испуганным, каким себя чувствовал.

Я ехал в хвосте колонны. Впереди шагали две шеренги королевской почетной стражи воинов Мортек, марширующие с безупречной точностью. Во главе каждого из рядов стоял гордый гекатос в широкополом шлеме и с украшенным копьем. Между ними ехала королевская кавалерия - двадцать всадников на скелетных боевых конях, их щиты и копья были прикреплены к седлам. Два всадника несли флаги Атрабиса, их вымпелы безвольно повисли, пока мы пересекали пустыню.

Я заметил, что мой взгляд все время возвращается к фигуре короля, который вел нас вперед по пустыне. Со своей позиции мне удавалось разглядеть лишь его развевающий алый плащ, толкающиеся черепа в грудной клетке коня и костяной гребень шлема. И все же я не мог отвести от него взгляд, как от бури вдалеке, природного явления которое покоряло меня своими масштабами и мощью. Передо мной предстали образы того, как кости Неофрона вырвали из его трупа и вплели в тело короля, как он переродился после жертвоприношения и превратился в нечто более могущественное. Я старался даже не задумываться об этом, но мне было известно, что однажды и мои кости тоже станут частью короля Зотара. В каком-то смысле я тоже буду править.

В глубине пустыне пески сливались в дюны и курганы, из-за чего пейзаж напоминал застывшее море. То тут, то там мы проезжали мимо руин древних зданий - возможно, разрушенных храмов времен Эпохи Мифов, или же забытых поселений, уже давно погребенных под дрейфующими песками. Вдалеке виднелись полосы зеленого света, призрачные вспышки на горизонте, сопровождаемые едва слышимыми криками. Слегка приподнявшись в седле, я попытался разглядеть, что это такое.

– Призраки, – раздался скрипучий голос рядом со мной.

Душедел подъехал ко мне, развалившись на сиденье своего странного походного трона. Две ноги, напоминающие когти гигантской птицы разрезали и погружались в песок. На его плечах висел потрепанный пурпурный плащ, а камень на посохе стал тусклым и непрозрачным. Драгоценные камни на его головном уборе мерцали в лунном света. В глубине черепа скелета горели два красных уголька.

– Души умерших?

Мой голос звучал до смешного по-детски по сравнению с древним хрипом Душедела. Я задумался, сколько же ему на самом деле лет. Сколько минуло времени с тех пор, как он прожил последний миг таким же смертным существом, как я?

– Духи, слишком измученные, чтобы принести пользу Нагашу, Их бросают в пустоши Шаиша, чтобы они страдали в пустыне.

Душедел хихикнул, неровно щелкнув челюстью, словно нашел в этом что-то забавное.

– Нагаш, – произнес я. Мой взгляд устремился к черному небу, к луне, пульсирующей эфирным белым пламенем. – Луна? В Плаче мы называем ее Оком Нагаша.

Душедел снова захихикал, потускивая рукоятью посоха по боковине своего трона.

– Нагаш - это Все, дитя мое, – ответил он. – Это лишь одна из множества вещей, которые ты узнаешь как сын короля Зотара. Королевство шире, чем ты думаешь, и твой маленький уголок, лишь фрагмент, Важный фрагмент, это правда, и даже имеющий огромное значение для нашего повелителя, но все равно фрагмент. Тебе как Неофрону, предстоит это понять.

– Теперь меня будут звать так, господин? – спросил я.

– Нет нужды обращаться ко мне «господин», дитя. Я - Себак. Душедел легиона Атрабиса, и я слишком долго служу королю, чтобы заботиться о титулах и почестях. Себак вполне сойдет.

Он повернулся на троне, слегка покачиваясь в странном ритме, и посмотрел на меня. Я понял, что могу смотреть в эти красные и пылающие глаза. И несмотря на то, что в них не чувствовалось доброты, как таковой, в них определенно читалось что-то близкое к терпимости или простому уважению. Как ни странно, но тогда я даже проникся симпатией к Себаку. Он нашел время, чтобы поговорить с испуганным мальчишкой, причем так, чтобы у меня не возникло ощущения, что надо мной насмехаются или относятся с нисхождением.

– Действительно, теперь тебе стоит называть себя именно так, – сказал он. – Не забывай, что ты теперь Неофрон, как было и как будет впредь. Ты должен отзываться только на это имя и отбросить все, что у тебя было раньше.

– Да, Себак, – ответил я.

Я вспомнил, как несколько часов назад Неофрон обнимал меня после Состязания. От него исходил запах пыли и старых костей, затхлый аромат библиотек, архивов и древних кладовых. Он прижал меня к своей груди, и я почувствовал, как бешено колотится его сердце.

– Не бойся, – прошептал он мне. Наклонившись, Неофрон посмотрел мне в глаза. – Этот момент предрешен, и по-другому не могло произойти. Король Зотар станет значить для тебя больше, чем ты можешь себе представить, и, как и я, ты пойдешь на это добровольно. Я обещаю.

В его улыбке было столько груди, что я засомневался. Конь Неофрона медленно нес меня по выжженным пустошам, усыпанным серебром и аметистами от восходящей луны, и я снова задумался над его словами. По-другому и быть не могло… Разве не эти мысли посещали меня с того самого момента, как я попал на отбор? Когда обнаружил те пещеры и увидел древние зарисовки о смерти Неофрона при падении с Башни, разве не увидел я себя в его отчаявшемся лице, словно линия моей судьбы уже была давно записана?

И все же во мне не наблюдалось изменений. Когда голова Неофрона слетела с плеч, увлекая за собой кровавую ленту, я лишь почувствовал, как страх сковал меня, но не более. Были ли его душа сейчас во мне, таилась где-то в моих жилах, безмолвно глядя моими глазами? Я вздрогнул. Руки крепче сжали поводья коня подо мной, этого странного собрания костей и черепов. Мои ли это еще пальцы? Или же теперь они принадлежат ему?

– Господин, – сказал я, но тут же исправился. – Себак…могу ли я вас спросить?

– Ты можешь пользоваться этим правом в любое время, – ответил Себак. – Я стану твоим наставником и буду готовить тебя как наследника Атрабиса и Плача. Спрашивай, и я отвечу в меру своих сил.

– Когда вы осматривали меня подле короля Зотара… когда умер Неофрон, вы сказали, что «сосуд наполнен» и что сын короля снова жив.

– Так и было.

– Но я чувствую…Разве может его душа быть во мне сейчас, если я не чувствую ее? Я все еще остаюсь собой. По крайней мере… мне так кажется.

– Ты это ты, – ответил Себак, – и в то же время не ты. Фармовка душ сложное таинство, дитя, и даже после стольких лет мне еще многое предстоит узнать, несмотря на весь мой многовековой опыт. Но оглянись вокруг и скажи мне, что ты видишь? Кто идет с тобой?

Я сделал, как он велел, осмотрев окружающую обстановку. Не пустынные просторы, по которым мы двигались, не барханы и дюны, не куски расколотого обсидиана, разбросанные по песку, и войска, которые сопровождали нас. Гвардия Мортек неустанно маршировала вперед, повинуясь малейшей прихоти своего повелителя. Кавалерия нежити, в закованных броню конях, постоянно осматривали горизонт в поисках угрозы. Сам король, задумчивый и мрачный, ехал верхом, излучая силу, которая держала всех нас в его власти.

– Войска короля Зотара, – ответил я. – Легион Атрабиса.

Себах усмехнулся. Он махнул костлявой рукой, указывая на сдвоенные колонны гвардии Мортек.

– Это далеко не легион Атрабиса, дитя. Под его командованием тысячи солдат и кавалерии. Он командует несравненными боевыми машинами, костекрощиками, душежнецами и пожинатилями… Нет, то что ты видишь здесь, дитя, в этой небольшой делегации - это души. Простые души, связанные одной целью. Задача Ордена Смертотворцев - находить лучшее в душах тех, кого мы завоевываем, и использовать их для оживления наших сил. В этих, наших самых простых войсках, душа - лишь топливо, связывающая их, чтобы они могли орудовать копьем и подчиняться командам. Но что касается меня, и, конечно же, короля, то мы сохранили свои души нетронутыми со дня нашей смерти и по сей день. И это действительно великие души.

– Я не понимаю, – сказал я.

– Я и не жду, что ты поймешь, – беззлобно произнес Себак. – Тебе достаточно знать, что две души могут слиться в одном сосуде, и одна из них может доминировать над другой. Ты можешь никогда не думать как Неофрон и не видеть его воспоминания, но он все равно будет внутри тебя. Я видел его, – продолжил он. – Не сомневайся, теперь ты - сосуд для его истерзанной души. – Он быстро повернулся ко мне. – По крайней мере, на ближайшие десять лет…

Я кивнул, хотя все еще не понимал истинности сказанного. Возможно, осознание должно прийти со временем.

На какое-то время я погрузился в размышления, пока колонна продолжала маршировать по пустыне. Лишь через час, я осознал, насколько устал. Мне не удалось отдохнуть с того самого утра, когда мы вместе с Селеной поднялись на скалы. Состязание едва не сломило меня. Я начал покачиваться в седле. Казалось, мы ехали всю ночь, хотя на небе по-прежнему царила непроглядная тьма, а над головой мерцала бледная луна. Утро казалось далеким, если оно вообще наступит. От сухости и запахов пустыни меня начало клонить в сон.Я понял, как сильно скучаю по запаху моря, который всегда стоял в Плаче. Мне стало интересно, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к его отсутствию.

– Держись, дитя, – обратился ко мне Себак. Я почувствовал его руку, поддерживающую меня, и холодное прикосновение кости к моей голой коже. – Атрабис уже близко, и ты сможешь отдохнуть, когда мы доберемся до него. Ах.. – вздохнул он. Душедел указал на запад, где наконец-то начала свое долгое падение луна. – Видишь стены некрополя, ужасающую крепость короля Зотара…

Я посмотрел в указанное место, но мои глаза были менее приспособлены к окружающей нас темноте, чем у Душедела, но через мгновение я заметил, как что-то мелькает на горизонте. Мы подошли ближе. Некрополь начал вырисовываться из пелены ночи, и в этот момент я осознал, что более никогда не забуду его ужасающего величия.

Даже в темное он излучал глубокий и знойный свет: жуткий, призрачно-зеленый, который, казалось, не имел никакого источника, кроме черного обсидиана и обрамляющей его резной кости. Из барбакана поднимались три высокие башни: одна прямо над воротами, две другие по обе стороны от них. Их шпили были острыми, как острия копий, а окна заменяли бойницы для стрелков. Одни лишь зубцы крепостных стен превосходили ворота Плача. Стены тянулись в ночь, словно расправленные крылья колоссальной птицы, черные как смоль, а огромные ворота высотой не менее пятидесяти футов медленно начали подниматься при нашем приближении. От пустыни к воротам тянулась широкая аллея. Она была сделана из того, что сначала я принял за мрамор, но потом понял, что это полированная кость. В ней виднелись трещины и швы, похожие на линии между сросшимися пластинами человеческого черепа.

Усталость спадала, чем ближе мы приближались к безмолвному городу. Она все еще таилась в моих мышцах, но мой разум прояснился, и я ощутил странное чувство, словно мне знакомо это место. Я смотрел на дозорных, стоявших на стенах над нами - скелетные гвардейцы Мортек с копьями и щитами, стоящие наготове, - и понимал, что уже видел их раньше. Когда мы прошли через барбакан и вышли за внешние стены, меня не покидала уверенность, что мне знаком величественный замок в дальнем конце проспекта, приземистая башня в миле от нас, с линей зубцов на вершине, напоминавших ряд зубов. Неужели это воспоминания Неофрона всплывали в моем разуме при виде знакомых построек? Я представил себе свою душу в виде темной воды, а мысли и впечатления Неофрона поднимались из глубины, словно рвачи. Я еще не мог оценить их, но теперь понимал, что это они.

– Добро пожаловать в Атрабис, – провозгласил Себак, приблизившись ко мне.

Масштабы этого места ошеломлял. По мере того, как мы все дальше удалялись от сердца города, я разглядывал здания по обе стороны: огромные, парящие черные строения, украшенные вычурными декорациями: оскаленными горгульями, витыми колоннами, напоминающими сросшиеся спинные мозги, контрфорсы длиной и шириной с Центральный проспект в Плаче, гигантские обсидиановые черепа, нависающие над улицами, словно бы они следили за крошечными фигурками, идущими под ними. Радиальные улицы по обе стороны исчезали в зеленом сумраке. Над нами возвышались остроконечные арки, украшенные рунами и иероглифами. Базилики и храмы, величественные библиотеки и залы, расположенные во главе монументальных лестниц, по своим масштабам и площади превосходили всю агору в моем родном городе. Все строения были высечены из черного камня, как и Лунная Башня - полированного обсидиана, который, казалось, поглощал весь свет, или из огромных кусков сплавенной кости, почерневшей от возраста и скрученной в странные, пугающие формы.

Моя голова закружилась, пока мы ехали по проспекту в самом сердце Атрабиса, и стук копыт отдавался от стен вокруг нас, словно глухой звон разбитого колокола. Улицы были пусты, в какую бы сторону я не посмотрел. Кроме дозорных на стенах над воротами, я не видел ни одну группу воинов, патрулирующих дороги, ни гонцов или эмиссаров, снующих по зданиям, ни лейтенантов, ожидающих короля. Если бы я не знал иного, то решил бы, что Атрабис - это очередной затерянный город, заброшенный в пустошах Шаиша, а его жители бежали или устремились навстречу мрачной судьбе, в то время как улицы стали прибежищем лишь для стервятников и костяных ворон. Меня пробила дрожь от мысли, что, возможно, теперь я здесь единственное живое существо.

Мы остановились на краю огромной украшенной площади, каждый угол которой отмечал высокий обелиск из черного камня. В центральной части площади находилось четыре сада расположенных в виде решетки, но в них не росли ни растения, ни цветы, лишь насыпи из черного песка, сверкающие аметистами. Гвардейцы Мортек маршировали дальше, неся отделанные железом сундуки с костяной десятиной, и звук их шагов эхом отдавался по пустынным улицам. Себак все еще ехал рядом со мной на своем походном троне. Он поднял руку, приглашая меня поближе, а король Зотар повернулся своего коня лицом к нам.

Как объяснить то впечатление, что он произвел на меня? В Плаче он потряс меня до глубины души, и все же я чувствовал между нами какую-то связь, ведь Неофрон умер, а я был призван к нему как его сын. Но сейчас, когда желтые огни его глаз горели во впадинах черепа, когда высокий надиритовый шлем отбрасывал тень на лоб, когда за его спиной находилось все грозное величие Атрабиса, мне казалось, что я упаду в обморок под его взглядом. В конце концов, я был всего лишь ребенком. Как в то утро, когда в заливе поднялся рвач, я почувствовал, как во мне нарастает паника, так и сейчас она снова захватывает меня. Я находился далеко от всего, что когда-либо знал, погрузился в темный и пугающий мир - мир богов и чудовищ, великих королей и еще больших печалей. Никто бы не осудил меня, если бы я тогда разрыдался, но мне каким-то образом удалось взять себя в руки. Меня посетило воспоминание, как Селена взяла меня за руку в пещерах тем утром и попросила не побеждать. И как моя мать сделал тоже самое за мгновение до начала Состязания. Но я все равно победил, и это должно было что-то стоить.

«По-другому и не могло быть, – сказал мне Неофрон, перед тем как отец снес ему голову с плеч.

– Теперь ты сможешь отдохнуть, – обратился ко мне король Зотар. В его голосе отсутствовали какие-либо эмоции. – Себак проводит тебя в твои покои. Тебе подадут еду, а утром все начнется.

– Что начнется, мой повелитель? – спросил я. Мой голос прозвучал слабо в этом огромном пространстве, как писк мыши.

– Твоя новая жизнь, – ответил он. – Жизнь, как моего сына.

Он натянул поводья и развернул своего коня. В сопровождении кавалерии он поскакал черед площадь.

Селена находилась в месте, призванном приносить утешение страждущим, но ее всегда нервировала лавка лекаря. Мутные банки с мазями и дурно пахнущими благовониями, корзины из тростника, полные сушеных могильных жаб и скарабеев. На полках за пыльным прилавком стояли фиалы с переливающимся ядом, а со стен свисали полоски засохшей змеиной кожи. В стеклянных аквариумах у окна сновали каменные гекконы и огненные крысы. Пустынные птицы пищали и пели в клетках, подвешенных к потолку, не подозревая о своей дальнейшей судьбе. Ослепленным птицам вырывали языки и разрезали животы, а их кровь капала на глаза тем, кто страдал от песчаной слепоты. В воздухе витал запах пряностей и жгучих трав, толченой глины и перебродивших фруктов. Свет едва проникал через пыльные окна, и казалось, что на улицу уже опустились сумерки, и Селена никогда не выходила из лавки, не чувствуя сонливости и головной боли. Больше всего ее раздражал сам целитель. Член священного ордена Плача, выглядевший так, словно желал, чтобы его пациенты умерли как можно быстрее, и он мог доставить их тела в Башню и дать возможно стервятникам попировать.

Над головой Селены звякнул бронзовый колокольчик, когда она вошла внутрь, неся в качестве платы пузырек с могильным песком. Она попыталась задержать дыхание, чтобы не почувствовать запах, но лекарь так долго не выходил из своей кладовой, что ей пришлось вдохнуть эту вонь. Задыхаясь, Селена зажала нос локтем и опустила руку только тогда, когда целитель прошел сквозь занавески и встал у своего стола. Это был мрачный, похожий на труп мужчина, высокий и костлявый, с коротко стриженными волосами и глазами, смотревших на нее из запавших орбит. Многие жрецы морили себя голодом, чтобы иметь такой скелетный вид, и приблизиться к идеалу короля Зотара и его оссиархам.

– А, – произнес лекарь. – Юная Селена, полагаю, вы снова пришли за лекарством для своего деда?

– Да, спасибо, – ответила она. Девушка протянула флакон, зажав его за край между указательным и большими пальцами, чтобы не соприкасаться с целителем. Он сунул флакон в мантию и порылся под прилавком, пока не нашел небольшую шкатулку из кедра, лакированную ониксом. Открыв крышку, целитель показала Селене содержимое: две дюжины маленьких пилюль аметистового цвета.

– Проследите, чтобы он принимал их вечером перед едой, – сказал он, передавая шкатулку. – И вознесет соответствующие молитвы королю Зотару.

Селена взяла шкатулку. На этот раз ей не удалось избежать прикосновения, и она ощутила его холодную и липкую кожу.

– Хотя, без сомнения, – добавил целитель, – вы уже привыкли к ритуалам ухода за ним, не так ли? Сколько прошло уже после Игр? Шесть месяцев? Если бы он умер до них, то получил бы благословение, и его кости отправились бы в Атрабис вместе с самим королем Зотаром…

Лекарь посмотрел в окно, словно разглядывая улицы и шпили пустынного города, прижав руку к груди, и на его осунувшемся лице появилась слабая улыбка.

– Ему становится лучше, – обижено возразила Селена. – Лекарства помогают, он скоро встанет на ноги.

– Конечно, – согласился лекарь, отрываясь от своих мыслей. Он приподнял бровь, словно бы они подшутили друг над другом. – Хотя мне стоит предупредить вас, что старость – это болезнь, с которой мало кому из нас, простых смертных, удается справится.

Была в земле сила, и она взвешивала цену всех душ...

Искать её было смертельно опасно, но легенды гласили, что те, кто испытывал сильнейшую нужду, иногда могли найти путь и следовать ему. Тропа в Подземные миры, где можно было взмолиться об этой силе и где можно было рискнуть всем, следуя её прихоти. И всё же, какой отец не рискнул бы своей душой ради спасения сына?

Он ехал один из Атрабиса, на запад, в самую глубь пустыни. Три дня и три ночи без остановки. Сумеречные небеса то прибывали, то убывали по мере его путешествия, небесные светила вращались в пустоте над ним. Пустынный кустарник, серый песок и чёрный камень – всё вокруг него. Иногда шакалы и костяные вороны поднимались от пойманной добычи и убегали от него, а однажды он увидел вдали завиток костра – свидетельство присутствия какого-то странника в дикой местности, привлечённого пустошами Шаиша по какой-то непостижимой причине. Однако для Зотара эти земли не были дикими. Все они были частью его королевства. Он перемещался по ним по своей воле.

На четвёртый день он добрался до руин Тереса. Разбросанные глыбы обветренного камня, колонны, покосившиеся в пыли, намёки на старые стены и фундаменты, зарытые в кучи серого песка. Он прошёл мимо сломанной головы монументальной статуи, чьё добродетельное, торжественное лицо смотрело в пустыню незрячими мраморными глазами. Он увидел шакала, выскользнувшего из дюн при его приближении. Он остановился и некоторое время смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в ночи.

Не враг разрушил город. Не огонь и буря разрушили эти здания и уничтожили эти стены. Просто время; время и забвение. Это была отнятая память и лёгкость забвения. Прошла тысяча лет с тех пор, как он покинул Терес, чтобы заключить сделку о душе сына; тысяча лет с тех пор, как он вернулся, преображённый, чтобы увести прочь свои самые верные войска. Он всегда выполнял свою часть сделки; и Нагаш, в своей жестокой и непостижимой манере, делал то же самое.

Он направил своего коня вниз по тому, что когда-то было Королевской Дорогой, через ворота в Терес. Теперь это была лишь едва заметная темная линия в пустыне. По обе стороны виднелись обветшалые руины старых храмов и разрушенных жилищ, камень теперь был изъеден ветрами, а песчаные наносы поднимались, чтобы задушить их. Впереди должен был быть городской двор с рядами статуй, но время уничтожило все это в ничто. Могильник цвел между трещинами в камне, и кое-где он видел снующих могильных ящериц, но другой жизни не было, больше не было. Зотар прижал пятки к боку своего коня, и, лязгая костями, тот поскакал дальше. Небо перед ним потемнело. Вдали его пронзили вспышки черных молний, и издалека, с дюн, донесся жуткий вопль измученного духа, ищущего забвения.

Где-то в центре города должна быть гробница Неофрона, он знал; мавзолей, который он воздвиг для своего сына, когда принёс его тело с Игр Плача. Теперь от него не осталось и следа. Как и всё остальное в Тересе, он был полностью поглощён. Он искал её приблизительное местоположение, зная, что она занимала самое величественное и внушительное пространство. Он распорядился о стодневном официальном трауре, сидя сгорбившись во дворце, разжигая свою ярость и горе. Он помнил безумие того времени, неверие в то, что его сына больше нет. Юноша такой живой и изящный, такой беспечный в своих заботах, что у него были друзья от самых высоких до самых низких горожан; юноша, смелый и быстрый, безмерно уверенный в себе…

По крайней мере, так говорил себе Зотар. Он остановился и спрыгнул с седла, оставив поводья коня волочиться по пыли. Он нашёл обломок камня – остатки одного из старых складов, примыкавших к двору в давние времена. По правде говоря, как он иногда признавал себе, Неофрон мог быть ленивым и высокомерным, равнодушным к чести и славе своего города и семьи. Он пошёл на Игры в Плач по принуждению отца, и только состязания пробудили в нём природную жажду соперничества. Он хотел победить для себя, а не для своего города. И уж точно не для отца.

«Это была моя вина, — прошептал Зотар в сгущающуюся тьму. — Это я убил тебя…»

Его голос царапал воздух, резкий, как ветер пустыни.

Часто он приезжал сюда, в Терес, чтобы вот так погрузиться в свои воспоминания. На протяжении тысячи лет его всегда поражало, насколько яркими и яркими были для него именно эти последние мгновения человеческой жизни. Падение Неофрона в неподвижном, безмолвном воздухе с вершины Башни в Плаче; долгие дни, пропитанные горем, пока строился его мавзолей; намёки и слухи, доносившиеся до него, почерпнутые в безумии этого горя из глубин дворцовых архивов, о возможном способе вернуть его… Он мало что помнил о своей смертной жизни, но эти ужасные последние дни всегда свежи были в его памяти.

Он призвал жрецов и прорицателей, знатоков древних преданий, старух из пустынных поселений, звеньев длинной цепи легенд и мифов. Часами он допрашивал их в тронном зале, облачённый в свои вонючие одежды, слишком обезумевший от горя, чтобы мыться или одеваться самостоятельно. Он вспомнил одну мудрую женщину, сгорбленную от старости, целительницу крестьян, живших в ветхих деревнях далеко за городскими стенами. Она хромала по мраморному полу тронного зала, не тронутая ни позолоченными статуями, ни огромными кадильницами, свисающими с потолка, ни роскошью и могуществом правления Зотара. Зотар поманил её к себе и повернул к ней своё серое, небритое лицо.

«Легенды гласят о некоей силе, таящейся в земле», — произнёс он надтреснутым и сухим голосом. Он потянулся за вином, чтобы освежиться, но кубок был пуст. «Существо, которое, как говорят некоторые, правит Шаишем, этим Царством Смерти».

Старуха рассмеялась неприятным смехом.

«Да, мой господин», — сказала она. Голос её был слабым карканьем. «Тот, кого ты ищешь, — это сам Повелитель Смерти, Монарх Душ. Старые Кости, как называют его некоторые… Хозяин Могил, на языке моего народа… Кого ты ищешь, — это

Сидя там, он дрожал, хотя в комнате было тепло.

«И этот Нагаш вернёт мне моего сына?» — спросил он. «Его можно умолять? С ним можно торговаться?»

Старушка долго и громко смеялась. Медленно, дрожа от старости, она подняла трость и направила её на него.

«не признает никаких сделок, ибо он — владыка всех душ. Они в его власти, и он может распоряжаться ими по своему усмотрению. Ты можешь молить его, король Зотар, если у тебя хватит смелости войти в его владения и найти его. Но я не могу обещать, что его ответ будет чем-то иным, кроме полного твоего уничтожения…»

Он велел принести свои доспехи и подать коня еще до того, как ее слова начали затихать.

«Где!» — потребовал он. «Скажи мне, где можно найти Нагаша!»

«На севере, — сказала старуха с лукавым взглядом. — Ищи Пещеру Черепов, которая дышит смертью в сам воздух. Там, возможно, ты найдешь то, что ищешь».

Он помнил своё путешествие в Подземные миры лучше, чем всё остальное, что случилось с ним за долгую и полную мук жизнь. Более того, когда бы ни наступила его окончательная кончина, он был уверен, что это будет единственное, что он будет помнить, свежо в его угасающем разуме, во всём его ужасе и страхе.

Он поскакал на север, как велела старуха, погоняя коня до тех пор, пока тот не выбился из сил. Когда конь упал под его тяжестью, он накинул плащ на плечи и пошёл, направляясь вдаль от земель Тереса и Обсидианового берега, в неизведанное. Пустыня сменилась мрачной тундрой, промерзшей от холода, земля была такой же безжизненной и серой, как нависающие облака. Ночью он кутался в плащ, не смея разжечь костёр. Он слушал вопли потерянных духов, крадущихся по земле. Утром он встал и продолжил путь. Вдали виднелся лишь унылый туман, едва заметный намёк на низкие холмы. Он направился к ним.

Он нашёл Пещеру Черепов, когда у него кончились последние капли воды. Рот пещеры был окаймлён почерневшими зубами, каждый из которых был вдвое выше его самого, а сверху на него смотрели огромные запавшие глаза. Изо рта струился тонкий, мрачный туман, от которого несло могилой. Он накрыл лицо пустынным шарфом и обнажил меч. Не оглядываясь, он вошёл.

Дни, казалось, проходили, пока он путешествовал во тьме. Земля под ним шла под уклон, а вход в пещеру сужался до узкого туннеля. Смрад смерти усиливался, становясь настолько отвратительным, что ему пришлось остановиться и вырвать, прежде чем он смог продолжить путь. Летучие мыши стрекотали под карнизами, пролетая мимо него. Он отбивал их мечом и, опустив голову, продолжал идти.

Чем глубже он спускался, тем сильнее его одолевали духи. В кромешной тьме они сверкали могильным светом, крича на него, царапая своими призрачными пальцами. Некоторые принимали облик его родителей, умоляя вернуться. Даже его жена, умершая при родах, когда Неофрон появился на свет. Она ласкала его и нашептывала ему на ухо сладострастные тайны, от которых он рычал от ярости. Он игнорировал их всех. Сквозь слепую тьму, шаг за шагом, по мере того как туннель спускался в зловонные недра земли.

Наконец он добрался до открытого помещения, один конец которого был покрыт костяной паутиной. Зелёный туман вспыхивал и клубился в тенях вокруг него. Он поднял меч и двинулся вперёд – и внезапно костяная паутина разлетелась, превратившись в кружащуюся, вопящую массу, окружившую его; стая костяных ворон хлопала своими скелетообразными крыльями над его головой. Когда они заговорили, их голоса пронзили его разум, и боль была настолько сильной, что он упал на колени.

Кто осмелился вторгнуться во владения господина? Кто так мало ценит свою душу, что решился на такое?!

Зотар зажал уши руками.

«Я — король Зотар, владыка Тереса! Жемчужины пустыни, города в пустошах! — воскликнул он. — Я ищу Нагаша, короля мертвых. Я пришел потребовать душу моего сына!»

Вороны-костяшки вырвались из-под его головы, закружились, свернулись в извивающуюся, кричащую массу и исчезли в туннеле позади него. Зотар рухнул, совершенно измученный.

Он услышал, как что-то сутулится с другой стороны комнаты. Он услышал хруст костей, скрежет когтей. Он услышал хлопанье крыльев.

Когда Зотар нашёл в себе смелость взглянуть, он увидел Нагаша.

Подобно скелету могучего стервятника, он сгорбился в пещере, сложив крылья на груди, подняв длинную, извилистую шею и глядя на него из-под ятагана клюва. Кости его были грязными и жёлтыми, как старая слоновая кость, и от него исходил запах древних полуночей, пустынь, выжженных ветром тысячи, тысячи лет назад. И когда он собрался с духом и взглянул на него, на мгновение показалось, что оно дрогнуло в призрачном мраке и стало похоже на человека, возвышающегося над ним, охваченного духом, злобно смеющегося кривым ртом.

«Король Зотар»,Я приветствую твою храбрость, если не безрассудство, за то, что ты пришёл сюда. Много веков прошло с тех пор, как герой брал меч и щит, чтобы противостоять мне подобным образом…»

«Я не герой, — сказал Зотар, прикрывая глаза. Он выронил меч. — И я не храбр, если только горе не придаёт мне храбрости. Я не противостою тебе, Повелитель Смерти, я тут для того, чтобы попросить то, что ты можешь дать».

И чего мог бы попросить смертный у Нагаша, чтобы ради этого он рискнул своей вечной душой?

«Моя душа твоя, если ты этого хочешь. Она ничего для меня не стоит. Для меня бесценна душа моего сына. Неофрон, мой сын, был убит высокомерным самодовольством королей-шакалов в далеком Плаче, на Обсидиановом Берегу. Я хочу, чтобы он вернулся ко мне, и всё, что могу дать, ты получишь».

«Скорбь…» Обсидиановый берег… И чем ты готов пожертвовать ради этого? Какую жертву ты готов принести ради возвращения сына?

«Всё, что угодно», — сказал Зотар. Он не лгал. «Моя жизнь, моя душа».

Твой город…?

Зотар замолчал. Он заглянул в себя, снова прошёлся по уютным аллеям Тереса, постоял немного во дворе, где возвышались статуи древних королей и героев Тереса. Он всматривался в лица простых людей, которые искали у него любви и защиты.

«Да», — сказал он, хотя это слово едва не задушило его. «Я бы предпочёл, чтобы Неофрон жил скромным нищим, скитающимся по диким землям, чем провёл вечность в холодной земле, а его душа — стала потерянным и одиноким духом в Подземном мире. Да», — сказал он. «Забирай Терес и всех его обитателей, если хочешь. И пусть он будет проклят навеки за мой выбор!»

И ты будешь служить мне, повинуясь моим приказам,Ты поведёшь свои армии на службу мне и завоюешь Обсидиановый берег во имя моё?

«Если понадобится», — сказал Зотар. Он чувствовал, как в нём нарастает горе, вялое, пустое чувство печали. Горе по Неофрону, горе по всем, кого он теперь осудил. «Я буду служить. Я прошу лишь об одном условии».

Раздался звук, похожий на холодный лязг мечей, и Зотар понял, что стервятник смеется.

Ты смел, царь Зотар, я признаю это, раз просишь Нагаша об условиях.Говори же. Каково твое условие?

«Этот Плач должен быть оставлен на мой суд. Я отомщу королям-шакалам и увижу, как город разнесут по камню. И в конце концов я снесу Башню Луны с фундамента и превращу её в руины».

«Сделка заключена,— Душа твоего сына будет возвращена тебе…»

«Когда?!» — потребовал Зотар. «Приведите его ко мне!»

Ты не найдёшь его здесь, царь Зотар… Ведь у меня тоже есть свои условия, чтобы скрепить наш союз. Ты найдёшь своего сына в далёком Плаче…

«Что это за загадка?» — воскликнул Зотар. Он выхватил меч. Хотя дух его дрогнул перед лицом Повелителя Смерти, он шагнул вперёд и поднял клинок. «Ты пытаешься обмануть меня и лишить меня того, о чём мы договорились!»

Не существует договора, заключенного не на моих условиях, человечишка, – Неофрон вернётся к тебе, обещаю. Но его душа будет обитать там лишь десять лет и будет увядать и умирать, если её не выпустят на свободу, чтобы она нашла новую гавань. Он погиб на Играх Плача, не так ли? Что ж, он вернётся к тебе на Играх Плача, и ты узнаешь его как победителя. Не торопись с разрушением города, царь Зотар, ибо, если сделаешь это, потеряешь то, что гарантирует возвращение твоего сына.

«Зачем ты это делаешь?!» — заплакал Зотар. «Я сделаю то, что ты просишь, даю слово! Зачем ты так меня мучаешь?!»

У меня есть свои причины, и они далеко за пределами твоего понимания, смертный. Итак,— Сделка заключена…

Его когти с хрустом сломали древние кости, разбросанные по полу пещеры. Зотар попытался отступить, но яростный огонь взгляда существа приковал его к месту. Он не мог поднять меч. Он не мог закрыть глаза. Всё, что ему оставалось, – это стоять и с ужасом смотреть, как стервятник расправляет крылья, а Нагаш прижимает его к себе.

«Подойди к Нагашу, Подойди к Нагашу и преобразись…»

Когда воспоминания вновь нахлынули на него, Зотар поскакал обратно через руины Тереса и нашел пустынную тропу. Он сдержал свое слово, как и Нагаш. Город за городом, поселение за поселением, Обсидиановый берег пал под мечом Зотара. Терес был брошен, вместо него основали Атрабис, средоточие его власти. Всё живое было уничтожено, каждый мужчина, женщина и ребенок были убиты и превращены в материал для его армий. То, что когда-то было плодородным уголком Шаиша, теперь стало пустошью, мрачным пейзажем тишины и терзаемых душ. Лишь Плач сохранил подобие прежней жизни. Шакалов-царей изгнали из дворца и разбили на куски о скалы у моря. На протяжении веков город томился в неведении о собственной истории. Заключенный в изоляции, во власти Костяных Жнецов, народ Плача постепенно впал в смутное поклонение своему повелителю. Поначалу это забавляло его, но со временем Зотар понял, как это использовать.

«Я стану богом среди них,– Пусть они трепещут передо мной и скармливают своих мертвецов в качестве десятины. И пусть Игры длятся вечно, и пусть это королевство станет вечным поминальным местом для моего сына, чтобы оплакивать его кончину… Пока он наконец не вернётся ко мне».

Возвращаясь в Атрабис, он снова цеплялся за эту слабую надежду. Нагаш выполнил свою часть сделки, это правда, но, возможно, со временем даже боги способны забыть о своих сделках. Возможно, однажды, когда в конце Состязания появится следующий Неофрон, Себак взглянет на него и поймёт, что на этот раз его душа тут.

— думал он, направляя коня обратно по суровым пескам. —

Прошло пять лет, но Селена обнаружила, что чем дольше он отсутствовал, тем больше думает о Лике; словно расстояние отпечаталось в её памяти, сделало его более явным, более реальным. Она думала о нём каждый день. Пытаясь заснуть, лёжа на мягком матрасе в своей спальне в доме Астреи, она держала в руке кулон деда и молилась за него.

«Сигмар, господин, присматривай за моим другом», — прошептала она. «Оберегай его и позволь частичке твоей силы влиться в него. Пусть он не боится. Пусть… пусть и я не боюсь за него, я знаю, что ты защитишь его, когда придёт время…»

Затем она переворачивалась на бок, прятала кулон под рубашку и старалась не думать о Дарде. Воспоминания о Лике вызывали в ней одновременно гнев и печаль, сердце сжималось от любви, которую она к нему испытывала. Дард же внушал ей лишь страх.

Нет, не боюсь,— Взволнована…

Её комната в доме Астреи выходила на улицу позади дома, на тихий переулок, затенённый древним деревом горя. Легко было открыть ставни и выскользнуть из окна, а до ветвей дерева горя было рукой подать. Она опустилась на землю, перебирая руками, и никто её не услышал. Теперь она делала это почти каждую ночь, когда Астрея спала, и настолько привыкла, что почти не издавала ни звука.

Переулок был тёмным, и никто не видел и не слышал её, пока она скользила по нему. Она натянула на голову тёмный шарф, убрала льняные волосы, чтобы не было видно, и молча пошла по улицам первого яруса.

Ворота второго яруса были закрыты на ночь, но перелезть через них не составило большого труда. Спустившись на другую сторону, она услышала шипение испуганной кошки, крадущейся по желобу, и увидела дрожащий свет фонаря сторожа чуть дальше по дороге. Она на мгновение спряталась в тени, пока тень не рассеялась, а мягкий шорох его шагов не затих. Она подняла руку и нащупала кулон под рубашкой.

Наблюдай за мной, пока я выполняю твою работу, Лорд Сигмар…

Ночью Плач был тихим городом. Лишь немногие таверны открывались после наступления сумерек, на улицах не слышалось ни оглушительного смеха, ни пьяных споров. В Шаише не следовало привлекать внимание тех, кто обитает в дикой природе. Когда сумерки сгущались, большинство городских фонарей гасли, и люди разбредались по домам. Плач, как совет любил напоминать своим горожанам, был благочестивым и трезвым местом. Слава королю Зотару, и пусть так и останется.

Она презрительно усмехнулась при этой мысли. Его благочестие было всего лишь маской угнетения. Давайте сорвем эту маску и увидим его истинное лицо…

Дард ждал её на третьем ярусе, у серебряного дерева в узком дворике, где она впервые встретила его после того, как его нога зажила. Прошло много лет, но она помнила это так, словно это было вчера. Он вернулся с лекарством её деда, в те дни, когда старик ещё упрямо цеплялся за жизнь. Теперь он присматривал за ней, она знала это, как присматривал за ней Сигмар. Старый дом больше не принадлежал ей, но тело деда всё ещё лежало глубоко под ним. В безопасности от жрецов и десятины.

Она рассказала Астрее, что однажды утром он встал рано утром и отправился на побережье, утверждая, что собирается порыбачить. Больше она его не видела, и, говоря это, плакала. Астрея, похоже, смирилась с этим. В конце концов, он был упрямым стариком, не так ли? Он бы не стал просто сидеть и терпеливо ждать, пока смерть его найдёт. Это было так на него похоже.

Когда она вышла во двор, Дард сидел на краю кашпо, ковыряя ножом землю под ногтями. У его ног лежал холщовый мешок, перевязанный обрывком потрёпанной верёвки. Его светлые волосы, длинные и взъерошенные, спадали на плечи. Пять лет тяжёлого физического труда сделали его гибким и сильным, но в суровости его лица сквозила жестокость, которая иногда пугала её. Она никогда не знала, что он сделает и куда направит свой гнев в следующий раз.

«Ты опоздала», — сказал он. «Не думал, что ты придёшь. Думал, старейшина оставит тебя дома».

«Астрея?» — спросила Селена. Она небрежно подошла к нему и села. «Знаешь, она не против. Мне кажется, она знает, чем мы занимаемся, и рада этому. Не думаю, что ей это место нравится больше, чем нам».

Дард фыркнул. Он передал ей полупустую бутылку огненной воды. «Ты наивна».

Селена отпила из бутылки и почувствовала, как вода обжигает ей грудь. Глаза защипало от слёз, но она сумела сдержать кашель, передавая бутылку обратно. Дард вонзил клинок в ствол дерева, делая ещё один глоток.

«Честно говоря», — сказала Селена. «С тех пор, как умер дедушка, я видела её вблизи, каждый день. Она ненавидит это место. Ненавидит совет, особенно этого самодовольного идиота Беота. Она просто делает то, что нужно».

Дард тихо рассмеялся. «Ну, полагаю, ожидание того, что на следующих Играх твоему сыну отрубят голову, наверняка всё испортит…»

Селена рассердилась. «Этого не произойдет», — твёрдо сказала она.

Он искоса посмотрел на нее. «А почему нет?»

«Потому что… потому что Сигмар остановит это. Сигмар спасёт его».

«О, избавь меня от Сигмара, только не снова!» — усмехнулся он. «'Сигмар всегда с тобой', мне тошно о нём слышать».

«Ты предпочитаешь короля Зотара, не так ли?» — выплюнула она. Она выхватила у него бутылку и сделала глоток.

«По крайней мере, я Зотара. Я не видел ни следа Сигмара, где бы он ни был. Если он такой замечательный, пусть покажется сейчас. Иди же, призови его!»

Селена покачала головой и промолчала. Она чувствовала, как в ней кипит ярость, сильнее и яростнее огненной воды. Господи, как же она иногда ненавидела Дарда. Он всегда насмехался и издевался, но если кто-то осмеливался поддразнить его в ответ, гнев вспыхивал в нём, словно яркое пламя. Астрея была добра к ней с тех пор, как умер её дед, относилась к ней с любовью и добротой, и она защищала её до последнего вздоха. Но Сигмару не нужны были её протесты или её защита. Он был слишком силён для этого. Колкости Дарда были для него ничтожны.

«Ну же», — резко сказала Селена. Она осушила бутылку и разбила её об землю у своих ног. «Ты принёс эту штуку? Если уж мы решили это сделать, то давай сделаем это сейчас».

Дард ухмыльнулся и пнул сумку к ее ногам. Она видела дыру от выбитого зуба, шрам на подбородке, избоданный одной из многочисленных побоев, полученных им. Куда бы он ни шёл, его преследовали провокации и насилие.

«Ну вот и всё», — сказал он. «Пора оставить свой след».

В полуночной тьме Башня Луны напоминала столб чёрных чернил. Высоко над ней мерцал Око Нагаша, но большая часть агоры была окутана тенью. Стражники не патрулировали деревянные скамьи и не наблюдали со ступеней по обе стороны. Деревья тихонько стонали на ночном ветру, и в воздухе витал запах смерти.

«Вчера днём пара небесных погребений», — прошептал Дард рядом с ней. «Утром жрецы убрали кости с платформ, я наблюдал за ними, пока подметал там дороги».

Они присели на корточки у затонувших клумб вдоль южного края площади. Ночь окутала их, душная и тёмная. Лунный свет был словно тонкое одеяло, укрывающее город, с зелёным оттенком. Они говорили тихо.

«Сколько времени осталось до следующей десятины?» — спросила Селена.

«Примерно неделя, — сказал он. — Из Атрабиса приезжает делегация, встречает жрецов у городских ворот».

«Сколько их?»

«Точно не знаю, но совсем немного».

Она представила их, костяных людей Атрабиса. Она не видела никого из них вблизи с детства, с тех пор, как Лика забрали. В её памяти сохранились их злобные черепа, их пустые, запавшие глаза, кости рук, обхватывающие рукояти клинков. Каждый год на границах города собирали десятину, но это было делом жрецов, и с тех пор она их не видела. Для большинства горожан только Игры сводили их лицом к лицу с их повелителями.

«Значит, это годовой запас», — сказала Селена. «Почему он не под охраной?»

Дард пожал плечами. Она чувствовала его запах рядом с собой – запах пота и грязной соломы, на которой он спал. У него были свои покои у ворот, хотя Дард говорил, что большую часть ночей он проводил, бродя по городу в тёмное время суток. Никто не мог его тогда увидеть, никто не смотрел на него с жалостью и презрением.

«Зачем им это охранять?» — спросил он. «Это дар Плача королю, кому вздумается его украсть?» Он ухмыльнулся ей своей щербатой улыбкой, и на его лице появилось свирепое выражение. «Конечно, мы ведь здесь не для того, чтобы его красть, правда?»

Он снял сумку с плеча и достал долото и молоток.

Дверь у основания Башни была заперта на один-единственный замок, и Дарду потребовалось всего несколько мгновений, чтобы его выломать. Он заглушал удары шарфом Селены, и даже стоя рядом с ним, она слышала лишь глухой стук. Они вошли в комнату. Затхлый и тёмный запах был сдобрен слабым, сладковатым ароматом гниющей плоти.

Кедровые сундуки, в которых хранилась десятина, стояли у подножия лестницы, ведущей на верхние этажи. Их было три: собранные кости всех, кто умер в Плаче за последний год. Два из них были заперты, но один всё ещё был открыт, крышка откинута, и сложенные кости были видны. Селена увидела бедренные кости и лопатки, осколки черепа и челюсти, распухший костный выступ сломанной подвздошной кости. Некоторые из них были ещё запятнаны розовой кровью.

Пока Селена караулила у двери, Дард достал масло из сумки. Не останавливаясь, он начал разливать его по сундукам. Она нервно оглянулась, когда он рылся в поисках трутницы.

«Подожди…» — сказала она. Он не оглянулся.

«Почему? — спросил он. — Струсила?»

«Это… Если мы это сделаем, пути назад не будет. Всё остальное, что мы сделали, даже то, как мы вломились в жилище жрецов, когда украли те одежды, это ничего не значит. Но это… у нас могут быть серьёзные проблемы, они… Они изгонят меня, а тебя убьют. Понимаешь? Они казнят тебя за это, Дард. Нам уже шестнадцать, мы не дети».

Он мрачно рассмеялся. «Ты серьёзно думаешь, что мне не всё равно?» — сказал он. «Пусть. Астрея позаботится о тебе, так ведь? Убережёт тебя от худшего. Кто знает, может, ты пополнишь ряды таких, как я!»

Она содрогнулась. Изгнание было бы лучше, подумала она. Не правда ли?

«Нас больше, чем ты думаешь, — сказал Дард. — Нас, обычных людей. Людей, которые видели, как их сыновья и дочери погибали на Играх, видели, как их близких разрывали на части стервятники, а их кости уносили чудовища в пустыню. Они в гневе, Селена. Они очень, очень злы, и всё, что нужно, чтобы заставить их восстать…»

Он поскреб кремень о трутницу и наблюдал, как пламя охватывает масло.

«…одна маленькая искорка».

Наступила пауза, дрожь потревоженного воздуха — и затем кедровые сундуки вспыхнули, словно факелы.

Когда Селена вернулась, в зале дома Астреи горел светильник. Она увидела его, перебравшись через ворота на первый ярус. Вокруг неё возвышались тёмные и безмолвные белокаменные здания других домов. Дворец Регента возвышался пустым над всем этим, на самой вершине города. Окольцованная колоннада была окутана густыми тенями, а остроконечная мраморная крыша едва заметно светилась в мягком, окутанном туманом свете Ока Нагаша.

Добравшись до задней стены дома, где под её окном раскинулись ветви горестного дерева, она сбросила сандалии и тихонько подошла к подножию ствола. Она надолго замерла, прислушиваясь, но не услышала ни звука из дома. Возможно, Астрея снова проснулась ночью и зажгла лампу, чтобы прогнать сны. Она часто так делала, всплывая на волне ужаса из кошмаров, в которых Лик возвращался в Плач в костлявом облике Костереза, превращённого царём в одного из своих. По утрам, с бледным и напряжённым от усталости лицом, она признавалась в своих страхах, а Селена слушала. Ей больше не с кем было поговорить, никто не мог бы утверждать, по крайней мере публично, что случившееся с её сыном – величайшее благо, какое только можно вообразить, даже если наедине они, возможно, и скрывали свои тайные сомнения.

Селена быстро и бесшумно взобралась на дерево и проскользнула в открытое окно, обмотав сандалии вокруг шеи. Она закрыла ставни и уже собиралась забраться под простыни, когда дверь медленно скрипнула, и на пороге появилась Астрея в ночной рубашке с лампой в руке.

В отблесках пламени её лицо выглядело безумным от беспокойства. Волосы, обычно такие гладкие и накрашенные, были в беспорядке. Селена застыла посреди комнаты, её босые ноги мерзли на мраморном полу.

«Я видела тебя, — сказала Астрея странным, далеким голосом. — Бежала, и Лик тоже, и Конт бежал… И в городе пылало великое пламя…»

«Астрея? — спросила Селена. — С тобой всё в порядке?»

Она что, спала? Её взгляд был мутным и расфокусированным, но когда Селена взяла её за руку и осторожно повела обратно в спальню, он, казалось, прояснился, и она снова пришла в себя. На пороге покоев Астрея повернулась к ней и посмотрела в глаза Селены.

«Он ведь вернётся, правда?» — сказала она. «Лик… Он мне иногда снится, только во сне он молодой человек, уже не мальчик, и сны кажутся…»

«Да?» — спросила Селена.

«Ну… они не похожи на сны. Они похожи на проблески чего-то, что должно произойти, на образы, посланные мне, чтобы придать сил».

Селена нащупала кулон под рубашкой.

«Возможно, их посылает тебе Сигмар», — прошептала она. «Он даёт надежду тем, у кого её нет, чтобы лучше направлять их руку, когда они борются за справедливость».

Астрея снисходительно улыбнулась. Она никогда не обескураживала Селену разговорами о Сигмаре, а иногда даже создавала видимость искреннего интереса. Однако Селена мало что могла ей рассказать. Лишь представление о нём, впечатление, основанное на том, что она надеялась принять за правду. В её представлении Сигмар был очень похож на её деда: суровый и непреклонный, но при этом невероятно добрый.

Астрея, казалось, впервые осознала, что Селена не одета ко сну. Она подняла взгляд, услышав звон колоколов, доносившийся издалека с агоры, расположенной на нижнем уровне города, разносясь по улицам и крышам. Едва слышны были крики и сигналы тревоги пожарных, звон вёдер с водой, выбрасываемых из глубоких колодцев.

«Пожар…» — рассеянно пробормотала она. Она снова посмотрела на Селену, и в её глазах, где раньше была лишь тревога, появилось что-то холодное и ясное. «Ты виделась с Дардом», — тихо сказала она.

Лгать не было смысла. И всё же Селена каким-то образом знала, что правда не будет использована для её осуждения. Астрея уже знала, поняла она. Более того, она закрывала на это глаза, на всё, что они с Дардом сделали. На фрески в храме, которые они осквернили. На мелкие кражи из жилищ жрецов. На дерзкую надпись, которую они нацарапали на арке пропилея у городских ворот: «

«Да», — сказала она. Ей не было стыдно. Она гордо подняла подбородок, глядя Астрее в глаза. В глубине её взгляда она видела, как начинают вращаться колёса и шестерёнки, как производятся и разрушаются расчёты.

«Он всё ещё злится?» — спросила она. «На Лика? На Состязание?»

«Да», — сказала Селена. «Он злее всех, кого я когда-либо встречала».

Астрея кивнула и, всё ещё держа лампу в руке, вернулась в свою комнату. Прежде чем закрыть дверь, она оглянулась и сказала:

«Хорошо.»

Мне было шестнадцать, когда король Зотар впервые взял меня в поход.

С того дня, как я впервые увидел выстроенный на войну легион, заполнивший проспекты декоративной площади и марширующий за городские ворота, царь Зотар ещё трижды водил свои войска в пустоши. Каждый раз я умолял его взять меня с собой, позволить мне проявить себя в бою с его врагами, но он всегда отказывался. С резкой категоричностью и к удовольствию Хетеры он отпустил меня и велел вернуться в мои покои. Я дулся и кипел от злости в пустоте Атрабиса, бродил по его безлюдным улицам, топтался на месте в пустых покоях и залах. Я моложе, подумал я про себя. Я сильнее, чем когда-либо. Хотя мне было больно это признавать, долгие годы тренировок с Хетером превратили меня в многообещающего фехтовальщика. Я мог сражаться на стороне отца, оказывать честь ему и Атрабису, и все же он всегда отвергал меня и отправлял в мои покои, как ребенка, чтобы я ждал его возвращения.

Каждый раз, когда армия возвращалась с войны, я наблюдал, как войска с триумфом проходят через ворота, и спешил во дворец, чтобы проверить, не ранен ли Зотар. Чаще всего так и было. Он сидел, сгорбившись, в костяном кресле под картой своего королевства, терпеливо снося заботы Фаэтора и Себака, которые зашивали его раны. Украдкой взглянув на него, я спешил на плац, брал меч, отрабатывая техники, или седлал коня и скакал на копьях или сражался на пиках. Я готовился, думал я, к его следующему походу. Наверняка в следующий раз он позовёт меня, и наконец-то я смогу показать ему всё, чему научился. Я заставлю его гордиться мной.

После этого я часто спрашивал его, с кем или с чем он сражался. Когда мы сидели за тихими официальными ужинами или когда он звал меня осмотреть какой-нибудь малоизвестный артефакт из хранилища, где хранились реликвии утраченного Тереса, я осмеливался задавать ему вопросы.

«Ваше королевство простирается до лунного света, до самого солнца», — сказал я. «Пустыня и побережье в ваших руках, и вы можете пересечь их по своему желанию, и всё же армия должна сражаться. Но кто, отец? Кто вообще может бросить вам вызов?»

Однако он устало отмахивался от этого вопроса.

«Это не твоя забота, Неофрон, — говорил он. — Сейчас главное — твоё обучение. Я бы не стал поручать необразованному ребёнку принимать административные решения, и точно так же я бы не взял необученного юношу на войну».

«Но я же не неопытный!» — возражал я со всей пылкой уверенностью молодости. «Я умею драться!»

Но затем он обращал на меня свои пылающие жёлтые глаза, и тень его недовольства опускалась. Я чувствовал холодный трепет страха и молчал; ибо, хотя я и проникся большой любовью к царю Зотару, я всё же не питал иллюзий относительно того, кто он и что он. Хотя воспоминания с годами становились всё менее отчётливыми, я всё ещё помнил безразличие, с которым он пощадил жизнь моей матери. Я также знал, что каждый год приближает нас к следующим Играм.

Я испытал одновременно и великое облегчение, и великий ужас, когда меня наконец вызвали из моих покоев с приказом принести оружие, доспехи и припасы, которых хватило бы смертному на несколько дней в полевых условиях. Сам Себак пришёл за мной, когда рассвет ещё казался кровавым пятном на восточном небе.

«Возьми с собой столько еды, сколько вам нужно», — прохрипел он. «Мы не будем останавливаться на отдых, и путешествие может оказаться для вас трудным. Не будет ничего постыдного, если ты останешься, если не готов».

Я вспомнил каков будет презрительный смех Хетеры, если бы я признался в таком. Я потуже затянул ремни на поножах.

«Я готов», — сказал я.

К моему великому удовольствию, мне предстояло ехать с королём во главе армии. Мои доспехи сияли тем же тёмным блеском, что и его собственные, когда я занял своё место, а костяной гребень моего шлема был зеркалом его. На боку у меня висел надиритовый ятаган. К левой руке был прикреплён щит, украшенный костяной чеканкой, а с наплечников свисал длинный плащ богатого алого цвета. Сидя на своём коне рядом с королём Атрабиса, я чувствовал себя непобедимым.

«Спасибо, отец, — сказал я ему. — Я тебя не подведу».

Король Зотар отдал приказ открыть ворота. Позади нас тянулись бесконечные ряды его легиона: Мортекская Гвардия – рядами и колоннами, Всадники Смерти, сгруппировавшиеся в один огромный отряд кавалерии. Катапульты были сняты с якорей и готовы к бою. Огромные, четырёхрукие гиганты его Бессмертной Гвардии неумолимо шли вперёд.

«Ты ещё не видел войны, сын мой, — сказал он, не глядя на меня. — Пусть ни один смертный не претендует на мужество, пока оно не будет испытано в бою. А оно испытано…»

Армия шла на юг день и ночь, так что я почти подумал, что мы направляемся в Плач. Затем, с рассветом второго дня, мы повернули на запад и направились в каменистую чащу на краю пустыни. Вдали возвышались низкие, скалистые холмы, темнея на горизонте. Земля вокруг нас была коричневой, голой. Земля была сухой и выжженной, но кое-где росли пучки острой травы, похожие на бритву, и кусты странного фиолетового цветка, который дрожал и трепетал, словно от холодного ветра, который никто другой не чувствовал.

Мы шли ещё два дня, и я внял предостережению Себака: это действительно было для меня изнурительным. Я дремал в седле, когда мог, и ел и пил умеренно.

«Тебе нужен отдых?» — спросил меня Зотар, когда мои глаза опустились, и я вцепился в луку седла, чтобы не упасть. Я оглянулся на огромный караван армии, растянувшийся позади нас: ряды копейщиков, Всадники Смерти, окружающие нас по бокам. Попросить всё это остановиться хотя бы на мгновение, чтобы хоть один человек мог лечь и поспать?

«Нет», — сказал я. «Мы продолжим».

На четвёртый день пути из Атрабиса, когда скалистые холмы уже были далеко слева от нас, я поднял взгляд от полудрёмы и увидел вдали длинную полосу облаков. Тёмную, клубящуюся, с приглушёнными раскатами грома.

«Шторм», — сказал я, указывая. «Хотя не думаю, что он нас задержит».

Король Зотар тихо рассмеялся, и это был один из немногих случаев, когда я видел, чтобы он проявлял веселье.

«Шторм, который действительно может нас немного задержать… — сказал он. — Посмотри ещё раз, сын мой».

Я послушался его совета, выпрямившись в седле и прикрыв глаза. Земля перед нами представляла собой безликую равнину, уходящую в лёгкую впадину примерно в миле-другой от нас. Я видел серебристые блики среди облаков, блеск металла и латуни.

«Во имя короля…» — прошептал я.

Зотар снова рассмеялся. Он повернулся в седле, чтобы отдать приказ, но Легион Атрабиса был так хорошо вымуштрован, что отдавать команды не требовалось; едва противник был замечен, войска начали перестраиваться в боевые порядки.

Это была не грозовая туча, а пыль от их движения. От одного края горизонта до другого, воюющими толпами и кричащими ордами, хлынул поток воинов, которому, казалось, не было конца. Раскаты грома, которые я слышал, были громкими молитвами, которые они возносили к небу, и ударами их топоров о щиты. Это был марш обутых ног, крик десяти тысяч сердец, жаждущих войны.

По мере приближения нашей армии, шедшей широким фронтом ровным, неторопливым шагом, я смог разглядеть врага поближе. Они всё ещё были, наверное, в миле от нас, рассредоточившись по всей длине этой широкой низины. Некоторые были облачены в багряные доспехи, их лица скрыты за расклешенными шлемами. Другие были практически голыми, визжа и чавкая, хватаясь за рукояти своего оружия, их грудь была изуродована ранами, нанесенными самим себе. Некоторые ехали на неуклюжих зверях в медных доспехах, выдыхая в воздух огненный дым. Я видел их знамя, реющее в центре орды: медную икону высотой в десять футов, капающую кровью, в виде абстрактного остроконечного черепа.

«Последователи Кровавого Бога», — произнёс король Зотар рядом со мной. Он наклонился с седла, чтобы дать указания Хетеру, который поспешил к центральному крылу Гвардии Мортека. Затем он повернулся и указал жестом на Всадников Смерти на левом фланге. Я видел, как кавалерия, не менее трёх тысяч всадников, отделилась и выстроилась перед нами плотным клином, похожим на стрелу. «Варвары с Погребённых Гор, далеко к западу отсюда. Я гадал, когда же они наконец обратят внимание на восток».

«Ты знал, что они придут?» — спросил я.

«Их патрули постоянно  ходят по границам моего королевства, Неофрон. Здесь ничего не происходит без моего ведома. Хотя в этом тихом уголке этого и не скажешь, Шаиш, как и любое королевство, не испытывает недостатка во врагах».

Воздух содрогался от криков варваров. Запах крови волной прокатился по их рядам. Приближаясь к ним, я увидел, что они украсили свои знамёна и значки черепами и отрубленными головами, содранной кожей и частями тел, всё ещё сочащимися кровью. Интересно, кому они уже перешли дорогу, неся с собой столько резни и смерти? А потом я вспомнил о Плаче, всего в трёх днях пути отсюда, и меня охватило тошнотворное чувство.

То, чего варварам не хватало в дисциплине и военном порядке, они восполняли свирепостью. Даже находясь среди армии Зотара, рядом с самим королём, я был почти обессилен их яростью и кровожадными криками. Я с горечью осознал, что единственная кровь, способная утолить их жажду, – моя собственная – от немертвых воинов Зотара им не достанется ни капли.

Они налетели, словно раскат грома, мчась по кустарнику с обнаженным оружием – катящаяся волна людей, настолько пропитанных кровью, что они больше походили на демонов. Высокие фигуры с бритыми головами и выпученными глазами, с налитыми кровью мышцами, с телами, скованными цепями и открытыми ранами, возносили к небу свирепые молитвы. На краткий миг я почувствовал приближение смерти. Как мы могли противостоять такой ярости?

Рядом со мной Зотар был невозмутим. Он спокойно отдавал приказы. Он даже не обнажил меч, настолько беззаботным он казался. Под ним его конь терпеливо ждал указаний.

Они были уже не более чем в ста ярдах от нас, и земля сотрясалась от их поступи. Гвардия Мортека, плавно, словно на плацу в Атрабисе, построилась и бросилась в атаку. Пять рядов стражи тянулись слева от нас, ещё пять справа, каждый полк не менее сотни в ширину и тридцати в глубину. Всадники смерти выдвинулись далеко за пределы досягаемости по обоим флангам, всё ещё сохраняя строй стрелы, а Ползуны Мортека к этому времени уже обрушивали свой смертоносный груз на ряды варваров. Я видел, как над нами взмывали в воздух вопящие черепа, пылающие потусторонним светом, и обрушивались на орду, извергая кости и плоть. Некоторые Ползуны метали огромные блоки чёрной кладки, стелы, покрытые заклинаниями и проклятиями, разрывающими души и тела.

Нас разделяло всего пятьдесят ярдов, когда Зотар наконец обнажил свой клинок. Словно ожидая этого жеста, Стражники Бессмертия вытащили свои могучие алебарды и подняли щиты, пройдя мимо нас в поле варваров, чтобы пожинать кровавую жатву. Головы срывались с шей, конечности отрубались, внутренности разбрасывались по кустарнику. Вдвое превосходя ростом своих сражавшихся, Стражники были подобны скале, о которую разбился прилив. Они занимались своим кровавым делом с мрачным бесстрастием.

«Вперёд, мой легион!» — крикнул Зотар. Он поднял меч и рубанул, и я почувствовал, как мой конь встал на дыбы. Я помчался вперёд, пока гвардия Мортека наступала, размахивая мечом в воздухе, а отряды наших врагов были всего в нескольких шагах от меня. Кровь и гром захлестнули меня. «Не давайте им пощады!»

Как описать это бушующее безумие, ужасающий и опьяняющий хаос битвы? Я чувствовал себя почти так же, как в водах залива во время Битвы, подгоняемый и увлекаемый встречными течениями, – только теперь я плыл по волнам, которые могли разорвать меня на куски. Словно высокая, тонкая нота звучала в самом центре моей головы, диссонирующий вой, который, казалось, смещал весь мир, заглушая грохот битвы, лязг клинков. Словно я наблюдал за всем происходящим, и каждое моё действие было действием кого-то другого.

Куда ни глянь, повсюду были кричащие лица, искажённые яростью. Клинки и топоры летели в мою сторону; инстинктивно я отбивал их. Трое варваров, с засохшими от запекшейся крови хохолками, царапали мои ноги и пытались стащить меня с седла. Я взмахнул саблей и смотрел, как их руки падают в грязь. Копыта моего коня лягались, и я видел, как под ними раскалываются головы людей. Воины стонали в грязи, выплевывали зубы из разбитых челюстей или прижимали к себе вывалившиеся внутренности, словно оплакивая утраченного друга. Пока я несся вперёд, в огромную массу врагов, гвардия Мортека держала идеальный темп – длинная, непрерывная линия, с поднятыми щитами, с выхваченными копьями, пронзающими плоть. Я увидел короля Зотара в самом центре, где кипел бой, рубящего мечом направо и налево. Камень души на его нагруднике сиял белым огнём, а глаза горели так ярко, что некоторые варвары были вынуждены отвернуться. Он оставлял за собой след из изломанных тел. Я прорубился сквозь них, чтобы сражаться рядом с ним.

Конечно, не всё шло по нашим правилам. Эти слуги Кровавого Бога были храбрыми и безрассудными бойцами, совершенно бесстрашными; более того, нанесённые нами раны, казалось, лишь подталкивали их к ещё более жестокому самопожертвованию. Полуобнажённые берсерки, с кровавой пеной на губах, охотно бросались на копья Мортеков, оттаскивая их в сторону, чтобы их товарищи могли дальше атаковать наши ряды. Я видел, как гибли целые отряды наших воинов, сотни воинов, чьи кости были разбросаны по полю и раздавлены. Некоторые варвары, обезумев, бежали под Мортековскими Краулерами, стаскивая экипажи боевых машин с платформ и разрывая их голыми руками.

Но сила и ярость не могут дать вам многого, и против по-настоящему дисциплинированного врага ни один разношёрстный отряд берсерков не сможет выстоять. И не было никого более дисциплинированного, чем отряды Оссиархов-Костяных Жнецов.

Вместе с Зотаром мы прорвались обратно в передний ряд. Он получил тяжёлые ранения: грудная клетка была проломлена, лицо было разбито на осколки костей, но это не остановило его. Бок его коня украшали копья и топоры, но и он, похоже, не пострадал. Кровь хлестала по его доспехам, как и по моим. Я посмотрел вниз и с ужасом увидел широкую, зияющую рану на своей икре, кровь капала из раны на землю. Я не чувствовал боли. Я старался унять дрожь в руках, сжимавших поводья.

По сигналу короля Зотара гвардия Мортека начала отступать, притворяясь, что отступает. Воодушевлённые, последователи Кровавого Бога бросились вперёд, думая сокрушить нас, но всё произошло именно так, как и задумал Зотар. Пока наша пехота сковала центр шеренгой, шириной, наверное, в тысячу воинов, наши Всадники Смерти хлынули с обоих флангов, чтобы окружить их. Я издал торжествующий рёв, увидев, что произошло. Пять тысяч всадников с каждой стороны встретились в центре и, словно две гигантские стрелы, вонзились в самое сердце вражеской массы. Земля содрогалась от стука их копыт, а крики ярости и ненависти варварской орды вскоре сменились криками ужаса и отчаяния. Похоже, даже те, кого так одолевает жажда крови, могут быть повержены, когда всё становится безнадёжным.

Меня переполнял этот момент. Я наблюдал, как Всадники Смерти неумолимо ринулись вперёд, копья и мечи взмывали и опускались в одной безжалостной волне. Варвары пытались спастись, с воем натыкаясь на непрерывную линию копий Мортекской Гвардии. Воздух был окутан кровавым туманом, и небо пело от их предсмертных криков.

«Руби их!» — закричал я хриплым голосом. Я больше не чувствовал раны. Я уперся пятками в бок своего коня, но король остановил меня.

«Стой, Неофрон», — сказал он. Каждый дюйм его меча был забрызган кровью. Доспехи были помяты, а ноги его коня до колен были в красных пятнах, но он был совершенно спокоен. «Король идёт вперед, когда дело особенно серьёзно, но неприлично участвовать в такой резне».

Он поднял меч вверх, и стража Мортека двинулась вперед.

Сыны Кровавого Бога дорого заплатили за свои жизни в тот день. Тщетность часто укрепляет руку, но в конечном счёте не было никаких сомнений в исходе. Прежде чем свет начал меркнуть, и прежде чем хрупкое серое небо Шаиша погрузилось в ночь, последний из них замолчал, и холодная земля впитала в себя всю свою силу.

После битвы мне удалось немного отдохнуть. Жнецы бродили среди мёртвых всю оставшуюся ночь, складывая оружие и доспехи врагов в центре поля боя, пока огромные джаггернауты сдирали мясо с трупов. Разодранную плоть отбрасывали, а розовые кости складывали в рифлёные корзины на спинах. Это было зрелище, вызывающее тошноту; я не стал смотреть на него дольше, чем требовалось. Некоторые из тех, кого Жнецы обрабатывали, были ещё живы, измождённые ранами, и звук их мучений, когда их разрывали на части, был невыносим.

Я немного полежал на серой траве рядом со своим конем, залечивая рану и проваливаясь в прерывистый сон, пока армия собирала вокруг меня своих раненых и готовилась к обратному маршу в Атрабис.

Фаэтор осмотрел мою рану, но сращивание плоти а не костей было выше его сил. Он стоял рядом со мной, почти растерянно глядя на кровавый след от клинка в моей ноге. Костяные отростки на затылке дёргались и дрожали. Его болезненно-зелёный взгляд погас, когда он постучал костлявыми пальцами по челюсти, размышляя над этим. К счастью, Себак обладал некоторыми навыками в искусстве исцеления; за столетия учёбы он почерпнул практически всё, что мог, а библиотека Атрабиса была практически неисчерпаемым источником. Он достал из складок мантии иголку с ниткой, его кости заскрипели, когда он присел рядом со мной.

«Ты готов ко всему, Себак, — сказал я. — Страшно подумать, на ком ты успел уже попрактиковаться…»

Я старался не вскрикнуть, когда игла пронзила мою кожу. Хотя все Жнецы Костей смотрели на тебя с одним и тем же выражением лица, отражая сочувствие и двусмысленность плоти, сведенной к одной лишь кости, я всегда знал, когда рассмешил Себака. Огоньки его глаз пульсировали, челюсть приоткрывалась, подобие улыбки. Но когда он заговорил, я почувствовал, что веселье во мне угасает.

«Их было бесчисленное множество», — сказал он, перевязывая рану толстой бечёвкой. «Ты не первый, кто получил ранение в бою».

Я думал об этом, пока он меня перевязывал.

«Кто-нибудь из них погиб в бою?» — спросил я. «Я имею в виду, до своего часа. До окончания Состязания?»

Себак лукавил, но я надавил на него.

«Такое случалось, — признал он. — Насколько я помню, не случалось уже лет сто. Иначе почему, как ты думаешь, царь Зотар так усердно обучал тебя военному делу, прежде чем позволить тебе участвовать в нём?»

«А их души?» — спросил я. «Что с ними случилось, если не было… не было сосуда, куда они могли бы вселиться?»

Себак опустил взгляд. «Увы, — прошипел он шипящим шёпотом, — им было суждено скитаться по дебрям Шаиша до назначенного им часа. Потерянные и измученные, стонущие в муках по пескам… Однажды, помнится, король Зотар повелел мне попытаться поймать одну из этих потерянных душ, прежде чем она сможет переродиться, надеясь, что мои искусства смогут…»

«Довольно, Себак», — сказал царь. Он подошёл и встал надо мной, глядя сверху вниз, пока Себак заканчивал перевязывать рану. «Когда мой сын достаточно отдохнёт, я поговорю с ним».

Себак с усилием поднялся на ноги и поклонился.

«Конечно, мой господин», — сказал он. Он повернулся ко мне. «Приходите ко мне через три дня, чтобы сменить повязки», — сказал он. «В конце концов, смертная плоть слаба».

Когда Себак ушёл, Зотар остался стоять. Жалобные крики умирающих варваров всё ещё разносились в ночном воздухе, когда последних из них разрывали на части, отделяя плоть от костей. Вокруг нас армия энергично и эффективно готовилась, но они оставляли нам достаточно места для уединения нашей беседы. Голова у меня кружилась от усталости и потери крови, но я попытался сосредоточиться.

«Ты больше не ранен?» — спросил Зотар. Наконец он повернулся ко мне, глядя сверху вниз на меня, лежащего в кустах. Я чувствовал, как он борется со своим настроением, взвешивая слова, прежде чем произнести их. Он стоял, опираясь руками на рукоять меча, остриё которого воткнулось в землю. Он всё ещё страдал от ран, но не позволил Костерезам исцелить себя, пока не будут устранены потери армии, и легион не вернется в Атрабис.

«Нет, отец», — сказал я. «Надеюсь… надеюсь, я не опозорил тебя в сражении?»

Зотар покачал головой. «Ты проявил себя превосходно», — сказал он. Он взглянул на меня. «Возможно, ты немного вспыльчивый, но, насколько я помню, в бою кровь кипит. Но ты стал прекрасным воином, Неофрон. Каким ты был прежде. И каким ты будешь снова…»

Я сглотнул, закрыв глаза от боли и усталости, затуманивших мой разум.

«Вы одержали великую победу», — сказал я.

«Против этой черни? Нет, это была всего лишь стычка с безумцами и фанатиками. В те дни, когда я впервые заключил сделку с Нагашем… тогда я сражался в настоящих битвах».

Резким щелчком он вложил клинок в ножны.

«Но, видишь ли, — сказал он, — это необходимо для сохранения моей власти. Её нужно всегда защищать мечом и копьём. Бдительность — цена власти».

«Да, отец». Я вспомнил тот момент, когда мы приблизились к равнине и масштаб вражеской орды стал очевиден; Зотар счёл её просто толпой. «Отец», — сказал я. — «Если бы мы не остановили их здесь, то…»

«Да?» — спросил он. Глаза его вспыхнули. «Ты начинаешь понимать, не так ли?»

«Они бы добрались до Плача», — тихо сказал я.

У него вырвался тихий, скрипучий смех. «И что, по-твоему, они там делали, а? Эти обезумевшие от крови убийцы, эти варвары?»

Я вздрогнул, увидев эту картину. «Они бы всех перебили…»

«Они бы перебили счастливчиков, — поправил он меня. — Остальных бы подвергли самым ужасным пыткам, пока смерть не стала бы сладким избавлением. Теперь ты видишь, каким благословенным является твой город? Плач, тихое место из белого мрамора и прекрасных садов, со своим советом, рыбаками, священной башней… Мечтающий в своём блаженном неведении, охраняемая клинками моих солдат, и не имея ни малейшего представления о том, сколько врагов его осаждает?»

Я встрепенулся, усталость на мгновение отступила. «Им нужно рассказать!» — сказал я. «Что, если… что, если случится немыслимое, и вы встретите врага, которого не сможете победить, мой господин? Им придётся собрать войска для собственной защиты, они…»

«Нет такого врага, которого я не смог бы победить!» — прорычал Зотар, бросаясь на меня. «Ни одного!»

Я в ужасе закрыл лицо руками. Он склонился надо мной в лунном свете, с раздробленными костями и пылающими глазами, словно вышел из тёмных глубин кошмара.

«Простите меня, Господи!» — воскликнул я.

«Плач плывёт в неведении, потому что я так хочу!» — Его голос был резким и хриплым. «Если бы они знали масштаб опасностей, грозящих королевству, город рухнул бы. Я бы заставил беженцев умолять о въезде в Атрабис или о побеге вдоль побережья в тщетной надежде найти более безопасные земли за горизонтом. Плач — это то, чего я хочу, не больше и не меньше!»

«Да, отец», — ответил я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

«А теперь, — сказал он, выпрямляясь, — отдохни. Утром мы отправимся. Себак позаботится о твоём выздоровлении, а когда ты полностью поправишься, ты выполнишь для меня одно задание. Это будет своего рода испытанием всего, чему ты научился в области государственного управления и царствования».

«Для меня будет честью служить».

Он снова рассмеялся, и это был жестокий, издевательский звук.

«Посмотрим. Недавно возникли определённые проблемы со сбором десятины в Плаче. Ты отправишься туда как мой представитель», — сказал он, начиная отходить. «Ты будешь исполнять мою волю и определишь, требует ли эта ситуация… более карательного подхода».

«Какая ситуация?» — спросил я.

Зотар помедлил, прежде чем уйти в темноту.

«До меня дошли слухи, — сказал он, — об имени из тумана прошлого. О ком-то, кто, возможно, не одобряет отношения между Плачом и Атрабисом. О ком-то, называющем себя «Королем Шакалов».

Была безлунная ночь, Око Нагаша было скрыто за завесой облаков, когда Дард повел остальных к побережью.

Четверо из них пришли с ним, встретившись у большой арки пропилея перед городскими воротами. Дард присел в тени стен, ожидая их прибытия, накинув на плечи рваный плащ и заткнув за пояс нож. Он завязал волосы назад и нервно посасывал щель между выпавшим зубом. Город дремал вокруг него, лишь кое-где на открытом крыльце горел ночник, а в верхнем окне доходного дома пылала сальная свеча. Ночная стража была усилена за те месяцы, что прошли с тех пор, как он поджёг десятину, но он уже несколько недель следовал по их маршруту. Он был в безопасности ещё несколько минут.

Он переступил с ноги на ногу, когда кровотечение в ослабевшей ноге начало спадать. Он надеялся, что это не задержит его; им предстояло долгое путешествие до конца ночи. Он коснулся лезвия ножа. На мгновение ему захотелось, чтобы Селена была рядом, но риск быть пойманным был велик. Он не хотел, чтобы её поймали. Он готов был пожертвовать собственной жизнью по собственной прихоти, но сделает всё возможное, чтобы защитить её. Это чувство запертой дикости, её стальной дух…

Он отвернулся от неё. В тенях позади него раздался звон. Обернувшись, он увидел Аминта и Докию, скользящих к нему по краю стены. Они были одеты в тёмные туники, а у Докии через плечо висел пустой холщовый мешок. Как и Дард, они оба были босиком. Они были бедны, и сандалии были для них роскошью, в которой им было отказано.

«Вы опоздали!» — прошипел Дард. «Где, чёрт возьми, остальные?»

«Успокойся», — проворчал Аминтос. Он был вдвое старше Дарда, но почти вдвое меньше. Некоторые шутили, что в нём течёт кровь дуардинов, но Дард отмахивался от этой чепухи; все знали, что дуардины — миф. Докия почесала свои клочковатые, коротко стриженные волосы и поправила сумку.

«Они будут здесь», — прошептала она. «Раньше у Башни патрулировали ночные дозорные, а теперь они выставили там стражу. Им придётся подождать, пока они пройдут мимо, прежде чем они смогут пересечь агору».

Дард кивнул и прикусил ноготь. Сожжение десятины вызвало гораздо более бурную реакцию, чем он ожидал, если вообще ожидал. Если быть честным с собой, он сделал это только для того, чтобы произвести впечатление на Селену; это было худшее, что он мог придумать, это было гораздо хуже, чем проникнуть в жилище жрецов и украсть их одежды. Но дело было сделано, и он сбежал с Селеной, как только зазвонили колокола, и жрецы бросились тушить пожар, прежде чем вся Башня будет уничтожена.

После этого в городе поднялся шум; это было поразительно. Ходили слухи, что, когда неделю спустя жрецы встретились с Костерезами у городских ворот для сбора десятины, одного из них зарубили в наказание. Никто не знал, что будет дальше. Этот идиот на совете, Беот, предложил казнить часть Неудавшихся, чтобы восполнить нехватку костей. Совет раскололся, но Астрея в конце концов их уговорила. Он был уверен, что за это нужно благодарить Селену…

Тем не менее, ущерб был нанесён. Город был напряжён, лихорадочно кипел от напряжения. Ничего подобного раньше не случалось. Кто мог гарантировать, что совет не изменит своё мнение, когда вернутся Жнецы? Если бы это произошло, то Дард был бы проклят, если бы позволил им отнять его жизнь без борьбы.

– нацарапал он однажды на стенах агоры. Ему было забавно наблюдать, как на следующее утро жрецы лихорадочно оттирали надпись, порхая в своих капюшонах, словно костяные вороны. Но следующей ночью надпись вернулась, только на этот раз она гласила «Он понятия не имел, кто это сделал. Это точно был не он.

Он знал, что в этом городе царит гнев. Достаточно было нескольких невнятных разговоров, чтобы найти единомышленников, тех, кто озлоблен своим второсортным положением, доведённых до нищеты и чёрного труда только потому, что у них хватило смелости принять участие в Играх. Кто мог сказать, что не было людей, которые были бы столь же разгневаны? Тех, кто был в ужасе от гибели своих близких на Состязании или убит горем, когда ребёнка понизили в презираемую касту. Селена, например, была одной из них. Кто здесь, кроме слабых и благочестивых, действительно хотел видеть кости своих жён и мужей, матерей, отцов и детей, сложенные, словно дрова, и отданные этим тварям в пустыне?

он плакал от жалости к себе, после того как упал с Башни.

Нет, это точно не так, подумал он сейчас.

Ещё через минуту-другую из переулка по другую сторону пропилона поспешили Геспер и Марк. Дард снова отметил, насколько Геспер похож на крысу: сальные тёмные волосы, измождённое личико. Марк шагнул к ним не с уверенностью, а с тревожным безразличием. Он был одним из них десятилетиями; ему, должно быть, было лет пятьдесят, если считать его всего лишь днём, и было ясно, что жизнь и смерть теперь мало что значили для него. На его худом, с морщинистыми чертами, красивом лице застыло вялое, отсутствующее выражение. Глаза были такими тусклыми, словно он только что пробудился от глубокого сна.

Дард оглядел их всех по очереди. Скучающих, злых, отчаявшихся, равнодушных. Неужели они создают движение сопротивления? Он даже сам не мог сказать. Всё происходило так быстро.

«Они вряд ли похожи на героев сопротивления,— Но они — то, что у нас есть…»

Они взобрались на столбы ворот и спрыгнули с другой стороны, быстро побежав вдоль внешней стены на восток. Белый мрамор казался тусклым и серым в полуночной тьме, а земля под ногами была чёрной. Вдали что-то печально завыло, нарастающий крик затих в холодном ветру. Геспер выглядел встревоженным, но остальные, стиснув зубы, поспешили к побережью. Вокруг них, когда Плач растворился во тьме, голые и пустые земли Шаиша были безжалостны, как бархатное небо.

Рыболовную лодку пришвартовали там, где и сказал Аминт, вытащив на чёрный песок небольшой бухты за обрывом. Одной из его обязанностей было доставлять улов по возвращении рыбаков, и он хорошо знал этот участок побережья. Дард стряхнул верёвку с покрытого коркой причального столба и оттолкнул их. Длина лодки от носа до кормы составляла не более пятнадцати футов, но места хватало всем, чтобы сгрудиться среди сетей и рыболовных копий.

Волны скользили по корпусу, ледяной ветер проносился по воде. Дард дрожал в плаще, пока остальные устанавливали парус. Он вспомнил заплыв в конце Состязания. Пеллеуса, его взгляд, когда рыба-мясоед поднялась за ним. Красную полоску крови на поверхности воды…

Ветер был достаточно сильным, чтобы отнести их на юг на милю-другую, а когда он стихал, каждый греб веслом. Море простиралось по левому борту – серое волнистое поле, кое-где озаряемое бледными вспышками. Берег справа от них казался тёмной линией, скользящей во мраке.

«Откуда мы знаем, что они всё ещё там?» — спросила Докия. Её голос звучал громко в безлунной ночи.

«Они будут там», — пробормотал Дард. «Они знают, что мы идём». Он повернулся к Марку. «У тебя есть могильный песок?»

— Ага, — сказал Марк. Он постучал по карману туники, и Дард услышал звон флаконов. Никому другому он бы его не доверил — уж точно не Гесперу. Они ограбили пятерых целителей, чтобы собрать могильный песок; будь он проклят, если увидит, как Геспер удирает с ним.

Им потребовалось ещё два часа, но наконец они достигли места, где берег изгибался, превращаясь в широкий открытый пляж – широкий полумесяц песка, сверкавшего, словно кристалл, в безлунном свете. Дард отклонил руль в сторону, пока остальные возились с веслами. Волны разбивались о нос судна, а песок затихал под килем. Они выпрыгнули в воду, глубиной по колено, и вытащили лодку на берег.

Впереди горели огни – два или три, тусклое пламя ламп, мерцание факела. Дард слышал голоса, хриплый смех, звон стекла. Он с трудом сглотнул, во рту пересохло.

«Дай мне могильный песок», — сказал он Марку.

Он сунул мешочек с склянками в карман. Зубы Геспера стучали, хотя Дард не знал, было ли это от холодной воды, в которой они бродили, или просто от волнения. Он посмотрел на остальных.

«Не говори им ничего, позволь мне поговорить», — сказал он. Затем, не желая больше откладывать, он оделся и пошёл по пляжу, а остальные последовали за ним.

Караван купцов находился в нескольких ярдах от линии прилива: круг из ярких палаток, в центре которого пылал костер. Трое мужчин в мягких, богатых одеждах сидели вокруг костра, распивая бутылку рубинового вина. Два массивных тура, которые тянули повозки каравана, были привязаны сбоку, мирно пережевывая жвачку. Чуть дальше, в свете костра, неподвижно стояли в тени другие мужчины с мечами. На них были куртки из вываренной кожи и металлические тюбетейки. Наёмники, как сказали Дарду в последний раз, когда он был здесь. Суровые бойцы, верные только деньгам.

«Привет, Импаст!» — воскликнул Дард, приближаясь. Он стоял, выпрямившись, руки по швам, ладони раскрыты. Он выдавил улыбку, подчеркнув хромоту на слабой ноге. «Я сказал, что вернусь, и вот я здесь!»

Один из торговцев лениво стоял, выгнув бровь. Он был невысоким и коренастым, с длинным шрамом, спускавшимся к челюсти, из-за чего Дард увидел в нём скорее уличного драчуна, чем торговца специями и драгоценными камнями. Его мантия была тёмно-синего цвета, с бахромой по воротнику и манжетам из мягкого серого меха. Стражники выхватили оружие и вышли в свет костра, но торговец отмахнулся от них.

«А, юный Дард, — сказал он. — Вижу, ты держишь слово. Как, конечно, и я держу своё».

«У меня не было сомнений, Импаст», — сказал Дард.

«Вижу, вы привели друзей?» — Импаст взглянул на остальных, которые нервно сгрудились позади. — «Надеюсь, вы не ожидаете неприятностей?»

«Просто лишние руки, чтобы нести товар», — рассмеялся Дард. Он чокнулся флаконами в кармане. «Я принёс оплату, как и обещал».

Импаст тихонько усмехнулся. «Вижу, сразу к делу. Ты не хочешь соблюдать формальности с нами?»

Он снова сел на свой походный табурет и налил себе ещё бокал вина. Было ясно, что он никуда не спешит. Ему, несомненно, нравилось заставлять ждать столь незначительного человека, как Дард. Двое других торговцев, одетых в такие же дорогие одежды, подняли бокалы в знак приветствия. Дард почувствовал, как по лбу у него скатилась капля пота. Он продолжал улыбаться.

«Увы, нет», — сказал он, как будто это было для него величайшим горем. «Время поджимает, и я хотел бы вернуться домой до рассвета».

«В самом деле, — вздохнул Импаст. — Таков нынче мир, что нет времени на прекрасные вещи. Всё — борьба, конфликты и желание заработать…»

Он помахал стражникам, и двое из них скрылись за повозками. Через мгновение они вернулись с деревянным сундуком, который поставили на землю рядом с костром. Дард подкрался ближе, когда Импаст открыл крышку. Внутри лежали два десятка мечей, два десятка ножей и кинжалов, даже пара дубинок из надирита. Клинки были старые, изношенные, определённо не выкованные в замке, но сгодятся. Они действительно сгодятся…

Дард вытащил из кармана сумку с сосудами из могильного песка и передал её, не отрывая взгляда от оружия. Однако, когда Импаст взял её, торговец резко взмахнул рукой и схватил Дарда за запястье. Он почувствовал силу в этих пальцах, силу человека, достигшего своего положения лишь после многих лет грязных избиений в подворотнях, выбравшегося с самых низов. Его взгляд был жёстким, когда он смотрел на лицо Дарда.

«Бизнес есть бизнес, — сказал он, — но в этой сделке есть одно условие».

«Назови», — процедил Дард сквозь стиснутые зубы. Он попытался вырвать руку, но торговец крепко держал её. Он чувствовал, как Геспер ёрзает за спиной, а Марк в своём запутанном сознании размышлял, стоит ли ему вмешаться. «» — хотелось крикнуть ему.

«Царь Зотар дал нам разрешение пройти через его земли», — тихо сказал Импаст. «Мы платим десятину, как и положено, но в остальном у нас свободный проход. Было бы… говоря, неловко, если бы он узнал о нашем соглашении».

«Он не узнает».

«Мне нужно твоё слово – каким бы оно ни было», – с улыбкой сказал торговец. Его пальцы сжали запястье Дарда.

«Даю слово», — выплюнул Дард.

Прошло мгновение, тянущееся, напряжённое. Затем, с лёгкой ухмылкой, Импаст отпустил его. Дард отшатнулся и потёр запястье, но всё же заставил себя улыбнуться. Он подозвал остальных и взял у Докии холщовую сумку. Внутри было ещё две. Они быстро начали наполнять их оружием.

«Король Зотар тоже ваш бог?» — спросила Докия торговцев, опустившись на колени перед сундуком. Они разразились смехом, даже стражники не смогли сдержаться.

«Милое дитя, — сказал Импаст, вытирая глаза. — Есть старая поговорка: „Мудр тот, кто боится богов“. Скажем так, я мудрый человек, и на этом остановимся».

«Я тоже боюсь его…» — пробормотала Докия.

Дард видел, как меняется равновесие в её глазах. Она переходила от безразличия Марка к паническому беспокойству Геспера. Он знал, что она на грани; всё это, мысль о сопротивлении, бунте или чем бы они там ни занимались, было единственным, что поддерживало её сейчас. Она смотрела вперёд, на долгие, мрачные акры своей жизни среди них, и это ужасало её. Она была готова на всё, чтобы избежать этого.

«Ты права, что боишься его», — сказал Импаст. Он отпил вина. Дард впервые заметил проблеск неуверенности на лице торговца. «Ты поклоняешься ему как богу, но я думаю, он, возможно, нечто страшнее».

Дард резко повернулся к остальным. «Мы получили то, за чем пришли», — сказал он. «Рассвет уже через несколько часов, нам нужно двигаться».

«Удачи, друзья!» — крикнул торговец, когда они несли свои сумки обратно на пляж. Он поднял бокал с вином, восхваляя их храбрость — или глупость.

Они пробрались сквозь холодную воду и вытолкнули лодку в море, ударив веслами, когда киль соскользнул с песчаной отмели. Огни костра торговцев погасли, одинокий янтарный свет, мерцающий посреди серой и беспокойной ночи.

«Лучше бы нам встать спиной», — простонал Геспер. Он указал на океан, который теперь был справа от них, когда они двигались вдоль побережья. Горизонт окрасился в розовый цвет; рассвет уже близился. «Нам ещё нужно вернуть всё это оружие в город».

Дард улыбнулся про себя, работая веслом. Он вспомнил пещеры над обрывом, о которых ему рассказывала Селена. Последнее пристанище королей-шакалов…

«Мы не понесем их в город, это слишком рискованно», — сказал он. «Если их найдут, нам конец. Нет, я точно знаю, где мы можем их спрятать, пока не придёт время…»

Зал совета представлял собой просторное, ничем не загромождённое помещение, но Беот расхаживал по нему, словно костяной гриф, запертый в узкой клетке. В центре комнаты стоял длинный мраморный стол, двадцать футов в длину, и он расхаживал вокруг него, не в силах усидеть на месте.

«Нападения на священников происходят прямо на улицах!» — воскликнул он. Он возмущенно вытянул руку, словно демонстрируя доказательства этого произвола. «Лозунги и оскорбления нацарапаны прямо на стенах этого здания!»

Надо отдать ему должное, подумала Астрея, его шок не был показным; он был искренне в ужасе от всего происходящего. Когда он в отчаянии заламывал руки, он делал это не ради других старейшин и не для того, чтобы продвинуть свою позицию. Плач давно уже был тихим и спокойным городом. Функции совета были, с одной стороны, чисто административными, с другой – чисто символическими. Всё, что произошло за последние несколько месяцев, с тех пор как сгорела десятина, было более чем неожиданным. Никто не знал, как с этим справиться, и меньше всего Беот. Несмотря на все его призывы что-то предпринять, он, как и все остальные, блуждал в темноте.

Он шагал позади кресла Астреи, выпятив челюсть, с растрепанными чёрными волосами. Он вцепился в спинку её кресла. Когда он заговорил, голос его был тихим и тревожным.

«Я только что получил сообщения, что ночью кто-то осмелился забраться на Башню Луны и украсть – действительно – кости, которые стервятники только что очистили для следующей десятины. До которой, напомню, осталось всего восемь месяцев!»

Астрея чувствовала, как дрожат его руки, даже через спинку стула.

«Ну что ж», – сказала Мелисса с выражением полного недоверия на лице. Она заправила прядь волос за ухо, пожала плечами и неопределённо обвела взглядом комнату. «Я не знаю, то есть… ну, это же позор, правда?» Она посмотрела на Кайтеллина, который сидел боком к столу, опираясь подбородком на навершие трости. Он был глубоко задумался и молчал. Астрея встретилась взглядом с Хевастином, но тот едва заметно покачал головой. Он потянулся за вином и сделал большой глоток, наклонив кубок назад, чтобы скрыть лицо.

«Танас, — сказала Астрея, обращаясь к жрецу, сидевшему на другом конце стола. — Что предлагает Священный Орден?»

Капюшон жреца был накинут на голову, но в тени она разглядела черты его измождённого лица: клювовидный нос, оттянутые губы, обнажающие зубы, шатающиеся в потемневших дёснах. Он повернулся к ней с томной отстранённостью человека, находящегося на грани голодной смерти. Как и все жрецы в «Плаче», он всегда стремился к идеальному виду царя Зотара и его Жнецов.

«Наша позиция, — прошептал он, — проста. Это богохульные преступления, беспрецедентные в нашей истории. Со времён Шакалов-царей порядок Плача не был так нарушен».

«И что вы предлагаете?» — спросила она.

Танас на мгновение, казалось, погрузился в свои мысли. Он взял флягу, стоявшую перед ним на мраморном столе, – смесь сиропов и ликеров, служившую единственной пищей жрецам. Он осторожно отпил. В детстве Астрея помнила, как другие дети, утверждая, что жрецы пьют жидкость из разлагающихся тел на платформах Башни, вызывали друг у друга отвращение. Эта мысль пришла ей в голову непроизвольно. Она вспомнила, как в детстве училась религии, скучала на уроках с Беотом и Мелиссой, как её тошнило от запаха дыхания жреца, когда он стоял над ней, читая молитву на могиле. Беот всегда держал руку поднятой, отчаянно желая одобрения. Он так стремился угодить, даже тогда…

Она отвела взгляд от священника и посмотрела на открытые колоннады сбоку зала, выходящие на чистые, просторные улицы первого яруса. Свет этим утром был ярким, проникая сквозь тонкий, как муслин, слой облаков. Белый мрамор города, казалось, тлел внутренним пламенем. Всё было тихо и спокойно, улицы плавно спускались по склону к воротам второго яруса. Она недавно поняла, что многие общественные и частные здания в Плаче построены на этих открытых планах, отдельно стоящие, с выходом на открытый воздух, хотя по-настоящему тёплым в Плаче было только в сезон Игр. Неужели ветерок мог мягко и ненавязчиво развеять запах мертвецов? Раньше ей это никогда не приходило в голову. С крыши Башни смерть струилась по Плачу, словно удушающее одеяло.

Танас закрыл колбу крышкой и прочистил горло. Астрея оглянулась на него, с ужасом ожидая его следующих слов. Беот вернулся на место и нетерпеливо наклонился вперёд.

«Наше предложение, конечно, не следует воспринимать как ультиматум, — осторожно сказал священник. — Виновные в этих преступлениях должны быть искоренены и наказаны, как само собой разумеющееся, и я бы предложил, как минимум, публичную казнь. Но если этот вопрос не будет решён то у нас не останется иного выбора, кроме как обратиться к Атрабису с просьбой о помощи».

За столом повисла тишина. Хевастин выглядел больным, глаза его были широко раскрыты. Кайтеллин не двигался. Беот, после, должно быть, сочтя паузу, выдержанную в должной почтительности, ударил кулаком по столу.

«Именно!» — воскликнул он. «Пусть Духовники Атрабиса искоренят эту порчу, этот беспорядок! Это вселит в негодяев страх, гарантирую!»

Астрея почувствовала, будто наглоталась ледяной воды. Она чувствовала, как она пронзает ей желудок.

«Ты бы пригласил Жнецов в город, — сказала она. — Помимо Игр, чтобы… сделать что именно?»

«Найти ответы», — сказал Танас с холодной улыбкой. «Допрашивать, судить,…

«И мы все знаем, с чего начать», — прорычал Беот. Он по очереди посмотрел на каждого из них. «Отверженные слишком долго жили в этом городе беззаботно. Мы все прекрасно знаем, что за этим стоят они».

«Слишком просто?» — презрительно спросила Астрея. «Ты вообще слушаешь, что говоришь?»

Беот откинул стул назад, встал на ноги и ткнул в нее пальцем.

«У колодцев чуть не случился бунт!» — кричал он. «Моему сыну сломали руку бандиты, которые говорили, что эти колодцы предназначены только для Отверженных Ты серьёзно говоришь мне, что они не разжигают открытый мятеж?»

Астрея прищурилась. «По крайней мере, тебе ещё можно заботиться о сыне».

«А твой — по правую руку от Зотара», — сказал Беот. «Не смей притворяться, что это не величайшая честь, какую только можно вообразить».

Астрея почувствовала, как слова вонзились в неё, словно ножи. Она не решалась ответить, поэтому потянулась к своему кубку и сделала большой глоток. Вино ощущалось пылью во рту, песком.

«Ты никогда не участвовал в Играх в детстве, да, Беот?» — легкомысленно спросил Хевастин. Он сухо улыбнулся. «Ты такой крупный и сильный парень, и я подумал, что ты был бы естественным выбором».

Беот пренебрежительно махнул рукой и снова занял свое место.

«В молодости я не был великим спортсменом, — небрежно сказал он. — Больше никаких оправданий я не могу придумать, это было…»

«Слишком рискованно?» — предложил Хевастин. На его лице отражалось простодушное выражение, хорошо знакомое Астрее. «Это могло лишить тебя возможности заниматься городской политикой, не так ли? И уж точно тебе не помогал отец…»

Кайтеллин тихо рассмеялся, а Беот проявил вежливость и принял смущенный вид.

«Никто из нас не рискнул», – сказал Кайтеллин. Астрея подумала, что в его голосе слышалась печаль? Сожаление? «Разумеется, иначе никто из нас не сидел бы здесь сейчас. Мы бы либо умерли, либо стали Отверженными. Он обвел взглядом комнату, улыбаясь своей мягкой старческой улыбкой. «Или, кто знает, может быть, один из нас был бы Неофроном, по крайней мере, лет десять? Нет, нет, – сказал он. – Я всегда считал, что обращение с Отверженными было своего рода несправедливостью. Смерть или пожизненное заключение за то, что они осмелились попробовать». Он вздохнул. «Но что есть, то есть. Игры имеют древнюю основу. С таким же успехом можно пытаться поднять город и перенести его дальше по побережью, чем пытаться изменить такую древнюю традицию. Это наша культура, чего бы она ни стоила. Это наш образ жизни. Такова воля Зотара».

Он снова замолчал, задумавшись, опираясь на трость.

«Подумайте об этом с их точки зрения, — сказала Астрея, — как бы тяжело это ни было. В этом городе живут бок о бок два народа. У нас есть граждане со всеми преимуществами, защитой и возможностями, которые даёт гражданство. И у нас есть низший класс, с которым обращаются как с отбросами. Стоит ли удивляться, что они злятся после столетий такого положения?»

«Они — отбросы!» — сказал Беот.

«Почему, ради Зотара?»

«Потому что они потерпели неудачу!» — закричал он, снова ударив по столу. «Именно ради Зотара, да будет он благословен. Отверженные опозорили свои семьи в глазах нашего бога и опозорили свой город!»

«А когда Игры снова начнутся, — холодно спросила Астрея, — ты позволишь своему сыну участвовать? Или убережёшь его от этого риска и всего, что с ним связано?» Голос у неё застрял в горле. «Потому что, позвольте мне сказать вам, что победа в Состязании ощущается так же, как поражение, как и неудача».

«Будь осторожна, старейшина», — прошептал Танас с другого конца стола. Он снова отпил из своей фляги. «Ты близка к святотатству. Игры Плач. Состязание Плач, как того пожелал царь Зотар. Другого пути нет».

«Было такое однажды», — сказала она.

Она подумала о Дарде, друге Селены. А затем, сама того не желая, она подумала о Селене, о её холодной, непоколебимой уверенности в Сигмаре. Боге молний. Боге правосудия.

Послышался шорох сандалии, когда один из членов совета поспешно вошел в комнату. Лицо его было тёмным от пота, глаза выражали беспокойство.

«Что случилось, Эгей?» — спросил Кайтеллин.

«Приближается делегация, господин», — сказал служитель, переводя дух. «Из Атрабиса, от царя Зотара!» Он посмотрел на Астрею. «И их возглавляет ваш сын».

Дард ковырял мозоли на руках, когда раздался зов, прислонившись метлой к городской стене недалеко от Процессии, у аптекарского квартала. Он услышал крик, доносившийся из ворот, и почти ощутил волну потрясения и страха, прокатившуюся от него по улицам. Мимо него прошла женщина, бежавшая по Процессии с ребенком на груди. Он увидел, как один из лекарей в лавке на углу улицы закрыл ставни и задвинул внутреннюю задвижку. В воздухе витал жар, ощущение равновесия и неуверенности. Жаркий, безмолвный миг перед разразившейся бурей.

Двое старых Отверженных тащили мусорную тележку прямо перед собой, катя её по улице. Они переглянулись, бросили оглобли и проскочили мимо него, ковыляя по извилистым переулкам, ведущим к воротам у второго яруса.

«Что такое?» — крикнул им Дард. «Что происходит?»

Один из них обернулся, прежде чем нырнуть в переулок. «Жнецы!» — прошипел он. «Они здесь. Их сотни!»

Страх охватил его. Язык прилип к нёбу. Он сглотнул, нащупывая нож, спрятанный под туникой. Неужели это оно? Неужели они наконец пришли за ним? За всеми ними?

Он поднял метлу, прижимая её к груди, словно щит. Может быть, жрецы обратились за помощью, и Зотар наконец-то пошлёт отряд, чтобы сокрушить их всех? Он подумал об оружии, спрятанном в пещерах над обрывом. Справа от него возвышалась северная стена – девять метров пыльного мрамора, на которой едва виднелась опора для ног. Он не мог её преодолеть, но и не представлял, каковы его шансы пройти через главные ворота; Отверженным запрещалось покидать город без особого разрешения или каких-либо обязанностей.

Он остановился и прислушался. Он слышал вдалеке топот марширующих ног, хруст пыли и песка, глухой металлический звон оружия. Он чувствовал себя словно заключённым в ледяной столб воды. Это было словно рыба-мясо, поднявшаяся из глубин залива много лет назад, парализуя его страхом. Внезапно он вспомнил голос Лика, мягко разносившийся по воде, спокойный и ровный, успокаивающий его от паники. Воспоминание пронзило искру гнева внутри него и зажгло искру, которая наконец заставила его двигаться.

«Нет смысла умирать в неведении, — Лучше сначала посмотрю, что они собираются сделать. Пусть зарежут меня на агоре, если им так нужно, где все увидят…»

Он бросил метлу на землю. Он сомневался, что она ему сейчас понадобится.

Когда он достиг конца процессии, к нему подбежал Геспер; его крысиное лицо было искажено страхом.

«Слышал?» — сказал он. «У ворот сотня воинов. Их ведёт сам Неофрон!»

Дард схватил его за руку. «Лик? Ты уверен?»

«Конечно, я видел это своими глазами! Их вёл человек, сидящий на одном из этих костяных созданий. Неужели это кто-то другой?»

«Нет, — сказал Дард. — Не думаю, что это возможно…»

Вместе они прокрались по улицам к северному краю агоры. Они прошли мимо групп людей, спешащих в противоположном направлении, опустив головы. Как же всё это отличалось от Игр, подумал Дард, когда все в Плаче отчаянно хотели хоть мельком увидеть царя. Но то было ожидаемое событие, нечто предвкушаемое и запланированное. Здесь же всё было совсем иначе. Город был на грани, и вряд ли можно было рассчитывать на то, что войска его правителя смогут успокоить ситуацию.

«Что думаешь?» — спросил Дард. Улица выходила на широкую перспективу перед городом, на акр мраморных плит и тенистых дорожек. «Они собираются убить нас всех или просто напугать?»

«Не могу точно сказать», — признался Геспер. «Избивать священников и устраивать переполох — это одно, но я думаю, они здесь из-за костей. Мы ударили их по больному месту, Дард, и они этого не потерпят. Куда ты девал последнюю партию того, что мы украли?»

«Спрятал его вместе с остальными, на дне колодцев на другом конце Процессии. Я ждал, пока наберётся достаточно для костра перед залом совета».

Они поднялись по высоким белым ступеням, образующим авансцену перед храмом. Оттуда слева виднелась Башня Луны; открытая площадь рядом с ней, где были установлены рыночные лотки; низкие одноэтажные дома на другой стороне дороги Антигона, тянувшиеся параллельно. Обычно в это время дня люди прогуливались между лотками, собирая продукты для ужина или коротая время за чашками чая из цветка хиша у продавцов, которые бродили среди толпы с металлическими кувшинами на спинах и подставкой с глиняными чашками на одной руке. Но сейчас возле лотков сновали люди, собираясь неопределёнными группами на краю площади или судорожно бредя к сетке улиц и переулков на другой стороне.

По Большому проспекту, в дальнем правом углу площади, с непривычной точностью маршировала колонна воинов Костяных Жнецов – не меньше сотни, как и сказал Геспер. Копья были на плечах, щиты за спинами, но исходившее от них ощущение угрозы и злобы было ощутимым. Внезапно тайники со старыми мечами и зазубренными кинжалами в пещерах над обрывом показались жалкими. Как, чёрт возьми, можно сражаться с такими?

И тут он увидел Лика, ехавшего во главе колонны, двигавшейся с Гранд-авеню на площадь. Он гордо восседал на огромном бронированном боевом коне, представлявшем собой странную смесь разных костей. Их разделяло почти шесть лет и двести футов роста, но он узнал бы это лицо где угодно. Лицо мальчишки, который обманом лишил его награды. Лицо человека, который сейчас ехал здесь, словно герой-победитель. Лицо его врага.

«Ты не сможешь… Ты не сможешь сражаться с ними, если все их так боятся»,

«Нужно им показать, — пробормотал он себе под нос. — Показать людям, какие они на самом деле. Нужно заставить всех их ненавидеть».

«А?» — спросил Геспер рядом с ним. «Что ты имеешь в виду?»

«У меня есть идея», — сказал Дард. Он спустился по ступенькам, направляясь обратно на тихие улицы у северной стены. «Дай мне час, а потом иди к нему».

«К кому?» — простонал Геспер.

«К Лику – Неофрону. Иди к нему, скажи, что у тебя есть информация. Передай ему, чтобы обыскал дома на дороге Антигона, по ту сторону Башни».

«Зачем?» — крикнул Геспер, когда Дард поспешил в переулки. У него был час, чтобы добраться до колодцев в Процессии, а затем пробраться к южному краю рынка. Времени было предостаточно.

«Скажи ему, что именно там он найдет недостающие кости!»

Два дня пути, чтобы пересечь пустыню от Атрабиса до Плача; казалось бы, достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече со всем и всеми, кого я оставил позади. Но когда Плач появился в поле зрения, сгущаясь из песков пустыни в мерцающую мраморную россыпь, а туманные брызги, поднимающиеся с бурного побережья, окутывали его морской пеленой, я понял, что это не так. Прошло почти шесть лет с тех пор, как я выиграл Состязание, и всё, что произошло со мной с того дня, казалось, было целой вечностью. Я бы почти сказал, что всё это случилось с кем-то другим. Возможно, в этом была доля правды? В конце концов, разве я теперь не Неофрон? Я больше не Лик, сын Клеона и Астреи. Этот юноша умер, когда обезглавили последнего Неофрона; его душа отошла в сторону, уступив место той, что вошла в него. Разве это не так? Ибо если нет, то в чём смысл и цель всего этого, от начала до конца?

Король Зотар решил отправить меня во главе отряда воинов – сотни копейщиков из гвардии. Он не ожидал никаких трудностей от моего визита, как и я, но, как он уже дал понять, король правит не только силой, но и символами. Неофрону, Регенту Плача, не следовало входить в одиночку в город, который когда-нибудь станет его городом.

Я бы с радостью последовал его указанию, без дальнейших раздумий подчинившись приказу отца. Но по непостижимым для меня причинам он послал меня с Хетером в качестве моего второго помощника. Первый был Гекат из гвардии, мой военный наставник и мучитель все эти годы, что я провёл в Атрабисе, Хетера без комментариев принял приказ царя. Зотар вызвал нас обоих в картографическую комнату во дворце. Когда его пожелание было передано, Хетера энергично отдал честь. Но затем, когда мы вместе вышли из дворца – он в свои казармы, а я в свои покои, – Гекат пробормотал своим сухим, свистящим голосом: «Я буду присматривать за тобой, мальчик. Вид твоей матери и твоего дома лишит тебя мужества, в этом я не сомневаюсь. Любой знак, что ты предаёшь доверие царя, будет встречен моим клинком».

Я ничего не сказал, собираясь уйти, но рука моя чесалась схватить меч. Я не знал, что имел в виду Зотар, поставив нас в такую пару, но пообещал себе, что настанет время, когда подобные оскорбления больше не останутся без ответа.

Я спрашивал Себака, почему Хетера так меня ненавидит, когда он посещал Мастера Душ в глубине лабораторий в северной части некрополя. Как и все главные здания Атрабиса, это было мрачное и возвышающееся сооружение – буйство шпилей и опор из чёрно-зелёной кости, с арочными окнами, возвышающимися над улицами, словно кричащие рты, горгульи и черепа, скалящиеся с водосточных желобов и перил. Здесь, в своих исследованиях, Себак просеивал и смешивал души тех, кого мы покорили в битве, беря базовые элементы и соединяя их в формы, которые помогли бы нашим войскам действовать наиболее эффективно на поле боя. Тот факт, который часто слишком поздно осознаётся теми, кто сражается с Оссиархами-Костяными Жнецами, – это то, что даже самая дорогая победа не уменьшает наших сил. Напротив – наши войска не только могут быть собраны заново, а потери – восполнены, но и армия растёт за счёт костей тех, кого мы уничтожаем. Сражаться с Косторезами и проиграть — значит давать им все большую и большую силу.

«Он — гордый и своенравный человек», — сказал Себак, возясь с филактериями и фиалами. Он перебирал хлам на своём рабочем столе, его древний, хрупкий череп озарялся зловещим зелёным светом эфирных ламп и лабораторного пламени. «В давние времена он был одним из самых блестящих полководцев царя Зотара. Верный до крайности, амбициозный, жаждущий войны. Если вы считаете его таким при жизни, то представьте, кем он стал после смерти».

Мне нравилось наблюдать за работой Себака. Я по-своему привязался к старому Каменщику Душ. Он всегда относился ко мне с лёгкой добротой, хотя иногда я невольно думал, что я всего лишь очередной экземпляр, который он охотно держит под рукой, чтобы наблюдать и изучать. Сколько Неофронов прошло через Атрабис за все эти века? Был ли Себак одинаково добр и великодушен ко всем им? Полагаю, это не имело значения. Он был достаточно добр ко мне, и это всё, что меня волновало.

«Значит, его раздражают приказы короля?» — спросил я.

Себак легонько шлепнул меня по руке, оттолкнув от пергаментов, с которыми я играл.

«Я бы сказал иначе», – сказал он. «Он будет следовать приказу до последней буквы, во всём. Почти во всём, я бы сказал. Он верит, что Нагаш сделал нас непобедимыми, и раз Обсидиановый берег принадлежит нам, почему бы не покорить весь континент? Почему бы даже не всё королевство Шаиш? Подозреваю, он считает, что скорбь короля Зотара по смерти сына – бесконечное отвлечение от нашей истинной цели. Если бы он забыл Неофрона и позволил духу мальчика угаснуть, то король Зотар смог бы обратить своё внимание за пределы пустыни и побережья и найти новые королевства для завоевания».

«Он достаточно легко справляется со всеми угрозами, — сказал я. — И я много раз чувствовал, что он готов убить меня на тренировках. Ты считаешь, что моя жизнь в опасности?»

«Нет, нет, совсем нет», — сказал Себак. Он на мгновение задумался, клацнув зубами. С его челюсти слетела струйка костяной пыли. «Возможно, он не зашёл бы так далеко, чтобы сам тебя зарубить, но я бы не удивился, если бы он захотел поставить тебя в такое положение, где смерть пришла бы от чужой руки».

Он казался обеспокоенным. Я вспомнил, что он говорил раньше, после битвы с учениками Кровавого Бога.

«А если душа Неофрона потеряется вне Состязания, и не будет избранного сосуда, в который она могла бы войти?»

«О, это было бы поистине тёмное время», — сказал он. «Однажды, я помню, такое случилось. Бесчисленные заклинания и ритуалы, чтобы найти его, и целая армия, прочесывающая Обсидиановый берег от края до края… Сам Атрабис пришёл в упадок. Многие считали, что король лишился рассудка. Его собственный камень души ослабел настолько, что я боялся, что он полностью рассеется. Нет, не думаю, что Хетера снова рискнёт таким образом, но…»

«Но вы не можете быть уверены?»

Себак бросил на меня косой взгляд. Я улыбнулся старому каменщику, чувствуя себя виноватым за то, что загнал его в угол.

«Неважно», — сказал я. Я спрыгнул со стула, на котором сидел, и проверил вес раненой ноги. Рана почти полностью зажила. «Я его не боюсь».

«Ах, но тебе следовало бы это делать», — уверенно сказал Себак. «При жизни он был жестоким, жестоким человеком. В смерти он стал беспощаден».

Несмотря на мои опасения, Хетера не провоцировал меня на марше. Он большую часть времени молчал, думая лишь о расположении войск, но я постоянно чувствовал его взгляд на себе, когда ехал во главе колонны. Возможно, мне повезло, что я не захотел останавливаться в пути и отдыхать. Я боялся презрения Хетеры к моей смертной слабости, но ещё больше я боялся его ножа в темноте.

Мы пересекли границы Плача ближе к вечеру. Свет был ещё ясен и ярок, но холодные, землистые сумерки Шаиша уже приближались. Несколько фермеров и рыбаков, возвращавшихся в город после рабочего дня, увидели приближающуюся колонну и поспешили к воротам. Я послал вперёд несколько солдат, чтобы объявить о своём присутствии, и приказал колонне остановиться.

«Зачем ждать?» — потребовал Хетера. «Пусть смертные мечутся, как крысы в панике, пытаясь угодить своим хозяевам».

«Ты забываешь, Гекат, — сказал я. — Когда-нибудь этот город станет моим. Я не хочу, чтобы люди были при виде меня в страхе и благоговении».

Хетера, стоявший рядом с моим конем, жестоко рассмеялся.

«Однажды этот город станет городом Неофрона, — сказал он. — Когда его душа обретёт вечное пристанище, как полагает король. Хотя я не думаю, что именно твоя голова наденет корону регента. Скорее, я с нетерпением жду, когда она упадёт на каменные плиты, когда король снимет её с тебя…»

Я улыбнулся, словно его слова меня позабавили. По правде говоря, я не смог придумать, что ответить. Он был прав: до следующих Игр оставалось всего четыре года.

Мы въехали в город с поспешной торжественностью: нестройный гул плохо обученных трубачей, барабанщик, гремящий своими инструментами у пропилона. Я жестом приказал им замолчать, ведя коня по Большому проспекту, а гвардия степенно маршировала позади меня. Улицы были тихи, когда мы приближались к агоре. Проезжая по дороге, я видел лишь несколько лиц из окон наверху. Это был неожиданный момент: за исключением Игр, войска короля не входили в город с незапамятных времен. И уж точно никто не мог вспомнить, когда сам Неофрон входил в Плач, рассчитывая когда-либо покинуть его.

Я увидел свою мать, стоящую вместе с другими старейшинами там, где Большой проспект выходил на широкую центральную площадь агоры. Слова громко звучали в моей голове, но я не позволял им лишать меня мужества. Я пытался смотреть на всех как на старейшин, словно они были всего лишь мелкими сановниками, недостойными моего внимания, но, увидев печальные морщины на её лице, как она выглядела измождённой и усталой, как слёзы уже наворачивались на глаза, я не смог сдержаться.

«Мама», — сказал я. Я спешился, голос мой был полон эмоций. «Я вернулся».

Как я, должно быть, выглядел в её глазах? Я был совсем мальчишкой, когда она видела меня в последний раз. Теперь я был юношей, закалённым в боях, облачённым в доспехи Оссиархов-Костяных Жнецов с бахромой из костей, с мечом на поясе и сотней воинов за спиной. Я был выше её, и когда я обнял её, она показалась мне хрупкой, словно птица. Она уткнулась лицом мне в шею и рыдала навзрыд. Только мысль о том, что Хетера смотрит на меня, удержала меня от слёз.

«К чёрту тебя, Хетера»,«Это моя мать, мой город. Это и моя семья».

Через мгновение она взяла себя в руки и отстранилась от меня, улыбаясь так, что с ее лица исчезли все следы беспокойства.

«Лик», — сказала она. Впервые за почти шесть лет я услышал своё настоящее имя. «Добро пожаловать домой».

«Увы, визит не может быть более продолжительным», — сказал я.

Один из старейшин протиснулся мимо остальных, почтительно кланяясь. Это был крупный мужчина, пожилой, но крепкого телосложения, с тёмными напомаженными волосами и лёгкой улыбкой человека, стремящегося втереться в доверие. Я вспомнил, что его звали Беот. Он был одним из коллег моей матери по совету.

«Мой господин! — воскликнул он. — От имени совета я от всего сердца приветствую вас! Дворец Регента, конечно же, будет готов к вашему приезду».

Он щёлкнул пальцами, обращаясь к одной из старейшин, женщине возраста моей матери с тонкими каштановыми волосами. Мелисса, подумал я. Всё это возвращалось ко мне. Она поспешила к главной улице, ведущей на верхние этажи города.

«Всё, что я могу сделать лично, — сказал Беот, — вам, конечно, стоит только попросить». Он настороженно оглядел солдат, стоявших по стойке смирно позади меня. «Ваши… ваши люди, им нужно что-нибудь, что мы можем им предоставить…?»

«Не беспокойтесь», — сказал я. Я почувствовал, как ко мне возвращается сила моего командования, величие моего положения. Я повернулся к Хетере, который стоял неподвижно. «Гекат», — сказал я, — «войскам пока следует остаться на агоре, а почётный караул будет сопровождать меня во дворец регента».

Я взял маму за руку и проигнорировал остальных старейшин.

«Но сейчас», — сказал я, — «я бы хотел немного поговорить с матерью».

«Да, мой господин, — бесстрастно ответил Хетера. — Будет сделано, как ты прикажешь».

Я покинул площадь вместе с матерью и направился к нашему дому на первом ярусе. На каждом шагу я чувствовал, как горящие глаза Хетеры сверлят мне спину.

Каким же маленьким он показался мне, когда я вошёл в свой старый дом. Мои покои в Атрабисе были больше всего дома. По сравнению с городом в пустыне Плач казался всего лишь клочком земли на краю континента. Я снял шлем и со странной смесью сентиментальности и тревоги заглянул в свою старую спальню, пока мама заваривала нам чай. Мебель была той же, как и тусклый послеполуденный свет, проникавший сквозь ставни, но я ничего больше не узнавал.

«Селена теперь живёт здесь», — сказала моя мама. Она подошла и встала рядом со мной у двери. Я видел, что она смыла слёзы и снова взяла себя в руки. «Её дедушка умер несколько лет назад, и ей больше некуда было идти. Она так мне помогла».

«Она сейчас здесь?» — спросил я. Я старался, чтобы вопрос прозвучал небрежно, безразлично, но не смог скрыть волнения. Сердце екнуло при мысли о её лице.

«Нет, но, возможно, она сможет увидеть тебя позже», — сказала моя мать. «Я знаю, она хочет поговорить с тобой. Нам так много о чём нужно поговорить, Лик. Здесь так много всего произошло».

Она подала мне чай, и мы вместе сели в гостиной перед домом. Ставни были закрыты, но я слышал, как люди нервно шли по улице в сторону Нижнего города. Я оставил у двери двух стражников, и, должно быть, они представляли собой устрашающее зрелище.

Я понял, что не знаю, что сказать. Мне было десять лет, когда я последний раз разговаривал с матерью. Разговор ребёнка с родителем лёгкий и непринуждённый по сравнению с разговором молодого человека.

Я чувствовал запах цветов хиша, цветущих в саду, резкий, горьковатый аромат могильника, растущего между трещинами в дорожной мостовой. Мама смотрела на меня так, что я вдруг почувствовал себя нелепо; словно снова мальчишка, играющий в переодевание. Доспехи на мне, меч на бедре – всего лишь реквизит в какой-то детской игре. Я убивал людей, хотел я ей сказать. Я сражался с чудовищами, которых и представить себе не можешь, бился с людоедами и убийцами, и я победил.

«Я слышал о десятине, — прямо сказал я. — Уверен, мне не нужно говорить тебе, что тот, кто за этим стоит, играет в опасную игру. Мой отец…»

«Твой отец?» — спросила она. Она была ошеломлена; я понял, что сказал.

«Я имел в виду короля Зотара, он...»

«Твой отец умер в той комнате позади тебя», — сказала она. Её голос был как камень. «В конце концов, у него было такое сильное воспаление лёгких, что, уверена, это было облегчением. Я писала тебе, но ответа не получила».

«Прости, мама», — сказал я. «Я собирался ответить, правда, хотел, но… ты не знаешь, что такое Атрабис, там простые формальности сложнее».

«Ты так это называешь? ««Простые формальности»?»

«Я не это имел в виду!»

«Тогда что ты имел в виду?»

Я раздраженно рыкнул и встал, чтобы открыть ставни. В комнату ворвался прохладный воздух. Мне стало жарко, словно она загнала меня в угол, и я не видел выхода.

«Я здесь, чтобы исполнить волю короля, матушка», — сказал я. «Вот почему меня послали в Плач. Как ты, конечно, знаешь, воля короля непреложна. Это нарушение десятины должно быть прекращено».

«Или что?» — презрительно спросила она. Я был потрясён, услышав её тон. «Мы не можем умирать быстрее, а стервятники очищают наших мертвецов в своём собственном темпе».

«Ты такая наивная?» — тихо спросил я.

Я повернулся к ней и увидел на её лице безрадостную улыбку. Она отпила чай, размышляя и прикидывая. Мне стало ужасно не по себе.

«Я не так наивна, как ты думаешь, Лик. Я знаю, что сделал бы король, если бы почувствовал угрозу десятине. Но должна сказать тебе, что угроза реальна, и я не верю, что ситуация улучшится. Люди в Плаче веками смирялись со своей участью, но наступает момент, когда перемены витают в воздухе, и ничто не может их остановить. Я думаю, город сейчас в таком состоянии. Пламя разгорается и на улицах, и в сердцах людей, и я не знаю, можно ли потушить этот пожар».

«Это безумие!» — воскликнул я. Я понизил голос, чтобы охранники у двери не услышали. Неважно, хватит ли у них воли донести на меня или нет, я не хотел рисковать. «Ты не представляешь, в какое положение это меня ставит!»

«Дело не в тебе!» — воскликнула она, бросая чашу на землю. «Хотя мне больно это говорить, и хотя вид тебя в этих доспехах — словно кинжал в моё сердце! Каждый день — для меня мучение, осознание того, что он на день приближает тебя к смерти. Но в Плаче есть и другие, кто слишком долго чувствовал на себе бремя Игр. Они больше не желают жить в неволи».

«Отверженные?» — спросил я. Я подумал о Дарде. Интересно, жив ли он ещё. Я не мог вспомнить его лицо, кроме испуганной маски там, на волнах залива. «Они бунтуют? Против древних обычаев и обрядов города? Это же бессмыслица, что, во имя Зотара, могло ими овладеть?»

«Имя Зотар…» — пробормотала она. «Возможно, именно оно их и охватило. Страх перед этим именем. Ужас перед тем, что оно сулит. Или, может быть, они просто хотят жизни, в которой смогут прикрыться хоть каплей достоинства».

Я был в растерянности. Мне хотелось сказать ей, заставить её поверить, что король Зотар был полон величия, что его жертвы неисчислимы, чтобы уберечь Плач от тех, кто хотел его уничтожить – от бездумных варваров, от орд орруков, от ужасных слуг тёмных владык… хотел я сказать.

«Ты всегда был слишком самоуверен, Лик, — печально сказала она. — Слишком высокомерен, всегда хотел быть героем собственной истории. Ты понятия не имеешь, какому риску на самом деле подвергался, участвуя в Состязании, но я не сомневаюсь, что если бы ты стал одним из Отверженных, а не победителем, ты бы всеми силами старался избежать этой участи».

«Неправда», — сказал я. Теперь я злился. Всё пошло не так, как я ожидал. Чего бы я ни ожидал, что между нами произойдёт, будем ли мы радостно вспоминать прошлое или просто сидеть в полной и задумчивой тишине, я не ожидал этих взаимных обвинений и упреков. Мне было плохо и тошно.

«Ты сделал неправильный выбор, — сказала она, — и теперь ты в безвыходном положении. Неужели ты настолько слеп, что не понимаешь, что именно этого и хотел царь Зотар? Заставить тебя сделать выбор, ужасный выбор!»

«Это неправда!» — сказал я. «А если и так, то только потому, что он знал: я сделаю правильный выбор!»

Раздался резкий стук в дверь, словно древко копья ударилось о дерево. Я поспешил к двери, открыл её и увидел Хетера, сжимающего своим костлявым кулаком шиворот молодого человека. Юноша был тощим и одетым в лохмотья, с измождённым, измождённым лицом и чёрными глазами-бусинками, которые делали его похожим на крысу. Он явно был одним из Отверженных.

«Что?» — спросил я. «Кто этот человек?»

Хетера потряс беднягу. «Этот смертный утверждает, что у него есть информация о нападениях на десятину. Говорит, что передаст её только тебе лично».

«Отпусти его», — приказал я. Я посмотрел ему в глаза и попросил говорить. «Как тебя зовут?» — спросил я. «Какая у тебя информация?»

«Геспер, если позволит ваша светлость», — съежился он. Пот ручьями стекал по его лбу, и присутствие воинов явно напугало его. «До меня дошли слухи, милорд, я их подслушал. Клянусь, это не моя вина, но я слышал, что на Антигонской дороге есть дом, где хранятся украденные из Башни кости. Преступники, милорд, мятежники и бунтари! Я благочестивый человек, милорд, и исполню свой долг перед королём…»

Хетера глухо рассмеялся. «Эти смертные всегда нападают друг на друга, когда боятся, что их жизни угрожает опасность. Что прикажешь?» — спросил он меня. «…Мой господин?»

Я оглянулся на мать, стоящую в тенистом зале, прислонившись к одной из мраморных колонн. Наши взгляды встретились. Через мгновение я отвёл взгляд.

«Лик…» — сказала она.

«Прикажите войскам начать обыск домов», — сказал я Хетере. Я поднял шлем с земли и собрался уходить.

К тому времени, как я добрался до агоры, собралась толпа. День уже клонился к закату, и небо приобрело тусклое, бездонное сияние. Свет на площади был тусклым, безвкусным, и всё вокруг казалось нереальным.

Войска прошлись по всем домам на Антигонской дороге, врываясь в двери и грабя комнаты, выбрасывая мебель и одеяла из окон. Семьи в тревоге стояли группами у входных дверей, ожидая окончания разрушений. Любой, кто протестовал, получал в живот удар рукоятью клинка или краем щита. Вскоре местные жители покорно отказались от права на уединение и уважение.

Я был потрясён тем, насколько точно солдаты выполнили мои приказы. Дорога Антигона шла параллельно южному краю рыночной площади, по другую сторону широкой, обсаженной деревьями улицы, которая соединялась с Гранд-авеню. Я понял, что именно с этих деревьев Селена наблюдала, как я поднимаюсь на Башню в последние мгновения Состязания. Башня, мрачная и неприступная, словно осколок Атрабиса, воткнутый в центр Плача, возвышалась менее чем в ста футах от меня, за каменными плитами. Я чувствовал, что она меня как-то осуждает, словно немой камень мог высказать своё мнение о моих действиях. Я хотел отозвать войска, но я отдал приказ и должен был его исполнить.

«Жалеешь о своём решении?» — прошептал рядом со мной Хетера. «Я знал, что ты мягкий, смертный. Но не бойся — командование зачастую сводится к молчаливому созерцанию, пока другие делают за тебя грязную работу…»

«Не нужно насилия», — сказал я, стараясь говорить строго. Хетера всегда заставлял меня ощущать пропасть времени, разделявшую нас; века кровопролития, в которых он был погряз, и жалкие шестнадцать лет, что я прожил на этой земле.

«Насилие совершенно необходимо… милорд. Что ещё, по-вашему, есть власть, как не применение силы?»

Я старался стоять гордо и невозмутимо, положив одну руку на рукоять меча, как много раз видел Зотара. Я наблюдал за толпой на другой стороне площади: одни вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть разграбленную улицу, другие смотрели с угрюмой яростью и отвращением. Как потерпевшие неудачу, так и горожане, единые в своём негодовании по поводу происходящего. Я начал беспокоиться, что кто-нибудь окажется настолько глупым, чтобы бросить камень или выхватить нож. Что, по их мнению, произойдёт потом? Они понятия не имели, как быстро их убьют и насколько безжалостно.

«Как до этого дошло?» — пробормотал я про себя. «Как этому позволили случиться?»

«Слабость, — прохрипел Хетера. — Вечная слабость смертных: не принимать трудных решений, когда их необходимо принять».

Из одного из домов в дальнем конце улицы раздался крик. Это было одноэтажное строение из простого побеленного камня с плоской крышей, с небольшим аккуратно разбитым огородом перед ним. У входной двери стояло ведро с водой, и один из стражников Мортека вытащил спрятанный в нём брезентовый мешок. Он открыл мешок и вывалил на улицу горку мокрых костей.

Увидев произошедшее, толпа издала ужасный стон. Я ощутил его эхом в животе. Меня охватил ужасный холод. Я наблюдал, как двое стражников вытащили хозяев дома на агору и бросили их на землю: юношу и девушку, мужа и жену, которые в ужасе вцепились друг в друга, надеясь, что друг друга они смогут удержать на плаву, чтобы не дать волне, их поглотить. Я подошёл с чувством сокрушительной неизбежности. Хетера не отходил от меня ни на шаг.

Я знал, что это испытание. Именно для этого меня послал сюда царь Зотар.

Молодой человек увидел моё приближение и опустился на колени. У него было мягкое и кроткое лицо, как мне показалось, добрые серые глаза, молившие меня о пощаде. Молодая женщина, словно ошеломлённая, спрятала лицо за длинными светлыми волосами. Она не питала никаких иллюзий, подумал я. Я видел, как старейшины совета приближались со стороны прохода, ведущего ко второму ярусу. Я видел свою мать, её чёрные волосы были заплетены в одну косу, которая змеёй лежала на плече. Я не мог встретиться с ней взглядом.

«Пожалуйста, мой господин!» — умолял молодой человек. «Я не понимаю, это не имеет к нам никакого отношения!»

Его голос охрип от страха. Рядом с ним стражник, нашедший брезентовый мешок, подобрал кость и принёс её. Я видел обломки бедренной кости, осколки черепа, веер сломанной грудной клетки.

«Мы благочестивые граждане, клянусь!» — воскликнул он. «Я никогда в жизни такого не видел, я бы никогда не осквернил Башню! Мы поклоняемся королю Зотару, пожалуйста, смилуйтесь!»

Я не знал, что делать. Я чувствовал, как все взгляды в толпе устремлены на меня, потемневшие от ненависти. Я чувствовал суровый и решительный взгляд матери. Я чувствовал насмешливое внимание Хетеры рядом со мной. Возможно, сильнее всего, хотя он и был за много миль отсюда, я чувствовал, как тяжесть взгляда царя Зотара сокрушает моё сердце, такая же тяжёлая, как все камни в Башне Луны. Я стоял там же, где стоял он шесть лет назад, когда он, не задумываясь, отрубил голову Неофрону.

Небо уже темнело. Потоки облаков, тонкие и нематериальные, колыхались и рассеивались. Бархатная ночь Шаиша постепенно исчезала в поле зрения.

«Умоляю тебя, господин, — прошептал мужчина. — Пощади нас. Я знаю твоё имя, господин, ты Лик, сын Астреи. Не делай этого, пожалуйста! Ты из Плача, ты один из нас!»

Момент прояснился. Толпа расступилась. Моя мать исчезла.

«Меня зовут Неофрон, — процедил я сквозь зубы. — Я из Атрабиса, некрополя, ужасной твердыни царя Зотара. И вы оскорбили его, украв то, что принадлежит ему по праву».

Женщина вскрикнула. Я кивнул Хетере, он выхватил клинок, и отступил. Я не хотел, чтобы он увидел слёзы в моих глазах.

Два сдвоенных факела украшали двери во дворец Регента. Каждый представлял собой шестифутовую чёрную кованую железную плиту, а факелы наверху пылали яростным, неудержимым пламенем. Свет, отбрасываемый ими на стены дворца, создавал впечатление, будто они высечены из огня: мягкий белый мрамор, окрашенный в оранжевые и красные тона, дымился на фоне ночной тьмы. Это был дворец того, кто однажды придёт и возьмёт Плач в своё законное наследство; дворец Неофрона, когда колесо воплощения души наконец остановится, и сын царя Зотара вновь обретёт вечную жизнь.

Селена взглянула на могучие колонны, поддерживавшие крышу. Сотня колоннад опоясывала их от начала до конца, каждая толщиной более четырёх футов. Высоко над собой она увидела похожие на плиты перемычки, резьбу на архитраве, изображавшую сцены из далекого прошлого Плача, теперь размытые течением времени, превратившиеся лишь в едва заметный след на камне. Она знала, что это дворец древних королей-шакалов. До этой ночи он пустовал тысячу лет.

Двое воинов-Костяных Жнецов преградили ей путь, приставив копья к плечам. Хотя все инстинкты подсказывали ей развернуться и уйти, она приблизилась к ним со всей возможной уверенностью. Она подумала, не те ли это люди, что вытащили этих людей из дома ранее вечером, бросили на землю и срубили им головы. Эта сцена всё ещё стояла у неё перед глазами – ужас, не находивший выхода. Меч был поднят и без промедления опущен, без малейшего намёка на милосердие, сожаление или хотя бы низменное удовлетворение. А потом два человека были мертвы, их кровь застыла на каменных плитах, и Лик ушел прочь…

«Сигмар, направь меня,— Направь мои слова и обрати его сердце к добру, ради всех нас».

«Я хотела бы увидеть твоего господина», — сказала она. «Неофрона, как его зовут. Он примет меня. Скажи ему, что Селена здесь и хочет поговорить с ним».

Один из солдат, чьи глаза, словно булавочные головки зелёного света в пустом черепе, открыл дверь и вошёл внутрь дворца. Пока Селена ждала, она обернулась и посмотрела вниз на раскинувшийся перед ней Плач: три яруса города, нагромождённые друг на друга, словно слои торта, дворец на самой вершине, Большой проспект, извиваясь и поворачивая, петлял от ворот к воротам, от особняков и поместий первого яруса до теснящихся жилищ из камня и дерева третьего. Внизу она видела агору, раскинувшуюся у городских ворот, словно широкое белое полотно, и чёрный клинок Башни, достигавший почти уровня первого яруса. В окнах горели лампы и факелы, но улицы были пустынны. В эту ночь на улице никого не было, кроме безмолвных рядов Жнецов Костей, патрулирующих улицы и дающих знать о своём присутствии.

Она никогда раньше не поднималась так высоко над городом. За стенами, глядя на север, она видела пустоши Шаиша, колючие кустарники и бесконечные серые равнины пустыни. Там, на горизонте, мерцали зелёные огни. Неужели это стены Атрабиса, подумала она, в десятках миль от простого камня Плача? Она почти чувствовала их затаённую злобу, тёмное внимание короля Зотара, обращённое к ним, пока он ждал вестей от своего «сына». Были ли все эти разговоры о мятеже просто недовольством, которое он хотел бы знать, или чем-то более серьёзным?

Селена подумала о всех людях, забившихся сегодня вечером в свои дома, о том, как обезглавили молодую пару на площади. Никто не поверил, что они украли кости. Она была уверена, что их подбросили туда – ложное доказательство, чтобы оправдать казнь, чтобы показать живущим здесь, что они полностью во власти Атрабиса и всегда будут им подчиняться.

Она прикоснулась к кулону под туникой и почувствовала, как сила ее гнева превратилась в прохладное, чистое пламя.

Скоро, король Зотар… Скоро ты увидишь, на что способны люди, доведённые до предела… Шакал загнан в угол, но именно тогда он наиболее опасен.

«Селена», — произнес голос.

Она обернулась и посмотрела через открытую дверь на темноволосого юношу, стоявшего в зале дворца. Он был воинственен, с суровым лицом, с крепким, подтянутым телом, когда поднял руку, приглашая её войти. Он пил вино из кубка и был одет в простую тунику, подходящую под доспехи, но поножи всё ещё не снимал.

Селена замерла. Мгновение словно растянулось. Она чувствовала себя растянутой, словно застрявшей между двумя временами, которые не могла определить. Она увидела мальчика, карабкающегося по скалам над обрывом, и юного воина, чья рука безжалостно жаждала клинка. А затем мгновение вернулось, и обе точки слились воедино. Теперь она знала, кто это, хотя никогда в жизни не могла представить, что может смотреть на него с таким смятением. Она не узнала его; он так сильно изменился.

«Лик», — сказала она.

Она почувствовала, как кровь прилила к голове. Лицо горело, и она не знала, куда девать руки. Она знала его всю жизнь, но чувствовала себя так, будто её бросили на произвол судьбы к какому-то варварскому военачальнику, тирану из пустошей, разграбившему город и потребовавшему дань. Лик залпом выпил вино, швырнул кубок на пол и, резко бросившись вперёд, обнял её. Селена ахнула, почувствовав дрожь его тела, учуяв запах вина в его дыхании, запах пота долгого пути. Она осторожно обняла его, прижимая к себе, ожидая, когда он успокоится.

«Селена, — пробормотал он, — ты не можешь себе представить, как я жаждал этого момента. Сколько же времени прошло, ради всего святого…?»

Он всхлипнул один раз. Казалось, его совершенно не волновали два воина Костяного Жнеца, всё ещё стоявшие на страже у дверей. Интересно, он пьян? Она подумала о мальчике, заточённом в городе мёртвых, о шести долгих годах, проведённых без контакта с людьми, о шести годах кошмаров и ужасов. Чувства были слишком сильными для него. Возвращение сюда сломило его.

«Ещё одно обвинение в твою пользу, Зотар,— Ты схватил невинного, совершенно безобидного человека и раздавил его…»

Селена проводила его во дворец и закрыла двери, словно это она встречала гостя, а не наоборот. Лик медленно взял себя в руки. Он повернулся к ней спиной, вытер глаза и наклонился, чтобы поднять кубок с земли. Он наполнил его из кувшина, стоявшего на небольшом столике из полированного стекла у двери.

«Пойдем», — сказал он, обернувшись и криво улыбнувшись. Его лицо было тёмным, в пятнах и блестело от пота. «В глубине этого ужасного места есть ещё отдельные комнаты, мы можем посидеть и поговорить, ты можешь мне всё рассказать».

Он обвел рукой зал вокруг них, и его голос эхом отдавался от сводчатого потолка, исчезавшего в тенях наверху. Факелы дымили вдоль стен по обеим сторонам, настолько далёкие, что их свет едва достигал центра. Зал представлял собой пещеру с полом из чёрного мрамора, пронизанного зелёными прожилками, и едва слышным хрустом песка под ногами. Ни мебели, ни украшений, кроме двух величественных фресок на стенах, которые со временем обрушились и рассыпались. Селена видела лишь выцветшие краски на штукатурке, намёк на битву или борьбу.

«Это всего лишь прихожая», — сказал Лик. Он рассмеялся, взмахнул кубком и плеснул вино через край. «Всё это ради меня, можешь поверить?»

«Лик, — сказала она, — пожалуйста…»

«Этот подхалим Беот всё убрал, чуть ли не сам тут прибирался, чтобы меня не беспокоила ни пылинка. Конечно, — размышлял он, — я говорю, что всё это для меня, но на самом деле это не так, не так ли? Всё это для тех, кто придёт после меня, и тех, кто придёт после него, и так далее. Неофрон за Неофроном, и так далее в будущее, во веки веков, пока однажды… Страшно подумать, правда?»

«Люди здесь очень напуганы, — тихо сказала она. — Они напуганы и злы, и те двое бедолаг, убитых на рыночной площади, не смогли успокоить ситуацию».

Лик вздрогнул. Она увидела, как боль промелькнула по его лицу, словно молния, проносящаяся в далёкой туче.

«Ничего не поделаешь», – сказал он. Он повернулся к ней спиной и снова отпил из кубка. «Они осквернили Башню, украли то, что по праву принадлежит королю Зотару. Вот почему я здесь», – сказал он, снова повернувшись к ней. В нём снова пробудилось что-то от воина, и настала очередь Селены отвести взгляд. Она подумала о Сигмаре, его силой наполнив своё сердце. «Я должен закрепить власть Зотара над этим городом, дать ясно понять, что подобное кощунство недопустимо».

Казалось, он почти поверил в это. Но потом он скривился, словно слова его душили.

Из тени дальнего угла, там, где высокое окно медленно пропускало прохладный воздух, раздался голос.

«Правда ли это?» — гласил он. «А если юноша попытается вернуть кости своего отца, это будет считаться богохульством против вашего короля? Ведь именно таким он и был, человек, которого вы убили — сыном, оплакивающим отца. Так я, во всяком случае, понимаю».

Дард выступил из тени. Его длинные, неопрятные волосы были завязаны сзади, а на лице застыло кисло-смешное выражение. Свет факела придал глубину и цвет его землистой коже. Селена подошла и взяла его за руку, а он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб. Она видела, как Лик переводил взгляд с одного на другого, полный недоумения, пока наконец не до него не дошло. Он скрыл это за глотком вина. Когда он заговорил, в его голосе слышалась ужасная фальшь.

«Дард!» — воскликнул он. «Мой старый друг…» Он окинул взглядом рваную одежду Дарда, его циничный вид и разбитые надежды. «Не было нужды пробираться сюда таким образом, я бы принял тебя с распростёртыми объятиями!»

Дард сатирически поклонился: «Увы, мой господин, таким, как я, не разрешено подниматься выше третьего яруса».

«Я бы дал разрешение, — сказал Лик. — Ты же знаешь, я бы дал».

«Нет, мой господин, — сказал Дард. Он не отрывал глаз от лица Лика. — Я не буду просить разрешения пройти через мой собственный город».

Лик рассмеялся, нахмурившись. Он поднял кубок и увидел, что тот пуст.

«Друзья мои», — сказал он. Он подошёл к кувшину у двери и увидел, что тот тоже пуст. «Я бы приказал принести ещё вина, но отослал слуг, что-то… всегда есть что-то пугающее в том, что мёртвые подают тебе еду и питьё, если ты к этому не привык…»

«Как Атрабис?» — беззаботно спросил Дард. Он прошёлся по залу, окинул взглядом выцветшие фрески, облупившуюся позолоту карнизов. «Должно быть, для тебя это такое бремя после стольких лет».

— Вовсе нет… — начал Лик. — Это…

«И в столь возвышенном обществе, — продолжал Дард. — Прошу прощения, что вам приходится унижаться до разговора с такими мерзавцами, как я».

Селена шагнула вперёд, прежде чем Дард зашёл слишком далеко. Она чувствовала, как между ними потрескивает напряжение, как долгие годы Дарда терзали обиды. Он мог быть безрассудным и храбрым, но она знала, что Лик изменился до невероятия. В нём теперь была сталь, жажда насилия. Если дойдёт до дела, Лик окажется смертоноснее.

«Лик, прости нас, но мы здесь не просто как старые друзья, — сказала она. — Нам нужна твоя помощь. Плачу нужна твоя помощь».

Он улыбнулся и опустил взгляд в пол, держа пустой кубок обеими руками.

«Это больше, чем просто мелкое воровство и вандализм, не так ли?» — сказал он. «Я чувствовал это на агоре. По толпе, по тому, как они на нас смотрели».

«На нас»? — спросил Дард. — «Теперь ты и правда один из них, не так ли?»

Лик развёл руками. «Я Неофрон», — печально произнёс он. «Ты знаешь. Я сын царя Зотара, регента Плача и правителя Атрабиса».

Дард усмехнулся: «По крайней мере, ещё несколько лет».

«Может быть, так оно и есть, но до тех пор я — голос короля Зотара в городе».

Селена подошла к нему и взяла его за руку. Она чувствовала, как Дард ощетинился за её спиной. Как бы сильно она ни любила Дарда сейчас, когда она почувствовала руку Лика в своей руке, внутри неё что-то дрогнуло и разорвалось. Его зелёные глаза, такие тёмные, были словно осколки изумруда.

«Царь Зотар не тот, за кого ты его принимаешь, — сказала она. — Игры — это не то, во что мы всегда верили, не способ почитать его и поклоняться ему. Он не бог, и то, что Плач вынужден терпеть, стало чудовищным и жестоким. Мы — всего лишь поминки по его мёртвому сыну, и нам не избежать этого, пока мы сами не обретём свободу, ибо он никогда нам её не подарит. Никогда».

Лик недоверчиво рассмеялся. Он отшатнулся назад, словно его ударили, и на мгновение Селене показалось, что он вот-вот упадёт.

«Как ты можешь так говорить!» — запротестовал он. «Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, вообще никакого».

«Ты думаешь, это справедливо!» — воскликнул Дард. Он теребил свою грязную тунику. «Я живу, как животное, из-за твоего короля! Игры — всего лишь предлог, чтобы держать Зотара на шеях, чтобы эта жалкая культура настолько унижала рабов, что они считают своё угнетение справедливым и священным. Но это не так!»

«И что же, по-твоему, я должен делать?» — прорычал Лик. «Думаешь, мне было легко убить тех людей на площади? Я не держал клинок в руках, но удар я почувствовал, поверь мне. Зотар приказывает, и я подчиняюсь, другого выбора нет».

«Выбор есть», — тихо сказала Селена. Она вытащила из-под туники кулон с молотом и подняла его, чтобы Лик мог его увидеть. «Есть лёгкий выбор — подчиниться этой тирании. Или же трудный выбор — поступить правильно. Дать отпор. Отказаться от какой-либо роли в этом».

Лик посмотрел на кулон.

«Твоего деда», — сказал он, наконец поняв. «Значит, такова воля Сигмара, не так ли?»

«Сигмар…» — презрительно произнес Дард. «Для меня все боги — тираны, меня не волнует их неуверенность, их мелочная жажда поклонения. Но я видел Зотара. Я знаю, что пусть он и не из плоти и крови, он всё равно то, что можно потрогать. А всё, что можно потрогать, можно ранить».

Лик понизил голос. Селена увидела, как в его глазах проступает неподдельный страх.

«Что ты говоришь?»

«Лик, — умоляюще сказала она. Она сжала его руку. — Ты мой старый друг. Ты часть этого города, часть меня. Нам нужна твоя помощь».

«Нам нужно, чтобы ты убил его», — сказал Дард. «Убей Зотара. Освободи Плач».

«Короли-Шакалы…» — прошептал Лик. «Имя из тумана истории». Он посмотрел на них обоих. «Ты — Шакал…»

Селена покачала головой. «Имя, ничего больше. Не знаю, кто вырвал его из мифа и нацарапал на городских стенах, но смысл тот же. Плач снова будет свободен, как когда-то, при королях-шакалах. И только ты можешь помочь ему стать таким».

«Или что!» — закричал он. «Что ты думаешь сделать против мощи Зотара?»

Лик швырнул кубок через всю комнату. Он закрыл лицо руками и, пошатываясь, скрылся в тени.

«Если мы не получим желаемого, — заявил Дард, — то десятина будет полностью прекращена. Мы разрушим Башню и сожжём все трупы в Плаче, прежде чем она успеет очиститься».

«Вы дети, — воскликнул Лик. — Вы понятия не имеете, кто такой Зотар, что он делает для этого города! Клянусь Оком Нагаша, имеете ли вы хоть какое-то представление о масштабах Атрабиса? Вы хоть знаете, что происходит с десятиной?»

Его голос эхом разносился по пустому залу. Селена, с колотящимся сердцем, смотрела на закрытые двери, на случай, если часовые решат вмешаться именно в этот момент.

«В Атрабисе есть склеп, — сказал Лик, — который от пола до потолка заполнен костями десятины, собранной с этого города. От пола до потолка кости лежат друг на друге сотни и сотни лет. Зотару не нужна десятина, и никогда не была нужна. Для него она ничего не значит».

Он ткнул пальцем в сторону стен: севера, запада и юга.

«Плач — оазис спокойствия посреди водоворота», — сказал он. «Месяц назад, менее чем в двух днях езды отсюда, я сражался в битве с врагом столь ужасным, что вы бы разорвали на себе одежды из благоговения и благодарности королю Зотару, если бы только взглянули на них. Плач в безопасности благодаря королю Зотару. Вы не можете представить себе его истинного величия, потому что видите лишь малую его часть и в своём смятении принимаете его за тиранию. Если это так, то это тирания родителя над своенравным ребёнком, слишком невежественным, чтобы понять глубину родительской жертвы».

Он посмотрел на неё со слезами на глазах. Селена почувствовала, как её сердце сжалось. Она сжала кулон, поднесла его к губам и зажмурила глаза.

«Тогда надежды на свободу нет», — прошептала она. Она взглянула на Лика; по его лицу текли слёзы. Взгляд её был твёрд, как кремень. «Но надежда на справедливость ещё есть».

«Селена, пожалуйста», — сказал он хриплым голосом. «Я сделаю вид, что мы никогда об этом не говорили. Я ничего не скажу королю, но ты должна смягчиться. Зотар предпочтёт скорее разрушение города, чем неповиновение его воле, я знаю. Пожалуйста, пусть десятина продолжает беспрепятственно поступать».

«Будь ты проклят, Лик, — сказал Дард. — Ты всегда был трусом и обманщиком. Если бы судьба поставила меня на твоё место, я бы изо всех сил старался спасти этот город».

«Именно это я и делаю», — сказал Лик. «Ты просто слишком слеп, чтобы это заметить. А теперь иди, пожалуйста. Стражники не будут тебя останавливать, Дард. Назови моё имя любому в городе, кто это сделает».

«Как это любезно с вашей стороны, — усмехнулся Дард. — Мой господин».

«Селена…» — сказал он.

Их взгляды встретились. Селена поцеловала кулон и спрятала его под тунику. Лик кивнул, и когда он заговорил, его голос был ровным.

«Надеюсь, нам больше не придётся встретиться», — сказал он. «По крайней мере, до начала Игр».

Он повернулся и пошёл по широкому, пустому залу. Селена смотрела ему вслед, пока тени не поглотили его.

«Прощай, любовь моя», — прошептала она. «Да спасет тебя Сигмар».

Стражники молчали, когда они уходили, но Селена всё равно дрожала, проходя мимо. Она не могла смотреть на них. Дард прижал её к себе, обнял за плечи, и она позволила ему увести себя. Она чувствовала, как сильно бьётся его сердце, как он напряжён, как яростно он кипел от ярости.

«Это ещё не конец», — сказала она. «Я верю в него, даже сейчас. Он поступит правильно».

Дард фыркнул. «Лик? Он показал нам, кто он на самом деле. Он изображает из себя воина, но всё равно напуган».

«Как и мы?» — спросила она.

«Может быть, — улыбнулся Дард. — Но мой страх даёт мне силы».

Они подошли к покатым каменным плитам Гранд-авеню, к высоким особнякам, обрамлявшим дорогу просторными садами, с классической строгостью их простых и элегантных фасадов. В нескольких ярдах от дороги ворота второго яруса охраняли два стражника. Дард юркнул в тень; сдержит ли слово Лик или нет, он сам найдёт дорогу обратно. Селена взяла его за руку, и они долго целовались. В этом поцелуе она ощутила всю печаль и гнев этого вечера, пронесшиеся между ними.

«Что нам делать?» — спросил он. «Надежда, кажется, исчезла, но Плач всё ещё в рабстве».

Она покачала головой. «Нет, не исчезла, просто отдалилась. Просто ждёт подходящего момента».

«Что именно?»

«Игры», — сказала Селена. «Четыре года на подготовку. Четыре года на накопление оружия, обучение, захват власти в совете, а затем на давление на Атрабис. Зотар лично приедет на Состязание. Когда он это сделает, тогда и появится наш шанс».

«Мы убьем его сами», — ухмыльнулся Дард.

«Такова воля Сигмара», — сказала Селена. Она поцеловала его на прощание и смотрела, как он исчезает во тьме. Она взяла себя в руки и пошла дальше, к воротам. Ночь вокруг неё благоухала, и пустоши Шаиша за городскими стенами вдруг показались очень далёкими.

«Мы убьем его сами,И спасём Лика, пока не стало слишком поздно».

Свет от лампы охранника дрожал и хрипел, фитиль шипел в обхвате грязного масла. Поднялась струйка дыма и потянулась к ней. Астрея слегка прижала шарф к лицу, стараясь не поскользнуться, проходя по скользкой мостовой. Капля воды упала с потолка на расстоянии вытянутой руки от её головы и упала ей на плечо. Запах здесь, внизу, был ужасным; несмотря на шарф, она чувствовала его вкус во рту. Экскременты и моча, гнилая еда, затхлый привкус страдания и вины.

Они дошли до конца коридора, к толстой дубовой двери, укреплённой железными полосами. Стражник снял с пояса ключ и повернул его в замке, и они оказались в другом проходе, столь же убогом и грязном, как и первый. Справа по коридору располагались железные двери с небольшими металлическими решётками на уровне головы. Астрея заглядывала в каждую из них, проходя мимо. Иногда она замечала безмолвно почивающее тело или кого-то, расхаживающего по тесной камере. Однако большинство камер были пусты. Плач не был городом с широким криминальным влиянием, и она приложила немало усилий, чтобы любой, пойманный на протесте против десятины, получал простой домашний арест, а не тюремное заключение или ссылку. Городская тюрьма, расположенная глубоко в недрах залов заседаний совета, была местом, куда отправляли только самых отъявленных и опасных преступников – тех, кто, по утверждению Астреи, представлял наибольшую угрозу миру и процветанию Плача. Такие люди, как человек, к которому она пришла.

Они подошли к последней двери в конце коридора. Стражник повесил лампу на крюк на стене и удалился. Астрея поблагодарила его и заглянула сквозь решётку в сырую камеру.

«Доброе утро, Беот», — сказала она. «Ты хотел поговорить со мной?»

Старец бросился на решётку, глаза его были безумны. На подбородке у него была недельная щетина, а напомаженные волосы были липкими и растрепанными.

«Астрея!» — прохрипел он. Без единой возможности поговорить, голос словно сжался в горле. «Клянусь всем святым, ты зашла слишком далеко! Ты должна выпустить меня, я требую этого!»

«Ты не в том положении, чтобы предъявлять требования, — сказала она. — И ты слишком опасен, чтобы тебя выпускать… по крайней мере, сейчас».

«Ради Зотара!» — сказал он. Он просунул кончики пальцев сквозь прутья решётки. Они были бледными, подумала она, словно клубневые черви, которых она выкапывала в своём саду, когда у неё ещё оставалось время размышлять о таких вещах. «Опасный? Что за безумие, я старейшина совета, верный слуга Плача!»

«С вашей позиции в совете вы призывали только к насилию и репрессиям», — сказала она. Её голос был спокоен, словно они обсуждали обычные административные вопросы. «Вы хотели бы наказать всех Отверженных как одного, без разбора, за действия нескольких смутьянов. Я не могу этого допустить».

«Ведьма!» — закричал он. «Ты с ними в сговоре, я всегда это знал! Ты и эта проклятая жрица…»

Беот отстранился и успокоился. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалась та же мелодичная убедительность, что и в прежние дни.

«Астрея, пожалуйста, посмотри на это рационально. До Игр остались считанные недели. Король Зотар со своими войсками прибудет сюда на Состязание, и если он заметит хоть малейшее отклонение, как ты думаешь, какова будет его реакция? Хм?» Он усмехнулся. «В конце концов, ты же не можешь бросить его в тюрьму, правда? Ещё не поздно. Освободи меня, допусти обратно в совет, и я позабочусь о том, чтобы другие старейшины даровали тебе полное помилование. Клянусь».

«Ты не понимаешь», — сказала Астрея. Свет лампы преломлялся, отражаясь от стен, а вода, стекавшая по стенам, блестела, как лёд. «Совет делает всё это по моему приказу. Я назначила себя Первым Старейшиной, и Плач больше не пострадает от твоей злобы».

«А как же Игры! — заплакал он. — Состязание!»

«Увы, вам придётся пропустить это», — сказала она. «Великий стыд, ведь это будут последние Игры Плача… и последнее Состязание».

«Ты навлечешь на нас погибель!» — воскликнул Беот. «Ты хочешь возвыситься над нами и стать королевой!»

«Нет», — резко сказала она. «Нет, не в этом дело. Я не королева. Но в Плаче когда-то были короли, не так ли? Когда вернётся мой сын, возможно, там снова будет король».

Она повернулась, чтобы уйти, прихватив с собой лампу. За её спиной коридор погрузился во мрак.

«Король, — повторила она. — Шакал, спасёт нас».

Остаток дня был занят делами совета, унылой административной рутиной. Однако с уходом Беота Астрее стало гораздо легче навязывать свою власть другим старейшинам. По иронии судьбы, именно усыновление её сына королём Зотаром медленно подтолкнуло её на путь мятежа, пусть пока и тайного, но в то же время давшего ей гораздо большее влияние, чем она могла бы иметь прежде. Официального термина для этого не существовало, но многие старейшины, как и простые люди, считали её матерью Неофрона, так же как король Зотар считал его отцом. Остальные подчинялись ей и приняли её заявления о том, что Беот стремится захватить власть в городе и стать регентом. В конце концов, улики, которые она поручила Дарду подбросить в покои Беота, были, безусловно, неопровержимыми: манифесты, нацарапанные на стопках пергамента, оружие для восстания против совета, груды костей, украденных из десятины. Его резкость в отношении Отверженных была ему во вред. Всем, кто рассматривал это в свете этих улик, казалось, что он протестовал слишком уж много…

Она знала, что в совете осталось лишь одно слабое звено. Она обвела взглядом присутствующих, по очереди разбирая каждого из них. Она отстранила Хевастина, ещё больше погрязшего в чревоугодии и праздности. Мелисста была взволнована падением Беота; стремясь избежать вины за соучастие, она стала одной из самых ярых сторонниц Астреи. Кайтеллин, как всегда мудрый и непостижимый, казалось, был рад позволить событиям развиваться своим чередом. Он всегда пользовался большим уважением среди Отверженных в совете, и умеренные реформы Астреи в их условиях были им одобрены.

подумала она, оглядываясь на коллег, в тусклом послеполуденном свете, падающем сквозь колонны колоннады.

Он встретился с ней взглядом. Под тенью капюшона он улыбнулся ей, сидя на другом конце стола, неподвижный, как труп, перед ним стояла фляга с живительным напитком. Его нельзя было запугать или подкупить. Его нельзя было арестовать по ложному обвинению, не спровоцировав остальное духовенство и тех благочестивых граждан, которые всё ещё им доверяли. Пока они сидели и говорили о самых скучных городских проблемах – уличном освещении, канализации, строительных проблемах на западной стене – Астрея лениво обдумывала варианты убийства.

Она знала, что Дард справится. Он будет рад получить такое задание. И всё же удовольствие от работы сделает его безрассудным и неуклюжим. Вместо того, чтобы тихо умереть от болезни или несчастного случая, Танас погибнет в каком-нибудь кровавом зрелище, и множество свидетелей укажут на Дарда. Пока не должно было возникнуть никаких подозрений относительно того, что они делают. Четыре года планирования ушли на этот момент; четыре года на сбор припасов и оружия, на проникновение в городскую стражу, на тайную мобилизацию Отверженных и сочувствующих им горожан. Им оставалось лишь немного сдержаться.

«А теперь мы переходим к Играм», — сказал Танас. Эта тема, казалось, слегка его взбодрила. Он выпрямился, отпил из фляжки, прижал костлявые пальцы к острой переносице. «Они быстро приближаются, и, боюсь, наши приготовления отстают. Нужно организовать добровольцев, провести жеребьёвку, чтобы восполнить недостающие…»

«Гефестин, — сказала Астрея, — будь так добр, займись распределением. Дефицит обычно гораздо больше, чем мы всегда ожидаем».

«И в самом деле», — благочестиво ответил Танас. «Какой стыд, печальное отражение нашего времени, когда молодые люди не могут проявить такое же рвение и внести свой вклад, как их предки».

«Не могу представить почему», — холодно сказала Астрея.

Гефестин, продираясь сквозь пьяный туман, согнулся вперед на стуле и энергично кивнул.

«Будет сделано!» — пробормотал он. Он потянулся за кубком и опрокинул его, пролив немного вина на стол. «Проклятье», — пробормотал он. «Эгей! Эгей, чёрт тебя побери, иди и убери этот беспорядок!»

«А как же твои собственные приготовления, Астрея?» — спросил Танас. В его голосе слышалась податливая, совершенно притворная забота. «Это будут для тебя самые важные Игры, не так ли? Увидеть, как твой сын, юный Лик, принесёт высшую жертву и будет поглощён священным телом царя Зотара… Ты, должно быть, так гордишься».

Он улыбнулся, и она увидела серые зубы на его почерневших деснах, блестевшие в тени капюшона.

«Так и будет, и я готова», — сказала она. Она склонила голову, словно принимая во внимание беспокойство священника. «Это будет прекрасный день, и уверяю вас, что мои приготовления почти завершены».

Закончив дневные дела, Астрея покинула зал совета и направилась в глубь лабиринта улиц, примыкавших к южной стене. Она закуталась в плащ, когда свет начал меркнуть, и холодный шаишский ветерок, дувший с пустыни и моря, обдувал её. Городская стена возвышалась справа от неё, покатый мрамор был покрыт грязью, а основание стены занесено песчаными наносами. Она вошла в грязный, запущенный переулок, в дальнем конце которого виднелся лишь один сломанный эфирный фонарь. Здания теснили её по обеим сторонам, и лишь узкая полоска вечернего неба виднелась над ней.

Она повернулась так, что стены второго яруса поднимались слева от неё, мрамор которых розовел в последних лучах заходящего солнца. За ними едва виднелись высокие крыши более благополучного квартала города. Запрокидывая голову, она могла даже увидеть стены первого яруса на самом верху. Для тех, кто жил в первом ярусе, на самой вершине города, агора и Башня были единственными частями третьего яруса, которые они регулярно посещали. Величественные общественные здания, храмы и здания совета, зернохранилища и склады – всё это теснилось вокруг центральной площади Плача. Всё остальное, улицы, где жили Отверженные и беднейшие жители города, словно находились в другой части Шаиша.

— подумала она, подходя к деревянной двери в приземистом и неприметном каменном здании в стороне от переулка.

Она постучала и подождала немного, затем повернула латунное кольцо ручки и вошла, закрыв за собой дверь. Внутри был узкий коридор из необработанного камня, а лестница вела вниз, в темноту. Астрея взяла свечу из чаши на маленьком деревянном столике и зажгла ее от одинокой свечи, которая горела в подсвечнике у двери. Она спустилась по лестнице и внизу оказалась в узкой комнате с низким потолком из обожженного кирпича. На полу лежал простой шерстяной коврик. Два факела горели в кронштейнах по обе стороны стен. В другом конце комнаты стоял деревянный алтарь высотой по пояс, на котором покоился декоративный молот, отделанный позолотой и серебром, и раскрытая посередине книга в кожаном переплете.

Селена стояла там, сверяясь с книгой. На ней было длинное тёмное одеяние с откинутым капюшоном и кулоном-молотом на шее. Она обернулась и улыбнулась, когда вошла Астрея. На мгновение Астрее показалось, что она снова стала девочкой, той юной, беззаботной девушкой, которая играла с Ликом в детстве. Теперь в ней были неистовство и прямота, с которыми Астрее порой было трудно совладать. Её светлые волосы были коротко подстрижены, а лицо изборождено морщинами и сурово, хотя ей было всего двадцать. Она уже не юная девушка, подумала Астрея. Теперь она стала матерью. Она стала жрицей Сигмара. Она была Словом Сигмара в Плаче.

«Как прошла встреча?» — спросила она, когда Астрея склонилась перед алтарём. Селена снова взглянула на открытую книгу, проведя пальцами по словам. Это был экземпляр « купленный у тех же торговцев, у которых они покупали оружие. Для Селены это было самое дорогое, что у неё было, дороже даже сына.

«Как обычно», — сказала Астрея. «Ничего особенного, хотя Танас напоминает нам, что нам нужно поторопиться с подготовкой к Играм».

«Он прав».

«В самом деле», — вздохнула Астрея. «Надо хотя бы сделать вид, что всё идёт как обычно. Как там юный Арий? Этот мальчишка был просто ураганом, когда я оставила его сегодня утром. Надеюсь, с тех пор он успокоился».

Селена улыбнулась. «Сейчас у него Калиста», — сказала она. «Он любит эту старую деву, больше, чем свою мать, я совершенно уверена».

«Чепуха», — сказала Астрея, хотя ей показалось, что в этом есть доля правды.

Сын Дарда и Селены был чудесным ребёнком, радостью для Астреи и мальчиком, странным образом напоминавшим ей её собственного сына. Не раз она ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы его отцом был Лик. Они были так близки в детстве, но она удивлялась собственной сентиментальности, представляя, что Селена и Лик могли бы когда-нибудь вырасти и полюбить друг друга.

Она никогда не могла постичь сути отношений Селены и Дарда. Казалось, они основаны не на любви, а на взаимной ненависти – не друг к другу, а к миру, в котором они оказались. Это связывало их, давало им цель и породило этого ребёнка, Ария. Но может ли ребёнок, рождённый и выросший исключительно из ненависти, когда-либо процветать? Это тревожило её. Её также тревожило, насколько горяча вера Селены, хотя её веру теперь разделяла и сама Астрея. Сигмар был суровым богом, подумала она, но, по крайней мере, справедливым.

Она гадала, что сейчас делает Лик. Там, в далёком Атрабисе, он лежал и думал о своей семье и друзьях, оставшихся в Плаче? Тот момент четыре года назад был для неё мучением. Слышать, как он говорит о Зотаре, видеть, как он с таким беспощадным безразличием отвернулся, когда его твари убили того юношу и ту девушку на агоре. Но она знала, что он ещё не потерян для них. Она всё ещё верила в него.

Она отвратила свой разум от подобных печалей.

«Дард возглавляет патруль сегодня вечером?» — спросила она, когда Селена закрыла книгу.

«Ты же знаешь Дарда, — сказала Селена. — Он всегда хочет быть их лидером».

«Меня терзает тревога: не привлекут ли эти патрули в пустыне к нам внимание, и не заставят ли они нас врасплох, если мы не хотим, чтобы войска Зотара застали нас врасплох. Кто знает, какие шпионы у него могут быть в Плаче? Жрецы, конечно. Танас в мгновение ока передаст информацию».

«Со жрецами придётся разобраться, когда начнутся Игры», — сказала Селена. Она начала зажигать свечи на алтаре. «Нам нужны люди, способные убить их, когда мы сделаем свой ход».

Астрее стало не по себе от того, как небрежно она это сказала, но она всё равно согласилась. И она не собиралась проливать слёз по Танас.

«Еще так много предстоит сделать», — сказала она.

«Да», — ответила Селена и отвернулась от алтаря с молотом в руке.

Она больше не была Селеной, сиротой, которую Астрея взяла к себе из-за дружбы с сыном. Теперь она стала жрицей, суровой и непреклонной, беспощадной к тем, кто богохульствовал против её бога. Когда она говорила, голос её был подобен грому.

«На колени!» — сказала она. «На колени перед Сигмаром!»

Астрея, дрожа, опустилась на колени. Селена осторожно приложила молот ко лбу. Поцелуй холодного металла, тяжесть золота и серебра, и тяжесть Сигмара за ним. Тяжесть бога.

«Ты чувствуешь его в себе?» — пропела жрица. «Ты чувствуешь, как его сила течёт через тебя?»

«Да!»

Она держала молот над головой, и ее голос взывал к небесам – к благословенному Азиру, Золотому Королевству, где Сигмар восседал и вершил суд на троне из кованого золота и сверкающего огня.

«Сигмар, господин, благослови твоих верных слуг! Мы — лишь искры молний на омрачённом брегу, но мы вечно горим ради твоей святой цели. Дай нам часть твоей силы, господин, чтобы мы могли сразить твоих врагов насмерть!»

Астрея погрузилась в проповедь; она словно бальзамом омыла её душу. Она почувствовала, как на неё снизошла чистота благодати Сигмара. Она почувствовала его гнев, его любовь. За закрытыми глазами мелькнуло видение разрушения Плача в пламени и её борьба среди руин, в меньшинстве, на грани гибели.

Мы добрались до затерянного Тереса после тяжёлой скачки по пустыне. Мы покинули Атрабис накануне на рассвете. Город исчез в пыльной дымке позади нас, и серый рассвет, словно поток воды, окутал холодные и безжизненные пустоши. Они тянулись перед нами, изрытые волнами дюны, песчаные наносы и погребённые под землей руины.

Стервятники рассекали мрачное небо, пока мы ехали, – чёрные точки, которые разворачивались и медленно плыли на юг. Я подумал, не те ли это птицы, что слетались на вершину Башни в Плаче? Пока мы ехали молча, я вспомнил муки моего последнего визита в город четыре года назад. Молодую пару, которую Хетера обезглавил на площади. Выражение лица моей матери, когда я назвал Зотара отцом. Боль от поцелуя Селены Дарда – такая сильная, что, казалось, она разорвёт мне сердце.

Они просили меня убить царя, и я отказался. Я никому не проронил об этом ни слова, но эта тайна терзала мою душу. Я вспомнил, как уходил со своими войсками из Плача, всё ещё ошеломлённый случившимся, когда мы возвращались в Атрабис. Когда мы проходили через агору, люди прятались или бросали на нас мрачные и угрюмые взгляды из окон. Весь город был серым и безмолвным, как рассвет в Шаиши. Хетера мрачно улыбался, идя рядом со мной, и мы не обменялись ни единым словом за все мили пути до некрополя. Я размышлял о своих неудачах и, хотя мне было больно в этом признаться, о своих успехах. Я выполнил приказ царя Зотара. Я выполнил повеление отца. Когда я доложил ему в картографической комнате, отдав ему честь так же строго и официально, как обычному солдату, он отпустил Хетера и долго стоял, глядя на огромный барельеф своей империи.

«От тебя требовалось… напомнить о своей власти?» — спросил он меня, все еще стоя спиной к комнате.

«Да», — сказал я.

«И?»

«Мужчина и женщина, — сказал я ему, — украли кости из Башни».

«Ты сделал из них пример?» — спросил он.

«…Да», — сказал я.

«Тогда ты выполнил то, что я приказал. Ты исполнил мою волю».

Тогда он повернулся ко мне и протянул костлявую руку, чтобы положить её мне на плечо. Помню, в какой-то слабой искре прозрения я подумал, что он словно отворачивается от своей империи, висящей на стене его покоев. Он тянулся к сыну сквозь все туманные века, указывая на то, что когда-то утратил, и отвергая всё, что обрёл взамен. И возможно ли, что в этих тлеющих жёлтых глазах, в дымящихся огнях его долгой не-жизни, таилась что-то вроде затаённой искры любви – слабое пламя, всё ещё тлеющее в глубине его души? Мне пришлось отвести взгляд. Я был подавлен тем, что сделал, тем, чего от меня требовали и отец, и друзья. А затем его рука упала с моего плеча, и он снова повернулся к карте на стене, и, не сказав ни слова, я понял, что меня отпустили. Несколько дней спустя я чувствовал тяжесть его руки, словно он всё ещё давил на меня.

С тех пор Плач затих, но я знал, что король сомневается, что искра восстания полностью погасла. У него были глаза и уши в Плаче, о которых я мог только догадываться, и он всё ещё размышлял об этом. Меня ужасала мысль о том, что меня снова отправят туда, чтобы он орудовал мечом его власти. Кому ещё придётся умереть? Кого ещё мне придётся убить, прежде чем Плач снова сможет уснуть в своих благодушных снах о мире и порядке?

Впереди из дымки, когда день начал клониться к вечеру, поднялись две колонны. Мы проехали сквозь них, и, продолжая путь, я понял, что едем по остаткам древней улицы. Я видел фундаменты давно разрушенных зданий, одинокий брус сломанной стены, пустой постамент статуи, унесенной стихией за бесчисленные века. Небо впереди было залито светом, но по мере того, как день угасал, горизонт размывался и растворялся в вялом, унылом вечере Шаиша.

Это были руины потерянного Тереса, города короля, который существовал ещё со времён его смертного существования. Отсюда он отправился на поиски силы в земле, способной вернуть ему сына. Вместо этого он нашёл Нагаша и заключил сделку, которая с тех пор не отпускала его.

Меня охватило оцепенение, более глубокое, чем то, что навеяло долгое путешествие. В руинах Тереса я увидел подлинный проблеск веков и их неумолимого бремени. Зотар был таким же старым, как этот мёртвый город, но он всё ещё жил по-своему. Терес же был совершенно задушен временем; мне казалось, будто каждый год тысячелетий лег мне на плечи.

Мы немного прошлись по руинам, оставив коней у обочины засыпанной дороги. Зотар показывал нам виды города, которые время сделало невидимыми для меня, но которые, должно быть, отбрасывали слабую тень в его разум, когда он говорил. Здесь город проводил свои праздники в святые дни, поклоняясь какому-то хтоническому божеству, давно забытому за прошедшие годы. Там находился театр, где труппы актёров выступали во время местных праздников, устраивая драмы, воссоздающие моменты из туманной истории Тереса в Эпоху Мифов.

Пока мы шли, я чувствовал, как в голове проносятся, возможно, вспышки воспоминаний. Представлял ли я себе толпы людей, гулявших по этим улицам в былые времена, или же вспоминал их? Моё воображение вызвало в памяти вид этих зданий в те времена, когда они были целы, или же это была моя память? Я не мог сказать. Воспоминания о Неофроне, если это были воспоминания, всегда были для меня смутными и нематериальными. Я никак не мог убедить себя, что это всего лишь полёты испуганного разума, сжимающего детали в привычный узор, чтобы не поддаться давлению чего-то столь странного и необычного.

«И здесь, — сказал Зотар, и его голос едва прозвучал сквозь шум пустынного ветра, — я похоронил тебя после Игр Плача. Я воздвиг твой мавзолей, твой памятник, чтобы никто никогда не забыл сына, родившегося у меня и погибшего, служа своему городу».

Он взмахнул рукой, указывая на голый акр кустарника и пыли, где кое-где сквозь песок виднелись камни. Это было самое странное и жалкое зрелище, какое я когда-либо видел.

Зотар отвернулся, словно увиденное слишком тронуло его, чтобы продолжать.

«Много раз я возвращался сюда», — сказал он. Он стоял, глядя на горизонт, где сумерки уже сменялись ночью. Последние пальцы солнца дотянулись до надирита его доспехов, вызывая тусклое, дымчатое свечение из глубин металла. «Чтобы приобщиться к тому, что я потерял, и… и к тому, что я обрёл».

«Обрел, мой господин?» — спросил я. Я стоял рядом с ним, опустив голову в знак уважения к его воспоминаниям.

«Сила, — сказал он. — Могущество, бессмертие. Должен признать, что сделка с Нагашем принесла мне как благо, так и проклятие. Без них я не смог бы завоевать всё, что у меня есть».

«Никто не может бросить тебе вызов, господин», — сказал я.

«Никто. Нагаш, во всей своей бесконечной жестокости, сдержал слово. И всё же, по мере того как проходят века, и я снова принимаю под свою опеку новую версию души моего сына, я давно желал, чтобы Монарх Мёртвых наконец проявил ко мне милосердие. В благодарность за мою службу ему, за мою преданность. Как ты знаешь, я давно надеялся, — сказал он, — что однажды Неофрон вернётся ко мне навсегда. Его душа всегда была семенем на ветру, гонимая ветрами времени, но, возможно, однажды она наконец обретёт твёрдую почву. Она снова пустит корни и прорастёт».

Он повернулся ко мне и взял меня за плечо. Я взглянул в тёмные провалы его глаз, в тлеющее жёлтое пламя.

«Я верю, — сказал он, — что этот день уже настал».

Я едва мог говорить. «Мой господин?» — спросил я. «Что вы имеете в виду?»

Он отвернулся.

«Более чем любая другая душа за последнюю тысячу лет, я верю, что ты ближе всего к Неофрону, чем кто-либо другой из тех, кого я видел. Я думаю… я думаю, ты, возможно, Неофрон, полностью вернувшийся ко мне».

На мгновение мне показалось, что я отстранился от себя, увидел всё это под другим углом: съежившийся скелет, костлявую фигуру. Это было гротескное зрелище, и его безумие почти сводило меня с ума, но затем мой взгляд снова изменился. Подобно спящему, тяжело проснувшемуся ночью и ворочающемуся на подушке, я вскоре снова погрузился в странный сон о том, что я сын Зотара. Он снова стал царём для меня. Он был моим отцом.

Он отпустил мое плечо и медленно пошёл обратно к пустому участку земли, где когда-то стоял мавзолей.

«Ты сражался за меня уже в четырех сражениях, — сказал он, — и каждый раз отличался еще больше».

Я кивнул, вспоминая стычки прошлым летом с отрядом орруков, пытавшихся пересечь Воющую Расщелину; кровавое и продолжительное сражение годом ранее с дуардинами из ложи «Тлеющая Кузня» в северо-западном углу королевства. Не было пустым хвастовством сказать, что из пугливого мальчишки, едва осознающего, что делает, я превратился в отважного воина, уверенного в себе перед лицом врага. Королевство Атрабис было защищено моими действиями. Плач был спасён моим мастерством владения оружием.

«Ты проявил себя как прилежный ученик математики, истории и литературы, — продолжал Зотар. — В то же время ты смел и усерден, твой ум быстр, а тело проворно и гибко. Среди стресса и тревог в твоём уме царит лёгкость, говорящая о сильном характере. Ты во всём напоминаешь мне моего сына, и в хорошем, и в плохом. И даже больше того, — сказал он, снова глядя на меня. — Это невозможно объяснить никакими другими способами, но… но я что ты — это он. Я чувствую, что ты связан с этим телом прочнее, чем когда-либо прежде».

Он коснулся камня души на нагруднике. Его челюсть, этот костяной крюк, отвисла, но он не произнес ни слова. Я видел, как он ищет слова, эмоции, которые не мог выразить веками.

«Если бы в моей груди еще было сердце, способное на это, — прошептал он, — я бы почувствовал… я бы почувствовал, что я…»

Он покачал головой и снова повернулся к мрачному горизонту.

Я не знал, что сказать. Я тоже был тронута – его болью, его неспособностью признаться в своих чувствах; возможно, даже его неспособностью испытывать их в принципе.

«Если я действительно Неофрон, — сказал я, — то что это значит? Для Плача, для Игр?»

Сердце моё забилось. Я подумал о Селене, моей матери. Я даже о Дарде, хотя с тех пор, как я последний раз покидал город, я был бы рад видеть его мёртвым. Дворец Регента предстал перед моими глазами. Я вернусь домой; я буду править им вместо Зотара. Я стану возрождённым Неофроном, Регентом Плача.

«Это может быть…» — сказал я. И быстро добавил: «Теперь для нас это уже не имеет значения, действительно ли я тот, кем мне всегда было суждено быть. Нет больше нужды в Играх, в Состязании».

Зотар небрежно отмахнулся от этого замечания.

«Нет», — сказал он. «Если ты действительно Неофрон, то мне больше не нужен Плач. Пусть он будет уничтожен, как и все остальные города. Пусть присоединится к Ахарне, Расписному Камню и всем другим городам и королевствам, которые я обратил в руины в своё время. Последнее приношение Нагашу, в благодарность за его вечное благословение. День Игр приближается, осталось всего несколько недель, время, когда твоя душа обычно отделяется от себя и ищет нового убежища. Когда мы вернёмся в Атрабис, Себак осмотрит тебя и подтвердит это».

«Но... но регентство, дворец Неофрона! Я мог бы править там за тебя, отец, я мог бы быть твоим Законом в Плаче!»

«Я уже Закон в Плаче», — сказал он. Его голос был холоден, как ветер. «Как я уже говорил, король правит не только силой, но и символами. Регентство — это символ, нечто, что позволяет жителям этого места чувствовать себя связанными с большим целым».

Он тихо рассмеялся.

«Они собирают оружие и строят планы, — сказал он, — те, кто чувствует себя угнетёнными. Но я хорошо знаю их намерения. Если ты действительно Неофрон, сын мой, то это будут последние Игры, когда-либо проводившиеся здесь. Я пойду на город и уничтожу его, ибо он мне больше не нужен».

Он пошёл обратно к аллее, где мы оставили своих коней. Я молча последовал за ним.

«В конце концов», сказал он, «зачем тебе становиться регентом Плача, если ты мог бы стать принцем Атрабиса?»

Мы были в дне пути от затерянного Тереса, когда на нас напали. Приближался вечер, и я повернулся в седле, чтобы спросить, можем ли мы остановиться и немного отдохнуть. Обычно я бы заставил себя идти дальше. После похода с Костяными Жнецами я привык к их неустанному шагу, но слова короля Зотара вселили в меня панику, которую я едва мог сдержать. Я не мог думать, не мог представить, как убедить его пощадить Плач и всех его жителей. Я чувствовал себя измотанным и хотел только лечь и обдумать эту ужасную проблему. Затем, когда свет начал меняться, я увидел облако пыли, поднимающееся из каменного выступа перед нами, зазубренную крышу обсидиана, вырвавшуюся из песков, словно какое-то чудовищное растение.

Что-то в движении пыли действовало мне на нервы. Инстинкт воина, вбитый во мне годами, пробудился в моей крови.

«Мой господин?» — спросил я, и тут из скал вылетела стрела.

Я резко дернул поводья в сторону. Стрела со стуком вылетела из наплечника, и я почувствовал, как оперение хлестнуло меня по лицу. Я увидел, как пятеро всадников сорвались со скал: один уже натягивал тетиву для нового выстрела, остальные выхватывали мечи из ножен.

«На короля напали!» — закричал я, словно меня могли услышать часовые Атрабиса, всё ещё в сорока милях отсюда. Однако кровь во мне закипела, и дерзость этой попытки взбесила меня. Я помчался вперёд, осмелившись бросить взгляд и увидеть, как король выхватывает саблю, его челюсть была распахнута в безмолвном крике.

Всадники приближались – оборванцы в залатанных туниках. Они кричали и вопили, размахивая мечами над головами, словно изображая воинов. Я подумал, что это, возможно, какая-то плохо обученная банда разбойников с пустошей, которые забрели далеко и оказались вне игры. Но затем, когда я бросился на них, мой конь бил копытами серую землю, а над ним меркнущее небо, затянутое аметистовыми облаками, я увидел во главе отряда Дарда. Его лицо было искажено яростью и ненавистью, растрёпанные волосы струились по плечам, меч был направлен прямо на меня.

Я понял, что это были люди Плача.

Ещё четыре всадника неслись с другой стороны скал, пытаясь обойти нас с фланга. Манёвр был верным, и на мгновение я ощутил лёгкое беспокойство. Но тут король Зотар рванул вперёд и оказался среди них, рубя направо и налево своей саблей, а его конь сметал их лошадей с дороги. Я видел кровь на фоне пурпурного неба, крики умирающих.

Я встретил клинок Дарда своим и с легкостью отклонил его.

«Предательское отродье!» — закричал он.

Он прогремел мимо и попытался объехать меня, но к тому времени я уже столкнулся с его приятелями.

Я отразил удар мужчины с растрёпанными седыми волосами, нанёс удар вперёд и вонзил остриё меча ему в челюсть. Он вскрикнул и выронил оружие, подняв обе руки, чтобы прикрыть рану; наполовину оторванный язык свисал между пальцами. Следующий всадник встал на дыбы, когда я резко взмахнул мечом слева направо, и клинок задел морду его коня. Тот взвизгнул и помчался, всадник отлетел назад и тяжело упал на землю. Я затоптал его копытами своего коня, развернулся, пришпорил коня и, используя инерцию, сбил с седла другого всадника.

Я лихорадочно обернулся, ища Дарда, но увидел лишь след пыли, оставленный им, когда он бежал обратно в Плач. Король Зотар с лёгкостью расправился со всеми нападавшими, и лишь двум-трём всадникам удалось сбежать и присоединиться к своему предводителю.

Кровь застыла в моих жилах. Я смотрел на обломки битвы, на трупы Плача, разбросанные по пыли. За последние несколько лет я сражался и убил немало врагов, но не мог думать об этих людях как о врагах. Меня охватила безмерная печаль, когда я смотрел на них сверху вниз. Даже мысль о Дарде во главе их не снимала с меня подавленности.

Я повернулся к королю, но он был охвачен такой яростью, что я дрогнул перед ней.

«Разве я не был снисходителен, сын мой? — закричал он. — Разве я не был справедлив и верен нашим договорам? И вот моя расплата! Эта дерзость не останется безнаказанной, клянусь!»

Он пустил коня вперёд и помчался по пескам к Атрабису. Я едва мог поспеть за ним. Судьба Плача, я знал, полностью зависела от того, что произойдёт дальше.

Часы только что пробили полночь, когда Дард ворвался в дом Астреи. Селена уже в третий раз за ночь уложила Ария спать, мальчик был беспокойным и неугомонным, когда за дверью послышались шаркающие шаги и грохот распахнутой двери. Селена выскользнула из комнаты сына в другом конце коридора как раз в тот момент, когда Астрея вышла из гостиной. Похоже, ей тоже не спалось. Ночь была напряжённой и хрупкой, нависшей над городом, словно паутина.

Она увидела, как Дард рухнул в зал, цепляясь за одну из колонн, чтобы удержать равновесие. Его лицо было покрыто пятнами усталости, волосы мокрыми от пота. Она подбежала к нему и подняла его голову.

«Астрея!» — прошипела она, стараясь не разбудить ребёнка. «Помоги мне отнести его в гостиную. И принеси воды!»

Арий заплакал, но служанка Калиста подошла к нему. Селена и Астрея вместе втащили Дарда в комнату в передней части дома и уложили его на кушетку. Когда Астрея вернулась с чашкой воды, он жадно выпил. Казалось, силы немного восстановились, и он сел, протирая усталые глаза.

«Что случилось?» — спросила Астрея.

— Лик… — простонал Дард. — И сам Зотар!

«Они перешли тебе дорогу?» — спросила Селена. «Они знали о патруле?»

Дард покачал головой. «Скорее всего, это просто случайность. Мы сделали крюк у стен Атрабиса и возвращались, когда они появились из пустыни на западе». Он внимательно посмотрел на неё. «Я увидел возможность и воспользовался ею».

Селена почувствовала, как ее сердце екнуло. «Он…?»

«Он жив», — сказал Дард, словно ничто не могло его сильнее удручать. «Они разделали нас, словно мы были ничтожеством, чёрт бы их побрал… Лик зарубил Марка, словно собаку на дороге! Аминтос, Докия и я успели спастись, а остальные теперь кормят стервятников. Докия не вернулась, мы потеряли её по дороге…»

«Спаси нас, Сигмар», — прошептала Астрея. «Теперь они знают… Зотар теперь знает, что мы против него, и он открыто выступит против нас…»

«Зачем?» — кричала Селена мужу. Она трясла его за плечо. «Зачем ты это сделал? Ты что, хояешь оставить нашего ребёнка сиротой?»

Дард сбросил её руку. «Шанс был прямо передо мной», — пробормотал он. «Я мог бы покончить с ним одним взмахом меча».

«Самого Зотара? Ты ещё больший дурак, чем я думала!»

Дард спустил ноги с дивана и неуверенно поднялся на ноги.

«Что сделано то сделано в любом случае», — сказал он, поморщившись. «Нам нужно действовать. Жрецы должны умереть сегодня ночью, оружие должно быть передано в надежные руки. Зотар выедет в Плач с первыми лучами солнца, если он еще не прибыл. Мы должны подготовиться!»

Астрея встала с края дивана. «Он прав, — сказала она. — Преимущество внезапности, которое мы могли иметь во время Игр, теперь утрачено. Мы должны подготовить город. Танас и жрецы должны быть немедленно арестованы».

«Арестованы?» — усмехнулся Дард. Он потянулся за мечом на поясе. «Пусть лучше кровь их течёт по сточным канавам. Пусть все знают, что мы настроены серьёзно».

Селена отпрянула, мысли лихорадочно метались. Кровь кипела в жилах, словно огонь. Всё происходило слишком быстро, слишком безрассудно…

Она стояла у окна, подняв руки к лицу, и вдруг, глядя на потемневший город, ей показалось, что она увидела яркий свет, разливающийся по небу, золотистый свет на фоне мрачных и бледных облаков, падающий с небес. Раскаты грома отдавались в её костях, а кулон обжигал кожу. Невольно на ум пришли слова из первого тома «Предзнаменований»«Ибо Сигмар говорит так, держа над моей головой сильную руку, и хотя дорога будет темной, его свет всегда будет освещать мои шаги, даже в самые тёмные чертоги моего врага».

Она увидела темный город, освещенный зловещим зеленым сиянием, превосходящим всякое воображение; а в центре его, сияя, как звезда, неугасимую точку света...

«Нет», — сказала она. Она повернулась к ним. Ей казалось, будто её голос доносится откуда-то из-за плеча, из глубины и дали, куда она не могла даже представить. Астрея смотрела на неё с благоговением. Даже Дард не смог встретиться с ней взглядом. «Мы ещё можем надеяться на Лика. Он остаётся нашей главной надеждой».

«Лик предал нас!» — сказал Дард. «Он предан Зотару, как и всегда. Плач для него умер». Он сжал меч. «Это всё, чему мы можем доверять».

Астрея заломила руки, лицо ее было мокрым от слез.

«Если бы мы только могли поговорить с ним, — сказала она, — если бы мы могли привлечь его на нашу сторону...»

Дард презрительно ответил: «Ты бы его пригласила попить чай, правда? Уверен, Зотар с удовольствием подождал бы, пока он будет возиться с чашкой чая из цветков хиша!»

«Он не может

 прийти к нам», — сказала Селена. Сердце её переполнилось чувством. «Но я могу пойти к нему».

«В Атрабис?» — недоверчиво спросил Дард. «Сама по себе? Но… это было бы самоубийством!» Он взмахнул рукой. «Ты хочешь оставить нашего сына без матери?»

«Нет», — сказала Селена. «Я не буду одна. Сигмар будет со мной на каждом шагу моего пути».

Я был настолько измотан нашим шагом, что сразу же по возвращении в город отправился в свои покои. В мгновение ока всё пришло в смятение: я слышал резкие крики отдаваемых команд, лязг оружия и доспехов на улицах. Зотар немедленно поскакал во дворец, и я представлял, как он расхаживает по комнате с картами, сжимая в руке саблю, охваченный яростью. Ибо, хотя он часто производил впечатление человека, погруженного в долгие и задумчивые размышления, погруженного в переулки и тропинки своей долгой памяти, я знал, что Зотар способен и на самый глубокий и безудержный гнев. Я видел это достаточно часто; как бы я ни очерствел за почти десять лет, проведенных в его обществе, он всё ещё обладал силой, способной меня пугать. Я был рад хоть на мгновение от него отдалиться, найти убежище в единственном месте, где я мог быть совершенно один.

Я почистил и отложил оружие (к тому времени я уже стал хорошим солдатом) и лёг на кровать, размышляя о стычке в пустыне. Кровь убитых мной не смывалась с моих рук. Я снова увидел Дарда, рычащего от ненависти, с мечом, направленным в мою сторону. Я увидел седовласого мужчину с выражением крайней скорби на лице, когда мой клинок пронзил ему челюсть. Неужели он проснулся этим утром с мыслью, что так закончится его день? Неужели кто-то из них? Неужели я?

Должно быть, я задремал на какое-то время, тяготы путешествия одолевали меня. Мне снилось кричащее, костлявое лицо Зотара, пески пустыни. Мне снилась пещера глубоко под миром, где стервятник из костей сгорбился и замышлял, томясь в своей первобытной злобе. Я видел Око Нагаша, луну, наполненную душами всех погибших в Играх, которые кричали мне, чтобы я спас их…

Я проснулся от неожиданности. Было темно, и воздух был неподвижен. Город за моими покоями молчал. Я знал, что армия ещё не выступила, но ряды уже были выстроены, а Всадники Смерти оседлали коней. Зотар ждал рассвета. Он собирался выступить с первыми лучами солнца, приурочив своё прибытие к вратам Плача к сумеркам, когда вид его армии окажется ещё более ужасающим.

Символы,Победа над врагом зависит не только от самой армии, но и от того, как враг воспринимает эту армию…

Не раздумывая, действуя инстинктивно, я схватил меч и вскочил с кровати. В комнате со мной был кто-то ещё. Я был здесь не единственным живым существом.

«Покажись!» — приказал я. «Если не покажешься, смерть тебя ждёт!»

«Смерть всегда рядом с нами, — произнёс женский голос. — Ибо разве мы не из Шаиша, и разве мы оба не из народа Плача?»

Она вышла из тени в углу комнаты, её голова была скрыта шарфом, а глаза были такими дикими и сострадательными, какими я их никогда не видел. Ни одно другое существо не удивило бы меня больше.

«Селена!»

Я выронил меч. Комната на мгновение исчезла, и весь Атрабис вместе с ней. Мне хотелось обнять её, прижать к себе, но затем холодная реальность того, где мы были, снова предстала передо мной. Я обнял её за плечи, отстранил на расстояние вытянутой руки, словно мог заставить её повернуться и уйти тем же путём, которым она пришла. Прошло четыре года с тех пор, как я видел её в последний раз. Я не ожидал, что она снова появится передо мной.

«Зачем ты здесь?» — спросил я. «Как? Во имя всего святого, город готовится к войне! Ты хоть представляешь, как легко тебя могли поймать?»

Она подняла руку и легонько провела ею по моему лицу.

«Это лучшее время, чтобы остаться незамеченной, когда все глаза смотрят в другую сторону» — сказала она.

Она, пошатываясь, плюхнулась мне на руки, и я видел, как она измотана. Путь из Плача был тяжёлым, но на лошади можно было дойти за несколько часов, если всадник не пожалеет кнута. Она села на край кровати, пока я приносил воды – немного простого солдатского провианта, который мне выделили Косторезы.

«Как ты нашла меня в этом лабиринте?» — спросил я, пока она ела и пила. «Это всё равно что бродить по лабиринту, разыскивая булавку, которая, как ты знаешь, спрятана именно там».

«Сигмар указал мне путь», – сказала она. «Было…» – она запнулась, словно пыталась подобрать слова, которые были ей недоступны. «Я не могу это объяснить, но мне казалось, будто посреди всей этой тьмы сиял свет, и мне оставалось лишь следовать за ним. Ты был этим светом, Лик», – сказала она. «А Атрабис – это тьма, ещё большая, чем я когда-либо могла себе представить».

Она вздрогнула, ясно вспомнив путешествие по этим жалким улицам – как она пряталась в дверных проемах, проскальзывала в тенях, каждый ее нерв был подвержен ужасной опасности быть обнаруженным.

«Но почему?» — спросил я. Я сел рядом с ней и взял её за руку. «Ты знаешь про Дарда, про битву в пустыне? Он пытался меня убить», — сказал я.

«Он пытался убить Зотара», — возразила она. Я увидел вспышку огня в её глазах. Я вспомнил, как она держала его, когда они покидали дворец Регента много лет назад.

«И неужели он действительно думает, что Плач сможет выиграть войну против Зотара? Ведь он уже сделал свой ход, и война уже началась, хочет он того или нет».

«Он верит в это», — сказала она. «Как и твоя мать». Она посмотрела мне в лицо, её глаза искали мои. Я почувствовал, как её рука сжала мои пальцы. «Как и я».

Я чувствовал себя раздавленным и угнетенным тяжестью такой тщетности.

«Итак, Короли Шакалов снова восстали, не так ли…?»

«Просто обычные женщины и мужчины Плача, — с вызовом сказала она. — Те, кто не может больше выносить иго Жнецов ни минуты. Те, кто выбирает смерть и свободу вместо рабства».

«Ради всего святого, — возразил я, — если ты прошла по этим улицам, то должна была хотя бы мельком увидеть, сколько воинов Зотар может выставить под своими знаменами? Не делай этого, Селена. Не выступай против него, ибо он тебя полностью уничтожит».

«И ты думаешь, у нас ещё есть время на что-то ещё?» — спросила она. Её голос был спокоен, словно обсуждение закончилось, и решение уже принято. «Мы сражаемся, потому что должны, и правда на нашей стороне. Это стоит больше, чем весь его легион, я знаю».

«Думаешь, правота утешит тебя, когда Плач будет в руинах обагреных твоей кровью?» — спросил я. «Сколько войск выведёт на войну правота? Сколько кавалерии, сколько боевых машин?»

«Сигмар не благословляет тех, кто выбирает лёгкий путь, — сказала она. — А правильный путь всегда самый трудный».

«Сигмар…» — вздохнул я. Я понял, насколько я похож на Дарда. «Ты возлагаешь надежды на бога, у которого здесь нет никакой власти. Никакой».

«Величайшая сила Сигмара — в сердцах людей, — тихо сказала она. — И его власть повсюду».

Я снова взял её руку и поднёс к губам. «Зачем ты здесь, Селена? Чего ты надеешься достичь?»

И тогда она поцеловала меня. Я никогда не чувствовал такой нежности, такой лёгкости. Я почувствовал, как вся печаль и страдания Атрабиса улетучились из меня, а затем она отстранилась и встала, собираясь уйти.

«Мы на грани», — печально сказала она. «Все уже отчаялись, Лик, но ты же знаешь, я никогда не сдамся. Я доверяю тебе. Я люблю тебя. Всегда любила и всегда буду любить».

«Что я могу сделать?» — спросил я. Меня переполняло горе. «Война началась, и Зотар не сдастся, обещаю тебе».

«Если он действительно твой отец, — сказала она, — то пусть выслушает сына. Убеди его сыновними словами. А если нет, то поступай так, как должно. Ради всех нас».

Она снова скрылась в тени, выскользнув из моих покоев на мрачные улицы города. Я молился о её благополучном возвращении, но, если бы меня спросили, не смог бы сказать, кому именно. Возможно, её богу, Сигмару, который и дал ей смелость прийти.

«Пусть он присмотрит за ней, — подумал я. — Ведь никто другой этого делать не будет».

Я думал о её словах, лёжа в темноте, пока часы тикали, приближаясь к рассвету. Я был сыном Зотара, согласно всем обрядам моего народа. Зотар верил, что я могу стать возвращённым Неофроном, последним воплощением его потерянного ребёнка. Если так, то Плач ему не понадобится, и его судьба будет предрешена. Но если нет, то есть шанс, что город будет спасён. Он нуждался в нём больше, чем мог когда-либо признать. Горе и скорбь привязывали его к Плачу на протяжении всех веков его долгой не-жизни. Он не мог так просто разорвать эту связь.

Можно было спасти Селену, мою мать, всех, кто там жил. Только один человек мог решить судьбу Плача…

Я вышел из своих покоев, когда восточная часть неба уже начала озаряться светом. Меч мой отягощал мою руку.

Улицы гудели от марша войск, пока я шел к лабораториям. Я проходил мимо колонн пехоты, выдвигавшейся из казарм в северо-западном квартале к месту сбора на центральной площади. На широкой набережной проспектов выстроились ряды боевых машин; гусеничные бронемашины с закрепленными противовесами и усиленными рамами. Я снова, вопреки своим ожиданиям, поразился масштабам войск Зотара, их повиновению и эффективности, с которой они готовились к войне. Что мог противопоставить всему этому Плач? Дарда и разношерстную банду мятежников с ржавыми мечами? Это будет настоящая бойня. Один лишь отряд гвардейцев мог бы зачистить улицы от любого сопротивления, не говоря уже о целом легионе.

Страх ускорил мой шаг. Я спешил по призрачным улицам, зелёный свет эфирных ламп отражался на чёрных булыжниках. Я почти чувствовал гнев Зотара, исходящий от дворца вдали, смягченный до холодного, жёсткого пламени, но от этого не менее смертоносного.

Лаборатории, напротив, были местом трудолюбивого покоя и сурового созерцания. За суровым фасадом здания, возвышавшегося, словно огромный шипастый зверь, на северной окраине города, с его шпилями, пронзающими небо, словно лезвия копий, я, как всегда, ощутил пыльную тишину. Я протолкнулся сквозь огромные двустворчатые двери и вступил в мир теней и тишины, нарушаемый лишь далёкими воплями какой-то измученной души, когда каменщики отсеивали от неё всё необходимое. Мои шаги гулко разносились по пустому залу.

Я нашёл Себака в его кабинете, где он, как всегда, был окружён свитками и томами древних знаний. На его рабочем столе в беспорядке лежали материалы для экспериментов: флаконы и тигли, стеклянные перегонные кубы, ступка и пестик. Его посох был прислонён к покосившейся книжной полке, и, когда я вошёл, он выглядел озабоченным, перебирая бумаги на столе. Я увидел, что его короткий меч лежит перед ним, всё ещё в ножнах. Я попытался отстраниться от себя и увидеть его таким, какой он был на самом деле: как нечто тёмное и неестественное, без той широкой и благородной привязанности, которую я обычно к нему испытывал. Он был злобным существом, пытался я думать. Монстром, невообразимо древним. Даже не воскресшим телом, а душой, заключённой в какой-то шелушащейся амальгаме костей. Я пытался возненавидеть его, но не смог. Он всегда был добр ко мне, даже когда у него не было для этого причин. Он был моим наставником и другом. Я почувствовал, как тяжесть легла мне на сердце.

«А», — прохрипел он. «Вот ты где, мой мальчик. Я послал тебе весточку, и вот ты здесь, быстрее, чем я мог себе представить».

«Ты передавал весточку, Себак?» — спросил я, подходя. — «Я её не получил».

«Неужели? Что ж, — сказал он, — неважно, ты же теперь здесь. Король Зотар поручил мне важное задание, и, должен сказать, он торопил с его выполнением. Он вернулся после твоего визита к старому Тересу в довольно горячем состоянии. Ты ведь не спорил с ним, правда?»

Он повернул свой древний череп ко мне. Я вгляделся в эти мерцающие красные огоньки, в точечные огоньки его глаз. Я видел, как швы между костями потемнели от веков пыли и грязи, как сама кость пожелтела от возраста и начала расслаиваться. Какая же жуткая магия, подумал я, удерживает всё это вместе? Я снова попытался вызвать в себе чувство отвращения, но оно умерло во мне. Я чувствовал лишь огромное сочувствие.

«Я этого не делал, — сказал я, — хотя по дороге случилась беда. На нас напали люди из Плача».

«Из Плача?» Он покачал головой. «Тогда это объясняет его приготовления и нетерпение». Он постучал мечом по столу. «Я вооружён и, как всегда, готов сопровождать армию. Но будем надеяться, что хладнокровие возобладает…»

Я подошел и встал у его стола.

«Себак, — сказал я. — Король желает знать, действительно ли я Неофрон. Плач стоит на грани, и зависит от того, являюсь ли я истинным».

«Судьба Плач всегда висела на такой тонкой нити, — печально сказал он. — Душа — это, конечно, самое прочное, что есть во всём творении, но во многих отношениях она менее вещественна, чем сам воздух. Даже в лабораториях Ордена, при всём моём опыте, я часто размышлял о призраках, с которыми мы имеем дело. Можешь ли ты удержать её, а? Можешь ли ты её увидеть?»

«Нет», — сказал я. «Но я это чувствую».

«В самом деле, в самом деле… — задумчиво сказал он. — Не кровь в их жилах, а огонь их духа, ощущение себя как постигающего существа, одновременно опутанного и оторванного от окружающего мира…» Он посмотрел на меня ласково. Мне подумалось, не погрузился ли он какое-то время в старые воспоминания о жизни, которую, должно быть, когда-то прожил. «Это дар живых, — сказал он, — чувствовать, как жизнь пробуждается внутри тебя, мой мальчик».

«А эта жизнь внутри меня моя собственная? — спросил я. — Или Неофрона?»

«Царь Зотар, конечно же, так считает», – сказал он, глядя на меня. В его взгляде было что-то твёрдое и тёмное, словно ответ был ему уже известен. «И он повелел мне определить это. В конце концов, мы приближаемся к десятилетнему рубежу, когда душа Неофрона готовится к переселению в новый сосуд. Именно в этот момент, подобно трупной мухе, выходящей из куколки, мы увидим её во всей полноте».

«Как ты узнаешь?» — спросил я, страшась ответа.

«Камень души в моём посохе», — сказал он, протягивая руку за ним. «Передай его мне, мой мальчик. Он проникнет в самые глубины твоего существа, как это было, когда ты был впервые избран. На этот раз он увидит душу во всех её проявлениях. Не бойся», — сказал он. «Это будет не так больно, как ты ожидал…»

Он знал. Он всегда знал, с того самого момента, как клинок царя Зотара снёс голову Неофрону почти десять лет назад. Либо я действительно был вернувшимся Неофроном, либо я был всего лишь очередным временным сосудом; какие бы знаки ни мог прочесть Себак, они были написаны там, на чертах моей души, ясно, как день, ещё в детстве, когда он приблизился ко мне на агоре Плача. Возможно, целесообразность заставила его держать эту истину при себе, по крайней мере, поначалу. Мне нравилось думать, что именно связь, возникшая между нами, заставляла его хранить её в тайне все последующие годы.

Я внезапно понял, что не хочу познавать себя. Я не был готов к этому настолько, но думал, что если и буду что-то делать, то только после того, как Себак убедится, живёт ли во мне Неофрон. Если нет, то пусть я умру. Пусть Игры продолжаются, и пусть Плач живёт привычным ритуалом. Но теперь, стоя перед ним, я хотел лишь освободиться от всего этого. Я не хотел знать, что стал лишь вместилищем для другой души, чего-то, что будет жить во мне вечно. Точно так же я не хотел знать, что последние десять лет моя жизнь была лишь пристанищем в вечном путешествии этой души. Я подумал о Селене.

Себак протянул руку за посохом, жестом показывая, чтобы я передал его ему.

Я потянулся к нему, прислонённому к книжному шкафу, и, взглянув ему в глаза, увидел, как в них вспыхнули мягкие красные огоньки. Между нами произошло взаимопонимание. Его челюсть отвисла, словно он хотел что-то сказать, но слов у него больше не было.

«Себак», — сказал я. В моих глазах стояли слёзы. «Мне очень жаль».

Я выронил посох из руки. Когда он потянулся за ним, я выхватил меч и нанёс удар.

Невозможно передать, какой трепет я испытывал, направляясь к дворцу Зотара. Войска всё ещё маршировали по улицам и выстраивались на своих сборных площадках, и мне потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, чем хотелось бы. За это время я смыл кровь с лица, где Себак ударил меня в предсмертной агонии, и стряхнул костную пыль с туники. Я нес шлем под мышкой и бежал со всех ног. Добравшись до величественных каменных ступеней, ведущих к дверям дворца, я чувствовал себя таким уставшим, словно только что всю ночь ехал из Тереса.

Я остановился на верхней ступеньке, прежде чем войти. Я посмотрел на юг, где высокие стены Атрабиса в дальнем конце улицы были безмолвны и неприступны, как скала. Я надеялся, что Селене удалось сбежать, что через какую бы калитку или лаз ей ни удалось проскользнуть, путь домой будет безопасным.

«Да благословит тебя Сигмар», — пробормотал я себе под нос. Я взглянул на небо, но Сигмара там не было, или, по крайней мере, он спрятался от таких, как я.

Я слышал треск и рёв голоса Зотара с другого конца зала, полированного акра чёрного мрамора, казавшегося таким же длинным, как и я когда-либо. Звук моих шагов доносился до теней сводчатого потолка высоко наверху. Я схватил шлем, нащупал рукоять вложенного в ножны клинка и, стараясь принять воинственный вид, вошёл в комнату с картами. Я надеялся, что Зотар, в своём гневе, проигнорирует рану на моём лбу или решит, что она была нанесена во время стычки с Дардом и его ренегатами; в конце концов, я не видел его с того момента.

Когда я вошёл, он расхаживал из одного конца картографической комнаты в другой, крича и жестикулируя своим подчинённым. Хетера стоял у стены, прямой и напряжённый, как стрела, а Фаэтор Костоправ с усами, колышущимися на затылке, словно глубоководные листья. Там же стояли по стойке смирно воины из других полков, все они приняли на себя основной удар гнева Зотара. Он негодовал на предателей Плача, на ренегатов и их жалкое восстание, на последних отпрысков Шакалов-царей, которых он должен был сокрушить тысячу лет назад в качестве платы за смерть сына.

«Нагаш может забрать их кости, — закричал он, — ибо я не хочу осквернять ими свой легион! Я разведу костёр из Плача, и пусть их стервятники пируют, а потом смотрят, как вороны клюют объедки, когда все умрут!»

Ярость так захватила его, что он выхватил саблю и одним резким взмахом обрушил её на стол посреди комнаты. Дымчатый кристалл раскололся надвое, грохот был подобен раскату грома. Я взглянул на стену с трофеями, отнятыми у всех врагов, которые годами испытывали эту ярость. Мне стало интересно, что Плач мог бы добавить в эту коллекцию. Диадему моей матери, возможно. Одеяние Селены.

Зотар обернулся и увидел, как я вхожу. На мгновение его ярость утихла.

«Сынок, — сказал он. — Я вызвал Себака на допрос, но он не отвечает. Ты его видел?»

«Нет, отец», — сказал я. «Я пришёл прямо из лабораторий, и его нигде не было видно».

Зотар выругался. «Наверное, старый дурак запутался в своих исследованиях! Рассветает, а времени остаётся всё меньше! Мне нужен ответ о состоянии твоей души…»

«Отец», – сказал я. Я нервно взглянул на Хетеру и других, проталкиваясь сквозь них к нему, чтобы встать рядом с ним у обломков хрустального стола. Я понизил голос, словно говоря доверительно. «Отец, дай мне этот шанс, как ты дал его мне раньше. Позволь мне отправиться к Плачу. Позволь мне срубить шипы этого мятежа и избавить тебя от плодов – ради любви к твоему сыну, не рискуй пока всем ради уничтожения Плача».

Гордый череп повернулся ко мне. Жёлтый свет его глаз померк, когда он посмотрел на меня сверху вниз. Я мельком увидел своё отражение в полированном надирите его нагрудника, отражение было искажено, перекошено, так что я выглядел как долговязое, полусформировавшееся существо, молящее существо, обладающее суровой силой и грацией. Я выдержал его взгляд в тот момент, уверенный, что он видит на моём лице следы убийства Себака, и что лишь какая-то оставшаяся ко мне привязанность мешает ему меня убить. Я не дрогнул.

«Возможно, я — полностью вернувшийся Неофрон», — сказал я. «Или его душа нашла во мне лишь временное убежище, как это уже случалось много раз. Время поджимает, и мы не можем ждать, чтобы проверить это, прежде чем мятежники осмелеют. Отец, позволь мне наложить печать на Плач, чтобы он был сохранён для твоих целей, пока мы не узнаем наверняка. Не будем торопиться».

Этот момент балансировал на острие клинка. Думаю, именно тогда, как никогда, я по-настоящему ощутил себя существом из плоти и крови среди этих сухих и безжизненных костей, ибо в этой комнате я был единственным, кому нужно было затаить дыхание, ожидая решения Зотара.

«Иди», – наконец сказал он. «Возьми Хетеру и пять полков гвардии. Фаэтор, иди с ними. Обратитесь к Плачу. Предоставьте им выбор: зачинщики будут сданы и убиты, а в качестве возмещения каждый взрослый старше двадцати одного года отдаст кости левой руки в качестве десятины. Если же они откажутся, то Легион Атрабиса вернётся в полном составе, и от Плача не останется и камня на камне».

Он отпустил нас и отвернулся. Когда тяжесть его взгляда спала с меня, я почувствовал себя так, будто меня выпустили из клетки. Ноги дрожали, руки тряслись, но мне удалось скрыть это. Я надел шлем на голову и отдал честь, словно верный солдат, готовый исполнить приказ своего господина.

Я позвал Хетеру, и мы вместе вышли из дворца, чтобы организовать войска. У дверей, перед нами раскинулись широкие каменные ступени, Хетера посмотрел на меня. Зубы на его костлявой челюсти, казалось, улыбались.

«Как обычно, — сказал он. — Он  проявляет эту слабость, когда дело касается его сына. В конце концов, это его погубит».

Вернувшись в дом Астреи, она попыталась хоть на мгновение отдохнуть, но, как бы ни был тяжёл путь через пустыню, Селена не могла заснуть. Лёжа на кровати, в тусклом свете дня, гаснущем на западе, она чувствовала мучительные воспоминания. Она вспомнила Лика-мальчика, карабкающегося по скалам к пещере Шакалов-царей. Она вновь увидела тот сокрушительный момент, когда Неофрону отрубили голову, а Лика объявили сыном царя Зотара. Эти сцены проносились перед её глазами, словно отголоски сновидения.

Она всё время думала о нём, раскинувшемся на койке во мраке этих ужасных покоев, в глубине этого ужасного города. Она привязала коня к скальному выступу в полумиле от него, и на улицах царил такой шум и беспорядок, что проскользнуть в открытые ворота Атрабиса было достаточно легко. Она видела колонны воинов-костерезов, мчащихся по радиальным проходам, отряды кавалерии на чудовищных скелетообразных конях, цокающих копытами по улицам, но никто не замечал её, пока она крадётся от двери к переулку, проникая в город дальше, чем могла себе представить. В любой момент она ждала, что её остановят, что обнажённые мечи пронзят её в десятке мест. Её охватил такой ужас, когда она крадучись пробиралась по улицам, словно шла по самым недрам Подземного мира, что она чуть не повернула и не побежала. Именно Лик поддерживал её, даже больше, чем вера в Сигмара. Она чувствовала исходящий от него свет, доброту его сердца. Он был словно маяк, зовущий её вперёд сквозь тьму. Он был их последней, единственной надеждой.

Она помнила ощущение его губ на своих, дыхание, перехватившее горло. Она имела в виду то, что сказала. Она любила его, и любила его с тех пор, как себя помнила. Она знала, что в Дарде тоже была доброта, но это было не то. Его цинизм, его неприятие всего, за что выступал Плач, пленяли её с детства, но, лёжа на кровати, она корчилась от чувства вины. Дард погрузился в свой гнев, и то, что когда-то делало его опасным и волнующим, теперь казалось жалким. Ему никогда не давали возможности быть чем-то иным, кроме сардонического и жестокого. Даже её любви к нему, слабой и несущественной, было недостаточно, чтобы освободить его от ярости.

Она вздохнула и попыталась собраться с мыслями, но сон был для неё лишь призраком. Селена спрыгнула с кровати, слишком измученная, чтобы что-то делать, кроме как сидеть и ждать.

Как до этого дошло? Восстание, угроза войны, неизбежность уничтожения.

Лик,Пожалуйста, во имя Сигмара, избавь нас от этого, если можешь. Отврати гнев Зотара от Плача или срази его и спаси нас всех…

У городских ворот зазвонили колокола. Она услышала топот ног на улице, одинокий, отчаянный крик. Внезапно ужас опустошил её, и руки задрожали, пока она быстро одевалась.

Дард резко обернулся, когда она вошла в гостиную. Он стоял рядом с Астреей, которая выглядела так, будто её вот-вот стошнит. Сам Дард был почти в восторге; в его глазах читалась какая-то шалость, и в том, как он подбежал к ней, читалась дикая радость.

«Они прибыли!» — сказал он.

Он сжал кулак, обнажив щербатую улыбку. Колокола продолжали звенеть в нижнем городе; всё было в смятении.

«Кто?» — спросила Селена. «Что происходит?»

«Жнецы», — сказал он. «Они прислали армию. Наши разведчики их заметили. Они уже в двух милях отсюда, но это война, сомнений быть не может. Лик снова ведёт их. Можно с уверенностью предположить, что он выполняет поручение Зотара… Мне жаль говорить это, Селена, но твоя миссия оказалась напрасной».

Он ничуть не расстроился. Он улыбнулся ей, словно она была так же рада этой новости, как и он.

Селена тяжело опустилась на диван. Она смотрела на голую решётку камина, на участок ковра, где нить истончилась. Она не могла думать. Её мысли блуждали в разных направлениях, не находя ничего, кроме притуплённого страха. Лик подвёл их. Она подвела их.

Она потянулась к кулону. В её памяти всплыл образ деда, его хрипловатая самоуверенность. Он встретил бы этот момент так же, как и все остальные в своей долгой жизни, – с презрением и сильной правой рукой.

«Что нам делать?» — спросила она.

Астрея, которая, казалось, съежилась в тени, услышав эту новость, вышла вперёд. Страх её покинул. Теперь, в самый тёмный момент, она вновь взяла на себя роль старейшины совета. Селена вспомнила граффити, появившиеся по всему городу за последние несколько недель: Возможно, им стоило выбрать Королеву Шакалов в качестве лидера?

«Я отдаю приказ сейчас», — сказала Астрея. Голос её был суров. «И пусть никто не поймёт его превратно. Жрецы должны умереть сегодня ночью, прежде чем город будет окружён. Дард, позаботься об этом — предупреди всех, кого мы поставили в городскую стражу, подними всех сочувствующих и раздай оружие».

Дард, который перенес оружие из пещер над обрывом, как только Селена отправилась на задание, издал дикий крик.

«Стервятники будут пировать их плотью», — засмеялся он. «Не бойся!»

«И убедись, что Беот…» Астрея закрыла глаза и потерла переносицу. «Мы не можем рисковать, сделав его центром внимания жрецов», — тихо сказала она. «Для… для остальных членов совета».

«Я лично прослежу за этим», — сказал Дард.

«Спаси нас Сигмар, — прошептала Астрея. — Мы вынуждены пойти на такую крайность…»

Селена поднялась с дивана. Хотя руки её всё ещё дрожали, она подняла их в благословении.

«Если это действительно война, — сказала она, — то пусть Сигмар не спасёт нас, но даст силу нашему оружию, чтобы мы могли сокрушить тех, кто против нас. С этого момента будем черпать его силу».

При нашем приближении на стенах Плача вспыхнули факелы. Я остановил армию в полумиле от города, в кустарнике. Я видел, как люди сновали взад и вперед от закрытых ворот. Ночной воздух прорезали крики, лязг мечей. Я увидел зарево пожара далеко на востоке, отбрасывающее мерцающий свет на брюхо облаков. Сумерки только что спустились, и ночь уже почти наступила. Воздух был тусклым и холодным, и пока мы стояли там в ожидании, тьма, казалось, сгущалась над нами, словно могильный саван. Скалистые холмы за городом на мгновение показались мне плоскостями огромного, воющего черепа, жаждущего его поглотить. Я содрогнулся и приготовился к тому, что должно было произойти.

Я отдал приказ о диспозиции: один фланг армии растянулся веером к берегу на расстоянии нескольких миль, а другой выстроился в колонну, имитируя атаку на главные ворота. За мной было пять тысяч солдат, но я не собирался использовать их, если бы это было возможно.

Хетера подошёл и встал рядом со мной. Я смотрел на него сверху вниз, сидя в седле коня, пытаясь казаться властным, хотя в тот момент не чувствовал.

«Создаётся впечатление, будто город сражается сам с собой», — сказал он. Его резкий, шепчущий голос был сух, как ветер, но я слышал в нём насмешку. «Может быть, наша работа уже сделана, и мятежники набросились друг на друга? Типично для смертных», — рассмеялся он. «Наступает момент кризиса, и они не выдерживают страха».

Я посмотрел на стены, увидел факелы, мерцающие вдоль зубцов. Меня мучило незнание того, что происходит, в безопасности ли Селена и моя мать. Прав ли был Хетера? Совет отвернулся от них? Сражались ли мятежники с лоялистами на этих тихих мраморных улицах? Залиты ли сточные канавы кровью людей Плача? Я видел плоскую крышу Башни Луны, возвышающуюся над агорой, чёрный камень, окрашенный красным светом костров.

Я чувствовал, как Гекатос наблюдает за мной, барабаня костяшками пальцев по рукояти меча. Армия, выстроившаяся рядами и полками на кустарнике позади меня, ощущалась тяжким грузом, давящим мне на плечи.

«Ты всегда не желал следовать моим указаниям, мальчик, — сказал Хетера, — но я бы немедленно атаковал главные ворота. Любая их защита будет легко сметена». Он презрительно посмотрел на стены города, сооружения, которые с незапамятных времен не боялись врага; я был совершенно уверен, что они не составят ему никакого труда.

«Давай хотя бы послушаем, что они скажут», — сказал я, пришпоривая коня. Я повернулся и позвал Фаэтора, Костереза, и двух стражников, чтобы они несли королевские знамёна. «Я пойду с посольством, чтобы поговорить с ними. Если ситуация так ужасна, как кажется, то, возможно, нам откроют ворота, и кровь не прольётся».

«Жаль», — усмехнулся Хетера. «Но это неудивительно, смертный. Видеть, как твоих собратьев режут, всегда будет для тебя невыносимо».

«Твоя дерзость уже не раздражает меня так, как прежде, Хетера», — сказал я, разворачивая коня так, чтобы он врезался в него. Он стоял на месте, отдавая ему должное. «Разве я не Неофрон? Разве я не сын царя Зотара, принц Атрабиса? Возможно, со временем, когда мой отец расстанется с собственной душой, решения относительно армии перейдут ко мне. Уверен, на самых окраинах царства Зотара есть отдалённые форпосты, которым нужен гарнизон, и командир, который бы их возглавил».

«Время, — прошипел Хетера. — У меня много времени, дитя. Отныне и до того дня, когда сам Шаиш канет в небытие, ожидающее всё сущее, а его серые пески и унылое небо станут лишь горькими воспоминаниями на самом краю пустоты. Ты, смертный, будешь существовать лишь столько же, сколько эти заросли кустарника, по которым мы ходим. Не говори мне о времени».

Он грубо оттолкнул голову моего коня и поспешил к стенам города. Я соскользнул с боевого коня и последовал за ним, словно наказанный мальчишка, спешащий за обиженным родителем, стиснув зубы от ярости. Фаэтор, медленно и неуклюже шагая вперёд, отделился от рядов воинов вместе с двумя гвардейцами, держа знамена между собой.

«Ну, пойдём», — сказал Фаэтор. Его череп, казалось, всегда был искажён в злобной улыбке, словно каждое дело доставляло ему величайшее удовольствие. «Давайте отправимся с посольством к смертным. Всегда забавно слышать, как они молят о пощаде».

«Я не стану слушать чьих-либо мольб», — сказал я. «Предложенные мной условия будут справедливыми».

«Условия твоего отца, юный Неофрон? Или твои собственные…?»

Я ничего не ответил и просто продолжал идти вперед, с гневом в сердце.

Через несколько мгновений мы оказались перед вратами Плача. Факелы замерли в своём полёте вдоль крепостных стен, и я увидел испуганные лица, глядящие на нас с высоты двадцати футов, наполовину во тьме, наполовину на свету. Пламя так окрасило их, что казалось, будто на каждом из них была маска из крови. Я никого из них не узнал, но какая-то интуиция подсказывала мне, что они из Отверженных. Это вселило в меня надежду, что Селена и моя мать могут быть в безопасности. Дард, конечно же, не допустил бы, чтобы с ними случился какой-либо вред.

«Врата закрыты для таких, как ты, предатель!» — раздался крик. «Разворачивай свои войска и исчезни в пустыне. Плач теперь свободный город».

«Я хотел бы поговорить с вами, — обратился я к ним. — Вы видите, какие силы я привёл с собой, но я хочу, чтобы мы поговорили, прежде чем они вырвутся на свободу. Если переговоры пройдут успешно, не будет нужды в насилии. Зовите совет».

Я почувствовал, как Хетера рассердился, но он молчал. Я наблюдал за оживленным совещанием мужчин и женщин на стенах.

«Совет распущен», — раздался в ответ голос. Он звучал молодо, полный злобы и кровожадности. Сердце дрогнуло. «Они были предателями народа, и хотя они всё ещё сидят в своих покоях, сомневаюсь, что они скоро их покинут!»

Последовал грубый смех. Я нервно сглотнул. Знамёна за моей спиной трещали на копьях, треща на холодном морском ветру.

«А как же Астрея?» — спросил я. «Моя мать. Она всегда была на вашей стороне, на стороне угнетённых Отверженных. Если она жива, я поговорю с ней».

«Она жива», — к моему великому облегчению, раздался голос. «Теперь она нами командует, но она не станет разговаривать с таким, как ты, предатель».

«Это Неофрон, принц Атрабиса!» — внезапно закричал Хетера. «Наследник царя Зотара! Ты оскорбил царя и поплатишься за это жизнью!»

Я ни на секунду не сомневался, что страсть Хетеры была вызвана скорее оскорблением царя, чем принца. Тем не менее, я видел, какой эффект произвели его слова: мятежники отпрянули от стены, и в свете факелов я видел, как страх, словно болезнь, распространялся среди них. На одной браваде далеко не уедешь. Внезапно их стены, должно быть, показались очень тонкими.

«А как же Дард?» — быстро крикнул я. «Я знаю, что он пользуется среди вас влиянием. Отправьте его на переговоры, прежде чем за оскорблением последует наказание. Я гарантирую ему защиту. Он не пострадает».

Хетера повернулся ко мне, пока мятежники переговаривались между собой хриплым шепотом.

«Глупец! — прошептал он. — Ты разыгрываешь свои карты, словно нищий, сидящий на скудной картеже, когда мог бы смахнуть эту мерзость и выиграть всё одним махом!»

«Тише», — сказал я ему. «Просто… просто подожди».

Хетера с отвращением отстранился. Я смотрел на стражников на стене, молясь, чтобы они приняли правильное решение. Даже сейчас я не знал, что буду делать, если Дард действительно выйдет поговорить. Я мог планировать только на мгновение вперёд, но знал, что из всех жителей Плача Дард будет наименее восприимчив к голосу разума.

Во мне зародилась болезненная надежда, появились ужасные планы стратегии, которые могли сработать. Я мог убедить Хетеру, что Дард – настоящая сила в Плаче, зачинщик мятежа. Каким бы гнусным ни был этот поступок, полностью предавший те предлоги, с помощью которых я его вызвал, я мог бы уничтожить Дарда и пощадить всех остальных, кто здесь живёт. Я чувствовал, что такой поступок будет проклят мной, но лучше нести проклятие, чтобы другие могли жить.

Стражники на стене закончили говорить. Я затаил дыхание. Молодой голос снова позвал:

«Он придёт».

Последовала долгая пауза, в течение которой я начал опасаться, что Дард струсил. Затем, казалось, прошла целая вечность, ворота Плача медленно распахнулись, и на заросли кустарника за городом ступила фигура. У него на поясе висел меч, через плечо небрежно перекинут холщовый мешок, и он был так запятнан кровью, словно только что вернулся с бойни. Я сразу узнал Дарда, но был потрясен переменой, произошедшей с ним с нашей последней встречи. Тогда, четыре года назад, он был насмешливым и саркастичным, но теперь в нем было что-то почти звериное. Я видел, что ему было безразлично жизнь и смерть. Огонь и разрушение были всем, чего он жаждал. Я приготовился ударить, молча моля всех богов, которые могли бы меня услышать, пощадить мою душу за это предательство.

«Лик, — прокричал он. — В великолепных доспехах, и со всей мощью Атрабиса за твоей спиной. Полагаю, ты очень уверен в себе, но ты ведь ещё не в городе, не так ли?»

«Если ты думаешь, что это вся мощь Атрабиса, — сказал я, — то мне жаль тебя разубеждать. Это всего лишь патруль по сравнению с тем, что мог бы послать против вас король Зотар. Я здесь, чтобы убедиться, что это не зайдет дальше».

Я высвободил меч из ножен. Дард остановился в десяти футах от меня, ухмыляясь, в его глазах мерцали отблески пламени. Его туника была пропитана кровью. Руки были ржавыми от неё. Я уже собирался бросить ему вызов, когда из ворот вышла другая фигура, и огромные створки захлопнулись за ней.

«Селена», — прошептала я хриплым голосом.

Она пришла с незамутнённым выражением лица, уверенно шагая к Дарду. На ней были багровые одежды, а в руке она держала золотой молот, обагрённый кровью. Девушка, с которой я разговаривал не так давно, словно сбежала. Её место заняла эта суровая и непреклонная молодая женщина. Мой взгляд дрогнул.

«Дальше дело не пойдёт», — сказала Селена. «Ибо оно уже зашло так далеко, как должно было. Плач свободен и больше не будет страдать под пятой Зотара».

«Богохульство!» — воскликнул Фаэтор. Я поднял руку, заставляя его замолчать.

«Селена, пожалуйста, ты должна прийти к здравому смыслу. Какие бы средства защиты ты ни использовала, Зотар в мгновение ока сметёт их. И он это сделает, ты это знаешь. Он не проявит милосердия».

«Тогда почему мы должны сложить оружие и ожидать того же взамен?» — сказала она. «Зачем менять мгновение свободы на жизнь, проведённую по прихоти этого чудовища? Если мы все умрём, сражаясь за справедливость, то умрём по приказу Сигмара, а не Зотара».

«Сигмар!» — воскликнул Хетера. Он захлебнулся смехом. «Теперь многое из того, что было неясным, становится для меня ясным! Не думай, что Сигмар в меньшей степени создатель империи, чем король Зотар или, если уж на то пошло, Нагаш. Сигмар принял бы Плач лишь как первый шаг к собственному завоеванию, дитя моё. Он не просто бог».

«Сигмар видит всё», — сказала Селена. Она встретила взгляд Хетеры и не дрогнула. «Он судит о добродетелях сердца и мужестве своих последователей. И ни в том, ни в другом не будет недостатка у Плача».

Меня почти парализовало от ужаса. Всё выходило из-под моего контроля, и разум казался чем-то неубедительным для тех, кто готов умереть. Я повернулся к Дарду.

«В Плаче есть невинные люди, которые хотят лишь жить мирно, — сказал я. — Неужели вы и их приговорите к смерти? Ещё не поздно повернуть назад. Совет может собраться снова, и священство может выступить посредником между вами…»

Хетера, голосом, скрипучим, словно песок по камням пустыни, сказал: «Ты зря тратишь время, мальчик. Ты знаешь условия Зотара – смерть этих мятежников и обязанность каждого взрослого в городе отдать левую руку для уплаты десятины. Теперь выполняй их, иначе мы сравняем этот город с землей!»

Дард рассмеялся. «Вот какие условия ты предлагаешь? Как ни странно, но я не нахожу их особенно заманчивыми. Вот, предатель, — сказал он. — Вот что мы предлагаем взамен».

Он высыпал содержимое мешка на землю. Две отрубленные головы катались в пыли, на их лицах застыло страдание.

«Беот, старейшина совета, — сказал Дард. — И Танас, глава жрецов Зотара, — он беспорядочно пнул головы. — Совет больше не соберётся. Жрецы не будут выступать посредниками. Теперь совет — твоя мать, Лик. Она ведёт нас. Кто знает, может быть, через тысячу лет Плач обнаружит, что у него есть Королева Шакалов…?»

Меч Хетеры со свистом вылетел из ножен, и он, не сказав ни слова, ударил Дарда.

Мой собственный клинок зазвенел в такт удару, когда я его блокировал. Я чувствовал, как сила этого удара сотрясает мои руки. Когда Хетера отступил, я развернулся и встал между ним и Селеной. Дард обнажил свой меч, и только яростный блеск в глазах Хетеры помешал мне обернуться и посмотреть, что он собирается им сделать. Я не сомневался, что Дард с радостью вонзит его мне в спину.

«Это твой выбор, смертный?» — прошептал Хетера. «Измена?»

«Никто не должен здесь умирать», — сказал я. «Плач хранил верность королю Зотару тысячу лет, мы сможем решить эту проблему, если только сложим оружие и поговорим!»

Я услышал Селену, её голос, полный уверенности. Вся надежда умерла во мне.

«Плач никогда не вернётся, — сказала она. — Никогда. Слишком поздно».

«Она приняла решение за тебя, мальчик», — прошептал Хетера. «Теперь докажи, наконец, что ты мужчина — и сражайся!»

В этом не было никакого искусства, никакой лёгкой тактики, которую Хетера вдалбливал мне за десять лет избиений. Было лишь отчаяние и страх, что, если я потерплю неудачу, Селену убьют на месте. Я замахнулся клинком на Гекатоса, но перерезал лишь нити, связывавшие меня с Атрабисом и царём Зотаром.

Хетера метнулся в сторону, держа меч в идеальной защите. Двое солдат бросили знамена и обнажили мечи. Фаэтор отступил назад, не имея в руках никакого оружия, кроме магии, способной разрубить кости. Я бросился на Хетеру, пока Дард и Селена стояли лицом к лицу с остальными, высоко взмахнув клинком и пытаясь сломить его защиту силой удара. Он легко отбил его, ударил меня тыльной стороной ладони по лицу и отправил меня в пыль.

«Я бы солгал, если бы сказал, что не жаждал этого момента, — сказал он. — Увы, он не продлится так долго, как я надеялся».

Так началась самая отчаянная схватка в моей жизни. Я прекрасно знал, на что способен Хетера, и изо всех сил старался удержать его меч на расстоянии. Стрела, вылетевшая из стены, пронзила череп одного из стражников, дав Селене достаточно времени, чтобы разбить ему челюсть и обрушить молот на лоб. Я же рубил и парировал, пытаясь найти брешь в обороне Хетеры. Её не было.

«Ты меня смущаешь, дитя», — засмеялся он. «Я думал, что обучил тебя лучше».

Он замахнулся низко, и я блокировал удар, взмахнув его мечом по всей длине клинка, чтобы нанести удар по челюсти. Я вздрогнул, упал назад, едва успев заблокировать его выпад, направленный прямо мне в сердце.

«Мне будет приятно оттащить твое тело обратно в Атрабис и положить его к ногам Зотара».

Я обрушил на себя шквал ударов, страх и ярость придавали мне силу, о существовании которой я и не подозревал, но Хетера всё отразил. Он развернулся, когда я замахнулся, исчез в выпаде, шагнул, парировал и контратаковал, пока я не получил ещё два пореза на правой руке и левой ноге. Кровь шумела в ушах, а усталость пробиралась до костей. Меч был тяжёл в руке. Сам Хетера не померк, словно всего лишь выполнил несколько упражнений на плацу. Его насмешливый смех разносился по этому маленькому клочку земли перед стенами Плача. Я подумал о том, как все смотрят на меня, ожидая моей смерти. Возможно, впервые я понял ужас наших врагов, столкнувшихся с Оссиархами-Костяными Жнецами. Ибо как можно убить то, что не живёт? Как ранить то, что не чувствует боли?

«Я бы предложил тебе сдаться, — сказал Хетера, — но, боюсь, мне придётся показать тебе пример перед твоими друзьями. Я должен показать им, что неповиновение царя Зотара — это плата за неё, которую они не могут себе позволить».

Он был быстр, слишком быстр, чтобы я мог с ним сравниться. Он замахнулся, и я попытался блокировать, но под оглушительный лязг надиритовых клинков мой меч вылетел из моей руки. Я видел, как он остриём вонзился в землю.

«На колени, Лик Плачущий», — прошипел он. Он приставил остриё меча к моему подбородку. Достаточно было лёгкого нажатия, чтобы перерезать мне горло и пролить кровь в песок. «Пусть твой народ увидит, во что обойдется измена, прежде чем сам испытает боль».

Молот врезался ему в плечо, разбиы его на куски, и он закружился, разбросав осколки костей. Селена стояла над ним, окровавленная, непоколебимая, пока Дард сдерживал Фаэтора. Двое стражников превратились в груду костей, а знамя Зотара было втоптано в грязь.

Я нырнул за мечом и взмахнул им по широкой дуге, чтобы отсечь руку Хетеры у другого плеча. Он яростно зарычал, царапая меня оставшейся рукой, щёлкая челюстью, его горящие глаза горели, словно осколки огня. Селена обрушила второй удар, сломав ему позвоночник.

«Пусть Зотар… сотрет твои кости… в пыль!» — воскликнул он.

Сгорбившись в грязи, он всё ещё тянулся ко мне своей раздробленной рукой. Я поднял меч, вспоминая все годы, что провёл, мечтая об этом моменте – Хетера в моей власти и смертельный удар в моих руках. Ночи, которые я провёл ребёнком, кипя от злости в своих покоях, репетируя слова, которые скажу ему, чтобы он понял всю глубину моей ненависти. Но сейчас не было времени на эти мальчишеские фантазии. Война была близко, и она – безжалостный хозяин.

Я размахнулся и расколол его череп надвое.

Фаэтор ткал свою магию, пока мы сражались, и стражники уже медленно восстанавливались, кость цеплялась за кость. Дард, с лицом, залитым потом, поднял клинок.

«Стой, Фаэтор!» – крикнул я. Что-то в моём голосе заставило его остановиться; он скорчился, словно загнанный зверь, в глазницах его черепа бешено сверкали огоньки, костяные отростки на затылке дрожали. «Иди, передай весть моему отцу», – сказал я. «Расскажи ему, что случилось, скажи ему, что я…» Слова не шли с языка. «Передай ему, что я прошу пощадить Плач. И если он простит меня, это будет больше, чем я заслуживаю».

Фаэтор медленно кивнул и отступил. Через несколько мгновений он уже спешил к рядам армии, стоявшей по стойке смирно в кустах.

Я смотрел на знамя Зотара, пыльной тряпкой валявшееся у моих ног. Я думал о ярости отца, о хрустальном столе, расколотом надвое. Я думал о Легионе Атрабиса, выходящем из ворот некрополя. Больше всего я думал о Себаке и о моём клинке, прорезавшем его череп, о том, как померк свет в его глазах, когда он схватил мою тунику.

«Лик», — сказала Селена. Она положила руку мне на плечо. «Пойдем, нам нужно вернуться».

Я кивнул. Я отвернулся от растоптанного знамени и последовал за ними обратно в Плач. Когда двери за нами закрылись, это прозвучало словно колокол, возвещающий о нашей гибели.

Когда они пришли рассказать ему о предательстве сына, Зотар не ответил. Он стоял у обломков хрустального стола в картографической комнате своего дворца и отпустил их: Фаэтора, командующих полков, отправленных им в Плач. Костоправ кланялся и шаркал, с злобным взглядом, запечатлённым на его черепе. Когда двери закрылись, Зотар повернулся к рельефной карте, занимавшей всю стену в дальнем конце комнаты.

Царство Зотара,Основано именем Нагаша, который есть Всё…

Он стоял, заложив руки за спину, глядя на карту и позволяя мыслям блуждать где угодно. Он смотрел на хребты и холмы Рифа, где народы этого скалистого ландшафта поклонялись древнему, искривленному дубу, посаженному там в Эпоху Мифов самой Алариэль, как они утверждали. Зотар штурмовал их крепости, сжигал деревни и предавал их мечу. Он сжёг дерево, видел, как вырывали его корни, как  посыпалась солью земля. Риф затих для Нагаша.

Он смотрел на долины, где некогда правило Королевство Расписного Самоцвета, простиравшиеся от гор далеко на востоке до первых дюн пустыни. В центре их величайшего города возвышался осколок яркого кристалла, выше человеческого роста, освещённый странным сиянием, переливающимся от ледяной синевы до морской зелени, от ярко-красного заката до тлеющего аметиста сумерек. Они верили, что этот чудесный драгоценный камень – дар небес, осколок миров за пределами Пустоты, брошенный, чтобы благословить их своей небесной красотой. Зотар разрушил крепостные стены этого города, перебил его население и разбил Расписной Самоцвет на тысячу осколков. Даже сейчас эти осколки лежат разбросанными под приливами песков пустыни, а фундамент того города представлял собой лишь груду камней, заваленную бесконечной пустотой времени.

Ахарны больше не было. Он всё ещё иногда, в глубине своих воспоминаний, слышал крики её жителей, моливших о пощаде. Он не дал им пощады. Его войска преследовали и убивали в грязи кочевников и странников. Деревни сжигали, а их жителей сдирали с костей, чтобы использовать их кости в своих армиях. Великие морские империи со всего мира отправляли против него флоты, но, столкнувшись с древками Обсидианового берега, были разгромлены и уничтожены. Тысячу лет Зотар маршировал и убивал, завоевывал и управлял, уничтожая всё живое, где бы оно ни встречалось, служа Нагашу.

Даже потерянный Там…

Он помнил, как, шатаясь, шел из Подземных Миров, кричал, поднимая пальцы, чтобы очистить поверхности черепа. Злобные души порхали вокруг него, первые некроманты, которых он использовал в качестве своих Костеформов и Душекаменщиков. Смех Нагаша жестоко отдавался в его разуме. Другие, возможно, сошли бы с ума, но Зотар был не таким, как все. Даже в смерти его душа оставалась верной своему предназначению. Он хотел вернуть сына, и если для этого ему пришлось бы убить всё живое в Шаише, то это было всего лишь условием соглашения.

Всё остальное теперь казалось ему блеклыми подробностями. Он предпочёл не зацикливаться на этом. Возвращение в Терес, стояние у гробницы Неофрона. Он рубил всех, кто приближался к нему, и души этих некромантов обретали новую форму. Кровопролитие и насилие, и каждый убитый им мужчина и женщина, обновлённые некромантами, их души смешивались и сжимались в странные формы. Когда погибло достаточное количество людей, остальные снова склонились перед ним – но этого было недостаточно. Плоть была слишком слаба для того, что приказал Нагаш. Все должны стать такими же, как он, чтобы завоевания могли продолжаться…

Он провёл пальцем линию от побережья к прибрежному городу. Плач, где погиб Неофрон. Некогда могущественный город-государство, место великих учёных и культуры, резиденция королей-шакалов. Он позволял ему существовать все эти годы. Он позволил ему существовать, прикованный к нему возвращающейся душой Неофрона.

Когда Фаэтор рассказал ему о том, что произошло за воротами, он почувствовал новую боль от смерти Неофрона. Ему показалось, будто он снова увидел, как его тело падает с Башни Луны в конце Состязания, на пороге победы, как его пальцы соскальзывают с камня. Этот момент, застывший, подвешенный, словно каждая секунда была целой вечностью. Толпа затаила дыхание, и Неофрон не издал ни звука. Только крик стервятника где-то над городом, крик одинокой птицы, словно предвкушая пир.

Иногда Зотару казалось, что он всё ещё застрял в этом моменте, ожидая, когда его сын упадёт на землю. Его сын, ребёнок, которого он вырастил в одиночку, его жизнь. Что значил ребёнок для отца, как не часть его души, бегущая на свободе? Осколок того, что когда-то делало его добрым. А теперь он разбился о плиты Плача. Он навсегда останется там, разбитый. Он никогда не вернётся.

Был ли Лик действительно возрождённым Неофроном? Себак всё ещё отсутствовал и не мог им рассказать. Зотар опасался худшего. Либо юноша знал об истинном состоянии его души, либо не хотел знать; в любом случае, он действовал соответственно, и теперь Себак не мог им ничего рассказать. Затем Лик бежал в Плач, в земли, где он родился, к людям, которые его вырастили. Хетера был убит, мятежники захватили город. Там была жрица, утверждал Фаэтор. Он принёс смутные описания, но имя Сигмара прозвучало из её уст.

Как все это так легко вышло из-под его контроля?

Зотар отвернулся от карты и вышел из комнаты, шагая по дворцу, не имея перед собой никакой конкретной цели. Он чувствовал, как весь Атрабис давит на его разум тяжестью, и каждый раз, пытаясь вернуться к настоящему, он видел, как его сын падает с Башни, падая в предвечерний воздух, под молчание толпы и крик стервятника.

Он посмотрел на ребристый потолок в сотнях футов над собой. Он увидел пыль и песок, собравшиеся кучами у основания обсидиановых колонн. Он увидел вокруг себя бесконечные коридоры, проходы и комнаты, а когда наконец вырвался из дверей дворца на улицы города, то увидел проспекты и дороги, ведущие в никуда, ни для кого. Всё это внезапно вызвало у него тошноту. Он вспомнил мавзолей Неофрона в затерянном Тересе, засыпанный временем и песками. Но это не его мавзолей, подумал он. Это был лишь жест в его сторону.

Он смотрел на шпили города, на некротический чёрный мрамор, на перекрученные кости. Горгульи, ухмыляющиеся с высот, арки, вырезанные в форме черепов, широкие бульвары, способные вместить колонны из пятисот солдат в ряд. Зелёный дым призрачного света, скорбный ветерок, кружащий по пустым улицам – нет, подумал он, мавзолей Неофрона. Атрабис, не более чем центральное место тысячелетних поминок по мёртвому мальчику, который никогда не вернётся.

Зотар почувствовал, будто весь Атрабис разом обрушился на него. Он закричал – кошмарным воплем, от которого кровь застыла бы у любого, кто мог бы его услышать. Будь у него глаза, он бы заплакал обо всём, что потерял, и обо всём, чего уже никогда не вернёт.

Нагаш никогда его не вернёт. Он был глупцом, раз так думал. Жестокость Короля Смерти не знала границ.

«Лучше позволить ему умереть,— Лучше отпустить его душу и позволить ей блуждать, где ей вздумается. Возможно, так она когда-нибудь обретёт покой, который я не смог ей дать».

Он посмотрел на небо над городом – тонкую паутину тёмных облаков, бледно-фиолетовый свет. Шаиш был холодным и унылым местом. Унылым и беспощадным. Мрачным, безжалостным.

Лучше бы никто не жил в таком мире.

Он вернулся во дворец, где его ждали воины.

Власть осуществляется не только силой, но и символами, сказал он Лику. Он не сказал, как легко эти символы можно разрушить и отбросить. То, что казалось непроницаемым, как сталь, часто оказывалось не более глубоким и прочным, чем лист пергамента, который легко разорвать. Символы работали лишь до тех пор, пока все соглашались с их эффективностью. Стоит лишь сомнению заронить в разум человека сомнение, и их нужно обновить…

Их необходимо возобновлять силой.

«Готовьте моего коня», — сказал он. «Готовьте войска. войска. Мы выступаем на Плач».

День прошёл в смятении и страхе. Улицы были свидетелями сражений после того, как мятежники захватили власть, но, по правде говоря, кровопролитие было не таким обширным, как я опасался, стоя по ту сторону стен. Когда Селена и Дард вели меня через ворота, я видел тела, лежащие в канаве. На стенах домов нижнего яруса виднелись следы ожогов, но всё быстро зажило. Мятежники не знали, что ещё делать с трупами, и поэтому оттащили их на платформы на вершине Башни, выставив там без погребальных обрядов на съедение стервятникам. Тела станут пищей для неба, а души заберут в Подземный мир.

Жрецов вырезали, многих зарезали по приказу Дарда, когда они спали в своих чертогах. Танас был загнан в угол при попытке к бегству у западной стены. Некоторые предполагали, что он намеревался бежать в пустыню и искать убежища у Жнецов Костей в Атрабисе. Это не вызвало у нападавших сочувствия, и его смерть была мучительной. Другие жрецы быстро и, без сомнения, неискренне обратились в веру Селены, и это спасло их жизни. «Молот и трон!» — кричали они. «Сигмар всё видит!» Большинство простых граждан прятались по домам и ждали, пока утихнет буря; мало кто ревностно сражался на той или иной стороне. Как и большинство людей, они желали только мира. Мне было жаль, что мир — единственное, чего я не мог им дать.

Селена отвела меня в дом моей матери, где перевязала мне раны. Дард собрал своих воинов на стенах, чтобы зорко следить за Косторезами, отступающими через кустарник.

«Они вернутся», — сказала я Селене, сидя на диване в гостиной матери. Мой взгляд упал на ребёнка, который сидел у её ног, неуклюже играя с деревянными кубиками, с набором цветных бабок. Её сын, мальчик, которого она родила от Дарда.

Я увидел, что у него голубые глаза, такие же яркие, как у отца. Селена ничего не сказала мне о мальчике, когда появилась в моих комнатах в Атрабисе. Именно вид её сына больше всего заставил меня потерять надежду. Селена была обещана другому. Если она и знала о моей любви к ней, то не ответила мне взаимностью, как я думал.

В дверях появилась моя мать с чашкой воды. Я не мог встретиться с ней взглядом, но взял воду и выпил её до дна. Рядом с ней сидел коренастый мужчина с мягким лицом, которого я смутно узнал, и жадно пил вино из чаши.

«Если они вернутся, — сказала Селена, наматывая бинты, — мы будем к ним готовы».

«Вопрос не в том, вернутся ли они», — возразил я. Я повернулся к матери. «Вопрос в том, когда они Зотар опустошит Атрабис, чтобы отомстить за это оскорбление. Ни у кого из вас нет шансов».

«И ты не убедил его пощадить город?» — спросила моя мать. «Ты хотя бы попытался?»

«Конечно, я пытался! У меня бы получилось лучше, если бы я захотел изменить направление ветра, убедив его! Зотар верит, что я истинный Неофрон, последнее воплощение его сына. Ему больше не нужен этот город, и он в любом случае уничтожит его. Не знаю, что ещё я мог бы сделать».

Мама осторожно села на край дивана рядом со мной. Она осторожно протянула руку и пригладила мне волосы.

«Ты сделал всё, что мог, я уверена», — тихо сказала она. Её голос звучал словно издалека. «Сейчас месяц Игр, ты знал об этом? Если бы всё пошло так, как тысячу лет назад, то через две недели Состязание было бы объявлено, и мне пришлось бы стоять на агоре и смотреть, как Зотар отрубит тебе голову. Мне пришлось бы делать вид, что всё в порядке, по нашим обычаям. Мне пришлось бы наблюдать, как ещё одного юношу или девушку похищает у родителей и увозит в пустыню эта тварь, где их ждут неведомые страдания и мучения».

«Астрея…» — сказал человек с мягким лицом.

«Нет», – сказала она, отдергивая руку. «Если дошло до того, что мы все погибнем, защищая свои дома от армии Зотара, то, конечно, это лучше, чем то, что было раньше? Лучше стереть это кощунство с лица земли, чем продолжать с ним сговариваться».

«Хвала Сигмару», — тихо сказала Селена.

«Слава Сигмару», — сказала моя мать.

«И да здравствует Королева Шакалов», — сказал я с, как мне показалось, лёгкой иронией. Я поднял бокал, но моя мать вздрогнула от его слов.

«Я не королева, — сказала она. — Шакалы Плача и стервятники Атрабиса принесли этому городу только несчастья. Пусть они все умрут вместе с ним».

Я услышал, как открывается входная дверь. Селена подняла глаза, когда в гостиной появился Дард. Он бросил на меня кислый взгляд, увидев меня рядом с ней, но его настроение улучшилось, когда он увидел сына. Мальчик подбежал к нему, и Дард поднял его и поцеловал в лоб.

«Арий, мальчик мой!» — воскликнул он. «Когда-нибудь ты станешь храбрым солдатом, правда?» Он посмотрел на меня. «Как твой дядя Лик… Он храбрый солдат, ты знал? Он сражается вместе с костяными людьми, он видел много битв в своё время, я уверен…»

Селена закончила накладывать мне бинты, и я поднялся на ноги.

«Если вы настроены сражаться, — сказал я, — то позвольте мне сражаться вместе с вами. Позвольте мне возглавить ваши войска, те, что у вас есть. Мы не можем надеяться остановить Жнецов костей». Я кивнул на Ария в объятиях Дарда. «Но, возможно, мы сможем задержать их достаточно долго, чтобы некоторые из нас успели сбежать в горы или вдоль побережья. Жители Плача могли бы найти новое убежище далеко отсюда».

«Кажется, ты проиграл в поединке у ворот, — рассмеялся Дард. Он поставил мальчика на землю и отправил его в свою комнату. — С чего ты взял, что ты тот, кто возглавит нас? Ты не сын Плача, ты это ясно дал понять».

«Я знаю их тактику, — сказал я, — их расположение. Я сражался бок о бок с ними десять лет. Мы можем использовать улицы в своих интересах, ворота, разделяющие ярусы. Заставьте их пробиваться вверх ярус за ярусом, укрепите дворец Регента на самом верху. Если мы сможем сосредоточить там Костерезов, то, возможно, другие смогут проскользнуть через южные стены и направиться в холмы, пока мы их задерживаем».

«Чтобы их съели костяные грифы?» — презрительно спросил Дард. «Чтобы их сожрали от жажды и голода и чтобы их забрали патрули Зотара?»

«Выбор будет за ними, — сказал я. — Либо это, либо смерть в своих домах, ибо Зотар не оставит камня на камне, когда захватит этот город. Это я вам обещаю».

Я старался не думать об отце, о тех мгновениях, что мы провели на руинах старого Тереса, когда он открыл мне то, что осталось от его души. Я чувствовал боль внутри, пустоту от предательства. Даже тогда, ожидая, когда нас захлестнет лавина, я не мог вынести вины за содеянное.

Дард задумался, стиснув зубы. Гефастин, бывший старейшина совета, осушил свой стакан и тяжело откинулся на спинку дивана.

«Мелисста мертва», — сказал он. «Беот мертв, Кайтеллин вернулся домой… Не знаю, что мне осталось, но, признаюсь, ни смерть от рук Жнецов, ни смерть в холмах меня не прельщают». Он вздохнул. «Правда, это уже слишком».

Он сидел там в молчаливом унынии, а рука Астреи лежала у него на плече.

«По-моему, — сказала она, — мы должны бороться. Пусть каждый сам решит, что делать, согласно своей совести, но если ты можешь помочь нам продержаться как можно дольше, Лик, пожалуйста, сделай это».

«Согласна», — сказала Селена.

«Твой сын, твой мальчик…»

Селена посмотрела на меня с такой стальной решимостью, что я почти испугался ее.

«Я позабочусь о том, чтобы он был в безопасности. Когда буря пронесётся над нами, он будет укрыт от неё. Клянусь».

Дард покачал головой и горько рассмеялся.

«Что ж, вижу, меня переголосовали». Он презрительно поклонился. «Лик… или, может быть, лорд Неофрон? В любом случае, я уверен, что ваша военная помощь будет высоко оценена».

Я поднял шлем с пола. Казалось, что доспехи весили вдвое больше меня.

«Я сделаю всё, что смогу», — сказал я. «Укрепите ворота. Установите баррикады на каждом пути, ведущем от яруса к ярусу. Разделите своих бойцов на небольшие мобильные отряды и не позволяйте им увязнуть в бою. Держите факелы под рукой — огонь может замедлить Жнецов».

«Отличная тактика, не сомневаюсь, генерал, но у меня есть свои планы», — сказал Дард. Он ткнул в меня пальцем. «Не думай, что я подыграю тебе только потому, что ты носишь эти богато украшенные доспехи и у тебя на поясе висит приличный меч».

«Тогда позволь мне услышать их», — сказал я. Я отказывался поддаваться отвлечению. Даже сейчас, на грани гибели, Дард не простил меня. Чего бы я ни отдал, хотел я сказать, чтобы он стоял сейчас там, где я.

«Я поведу небольшой отряд на побережье», — сказал он. Он говорил уверенно. «У нас есть лодки и рыбацкие лодки, спрятанные у обрывов. Я могу обойти их и напасть на Косторезов с тыла. Я не рассчитываю на победу, — ухмыльнулся он, — но этого может быть достаточно, чтобы отвлечь часть из них. В зависимости от того, как всё сложится, мы можем отступить, рассредоточиться и попытаться вернуться в город через южную стену».

«Тогда желаю вам и вашим бойцам всяческих успехов», — сказал я, надев шлем на голову. «И будем надеяться, что король Зотар всё ещё знает, что такое милосердие».

Десять веков.Десятилетие за десятилетием, год за годом.

Неофрон… каждую игру я вижу тебя заново. Старое, привычное лицо исчезает и сменяется, снова и снова. Но теперь ты навсегда останешься Ликом, мальчиком из «Плача». В конце концов, ты будешь последним Неофроном, кто умрёт…

«Нагаш, — пробормотал Зотар. — Владыка Душ, услышь меня. Наша сделка наконец-то подходит к концу. Когда Плач падет, Обсидиановый берег будет твоим, и я уничтожу все цивилизации, восставшие против тебя. Но мой сын теперь увянет и будет скитаться по холодному ветру Шаиша, вечно ища новую гавань, но никто не сможет её предоставить. Такова судьба, которую я избрал…»

Он оторвал руку от поводьев своего боевого коня и провёл костлявыми пальцами по черепу. По выступу скулы, по углублению глазницы, по челюстному суставу. Сотни раз он сносил голову Неофрону, глядя сыну в глаза и размахивая клинком. Не было ни единой части его тела, которую за последнюю тысячу лет не восстановили бы кости сына. Во многих отношениях он был ближе к Неофрону, чем когда-либо при жизни.

Он вспомнил тот момент, когда забрал тело сына из Плача после его падения. Неофрона завернули в погребальные саваны и положили на богато украшенный гроб, в сопровождении его личной гвардии. Зотар ехал рядом с процессией, покидавшей город, гордо подняв голову в честь своего имени. В тот день он не плакал. Однако цари-шакалы оскорбили его, не присутствуя при убийстве сына в Состязаниях. Сытые и откормленные в своём дворце над городом, монархи-близнецы остались равнодушны к потере Зотара.

«Таковы Игры»,Так было всегда.

И они бы рассмеялись и вернулись к своему пиру, ибо сколько других людей потеряли сыновей и дочерей в суровых условиях Состязания в тот день?

И всё же он был принцем Тереса, и заслуживал уважения, подобающего его положению.И короли-шакалы недолго сидели сытыми и откормленными в своих дворцах.

Он оглянулся на линию армии, следовавшей за ним из Атрабиса: колонны солдат были такими длинными, что конца им не было видно, Всадники Смерти растянулись веером по обе стороны, Ползуны тяжело ступали сквозь пыль, поднятую остальной армией. Атрабис был опустошен. Весь легион выступил на войну.

Впереди и на востоке аметистовое небо загоралось светом. Рассвет приближался.

Да, В те времена Плач был высокомерным. Он и не подозревал, что дни его могущества подходят к концу…

Я смотрел с балюстрады наверху ворот на второй ярус. За стенами Плача я видел пустыню и кустарники на севере. Я видел, как приближается армия царя Зотара; казалось, сам горизонт, размытый из пыли и песка, катится к нам.

Я видел, как эта армия обрушивалась на ряды варварских племён и отрядов орруков. Я ехал в авангарде, когда он крушил самых стойких и жестоких убийц Шаиша – людей, орруков и дуардинов, которые не давали пощады и не просили ее взамен. Я сражался в строю, в колонне и на стороне короля, в битвах столь жестоких и беспощадных, что они заставили бы поседеть любого смелого мятежника, стоявшего сейчас на стенах и наблюдавшего за ними. Я видел, как король Зотар приближается к Плачу, и знал, что мы можем выстоять против него лишь мгновение.

Моя мать стояла подо мной на улице, скрестив руки. На ней была диадема – венок старейшины, который она носила по праздникам и торжествам. На ней были чёрные траурные одежды, которые, как я представлял, она носила в последний раз, когда умер мой отец – Клеон, мой настоящий отец.

«Ты не носишь траурную маску, матушка?» — спросил я её. «Наверняка нет лучшего времени, чем сейчас. Через несколько часов, если получится, мы будем оплакивать гибель города».

«Я бы не надела это сейчас, даже если бы оплакивала твою утрату, сын мой, — сказала она. — Слишком долго мы скрывали свою скорбь за лицом нашего врага».

«Тебя должна утешать мысль, что скоро мы сможем открыто говорить о своём горе, — сказал я, спускаясь. — Ещё до заката, я уверен».

«Боюсь, это будет последняя роскошь, доступная нам», — сказала она. «Мы вырвали свободу на мгновение, и этого хватило лишь на то, чтобы подготовиться к смерти».

Я не мог ей ответить. Хотел спросить я, но сейчас это уже не принесло бы никакой пользы.

«Сражайся храбро», — сказала она. Она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, наклонилась и поцеловала меня в щеку. «Будь храбрым и береги себя. И если это конец всему, то знай, что я всегда гордилась тобой, Лик. Ты сделал то, чего никто не делал уже тысячу лет».

Я не мог говорить. Мне оставалось лишь кивать и скрывать свою скорбь за действием.

Я обнажил меч, пока она направлялась к Дворцу Регента, в сопровождении тщательно отобранных телохранителей. Я взглянул на отряд, который состоял из двадцати бойцов, отобранных среди Отверженных. Они стояли вдоль Разрубающей Дороги, в тени деревьев. Я даже не знал их имён. Это были юноши и девушки, ожесточённые и полные ярости, и они носили своё добытое оружие так, словно были обучены этому. Они ждали этого момента годами, с тех пор как впервые увидели, как меня уводит король Зотар от городских ворот. Впереди их ждала лишь их собственная жалкая участь – судьба тех, кто рискнул всем в Состязании и проиграл.

Я был уверен, что узнал некоторых из них по тем ужасным минутам, когда мы ждали начала гонки в Башне Луны. С тех пор прошло десять лет. С таким же успехом можно было назвать и сотню, учитывая разницу, которую я видел между нами. Я вырос во дворце наших завоевателей, пока они рылись в грязи Плача, таская вёдра с водой, прочищая канализацию, презираемые теми, у кого не хватило смелости сделать то, что сделали они.

«Какая странная судьба, — подумал я, — свела нас вот так».

Я слышал грохот армии Зотара, когда она ударялась о стены, грохот марширующих ног и лязг оружия. Наши измученные защитники закричали, и я уже слышал лязг клинков. Казалось, город накрыла грозовая туча.

«Они здесь», — сказал я. «Стены их не удержат, и через несколько мгновений они выйдут на улицы. Помните, что я вам говорил: двигайтесь быстро, бейте сильно и отступайте. Не позволяйте втянуть себя в затяжной бой, ибо это будет означать вашу смерть».

Высоко над нами раздался пронзительный вопль. Я взглянул на меркнущее аметистовое небо и увидел призрачный световой след, протянувшийся через город. Некротические черепа, выпущенные Ползунами, катапультами боевых машин Зотара. Грызущие и кусающиеся, эти ужасные черепа не только крушили плоть и кости, их свирепая магия сводила людей с ума от ужаса. Вскоре проклятые снаряды падали и на улицы, круша камень и мрамор, высвобождая свои смертоносные проклятия и распространяя тёмное пламя везде, куда приземлялись.

Какие у нас были шансы против такого ужаса? Зотар мог бы сдержать свою армию и уничтожить нас одними лишь этими боеприпасами. Он послал свои войска лишь для того, чтобы устроить нам урок.

Двое из моего отряда рухнули на землю, когда черепа пролетели над ними, охваченные страхом. Я не стал их увещевать, ведь рано или поздно бой всё равно настиг бы их.

Я собрал остальных, и мы побежали по дороге к агоре, шлепая сандалиями и босыми ногами по каменным плитам. Было ещё десять таких же отрядов, рассредоточенных по радиальным улицам, ведущим к третьему ярусу. Каждому из них было дано одно и то же указание: когда Жнецы Костей выйдут на рыночную площадь, ударить им во фланг, словно стрелы. Замедлить их, отвлечь, отступить. А затем повторить всё сначала.

Я сложил невысокую баррикаду из обломков дерева, бочек и тюков соломы в конце дороги. Мы перепрыгнули через неё и укрылись у стен по обе стороны улицы, выходящей на агору, прячась в дверных проёмах и приседая в тени. Впереди, по другую сторону рыночной площади, примерно в двухстах ярдах, виднелись городские стены. Костяные Жнецы уже приставили к камню свои лестницы, а Гвардия перепрыгивала через балюстрады. Бойцы Дарда храбро оборонялись, но на северном участке их было не больше сотни. Зотар мог позволить себе потратить в десять раз больше для отвлечения внимания, пока он отправлял свои основные силы на прорыв ворот. Гвардия на стенах была неумолима, вонзая копья поверх щитов. Я видел, как падали мужчины и женщины, как хлестала кровь, как тела падали со стен на улицы внизу. Крики, мольбы о пощаде, но никто их не добился. Городские ворота в дальнем конце Гранд-авеню начали содрогаться.

«Вот оно», — сказал я. Я схватил меч. Я почувствовал то же вязкое, пустое ощущение внизу живота, которое всегда возникает перед боем. Кто знает, что чувствовали мои товарищи, неопытные в военном деле? «Удачи. И не дрогните».

Ворота разлетелись на части с оглушительным грохотом. Поток гвардии хлынул на Большой проспект и начал пересекать агору, уничтожая всех, кто стоял на их пути. Оборона на стенах была сметена, и новые войска, взбираясь по лестницам и спускаясь на улицы внизу, хлынули потоком. В считанные мгновения защитники Плача оказались в стократном меньшинстве.

По улицам тянулись клубы дыма. Воздух был густым от пыли и запаха крови. Я наблюдал, как Жнецы Костей неслись по дороге перед нами, а мы прятались в тени по обе стороны, скрываясь из виду. Когда я решил, что поток стих, я поднял меч и закричал: «Сейчас!»

Я бежал, даже не останавливаясь, чтобы проверить, нет ли за мной погони. Четыре быстрых шага от входа в Путь до агоры, и вот я взмахнул мечом по огромной, рубящей дуге, чтобы снести голову Гекатосу, пока он хрипло отдавал приказы своему полку. Его череп полетел в ряды воинов позади него, и прежде чем его кости упали на землю, я снова рубанул. Лезвие моего меча запело, встречаясь с надиритом и костью, круша грудные клетки, отрубая руки и разбивая камни душ. Я отрубил челюсть одному Костерезу, когда он уже бросился на меня, чтобы отбиваться.

Остальные были со мной, выкрикивая свои боевые кличи. В их атаке не было ни изящества, ни мастерства, но сама инерция нашей атаки застала фланг полка Жнецов Костей врасплох. Мы врезались в них, словно остриё копья, рубя слева и справа, не давая им ни пощады, ни места для копий. Агора простиралась вдали от нас, полная вражеских войск. Башня Луны возвышалась над всем, словно рукоять меча, вонзённая в сердцевину города.

Я видел, как упал один из моих воинов, меч вонзился ему в горло и рассек другую сторону. Ещё двое были окружены и ранены в дюжине мест, их руки были скользкими от крови, когда они пытались схватить древки копий Костереза, которые их пригвоздили, их лица были искажены агонией.

«Назад!» — крикнул я. «Назад!»

Я парировал удар, высоко и быстро отправил остриё меча в мрачное, костлявое лицо, рассекая череп надвое. Я получил удар по шее от лезвия копья, прошедшего по изгибу моего наплечника, почувствовал, как кровь капает под доспехи. Медленно нам удалось высвободиться, отскочив назад и бросившись к баррикаде, которую мы установили по ту сторону улицы позади нас. Ещё двое из моего отряда пали: молодая женщина, чьё имя я уже забыл, с копьём, пронзившим ей позвоночник, и пожилой мужчина с бородой, покрытой костяной пылью, в ярости берсерка, который не мог пошевелиться на каменных плитах, пока он разбивал свой клинок о щиты Жнецов. В конце концов, его сбили с ног мечом, вонзённым ему в живот, и ещё одним, рассекшим плоть плеча.

Достаточно ли мы сделали? У меня было ощущение, что полк Жнецов Костей дрогнул, словно волна, отступающая перед берегом, не зная, продолжать ли движение через агору или повернуть навстречу этой новой, неожиданной угрозе. Когда мы бежали обратно, я размышлял о том, как справляются остальные отряды, остался ли хоть кто-то из них в живых. План состоял в том, чтобы перегруппироваться у ворот второго яруса, но я опасался, что после этих ужасных атак удастся собрать лишь скудные силы.

Мы добрались до баррикады, и Косторезы двинулись по дороге, чтобы сокрушить нас. Я поднёс факел к сложенным дровам, и быстрое пламя поглотило их, скрывая наше отступление, пока мы бежали всё дальше по улицам горящего города.

Свет буйно вспыхивал на востоке, растворяясь в рассвете, алые и золотые щупальца тянулись к аметистовому небу. Такие рассветы были редкостью в Шаише; Дард видел их лишь несколько за все свои годы. Предзнаменование, надеялся он. Свет грядущих лучших времён.

Двадцать лодок плавно скользили по спокойным водам, скрытые пеленой утреннего тумана. Ялики, рыбацкие суда, паруса убраны. Весла опускались и гребли, лодки были так близко к берегу, что скользили по сланцу под ними. Десять мужчин и женщин в каждой лодке, всего двести. Они сжимали рукояти мечей, кожаные обтянутые брюха луков, вытирали пот с лиц, хотя утро было прохладным.

Докия сидела рядом с Дардом, проводя рукой по линии подбородка и оглядывая берег слева. Изгиб пляжа, неровная галька, пустошь за ним. Она вернулась в Плач на следующий день после их стычки с Зотаром и Ликом в пустыне, пробежав всю ночь по мёртвым землям, пока не добралась до безопасности городских стен. Дард был впечатлён. Он сомневался, что смог бы сделать то же самое. Пустынные земли Шаиша были неподходящим местом для пребывания после наступления темноты.

Он вспомнил, как Марк гнал коня вперёд, как Лик пронзил ему челюсть мечом. Он снова увидел Зотара, разрубающего остальных так же легко, словно они были безоружны. Это было ужасно. Лик заплатит за это, так или иначе. Он вспомнил, как тот остался в городе, присматривал за Селеной и Арием. Эта мысль отравляла ему жизнь.

Пусть падет,Пусть хотя бы этот предатель падет прежде, чем наступит конец.

Он не молился. Молитвы были заботой Селены, а не его. Богов не существовало. По крайней мере, достойных поклонения.

Селена…

Он закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Дард сомневался, что когда-нибудь снова увидит её. Даже сейчас он не знал, каковы на самом деле их отношения. Если он был способен на это, то, вероятно, его чувства к ней были своего рода любовью. Он любил сына, он был уверен в этом, но с Селеной всё было иначе. Они были двумя потерянными людьми, изуродованными городом, в котором жили, которые цеплялись друг за друга скорее из отчаяния, чем из чего-либо ещё. Он не был глупцом – он прекрасно знал, что Селена чувствовала к Лику. Возможно, если бы он выиграл Состязание, а Лик стал одним из Отверженных, они смогли бы найти способ наладить отношения? Астрея могла бы вмешаться; совет можно было бы склонить к улучшению их положения. Они могли бы быть счастливы.

Но нет, всё это было лишь досужими домыслами, совершенно бессмысленными. Мир был таким, каким был. Жребий был брошен, и пути назад не было. Возможно, это была просто ещё одна причина, в которой можно было обвинить Лика. То, как он вырвал победу из рук Дарда, наложило на них проклятие.

С другой стороны, Геспер потрогал лезвие меча. Его крысиные глаза дрогнули, а челюсть дёрнулась. Дард не знал, как он добрался так далеко, но всё равно он здесь. Прирождённый выживальщик, подумал он. Плач можно стереть с лица, и Геспер выбежит из руин с тем же выражением лица.

«Их не видно», — простонал Геспер, вглядываясь в береговую линию. Он оглянулся на остальные лодки, растянувшиеся по воде позади них. «Думаешь, нас будет достаточно?»

«Мы не участвуем в решительном сражении, — сказал Дард. — Нам просто нужно отвлечь их от города, чтобы изменить ситуацию. Бей и беги, как сказал великий лорд Неофрон… И говори тише — даже черепа слышат».

Бей и беги…

Он не питал иллюзий. Костяные Жнецы будут бить, а они – бежать. Но он не мог вынести мысли о том, чтобы сидеть в городе, подчиняясь Лику, съеживаясь за стенами и ожидая, когда мертвецы навалятся на него. Всю свою жизнь он прожил с поводком на шее. Это раздражало его с самого детства, с тех пор, как Лик сбросил его с Башни. Пусть он и бежит навстречу своей смерти, но, по крайней мере, они заберут с собой часть этих ублюдков.

И если все пройдет хорошо, и мы действительно вернемся в город…

Он нащупал нож на поясе. Так или иначе, он вонзит его в горло Лика ещё до конца дня, пообещал он.

Она поднялась от молитвы, и в её глазах сиял свет Сигмара. Она закрыла книгу, поцеловала тиснёную печать на обложке – Двуххвостую Комету, знак Сигмара. Она выглянула в окно, чтобы увидеть, прослеживается ли её след на тусклых, мрачных небесах, но они были пусты.

«Неважно, — подумала она. — Сигмар всё видит».

Кулон тяжело лежал на её шее, но когда она потянулась к нему и вспомнила, что его больше нет. Она улыбнулась и подумала о дедушке. Он носил его каждый день своей жизни, с тех пор, как получил его в подарок. Она вспомнила о его старых костях под половицами их дома, о годах, которые он провёл там в мире и тишине.

«Да благословит тебя Сигмар, дедушка», – прошептала она. «И благослови Лика и моего сына. И да благословит Сигмар Дарда, и Астрею, и всех, кто стоит сейчас на краю пропасти, и лишь твоё имя может утешить их. Дай им силу и отвагу, мой господин».

Она оставила книгу на столе в маленькой пристройке рядом с главным залом Дворца Регента. Когда этот день закончится, некому будет её читать. Она взяла молот и пошла по мраморному полу с зелёными крапинками; выцветшие фрески показались ей лохмотьями, недостойными сохранения. Она вспомнила, как четыре года назад спорила здесь с Ликом, пытаясь убедить его убить короля Зотара. Отчаянную ночную поездку в Атрабис, ужас путешествия по улицам к покоям Лика. Всё это она совершила за своё короткое время, и теперь это время подходило к концу.

Да будет так. Нам не дано понять своё место в творении, и мы должны довериться нашим богам, чтобы они нас направляли. Всё, что мы можем делать, — это то, что считаем правильным.

Сердце её пылало и разливалось в груди. В ней было что-то безграничное, неутолимое. Она чувствовала силу своей души и знала, что она способна снести горы.

Селена улыбнулась, выходя из дворца и видя, как Астрея спешит к воротам. Её обрамляли руины Плача, словно на фоне этой последней трагедии. Из нижнего города поднимались столбы дыма, воздух пронзали крики, а издалека, с другой стороны улиц, доносился бесконечный грохот стали и марширующих армий. Из кустарника за стенами долетали отблески чёрного света – кричащие черепа боевых машин Зотара. Селена больше не чувствовала страха. Что такое смерть в конце концов, как не награда за тяжёлую и верную службу во имя того, кто гораздо более велик, чем ты?

«Они у ворот первого яруса!» — закричала Астрея. Её лицо было залито слезами, чёрные, лакированные волосы растрёпаны. «Спаси нас, Сигмар!»

«Он уже это сделал», — сказала Селена. Она подняла молот. «Наши души принадлежат нам, они свободны от любых пятен. Всё, что наши тела могут сейчас делать, по крайней мере ещё какое-то время, — это бросать вызов тем, кто хочет причинить нам вред».

Она вынула из ножен на поясе короткий меч и передала его Астрее.

«Сражайся, пока не иссякнут все твои силы. Сражайся так долго, как сможешь. Это единственная заповедь Сигмара», — сказала она. «Если ты будешь следовать ей, то умрёшь пилигримом Кометы и Молота, и твоё имя будет благословенно».

Астрея кивнула и взяла меч. Её лицо выражало ужас и смятение. Казалось, её мысли блуждали по более мирным временам, и каждый проблеск ужасов заставлял её отшатнуться.

«Где Арий?» — наконец спросила она. «Мой внук…» Она посмотрела на дворец, но Селена покачала головой.

«Он в безопасности», — сказала она. «Поверь мне. Когда всё закончится, и Плач станет лишь воспоминанием, он всё ещё будет жить».

Она решительно зашагала прочь, спускаясь по склону к дворцовым воротам. За ними доносился громкий и нестройный шум боя, и она улыбнулась ему.

«Куда ты идёшь?» — позвала Астрея. «Ради Сигмара, Селена!»

«Я собираюсь выполнить его работу, — сказала она. — И я собираюсь спасти мужчину, которого люблю».

Лодки с хрустом песка причалили к берегу, весла с грохотом ударились о планшири. Дард первым вышел на берег, босиком ступая по скользкой гальке, с обнаженным мечом. Он быстро шел, подняв колени, поднимаясь по пологому склону к скалам на южном берегу. Вода за его спиной плескалась и булькала, маслянистая и темная, с ужасным хлюпаньем.

Он слышал, как остальные выкарабкались, рассыпаясь веером влево и вправо, преодолевая подъём и укрываясь среди камней. Шёпот, тихий стон, когда кто-то споткнулся и подвернул лодыжку. Поток воды пробежал по гальке и с шипением отступил. Он приложил клинок плашмя к голой руке, вздрогнув от поцелуя холодной стали.

Туман рассеялся, свет усилился. Теперь на них наступил день. Впереди, когда земля выровнялась, появилась небольшая впадина, прикрытая с обеих сторон склонами скал. Подъем дюн уходил к югу, скрывая их от вида города, примерно в двух милях отсюда. Он слышал слабый гул в воздухе, словно где-то вдали бушевала буря. Земля под ним слегка дрожала, пульсируя, словно биение сердца. Он посмотрел на Докию, которая оглянулась с искаженным лицом, ее темная кожа казалась серой в полумраке. Он кивнул, поднял меч горизонтально над головой и, пригнувшись, побежал в впадину. Остальные последовали за ним, двумя колоннами, по одной с каждой стороны, примерно в двадцати ярдах друг от друга.

Он пробирался сквозь дюны, серый песок, грубый под коленями и локтями, скрывался за колючими пучками солянки. Перед ними простирались кустарниковые равнины перед стенами Плача. Он слышал, как Геспер втянул воздух, задыхаясь, пытаясь выдохнуть.

Дард окинул взглядом армию Зотара. Отряды войск неумолимо двигались к городу, каждый отряд насчитывал не менее тысячи воинов. В арьергарде войска Жнецов костей шеренгой выстроились боевые машины, их огромные катапульты снова и снова взмахивали и сбрасывали снаряды. В воздухе поднималось облако пыли, когда армия продвигалась вперёд, а кавалерия обходила фланги, ожидая своей очереди пройти через разбитые ворота.

От стен поднимался маслянистый и чёрный дым. Пламя лизало и дрожало. Отсюда доносились крики, беспорядочная какофония боя. Между береговой линией и оконечностью сил Жнецов костей простиралось почти полмили открытого пространства.

«Нам нужно вернуться в город», — прошипела Докия. Она схватила его за руку, но Дард стряхнул её. «Ты меня слышишь? Мы ничего не можем здесь сделать. Нас изрубят в клочья прежде, чем мы успеем пройти хотя бы несколько ярдов по кустарнику!»

«Она права», — заныл Геспер. «Двести человек против У нас нет ни шанса!»

Дард повернулся к ним и ткнул остриём меча в горящие стены.

«А что, по-твоему, мы могли бы сделать в городе? Думаешь, у них дела обстоят лучше, чем у нас? Похоже, мы выбрали здесь самое безопасное место, если хочешь знать. Нам просто нужно отвлечь их, хотя бы нескольких…»

Пальцы Докии впились в его руку. Страх исказил её лицо, превратив его в нечто дикое.

«Всё кончено, Дард! Плач падёт, и мы ничего не можем с этим поделать».

Она оглянулась на лодки на берегу и прикусила пересохшие губы.

«Мы всё ещё можем уйти», — осторожно сказала она. «Сесть на лодки и следовать вдоль берега. Найти место, подальше от контроля Зотара».

Дард рассмеялся, и этот звук прозвучал мрачно на этом мертвом берегу.

«Куда бежать? Зотар контролирует весь Обсидиановый берег, куда можно доплыть за неделю. Нет, — сказал он. — Я бы знал, если бы моя жена и сын были мертвы, по крайней мере, и я бы умер вместе с ними, если бы мог». Он представил себе Лика, и его пальцы потянулись к ножу. «И у меня был бы последний шанс отомстить…» — пробормотал он.

Воздух внезапно забился быстрее. Пульс земли участился, и дрожь перешла вверх по руке Дарда. Он посмотрел на юг, где дюны спускались и обрывались в кустарнике, где стены Плача вдали извергали дым и пламя. Он посмотрел на север – и тут на них набросились Всадники Смерти.

Они обрушились, словно наконечник копья, клин конницы врезался в низину. Трое в ряд на острие, ещё четверо за ними, ещё пятеро за ними. Земля содрогнулась, и черепа всадников застыли в безжалостной ухмылке. Сверкали надиритовые мечи, сверкали доспехи.

Кто-то закричал. Несколько мятежников попытались бежать, оторвавшись от колонны и бросившись обратно к лодкам, но Всадники Смерти втоптали их в песок. Копыта боевых коней цокали по ним, оставляя после себя лишь кровавый песок и скомканное мясо.

Всадники развернулись, достигнув берега. Снова поднимаясь по низине, они обнажили клинки и рубили мятежников, пытавшихся парировать удары. Затем, достигнув края ущелья, первая волна прошла мимо и разделилась на две колонны, а вторая двинулась по центру, сбивая мужчин и женщин копьями и пиками на песок.

Мятежники дрогнули. Некоторые, крича от страха, бежали на равнину, где их преследовали мечами и копьями. Другие карабкались на скалы по обе стороны впадины, где Всадники Смерти метали в них короткие копья. Третьи бросились к лодкам и были сражены прибоем. В мгновение ока белая пена прилива превратилась в красную пену.

Некоторые сражались. Они стояли на месте, подняв мечи и размахивая ими, когда всадники проносились мимо них. Дард видел, как головы падали на землю, отрубленные руки. Он видел, как Геспера поразил удар снизу такой силы, что тот чуть не разорвал маленького человечка пополам, от головы до груди. На песок брызнула струя крови.

«Значит, ты все-таки не выжил…» — пробормотал он.

Он бросился на землю, когда меч просвистел над его головой, увернулся от другого всадника, поднял клинок и почувствовал, как тот вылетел из его руки. Он вскарабкался к дюнам, вздрогнул, когда копье вонзилось в землю рядом с его головой. Он побежал дальше, споткнулся и упал на колено, завывая от боли. Отбиваясь назад и скатываясь с другой стороны дюн, Дард посмотрел на море, плещущееся о берег.

Лодки были разбросаны, но он видел, как одна из них дрейфует на юг, подпрыгивая у берега, когда корпус зацепился за песчаный выступ. Спускаясь по склону, он заметил что-то движущееся в воде, в нескольких ярдах от берега. Это была Докия, понял он. Затылок её был скользким от крови, и она плыла к открытому морю. Перебирая руками, дрыгая ногами – и тут она оглянулась на берег, её лицо было пустым и отрешённым. Словно она заблудилась во сне, и всё, на что она смотрела, теперь было не более чем воспоминанием. Она подняла руку и повернулась, чтобы плыть дальше.

Дард пролетел последние несколько футов по склону и шлёпнулся на скалы, у него перехватило дыхание. Ноги дрожали, когда он шёл по воде, пытаясь дотянуться до лодки, прежде чем её унесёт течением. Он увидел, что к планширям всё ещё прикреплены два весла. Парус на корме всё ещё свёрнут. Он оттолкнул лодку и упал в неё лицом вниз, дыхание гудело в ушах.

Звуки битвы на берегу вдруг показались очень далёкими. Медленно, дрожащими руками, он поднялся и посмотрел в сторону открытой воды, но не увидел никаких признаков Докии. Волны унесли её, как и лодку, медленно обратно к Плачу.

Так и прошёл остаток этого отчаянного утра. Мы боролись, боролись и умирали – а Косторезы не останавливались.

Даже для того, кто хорошо знал армию, я был потрясён масштабом сил, брошенных против нас Зотаром. В его распоряжении было неизмеримое количество воинов. Каждая наша вылазка, сколько бы нам ни удавалось срубить или вывести из строя, была словно бросание камней в море. У ворот второго яруса нам удалось сдерживать их всего полчаса, круша черепа и круша щиты мраморными глыбами, которые мы вырывали из стен домов, уже охваченных пламенем и дымом, и сбрасывали их с балюстрады. Ползуны продолжали посылать свои ужасные боеприпасы высоко над крышами, круша здания вдребезги, вызывая воющий, призрачный ветер, который проносился по улицам и сводил людей с ума от ужаса. Я видел, как обычные горожане бросались на копья Костяных Жнецов, настолько обезумевшие от страха.

Мой собственный небольшой отряд редел к концу дня. Некоторые из моих бойцов спотыкались и падали, когда мы пытались отступить, безжалостно пронзённые копьями, распростертые на мостовой. Другие же, потеряв самообладание, с безумием битвы бросались на ряды Жнецов с невнятными криками, пока их не изрубили на куски. Промчавшись через один из декоративных садов к стенам второго яруса, мы едва не попали в кавалерийскую атаку: огромные боевые кони Всадников Смерти, закованные в доспехи, с грохотом проносились по ухоженным газонам и клумбам. Я добрался до ворот первого яруса, когда из моего первоначального отряда осталось всего трое.

Остальные отряды добились такого же плачевного результата. Хотя наша тактика «бей-беги» нанесла урон продвигавшимся по улицам и ярусам города врагам, этого было недостаточно, чтобы заставить их остановиться. Каждого солдата, которого мы срубили, забирали и переплавляли для новой цели, и он  снова брал копьё и щит и наступал.

У обгоревших ворот первого яруса я оглядел оставшиеся у меня силы: не более двух десятков отчаянных бойцов, как Отверженных, так и мирных жителей, с окровавленными лицами, перепачканными грязью и сажей, с мечами в дрожащих руках. Я видел на их лицах смесь эмоций: от страха и неповиновения до циничного нежелания встретить смерть с чем-либо иным, кроме презрения.

«Это последний рубеж обороны», — сказал я, указывая мечом на ворота. «Мы отвлекаем их взоры на всё, что происходит в городе, пока они наконец не вытеснят нас сюда. За этими воротами их сдержит только Регентский дворец. Будем надеяться, что как можно большему числу наших людей удастся уйти через южные стены».

По правде говоря, я понятия не имел, удалось ли кому-нибудь сбежать, но всё же лелеял надежду. Я представлял себе отчаявшиеся семьи, карабкающиеся по стенам или пробирающиеся сквозь скрытые проходы из подвалов и туннелей под ними, с их скудным имуществом, завёрнутым в ткани, с детьми на спинах, когда они спешили в полумесяц холмов, окружавших город с тыла. Я вспоминал, как бежал по этим холмам во время Состязания, и молился, чтобы они были спасены от костяных грифов, преследовавших их. Возможно, одна или две семьи переживут это ужасное путешествие, чтобы пронести сквозь века историю Плача и его жителей. Как они бросили вызов богу и как были наказаны за свою гордыню.

Я слышал очаги сражений в разных частях города: группы мятежников, застрявших на втором и третьем ярусах, отдавали свои жизни как можно дороже. С этой высоты я смотрел вниз, на все ярусы города, раскинувшиеся подо мной. Я видел, как Костяные Жнецы заполнили улицы, маршируя к нам.

Безмятежные мраморные стены Плача были запятнаны битвой. Тут и там я видел отряды вражеских солдат, методично сносивших здания до основания, проходя от двери к двери с зажжёнными факелами. Внизу, на агоре, сама Башня Луны пылала, словно свеча, догорающая в бледном послеполуденном воздухе. Я видел стервятников, парящих высоко над ней в восходящих потоках воздуха. Я гадал, злы ли они на разрушение своего дома, или же все эти смерти внизу – достаточная награда. Сегодня вечером их ждёт хороший пир. Когда всё живое будет уничтожено, они доберутся до объедков.

Я искал глазами своего отца, царя Зотара, верхом на коне, но нигде не видел его. Ему не нужно было возглавлять здесь бой, не нужно было быть той скалой, вокруг которой кружила его армия. Это была не великая битва, которую он мог выиграть; скорее, это было неприятное дело, и чем скорее его закончить, тем лучше. Он не удостоил нас своим присутствием, даже когда подмял нас под свою пяту.

Мы забаррикадировали ворота, как могли: вытащили стулья и столы из окружавших нас особняков, срубили хвойные деревья, затенявшие дорожки, и сложили их перед воротами. За воротами я выстроил поперек дороги шеренгу бойцов, вооружённых найденными копьями и щитами, а за ними – резерв с мечами наготове. Наш правый фланг укрепился на пересеченном склоне, живописном участке каменистого сада, спускавшегося к нижней дороге, тянувшейся вдоль первого яруса крепостной стены. По другую сторону дороги стояли красивые дома, подходящие для богатых горожан, но теперь их почерневшие пустые окна, казалось, смотрели на нас, словно вереница нищих. Я горько усмехнулся, услышав эти выражения. «Бойцы», «фланг», «резерв»… Это были военные термины. Какими бы храбрыми они ни были, войска, которыми я командовал, не были солдатами.

«Это их удержит?» — спросил один из моих товарищей. Женщина с одним запавшим глазом и синевато-багровым шрамом, с опаленными набекрень волосами. Она скривилась, глядя на меня, и для пробы взмахнула мечом. «Мой оставшийся глаз, похоже, он продержится не больше пяти минут. И то если повезёт».

«Как тебя зовут?» — спросил я.

«Зилина», — сказала она. Она саркастически улыбнулась. «В представлении нет необходимости, лорд Неофрон, я уже знаю ваше имя».

«Лорд Неофрон… — сказал я. — Я ношу это имя уже десять лет, и, кажется, я никогда по-настоящему не понимал, что оно значит для того, кто дал его мне».

«Король Зотар? — спросила Жилина. — Как ты думаешь, что это для него значит?»

«Жизнь, — сказал я. — Цель. И я отнял её у него».

«Что ж, — сказала она, обнажая меч, — похоже, он пришёл забрать его обратно».

Я посмотрел туда, куда она указывала. Обычай скорее, чем сила, удерживал Отверженных от разных ярусов города, и эти железно-дубовые двери в первый ярус едва ли были серьёзным препятствием. Они были не более трёх метров в высоту, с аркой из мраморного камня, проходившей над ними, и не были построены для того, чтобы выдерживать серьёзные атаки. Прямо на моих глазах ворота начали дрожать на петлях, а кованый прут, проходивший по ним, начал гнуться и дрожать. По обе стороны арки появились лестницы. Наша баррикада казалась хлипкой, и когда ворота рухнули в сторону, сложенные деревья упали. Я видел, как рычащие лица скелетов прижимались к проёму, копья пронзали его, пытаясь расширить его ещё больше.

Зилина застыла рядом со мной, оскалившись и подняв меч. Я оттащил её на вторую линию обороны и позвал тех, кто был впереди.

«Направьте копья! Встретьте атаку! Каждая секунда, которую вы сейчас выигрываете, — это ещё одна секунда жизни для ваших семей!»

Ворота рухнули, баррикада рухнула. Мертвецы хлынули потоком.

Молот казался ей ничтожно малым в руке. Её одеяние было словно адамантовым, словно отполированные доспехи, выкованные в величайших кузницах королевства. Звуки битвы звучали сладкой музыкой в тенистом уголке, и каждый шаг наполнял её сердце радостью.

Она подумала о сыне, теперь в безопасности, и возблагодарила Сигмара. Казалось, вся её жизнь шла к этому моменту. Ей был дарован великий дар, и она была благодарна за него.

Она распахнула ворота дворцовых садов на широкие, просторные улицы первого яруса. Она побежала, шагая по короткой мраморной дорожке к аллее, окаймлявшей фасад дворца, следуя по ней, когда она поворачивала налево и проходила через рощу декоративных деревьев. Здесь дорога расширялась и плавно спускалась к воротам. По обеим сторонам её выстроились величественные особняки богатейших горожан, каждый с крыльцом двора, украшенного статуями и углублёнными садами. Здесь городские заботы остались позади, и здесь наконец-то прорвался авангард армии Зотара. Жителям Плача больше не будет покоя. Их последнее пристанище вот-вот рухнет. Знамена короля Зотара будут развеваться на фронтонах Дворца Регента. Когда все обратится в кучу камней и почерневшие руины, от города останется лишь шепот на ветру о том, что когда-то здесь стояло – руины города, бросившего вызов богу.

Я отдам всего себя этому последнему… Ибо многие будут призваны к милости Сигмара, но немногие будут избраны.

Они толпились у ворот, напирали щитами и копьями, их лица были холодны и безжалостны, как траурные маски Плача. Мужчины падали, женщины съеживались. Храбрые души пытались сражаться, но их отбрасывали, мечи застыли в их руках. Копья дрожали, и их острия пронзали груди тех, кто противостоял им. Кровь оросила бледные мраморные плиты, и тела лежали в безмолвном покое.

Она бежала, и её словно окутал золотой свет. Она видела, как Лик упал назад, лицо его было в крови, меч поднят. Он кричал товарищам, но его голос молчал в её голове. Ветер трепал её одежду. Она чувствовала радость и гнев, любовь и ненависть, благодарность и горькое презрение. Она бежала, и перед ней были мёртвые.

Лик вскрикнул. Их взгляды встретились, когда она опустила молот. Словно золотой свет пронизывал всё вокруг, но ярче всего он сиял на лице любимого ею мужчины.

Она улыбнулась, и свет взорвался, и орды мертвецов были сметены и почернели у ворот, оставив после себя лишь пепел на ветру, — и затем все, что она могла видеть, был образ ее деда, который приближался все ближе и ближе, нежно улыбаясь, его сильная правая рука тянулась к ней.

Возникло свечение, которое покрывало все вещи своей небесной грацией, и постепенно оно угасло, превратившись в чистую, светлую точку в центре всего, чем она была и когда-либо была, сияющую ярче любого солнца.

Она поняла, что это её душа. Наконец-то её душа освободилась.

Яркие отблески света ослепили меня. Я закрыл глаза, но когда оглянулся, Селены уже не было.

В моих глазах пылали призмы и белые вспышки. Лицо словно обожгло, и я понял, что плачу. Я споткнулся и упал назад, мой меч был настолько зазубрен, что стал почти бесполезен. Я отбросил его в сторону и, сняв с головы сломанный шлем, пошатнулся и побрел к канаве у дороги. Я упал на прохладную траву переднего двора особняка. Я увидел, как дорога поворачивает передо мной, поднимаясь сквозь ряд деревьев к дворцовому комплексу. Я оглянулся на ворота.

Мраморные плиты обуглились дочерна. Ворота тлели в пламени. Осаждавшие их Жнецы Костей превратились в разбросанные куски угля и пепла, лишь струйки струящегося дыма.

Все мужчины и женщины, сражавшиеся вместе со мной, были мертвы. Их тела лежали изломанными на земле. Я видел Зилину, её запекшийся глаз был покрыт кровью, но Селену я не видел. Словно она просто шагнула во вспышку света и исчезла. От неё не осталось и следа.

Я взглянул на небеса, где рушащиеся небеса Шаиша колыхались и плыли. Может быть, её бог забрал её отсюда в награду за веру, похитив во вспышке молнии? Может быть, даже сейчас она обитает с Сигмаром в сочувствии и благодати и смотрит свысока на всё, что оставила позади?

«Селена…» — прошептала я небу. Я вытер слёзы с лица.

Костяные Жнецы, прорвавшиеся через ворота, были уничтожены, но это была лишь малая часть армии Зотара. Я уже слышал, как они устремляются ко мне со второго яруса, лязгая оружием о щиты. Остались лишь одни последние ворота, и они были лишь украшением, преграждающим вход на территорию дворца. Что бы ни сделала Селена, она, по крайней мере, выиграла мне время. Я неуверенно поднялся на ноги и побежал.

Сверху падали некротические черепа и проклятые стелы, сброшенные на вершину города ползунами, с равнины. Крики этих ужасных орудий пронзали меня, словно ножи, но я старался не давать им о себе знать. Когда я прорвался через ворота, я видел, как снаряды ударили в портик дворца, заперев его за собой. Колонна треснула и упала, вместе с ней упал и покрытый архитрав, разлетевшись осколками на мраморный пол. Поднялось огромное облако пыли и дыма, шёпот ужасных духов, хотя после десяти лет, проведённых в недрах Атрабиса, они меня не пугали. Я побежал дальше по короткой тропинке к дверям дворца, которые выходили в коридор. Пламя двух факелов по обе стороны от двери было тусклым.

«Мама!» — позвал я.

Я пробежал по мраморному полу зала, мимо фресок на стенах, гобеленов и канделябров с потухшими лампами. Высокие окна отбрасывали тусклый свет на пол. Я снова позвал её, услышал её голос у подножия лестницы в дальнем конце зала. Она сидела на верхней ступеньке, обхватив колени руками. Её телохранители исчезли. Её лицо превратилось в пустую маску, диадема была отброшена. Я вспомнил образ этой диадемы на стене царя Зотара, вместе со всеми остальными трофеями его завоеваний и побед. Я надеялся, что при окончательном разрушении города она будет утрачена навсегда. Зотар заберёт из Плача лишь память о поражении, и ему придётся довольствоваться этим.

«Лик», — сказала она. Её голос был мечтательным и отстранённым. На мгновение я испугался, не приняла ли она яд. «Лик, ты жив…»

«Всё кончено, матушка», – сказал я. «Город пал. У меня даже нет меча, чтобы защитить тебя, когда они доберутся до дворца, а до их появления у нас осталось всего несколько мгновений. Возможно, из садов позади ты могла бы спуститься на второй ярус и попытать счастья у южной стены. Спуск длинный, но там растёт плющ, и его корни, должно быть, крепкие…»

«Нет, дитя моё», — сказала она снова тем же мечтательным голосом. Я видел, что смерть уже была рядом. Она смирилась с ней. «Бежать бесполезно, не сейчас. Селена…?»

Я сглотнул и отвёл взгляд. «Она ушла», — сказал я. «Жнецы прорвали ворота, и она прибежала, высоко подняв молот. А потом…»

Из теней по другую сторону зала раздался рёв. Я обернулся и увидел Дарда с ножом в руке, шлёпая босыми ногами по мрамору, когда он бежал на меня. Спутанные волосы торчали назад, щербатый рык напоминал рычание бешеной собаки. Лицо его было в крови, ноги в пыли и грязи, а туника была разорвана. Я успел подумать, со сколькими Жнецами костей он сражался, чтобы вонзить этот нож мне в грудь.

«Ты убил её!» — закричал он. «Всё это твоя вина, Лик, каждая частичка этой катастрофы — дело твоих рук!»

Он взмахнул клинком, снизу вверх, и остриё скользнуло по плоскостям моего нагрудника. Я отпрянул и осторожно обошел его. Я был безоружен, измучен, мои глаза всё ещё были ослеплены светом, который Селена призвала с небес.

«Виноват Зотар, — сказал я. — Не я. Мы живём и умираем по его замыслу».

Он бросился вперёд, вонзив лезвие мне в горло. Я схватил его за запястье, попытался ударить локтем по переносице, но он повернул голову, пригнулся и ударил меня плечом в живот. Я упал, и нож, не медля, вонзился мне в щеку.

«А кто-нибудь из нас жаловался все эти годы?» — спросил он. «Если бы я был Неофроном, ничего бы этого не случилось. Я бы служил. Я бы правил тобой, и если бы я когда-нибудь осмелился восстать, то сделал бы это с армией Атрабиса за моей спиной!»

Он снизу ударил меня ножом в живот, но я блокировал его руку и пнул, отбивая его ноги. Это был старый приём, который Хетера применял ко мне бесчисленное количество раз во время моих тренировок. Я хорошо его усвоил.

Дард тяжело приземлился и, задыхаясь, откатился в сторону, нож отскочил от мраморного пола. Я подхватил его, замер в защите, ожидая, когда он подойдёт ко мне. В нём было столько злости, что я знал, что он не станет сражаться рационально, как тренированный человек. Он не хотел жить. Он хотел лишь, чтобы я умер первым.

«Приз был моим», — прохрипел он, переводя дыхание. «На Башне ты бросил меня на землю и отнял его. Я бы победил. И ничего бы этого не случилось».

«Я не жульничал», — сказал я. «Но если эта награда всё ещё так много для тебя значит, тогда иди и возьми её. Отдай Зотару мою голову и узнай, позволит ли он тебе править руинами Плача».

Он издал нечленораздельный крик и бросился на меня. Его глаза были безумны, и вся его ненависть, накопившаяся за годы, перетекла сквозь них в меня. Мне было почти жаль его. Но потом я поднял нож, и лезвие вонзилось ему в горло, а его кровь хлынула мне на руку.

Я осторожно положил его на землю, пока жизнь покидала его. Он схватил меня за руку. Он задыхался от хлынувшей изо рта крови. Я наклонился, когда он простонал последние слова.

«Арий!..» — сказал он. «Селена!..» И больше он ничего не мог сказать.

Я вытер кровь с руки, обернулся и увидел, как мама рыдает на лестнице, закрыв лицо руками. Мне казалось, что моё сердце вот-вот разорвётся.

Королева Шакалов,Последняя королева Плача.

Я бросил нож и вышел из дворца, чтобы поговорить с отцом.

Легион выстроился на агоре, и пламя всё ещё пылало на нижнем ярусе, когда Зотар соизволил войти в город. Его Всадники Смерти преследовали тех, кто бежал в холмы. Отряды Стражи переходили от дома к дому, чтобы предать мечу всех, кто пережил нападение. Фаэтор корчился рядом с Зотаром, потрясённый такой растратой костей.

«Мы понесли больше потерь, чем я ожидал, мой господин, — сказал он. — Давайте восполним наши потери, пока мы здесь».

«Оставь их», — сказал Зотар. «Пусть стервятники пируют, когда мы закончим, но Плач больше ничего не даст Легиону Атрабиса».

Он ехал верхом сквозь ряды своих воинов, поглядывая на дымящиеся руины Башни Луны. Теперь от неё остался лишь круг раскаленного камня, разбросанного по каменным плитам там, где она упала. Платформы для мёртвых сгорели. Трупы Плача больше не будут питать небо. Он снова ожил в глубинах своих воспоминаний, на кратчайший миг; он увидел, как рука Неофрона скользнула по камню, этот застывший и бесконечный миг, когда он встретился с открытым воздухом. Больше всего на свете Зотар мечтал перенести сюда королей-шакалов сквозь все мёртвые века и показать им, что в конце концов стало с их городом.

«Вот что вы заставили меня сделать»,Даже сейчас мне это не доставляет удовольствия, и обходится мне это дороже, чем вы думали.

Наконец крики стихли, и крики умирающих затихли на крышах. Дома с грохотом рушились, падая на землю. Деревья превратились в столбы пламени, сгибающиеся под порывами ветра. Дым извилистыми клубами вился над остатками улиц.

Неофрона привели из дворца, расположенного на вершине города. Зотар соскользнул с седла, когда стража вела его по бывшему Большому проспекту на агору, окружая его с обеих сторон. Он снял доспехи, его туника была изорвана и запятнана кровью. Он хромал из-за раны в ноге. Его лицо было испачкано грязью и кровью, чёрные волосы слиплись от пота, но зелёные глаза смотрели так же пронзительно, как и прежде; они были гордыми и непоколебимыми. Это были глаза человека, который сражался до последнего и сохранил свою честь.

«Король Зотар», — сказал он, прихрамывая, приближаясь. Зотар дал знак страже отпустить его, хотя и опасался, что мальчик может упасть, настолько тот был измотан.

«Ты сдаёшься?» — спросил Зотар. «Заметь, я даю тебе выбор, в котором моим врагам всегда отказывали».

«Разве я тебе враг, отец?» — спросил он хриплым голосом. Он попытался улыбнуться.

«Ты поднял оружие против Атрабиса. Между нами не может быть иного исхода, кроме вражды… сын мой».

Неофрон посмотрел на горящие обломки Башни, а за ними — на заваленные мусором улицы, на тлеющие руины в клубах дыма, на разрушенные и разрушенные стены города.

«Игры должны были состояться в этом месяце», — сказал он, словно вспоминая утраченные, лучшие дни. Он устремил взгляд вдаль. «Состязание состоялось бы, и я бы отдал жизнь, чтобы Неофрон снова мог жить. Ты потерял его, отец. Когда я умру, ты больше никогда не увидишь своего сына».

Зотар внутренне содрогнулся, хотя внешне сохранял самообладание. Слова юноши ранили глубже любого копья или меча. В них была истина, от которой не убережёт ни один щит.

«Да будет так», — заставил он себя сказать.

«Ты потеряешь последнюю связь со своей человечностью… с тем, что всё ещё зажигает в тебе пламя добра. Эта связь была…»

«И теперь Плача больше нет».

Он обратил на мальчика яростный жёлтый свет своих глаз, словно силой взгляда мог стереть его с каменных плит. Но мальчик лишь покачал головой, усталый не по годам. Он оглянулся через плечо на возвышающиеся над ним этажи города, на дворец на самой вершине, с крышей, пробитой артиллерией, и садами, покрытыми пылью и копотью.

«Моя мать всё ещё жива, — сказал он. — Она укрывается во дворце. Я предамся твоему суду, если только ты оставишь её в живых. Пожалуйста, позволь ей покинуть это место и найти безопасное место на побережье, может быть, в каком-нибудь торговом караване».

«И зачем мне это делать? Разве милосердие — качество, которое ты ассоциируешь со мной, дитя?»

«Когда-то ты держал меч над её головой, — сказал он. — Здесь, где мы стоим. Одним жестом ты мог бы казнить её за оскорбление, но по моей просьбе ты сохранил ей жизнь. Я сейчас прошу тебя о том же. Пожалуйста. Если последние десять лет что-то значат для меня, то сделай это, умоляю».

Зотар молча стоял там. Он пытался представить себе жизнь этой женщины в диких землях Шаиша. Здесь не было ни караванов торговцев, которые могли бы предоставить ей убежище – он позаботился об этом, узнав, где мятежники закупили оружие. На Обсидиановом берегу ей нечего было делать, и у неё не было возможности перебраться за его пределы, к более гостеприимным берегам. Если она выживет, ему придётся дать ей эскорт до границ своего королевства. Ему придётся позволить ей унести с собой Песнь Плача, передать весть о её жизни и смерти всем, кто захочет её услышать. Возможно, это способ увековечить свою легенду, напомнить всем, кто подумает выступить против него, чего им следует ожидать…?

Он посмотрел на Неофрона, который опирался всем весом на здоровую ногу, глаза его были тяжёлыми от усталости. Он знал, что умрёт. Но умрёт ли он добровольно или с проклятием на устах?

Зотар кивнул своим воинам. Зов разнесся по всей агоре, перекинулся на Большой проспект, в кустарник за городом. После минутной паузы катапульты начали вытягиваться и метаться, их грозный груз взмыл над руинами Плача и ударил по крыше дворца. Они не останавливались, пока от него не осталась лишь груда дымящихся обломков.

«Встань на колени», — сказал Зотар своему сыну.

Мальчик покачал головой. Когда он заговорил, голос его был хриплым, словно он пытался очнуться от тягостного сна.

«Я умру стоя, а не на коленях».

Зотар выхватил меч. Он приставил его к шее юноши, и по всей длине клинка словно пробежала ледяная струя, пробирая до костей. Он не чувствовал ничего уже тысячу лет, но теперь его охватил невыносимый страх. Ему потребовалось вся его воля, чтобы сдержать его.

«Ты убил Себака?» — спросил Зотар.

«Да. Если я о чём-то и сожалею, так это об этом. Он всегда был добр ко мне, и всё же я не мог позволить ему рассказать правду о происхождении моей души, пока Плач ещё жив».

«И он сказал тебе эту правду перед смертью?»

«Нет», — сказал Неофрон. «Я не хотел ничего слышать. Я уже знаю правду».

Он посмотрел на Зотара своими смелыми зелёными глазами. В них не было страха. Была лишь жалость и что-то похожее на любовь.

«И что же это за правда?» — спросил Зотар шёпотом, так, чтобы никто, кроме них, её не услышал. «Что ты был… что ты — Неофрон, Первый принц Атрабиса?»

Он желал, чтобы так и было. Всеми фибрами души он желал, чтобы это была правда, которую сын скрывал от него.

«Нет, — сказал мальчик. — Что я Лик, сын Клеона и Астреи. И что я умру не как первый принц Атрабиса, а как последний человек Плача».

Зотар кивнул. Клинок дрогнул в его руке. Он снова увидел момент, который, казалось, навсегда остался в его памяти: рука, скользнувшая по краю камня, и юноша, падающий спиной в открытый воздух. Падение, падение длилось вечно…

И затем он взмахнул мечом.

Когда они собирались уходить, к нему подошел Фаэтор.

«Мой господин, — сказал он. — Кости… будут ли они дополнять вас, как положено по обычаю?»

«Нет», — сказал Зотар. Он сел в седло. «Плач умер, и вместе с ним его обычаи. Сровняем всё с землёй».

Фаэтор поклонился и ускользнул. Зотар пришпорил коня. Он не оглядывался на то, что было позади. Впереди были лишь пустыня, Атрабис и все земли за Обсидиановым берегом, которые ещё предстояло завоевать.

«Поминки окончены», — сказал он.