Было это во время между третьим и последним Вааагхом! Унгскара и войнами, которые Империум прозвал Бедствиями Серой крови. Ченгрел из Железных Воинов встречал четырех гостей в своем доме-крепости, что среди разоренных миров Залива Митры.
Из машин, приземлившихся у внешних стен, появилась диковинная процессия. Ченгрел наблюдал за нею с мрачной подозрительностью, хотя сам пригласил этих гостей. Их пути можно было проследить по диким, кричащим цветам Детей Императора и царственным, но столь же ослепительным одеяниям Тысячи Сынов. Повелители Ночи скрывали свои доспехи под плащами и хранили молчание, но Несущие Слово гордо вздымали знамена и громко распевали нестройные религиозные гимны. Ченгрел пристально глядел на них всех, что собрались на площади, выстроенной им для встречи, и обменивались оскорблениями и похвальбой.
Они приземлились в огромном кольце укреплений, которое Ченгрел возвел на захваченном им мире, в месте, созданном им ради демонстрации собственной мощи. В полукруге у восточных стен он возвел каменные зиккураты, увенчанные посадочными платформами, и устроил широкие поля, где новоприбывшие могли установить свои шатры. В центре кольца лежали руины древнего имперского поселения, а в этих руинах, под сенью узловатых мертвых деревьев, находилась площадь собраний как раз такой величины, чтобы Ченгрел мог принимать там только самых выдающихся гостей. Ее окружала стена с аркой, куда должны были друг за другом пройти гости, и там возвышалась каменная платформа для самого Ченгрела, откуда он мог бы обращаться к ним.
Свое жилище Ченгрел создал из орочьего корабля-налетчика, который рухнул на поверхность планеты во время самой яростной битвы Вааагха!, много лет назад. Он вычистил изнутри корпус, огромный, как курган, пробурил скальную породу под ним и наполнил освободившееся пространство казармами, кузнями и батареями. Носовой таран превратился в высокие сводчатые ворота и широкую галерею, по которой Ченгрел выводил своих воинов, когда желал поохотиться или отправлялся на войну.
Когда Ченгрел впервые осматривал этот рухнувший корабль, он обнаружил нежданное сокровище. В сетке из тонких алмазных нитей лежала целая дюжина камней величиной с кулак. У всех плавная округлая форма – будто яйцо, поверхность такая гладкая, что рука по ним будто скользит, а цвет – насыщенный, ослепительный красный, будто они горят. Ченгрел точно знал, что ему попалось, но не как они оказались здесь. Неужели эльдары позволили, чтоб столько камней душ угодило в лапы орков? Или камни, уже сорванные с мертвых владельцев, приглянулись оркам, когда тот, кто их собрал, в свою очередь стал трофеем? Неважно. Хотя сам Ченгрел вряд ли мог найти им применение, он знал многих, кто считал эти камни подлинно драгоценными, и поэтому он выслал герольдов.
Ради четырех отозвавшихся. Это уязвляло его гордость. Конечно, Ченгрел не ждал, что на все его призывы ответят. Некоторые герольды не смогли найти адресатов среди бурь Ока Ужаса или на вечных дорогах войны, проторенных легионами-предателями. Другие вернулись с отказами, а третьи и вовсе не вернулись. И все же, лишь четверо. Может быть, другие легионы сговорились, чтобы обесславить его и оставить в одиночестве? Что за враги строят планы против него?
С такими мыслями он спустился из своей крепости, чтобы приветствовать гостей.
Господин Ченгрел был старым Железным Воином, который заработал свои шрамы и почести при стенах Имперского дворца в последние, наполненные ужасом дни Ереси Гора. Тысячи лет, проведенные в сражениях Долгой Войны, не прошли даром для его тела, содрав с него плоть, а затем сломив и сменившую ее сталь. Теперь то, что осталось от Ченгрела, плавало в густом растворе из плоти в нутре огромного четвероногого дредноута, построенного по его собственному проекту. Его лицо, чудесным образом не отмеченное войной, но раздутое и пухлое, как у младенца, глядело на свет из бронестеклянной полусферы, встроенной в переднюю часть махины, глазами, которые шевелились так, будто глазницы кишели червями.
И сейчас эти глаза видели четырех эмиссаров, входящих на площадь, каждый из которых держался так, чтобы демонстрировать превосходство, высокомерие и мощь. Ченгрел загодя расставил для гостей выстроенные дугой железные кресла, украшенные мрачно сверкающими самоцветами и угловатым орнаментом, и теперь каждый, без слов отдав дань уважения хозяину, занял свое место.
Левее всех восседал Ходир из Повелителей Ночи, облаченный в помятые, видавшие виды доспехи, поверх которых был наброшен плащ из блестящих черных перьев. Время от времени светящиеся бело-голубые полосы с шипением выползали из плаща и змеились по пластинам брони. С обоих бедер свисало по плетеной кожаной веревке с прикрученными проволокой скальпами врагов, и веревки тянулись за ним длинными хвостами, куда бы он ни шел. Сев, он подобрал их, сложил кольцами у ног и поглаживал скальпы, будто они были его домашними зверьками.
Справа от него, второй в полукруге, был Эммеш-Аийе из Детей Императора, известный разбойник и растлитель нравов. Кожа Эммеш-Аийе была бледной и морщинистой из-за невральных клещей, которыми он сам себя заразил на каком-то непролазном мире смерти, чтобы те все время болезненно стимулировали его нервы. На нем был нагрудник из отполированного до слепящего блеска серебра, по всей поверхности усеянный зазубренными крючьями и металлическими терниями невероятно тонкой работы. Язык, вытянутый изо рта, был насажен на эти шипы, чтобы он мог, встряхнув головой, почувствовать, как рвется нежное мясо, и насладиться этим ощущением.
Третьим был Несущий Слово Драхмус, который поставил перед своим креслом медную чашу с дымящимся пеплом – свой личный талисман. Это были горящие кости одного из Адептус Астартес Империума, побежденного, но отказавшегося присягнуть Губительным Силам, коим служил Драхмус. Обработанные особым образом кости могли тлеть в чаше вечность, но так и не сгореть до конца. На левом наплечнике древнего темно-красного доспеха Драхмуса сидела крошечная горгулья, чье брюшко сплошь состояло из блестящих механизмов и шестеренок, а конечности и голова – из демонической плоти. Существо держалось за один из громадных стальных рогов на шлеме и тихим скрипучим голоском нашептывало отрывки из писаний Лоргара.
Полукруг замыкал четвертый, что сидел справа от Ченгрела – Кхров из Тысячи Сынов. Он прибыл в одиночестве и объявил себя посланником нескольких лордов-чернокнижников, к которым Ченгрел направил герольдов. Кхров был одет в вычурном стиле своего легиона: доспехи и мантия сияли синим и золотым, поверх них была наброшена накидка густого лазурного цвета с каймой, мерцающей всеми цветами, какие только мог распознать глаз, и неописуемыми оттенками варпа. В одной руке он бережно держал длинный адамантиновый посох, пронизанный нитями психореактивного кристалла и увенчанный большим темным сапфиром.
Голова Ченгрела покачивалась в маленьком выпуклом окошке, когда он переводил взгляд с одного на другого, и его недовольство не утихало. Он твердо решил, что сразу даст понять, кто здесь господин над господами, и так обратился к другим легионерам:
– Внемлите моим словам, родичи по крови, собратья-чемпионы своих легионов! Вы прибыли к Ченгрелу, что рожден был сыном давно разоренной Олимпии, а выкован кровным потомком великого Пертурабо, славного мощью среди всех примархов! Назван Железным Воином в Великом крестовом походе прошлого и назван предателем, когда отцы наших легионов восстали, чтобы навечно умертвить того, кто называл себя Императором, в наказание за тщеславие и безверие! Сделан изгоем, когда наш легион был оттеснен от бастионов Терры, и сделан мастером на неодолимом Медренгарде, где Кузнец Войны чествовал мою отвагу пред вратами Пертурабо и всей моей ротой! Это я – тот, кто завладел этим миром и сделал из него крепость, и я нашел эти пленные души, что вы видите пред собой.
Да, сияющие камни лежали у ног Ченгрела, и по бокам от них стояли двое его самых преданных стражей-терминаторов.
– И хотя я избавлюсь от камней, отдав их тому из вас, кто предложит в обмен самую лучшую дань, вы должны оправдать свое присутствие здесь.
Скрипучий голос, доносящийся из динамиков дредноута, смешался со скрежетом металла и шипением поршней, когда его вместилище повернулось на коротких толстых ногах.
– Я не раб, подобный животному, и не мелкий царек из тех, что мнят себя великими, собрав за собой отребье из Ока Ужаса или с какого-нибудь чахлого мира-колонии, – сказал он. – И я не буду иметь дел с теми, кто мне не ровня. Чтобы сделать ставку, вы должны преподнести мне не только земные богатства, но и истории. Во имя чести своего легиона каждый из вас расскажет о своем подвиге в ратном деле и боевом искусстве, чем докажет, что именно он наиболее достоин этого приза. А то, что я скажу сейчас, считайте доказательством моего доверия и благосклонности, ибо, прежде чем вы начнете делать ставки, я одарю вас собственной историей, по которой вы узнаете, чего я стою и какова моя мощь.
Так Ченгрел из Железных Воинов начал свой рассказ.
– Будь прокляты сыны Дорна, называющие себя Имперскими Кулаками! Будь прокляты сыны Жиллимана, называющие себя Ультрадесантниками!
Помните ли вы лик Дорна? Его тщеславие и упрямство? Его капризную раздражительность? Его вкрадчивое низкопоклонство?
Помните ли вы лик Жиллимана? Его высокомерие и самонадеянность? Его подлость? Его трусость?
Каким бальзамом на сердце был вид этих лиц при Железной Клетке! Крики Дорна в окопах, смятение Жиллимана, когда он увидел, что мы сделали с его слабым братом. Я стараюсь уберечь от времени эти воспоминания, чтобы возвращаться к ним вновь и вновь. К тому времени, когда я сам стал командиром, когда я увидел когорту Железных Воинов, вздымающих над головой стиснутые руки и клянущихся верно служить мне, я знал, что первой же моей целью будет снова увидеть знак Кулака и знак Омеги, униженные вместе.
Хеггору! Вот мир, что я выбрал для своей затеи. Медленно кипящий Хеггору с движущейся твердью из гладкого серого камня и густо-красными котлами океанов под серными небесами. Во время Крестового похода я пролетал недалеко от него – а вы, хоть кого-то из вас когда-нибудь заносило на юго-запад галактики? Нет ответа? Неважно. Мы услыхали, что Имперские Кулаки отметили присоединение Хеггору, окружив его полярное побережье великим кольцом своих творений. Высокие города-ульи, пронизывающие жаркую дымку над планетой, связанные друг с другом поездами-пулями и лазерными сетями, которые мерцали в пасмурных сумерках.
Имперские Кулаки короновали Хеггору, как они говорили, дали ему царский венец в честь вступления в наш Империум Человека. Мы смеялись, узнав об этом, пока не увидели, что Пертурабо не смеется. Он посмотрел на пикты из-под капюшона, а потом повернулся к ним спиной. С тех пор мы говорили о «Хеггору в желтой короне» лишь тихо и со злобой. Много позже – слишком долгими и странными были для меня путешествия в варпе, чтобы вести счет годам – это название снова коснулось моего слуха, когда я скитался по той же области космоса, размышляя над тем, как лучше обратить вспять все, чего достиг Крестовый поход. Варп был густо насыщен бормотанием имперских астропатов, и когда мои собственные провидцы перебрали струны, натянутые меж их разумами, мы обнаружили бравурные сообщения Ультрадесантников, надутых и самодовольных наследников надутого и самодовольного Жиллимана. Они хвастались триумфом Ультрадесанта, без сомнения, незаслуженным. Кровопролитие снизошло на Хеггору в образе ксеносов-грабителей, чьи гнездилища и вычистили Ультрадесантники. Что за малокровными созданиями стали легионеры Тринадцатого, если похвалялись этим, как славной победой! Но они похвалялись, и, когда я повел своих верных Железных Воинов обратно на Хеггору, их слова все еще горели в моем уме.
Их слова горели, поэтому мы сожгли города, чтобы сравняться с ними. Мы заново короновали Хеггору роскошной желтизной пламени, не тем бездушным желтым, что на знаменах Седьмого. Мы показали защитникам городов, выстроенных Дорном, кто более сведущ в осадном деле. Залпы наших лэнсов и батарей раздирали атмосферу, пока она не вскипела, очистив небеса от целых эскадрилий боевых машин, а вражеские ракеты с трудом пытались отыскать нас за перегретыми облаками и помехами от радиации, пока мы с хирургической точностью бомбардировали их. Мы состязались с орбиты с их пушками двадцать дней – номера легионов Жиллимана и Дорна, сложенные вместе – а на двадцать первый сели в посадочные модули, чтобы ничтожные смертные познали гибель от наших рук.
Тогда я был не таков, каким вы видите меня сейчас. Я выходил на бой в облачении терминатора, в адамантии, отмеченном черным и желтым. Я полетел вместе с авангардом штурма в первой волне штурмовых торпед, которые пронзили шкуру улья Роэгхим. Его пустотные щиты рассыпались перед нами. Верхняя часть улья была выстроена, чтобы противодействовать именно такой атаке: их многослойная структура напоминала соты, чтобы лишить штурмовую торпеду импульса и запереть ее в лабиринте полуобрушенных помещений. Но те, кого мы оставили в Империуме, глупы, братья мои, и память их коротка. Они выдолбили стены изнутри, лишили укрепления прежней мощи, эти забывшие об угрозе потомки. Ах, восхитительный грохот штурмовой торпеды, пробивающей вражеский бастион! В осаде есть моменты, приносящие большее удовольствие, но мало более пьянящих.
Когда мы оказались среди них, они лишились всего мужества, какое у них только было, и обратились в бегство. Я поклялся, что буду тратить боеприпасы только в настоящем бою, и поэтому убивал силовым кулаком и раздирал шипами своих доспехов, и рука моя покрылась кровью до самого плеча. Кровь и пыль, поднятая нашей бомбардировкой, смешалась в красно-серую грязь на моем кулаке, которая запятнала золотую аквилу с храмового шпиля, когда я смял ее в когтях.
Голова Ченгрела задергалась и закачалась в жидкости от возбуждения, которое разгоралось все сильнее от воспоминаний о резне.
– Чего теперь стоила гордость Дорна? Создал ли он что-то, что могло вытоять против нас? Нет! Роэгхим стал брешью, и мы хлынули в нее. Стада Императора ослепли от паники, и только в одном из соседних ульев догадались вовремя уничтожить железную дорогу, по которой ездили поезда-пули. В награду за это мои ремесленники построили реактивные повозки, которые помчались по рельсам быстрее звука, остановились там, где путь был разорван, и метнули плазменные заряды в бока улья Толмеа. По другой линии, к улью Беремвальт, устремились его же вагоны под защитой хитроумной брони, сделанной моими металлургами и варп-кузнецами, набитые воинами, которых я сам отобрал для того, чтоб передать свои приветствия. Осадные бригады в холодной броне, с холодными глазами, знающие, как искалечить жизненно важные системы улья или ослабить его кости из адамантия и углеродной пены. Они были как лед, но с ними был и огонь: горячие, свирепые берсерки, братья, что отринули верность Трону из Золота и отдали ее Трону из Черепов.
Тот, кто ни разу не строил крепость, не может до конца понять, что значит ее разрушить. Каждая павшая крепость – словно павший воин, и гибель любой из них уникальна. Каждый зубец короны Хеггору умер смертью, не похожей на иные.
Толмеа умерла, как воин под выстрелами врага, плазма пробила ее склон, словно болт-снаряд – нагрудник. Два дня она протянула в агонии, оседая от кратера в боку, как человек, согнувшийся пополам из-за смертельной раны, а потом пик и склон провалились внутрь и рухнули, покоряясь смерти, как все мы не раз видали на поле боя. Завеса пыли все еще висела над ее руинами, когда мы улетали с Хеггору.
Беремвальт был отравлен нашими бронепоездами, как неосторожный разведчик, ужаленный тварью с мира смерти. Мои воины были инфекцией, ядом. Берсерки с ревом неслись по его залам, как лихорадка по жилам, и так пропитались кровью зубчатые цепи их оружия, что, верно, и поныне сочатся ею. Мои собственные Железные Воины действовали, как менее заметная отрава, отключающая органы и нервы: они вывели из строя энергетические и информационные сети, очистные сооружения для воздуха и воды, системы контроля климата, а затем оставили труп Беремвальта темным и безмолвным.
Улей Массога погиб, как боец, наступивший на мину. Сейсмическая бомбардировка расколола его геотермальное ядро, и ударная волна магмы вырвалась из основания улья, разрушила его, озарила ночь и задушила небо. Улей Декахел был обескровлен: его население в панике утекло в жаркие каменистые пустоши, когда мы ранили верхние уровни города. Улей Кайленга умер смертью труса, парализованный зрелищем настоящей войны, раздираемый между эвакуацией, сражением и сдачей. Нерешительность лишила его стойкости и сделала нашей добычей. Улей Дауфиэль, больше всех других ослабленный войной с ксеносами, познал смерть, достойную уважения, смерть раненого ветерана, который не посрамил себя, несмотря на увечья.
Все закончилось безумием в улье Аттегал, когда весь остальной венец Дорна лежал в руинах за нашими спинами. Мои берсерки все еще пылали яростью, словно их бешенство было топкой, а несчетные тела, скошенные ими, лишь топливом для нее. Некоторых настолько обуяла жажда крови, что они ринулись за беглецами в пустоши и не вернулись, но остальные, покончив с разорением Дауфиэля, устремились вперед. Когда в их собственных транспортах иссякло топливо, они захватили у колонн беженцев грузовики или щебневые краулеры; когда сгорели двигатели новых скакунов, они разорвали их на части от такого оскорбления и помчались дальше пешком. Берсерки уже пронеслись в кровавом исступлении через пол-Аттегала, когда мы нагнали их и увидели творения их рук.
Мы обнаружили символы Кхорна, вырубленные цепными клинками в рокритовых стенах или начертанные кровью, разлитой на дорогах. Мы услышали, как перенастроенная система массового оповещения повторяет гортанные молитвы сквозь визг и треск, ибо сила произносимого имени подавляла хрупкие вокс-устройства. Мы услышали, как берсерки выкрикивали имя своего бога, заглушая вой цепных зубьев, грызущих кости.
Теперь, когда их закованный в бронзу господин обратил взор на Хеггору, пересчитывая черепа, рассыпанные берсерками в его честь, и когда улей Аттегал стал убойным загоном, он проявил свою милость. Некоторые воины как будто бежали сквозь воду, оставляя за собой волны и рябь. Другие отбрасывали слишком много теней, которые поднимались и трепетали собственной жизнью. Дымный ветер приносил вой и взрывы визгливого хохота, рожденного не людскими глотками. На стенах начали появляться рубцы и кровавые пятна, но рядом не было никого, кто мог бы их оставить. Демоны Кхорна постепенно воплощались в реальности.
В безмолвии я и мои братья оставили вымершее подножье берсеркам и стали взбираться к вершине улья. Перед нами стены сами собой покрывались письменами, вокс-трубы изрыгали кощунства, а в облаках за стенами-окнами появлялись лица. Деревья в дендрариях стали кроваво-красными и выпустили шипы, подобные клыкам, и их ветви содрогались в ритм стучащим, словно барабаны, сердцам демонов внизу.
Стоя на самом пике улья Аттегал, я объявил, что наша задача выполнена. Мы сбросили золотую аквилу, что простирала крылья над последним зубцом короны Хеггору, и на ее месте воздвигли наш собственный знак, единственный прямой брус, адамантиевый, черный и желтый, как наши собственные доспехи, забрызганные кровью на бойне Кхорна у подножья.
Ульи Хеггору сожжены! Наследие Дорна попрано и низвергнуто!
Имперские паразиты Хеггору погибли! Труд потомков Жиллимана был тщетен!
И вот перед вами трофеи моей победы!
В амфитеатр с лязгом потянулась процессия «Осквернителей», и каждый из них высоко, словно венец, нес на своем корпусе искореженные останки золотой имперской аквилы.
– Орлы с острия каждого шпиля, что рухнул в зловонные облака Хеггору! Добыча лучшего из моих походов! Железо снаружи! Железо внутри!
Двое терминаторов, охраняющих мешок с камнями, начали вторить Ченгрелу, выкрикивающему мантру Железных Воинов, и через миг она же донеслась из динамиков самих «Осквернителей» в такт их шагам. Вся площадь собрания заполнилась шумом и зазвенела от него.
Когда чудовищный парад закончился, Ченгрел объявил, что первый день встречи закончен, и повелел всем гостям удалиться, чтобы поразмыслить над его рассказом и решить для себя, есть ли у них история, которая может с ним сравниться. Потом, удовлетворенный тем, что произвел впечатление на это жалкое сборище, Ченгрел вернулся в свою цитадель, где втянул раздутую голову в глубины дредноута и приказал, чтобы его покои окутала тьма.
Эммеш-Аийе поспешно убежал к своему катеру, усеянному шипами и шрамами – он жаждал острых ощущений после того, как так долго был вынужден был кормиться одними лишь словами. Кхров шел за ним по дороге к лагерям у места высадки, но не стал подниматься на сияющий пирамидальный посадочный модуль, который висел над его зиккуратом. Вместо этого он поджал ноги, завис в воздухе без всякой опоры, и через миг земля под ним треснула и выпустила наружу густую поросль шипастых лоз, состоящих из странного вещества, которое казалось одновременно металлическим и самоцветным. Лозы сомкнулись вокруг него и скрыли из виду.
Драхмус Несущий Слово и Ходир Повелитель Ночи возвращались через руины более медленным шагом, а их сопровождающие шли за ними гуськом и старательно игнорировали друг друга.
– Так что ты думаешь о хозяине этого места? – спросил Драхмус через какое-то время, которого хватило, чтобы его маленький гомункулус полностью процитировал Четыре тысячи восемьдесят второе послание Лоргара.
– Стар, – подумав, ответил Ходир. – Умен. Удачлив, – он оглянулся. – Хорошо защищен.
– Удачлив, – столь же осторожно повторил Драхмус. – Действительно, удачлив. И богатства, нажитые его удачей, стоят того, чтобы их стеречь. Возможно, в этом мы мыслим схоже?
Ходир великодушно выразил согласие, слегка наклонив голову в темном шлеме.
– Ну что ж, – продолжил Драхмус, – вскоре мы узнаем больше об этом собрании.
Он не поклонился и не отдал честь, но подчеркнуто шагнул назад, чтобы обозначить конец беседы. Ходир последовал его примеру, аккуратно отступив, чтобы не придавить веревку со скальпами, и они разошлись по своим лагерям.
Прошло семнадцать часов, и из цитадели донесся сигнал. За ревом гудка последовал квартет домашних слуг, которые разбежались по руинам и принесли к посадочным площадкам весть о том, что их господин скоро будет готов к новой аудиенции.
Первым вернулся Кхров, который выбрался из развернувшегося клубка лоз и без сопровождения пошел на площадь, чтобы занять свое место. Через несколько мгновений сзади послышались шаги, а следом голос демона-гомункулуса Драхмуса, монотонно проговаривающий первые строфы «Медитаций на две трансцендентности». Это была одна из более приземленных работ Лоргара, и тихий шуршащий голос не мог передать те немногие нюансы, которыми та обладала. Ходир занял свое кресло, беззвучно приняв ту же самую позу, в которой он сидел на предыдущем собрании. Единственным признаком того, что он куда-то уходил, были два серебряных прута, торчащих из ранца его доспехов, на которых теперь были растянуты веревки со скальпами, образуя «кошачью колыбель» над головой Повелителя Ночи.
Последним к ним присоединился Эммеш-Аийе. На нем по-прежнему был серебряный нагрудник, хотя он отцепил свой язык и подвесил его на иную последовательность крюков. С плеч свисала мантия из стеклянных колец, намеренно грубо выточенных, чтобы они терлись друг от друга со звуком, от которого свербили челюсти. Сводящий с ума тех, кто находился рядом, этот звук явно успокаивал Эммеш-Аийе, чей усиленный слух жаждал стимулов в этой относительной тишине.
И нарушил ее Ченгрел, когда его вместилище-дредноут тяжкими шагами вошло на площадь и взобралось на каменную платформу.
– Я дал вам достаточно времени на подготовку, – прогремел он. – Теперь посмотрим, что вы принесли мне в ответ. Услышим же ваши рассказы. Ходир! Повелитель Ночи! Господин Ходир, сын павшего Кёрза! Ты будешь держать речь первым. Начинай.
Если Ходир и оскорбился этим резким повелением, то не подал виду. Вместо этого он встал и пошел к Ченгрелу, сжимая что-то в руке.
В тот же миг один из телохранителей Железного Воина двинулся ему навстречу. Это было нечто, формой напоминающее закованного в броню космодесантника, которым оно было когда-то, но с тех пор превратилось в сгорбленную, лязгающую тварь. Ноги сплавились воедино, стопы заменила гусеница танка, на которой оно перемещалось, но состояла эта гусеница из толстых мышц, а траки ее были костяными когтями. Руки существа заканчивались множеством оружейных стволов, а лицо, поднимающееся прямо из шеи, среди растущих пучками толстых стальных рогов, представляло собой скалящуюся маску из тусклого керамита. Из прорези для рта вывалился мясистый язык и попробовал воздух.
– Я не желаю навредить твоему господину, как и тебе, – обратился Ходир к существу, – но раз уж ты изучаешь меня ради него, тогда взгляни на это.
Он поднял выше то, что принес с собой — треугольный кусок бело-желтой ткани, явно отрезанный от большего полотна и вышитый сложным узором. Когда черно-зеленый язык лизнул воздух рядом с тканью, Ходир перевернул ее и показал, что с изнанки она сшита с таким же треугольником человеческой кожи.
– Содрана совсем недавно, – объявил Ходир. – Чувствуешь это?
Телохранитель, неуверенный в ответе, крутанулся на своей хлюпающей и щелкающей ноге-гусенице и поднял взгляд на Ченгрела.
– Ее свежесть подтверждает, что он у нас и по-прежнему жив и здоров. По крайней мере, был, когда я отправился на собрание. С этого момента остается лишь верить моему слову.
– Ты задаешь мне загадки, – ответил Ченгрел гудящим голосом динамиков. – Дай мне подношение и историю, или отправляйся восвояси и расскажи своему легиону, что я разочарован его посланцем.
От этих слов Ходир ощетинился, подобрался, и все остальные увидели, что его свободная рука сжалась в кулак. Но он сдержал гнев и повернулся так, что обращался одновременно и к Ченгрелу, и другим десантникам-предателям.
– Если я должен что-то поведать вдобавок к своей ставке, – сказал он, подчеркнуто не используя слово Ченгрела – «подношение», – тогда мой рассказ и ставка пойдут вместе. Итак, – он снова поднял сшитые куски кожи и ткани. – Я объясню, что это, как мы это нашли и чего оно стоит. Вам всем.
И Ходир из Повелителей Ночи начал свою историю.
– Татуировка на этой коже, – объявил он, – это знак навигаторов, герб дома Друннаи. Дом не особо прославленный. Я не слышал о них, пока человек, который дал нам эту кожу, не поведал свое имя. Вивайр Друннаи. Молодой, но умелый. Насколько умелый, вы еще узнаете.
Вивайр Друннаи – не ставка, но часть ее.
Далее. К северу от Тембинских течений, что на северо-западе галактики, есть варп-омут, пронизывающий плоскость галактики. Он бурлил там, когда Крестовый поход впервые очертил границы того, что сейчас зовется Обскура, бурлит и поныне. Ярость его затягивающей воронки столь велика благодаря бурям, исходящим из Ока, находящегося ниже, на северо-востоке от нее. Капитаны, ведомые спешкой или спесью, иногда заходят на окраину этого течения, чтобы оно швырнуло их к Кипра Мунди, но это опасный, неровный путь. Я слышал, что нижние области омута так и не были нанесены на карту, и кто может сказать, есть ли у него конец? Может быть, он выходит из галактики и уходит в бесконечную бездну под ней. Если дрейф унесет кого-то слишком близко к воронке, то втянет внутрь и разорвет на куски. Выжить там нельзя.
Омут – не ставка, но часть ее.
Есть место, где под натиском противоположного течения вихрь изгибается под углом, и там его притяжение умаляется. Это Челюсть, и там бушующий ураган выпирает наружу, словно подбородок зеленокожего. Он вышвыривает из себя грозовые фронты, которые ощущаются за много секторов оттуда, завихрения, которые проносятся сотню световых лет, прежде чем утихнуть. Там кружатся пронизанные бурями узоры, которые корчатся, расплываются и сражаются друг с другом за право ожить. И еще это место изрыгает корабли. Предел Молианис в реальном пространстве за Челюстью – это кладбище космических скитальцев, подобное которому едва ли сыщешь. Омут срывает с курса корабли и утаскивает их в никому не ведомые глубины, а гравитационный колодец огромной голубой звезды Молианис выводит многие из них наружу. Вереница разбитых останков, дрейфующих в пространстве, протяженностью во многие парсеки.
Кладбище кораблей – не ставка, но часть ее.
Империум не обращает внимания на это место! Они так уверены, что это громадное кладбище кораблей – воистину кладбище и не представляет никакой угрозы. Они построили крепость на дальнем конце потока останков. Сказать по правде, это великолепное сооружение: ярус за ярусом громоздятся артиллерийские палубы, лэнс-установки, системы глубинных ауспиков. За ней хвостом тянутся свободно парящие укрепления, трансляционные станции, склады боеприпасов, верфи и ремонтные доки. Вокруг снуют эскадроны боевых кораблей. Крепость все растет. Они колонизируют другие луны поблизости, чтобы увеличить ее обслуживающий персонал. Кто знает? Возможно, в Молианисе однажды появится целый мир, заселенный колонистами.
Крепость – не ставка, но часть ее.
Имперцы уверены, что побывавшие в варпе суда, исторгаемые бурей, настолько изломаны, что не представляют ни малейшей опасности. Изредка на кладбище появляются патрули, которые сканируют остовы ауспиками и бормочут в вокс что-то о карантинных проверках, о скитальцах, которые надо зачистить от генокрадов или разграбить. Рядом с Молианисом есть густонаселенные орочьи анклавы, поэтому Империум больше интересуется ими. Цель крепости – наблюдать за пространством между зеленокожими и кладбищем кораблей, дабы те не попали в лапы орков и не стали частью их военной машины.
Незащищенный бок Империума – не ставка, но часть ее.
Говоря, Ходир медленно расхаживал туда-сюда перед окошком в бронированном корпусе Ченгрела, пока Железный Воин взирал на него сверху вниз с выражением, которое, видимо, должно было означать благожелательную снисходительность. Теперь он повернулся лицом к другим участникам торга, вновь подняв свой сувенир из кожи и ткани.
– Мы, я и мои Повелители Ночи, отправились в набег в Большое Тембинское течение, которое тянется по северо-восточному квадранту, подобно выпирающей лопатке. Корабли, вылетающие с богатых миров Малого Тембинского течения и проходящие вверх сквозь необитаемый слой между ними, могут рассчитывать на долгое и спокойное путешествие. Слабый напор течения тихо несет их к дальним северным границам сегентума Ультима. В такое-то путешествие и отправилась наша добыча, когда запустила двигатели на Исите.
Это был конвой снабжения, тяжелые и медлительные корабли, словно упитанные сетт-коровы, тащившиеся с материальными ресурсами из кузниц Механикус. Сплавы, созданные термоядерным синтезом, специально изготовленные блоки реагентов для плазменных топок, биологическое сырье, оружие, машины. Мы узнали, что груз направляется к цепочке новых колониальных ульев. У нас было для него иное применение.
Вам не нужно слышать о том, как мы нанесли удар и что забрали. Все мы знаем, как происходят такие вещи. Вы можете представить себе засаду и абордаж. Мы захватили три судна из четырех, прежде чем те добрались до прыжковых зон Исита, и обобрали их там, где имперским флотилиям было не под силу защитить их. Главный корабль конвоя назывался «Гимн Фелинды», и я наметил его своей целью и добычей. Мы изводили его залпами орудий и угрозами по воксу. Мы собрали вокс-записи с других взятых нами кораблей, усилили и транслировали на «Гимн Фелинды», чтобы его экипаж услышал, как умирают те, кто сопротивляется Повелителям Ночи. Они не сдались, и тогда мы разогнали наши собственные двигатели и ринулись на них, пронзили корпус залпами лэнсов и направили в раны абордажные челноки. Команда забилась в скафандры, приготовившись к битве.
Для Повелителя Ночи корабельные защитные костюмы – сами по себе оружие. Они зашоривают зрение своими маленькими глазными линзами или узкими смотровыми оконцами, поэтому воображение добычи наполняет тьму по краям зрения чудовищами, почти равными тем чудовищам, какими являемся мы. Они притупляют слух и наполняют уши шорохом и неясными отзвуками, которые терзают туго натянутые нервы. Те, кому повезло иметь вокс-передатчики, открывают себя нашим нашептываниям и воплям, когда мы находим и взламываем их канал – а мы всегда, всегда это делаем. Они окутывают конечности тяжелыми обмотками, обременяют движения, концентрируют в разуме каждой добычи чувство, что она отрезана, одинока, и ее товарищи – не более чем незнакомые силуэты по ту сторону стекла.
Для Повелителя Ночи каждая из этих вещей – как тонкий стилет, вонзившийся во врага еще до того, как мы его коснулись.
Мы пробили некоторые отсеки «Гимна», открыв их космосу. В вентиляцию иных мы ввели порошки и токсины или наполнили их сверхгорячим газом из плазменных трубок, чтобы огненные бури пронеслись сквозь палубы, а потом мы вышли из пламени и химического дыма, разрубая на части ремонтных рабочих. Мы позволили вести о нашем прибытии распространиться по кораблю, все время оставляя одну жертву живой, чтобы та успела прокричать предупреждение или сбежала, распространяя ужас. Мы отключили освещение целых палуб, потом оставили эти палубы паниковать, в то время как нас увидали в отделениях, которые считались незатронутыми вторжением. Потом мы заставили эти уровни разрываться от криков или замолкнуть навеки, и поэтому, когда мы пробирались к мостику, с нами сражались враги, почти сведенные с ума своим собственным страхом. Таков наш метод действий, и если вы, собратья, когда-либо сражались на нашей стороне, то знаете это и сами.
Для корабля-добычи оставался только один способ противодействовать нам – не дать нам завладеть нашей целью, затащить нас в имматериум, чтобы мы погибли вместе с командой. Корабль затрясся вокруг нас, мы услышали вой тревоги в коридорах и молитвы и плач тех, кто знал, что означают эти звуки. Мы не вывели из строя варп-двигатели, ведь их тоже можно было использовать, и капитан дал приказ на прыжок.
У нас было мало времени. Мы прорвались в тихое течение, но вскоре страх и насилие отразятся в нем эхом, и ответные волны обрушатся на нас. Системы, создающие поле Геллера, капризны даже на неповрежденных судах. Нужно было быстро действовать.
Теперь мы стали истинными хищниками и вместо медленного террора устроили стремительную резню. К тому времени, как мы зачистили жилые палубы и собрались у подножия мостика-башни, раскаленные тени уже двигались в кильватере «Гимна Фелинды», и когда мы смели последних оставшихся членов экипажа, все почувствовали, как корабль содрогается, а наши мысли искажаются. Некая разумная сила начала стискивать поле Геллера и сокрушать его.
На мостике не осталось ничего живого. К тому времени, как мы добрались туда, некоторые обратились против других. Страх? Попытка восстать и вернуть корабль в реальный космос? Варп-фантомы, поселившиеся в их мыслях? Неважно. Но тут мы обнаружили, что капитан передал контроль над управлением прямо в гнездо навигатора. Теперь нашим рулевым был Вивайр Друннаи. И Друннаи получил приказ ввергнуть корабль в этот вихрь, ведущий к Челюсти, чтобы его разорвало до самых адамантиновых костей и плазменного сердца.
И теперь началась подлинная битва за «Гимн Фелинды» и наши собственные жизни.
Инженерные сервиторы заварили подъемные двери, ведущие в святая святых, где находились престолы капитана и навигатора. Швы были так свежи, что все еще светились в нашем инфракрасном зрении, когда мы прорвались внутрь. Все это время приливы вихря терзали поле Геллера, как мясник, пытающийся ободрать тушу слишком тупым ножом. Мы чувствовали, как жарчайшие потоки имматериума пытаются влиться в наши разумы.
Три сервитора еще были там, их замуровали, приказав сопротивляться нам. У двоих были сломаны сварочные аппараты, чтобы мы не могли их использовать, и они атаковали нас с клепальными молотками, которые осыпали наши доспехи раскаленными докрасна штырями из стального сплава, – Ходир повернулся и опустил одно плечо, демонстрируя сколы и царапины на краю наплечника. – Третий бросился на нас со все еще пылающей горелкой, и Гиаз, который поднялся до руководства моим Вторым когтем, хвастливый и нетерпеливый Гиаз, шагнул вперед, чтобы показать, как он разрубит врага. Тут мы услышали ультразвуковой визг силовой установки сервитора и поняли его цель – он был перегружен и готов взорваться, и тогда Гиаз просто расстрелял его на куски.
В гнезде капитана были затушены все источники света, как будто он думал, что тьма может представлть для нас неудобство. Но мы могли видеть разбитый голоаппарат, чьи мониторы и консоли оплавились под горелками сервиторов, и поняли, до какого отчаяния довели этого человека, чтобы он так изуродовал свою святыню. Он намеревался лишить нас всякой надежды на возвращение в материум.
Сам капитан был лишь размытым силуэтом за стеклянной мозаикой поддерживающего кокона. «Убейте меня, если хотите, предатели, – сказал он нам через медные трубы, которые торчали в углах комнаты, – или позвольте варпу забрать меня, как он заберет вас. И пусть моя жизнь будет последней верной Императору жизнью, которую вы прервете, прежде чем сами окажетесь пред Ним ради последнего, вечного наказания».
И с этими словами он закончил угрозы и перешел к молитвам, которые начали искажаться и переплетаться с более нечестивыми голосами и более непотребными словами, ибо влияние варпа просачивалось сквозь истончающееся поле Геллера и постепенно меняло корабль. Но мы поняли, что не все вопли в вокс-трубах исходили... снаружи. Ни один незваный гость из варпа не стал бы выкрикивать имперскую молитву или молить капитана, чтобы он проявил милосердие и отозвал свой приказ. То был Вивайр, теряющий разум от страха, от того, что видел перед собой судьбу, которую навигаторы понимают острее, чем любой из нас.
Капитан взревел в ответ, от его голоса трубы затряслись, и даже несмотря на то, что за него говорили механизмы, а не родные горло и язык, даже сейчас, когда гравитация корабля начала отказывать, а звук и свет – искажаться, мы слышали в этом голосе властные ноты, которые, должно быть, и заставили его команду поднять оружие против нас, невзирая на ужас. Он кричал среди бури, приказывая навигатору подчиниться своему капитану и Императору, пожертвовать жизнью и до последнего противостоять предателям.
И тогда Ульш расколол кокон и убил его. Он никогда не питал любви к эпитету «предатель».
Теперь управление кораблем принадлежало только Друннаи, и я знал, что погиб. Команды навигатора должны пройти через системы капитана, чтобы превратиться в сложные приказы, отдаваемые рулевому и экипажу и манипулирующие всеми системами корабля в унисон. Обычно навигатор немногим управляет напрямую, и он не был готов к этому. Мы были все равно что в свободном дрейфе, оставленные на милость пучины.
Так я думал. Так думали мы все. Но вот урок, известный всем Повелителям Ночи: ужас преображает. И когда сам Друннаи понял, что пропал, ужас вытеснил все его сознательные мысли. Он не мог заставить себя отдать душу варпу.
И тогда мы спустились по вихрю вниз. Как? Я не знаю. Я не навигатор и не ясновидец, – тут Ходир чуть склонил шлем в сторону Кхрова, который ответил аналогичным вежливым жестом. – Но я знаю, как ужас порождает в воинах гениальность. Кто из вас не видел, как друг или враг от страха совершает настоящие подвиги, пока не выгорает полностью? Навигатор Друннаи, который ввел нас в самоубийственное падение по приказу, который он не хотел и слышать, теперь нарушил этот приказ и стал сражаться с бурей за свою жизнь.
Я помню мгновения тишины, когда корабль крутился вдоль оси так быстро, что ослабевшая гравитация не могла скомпенсировать вращение, и мы падали и врезались в стены. Узчела, нашего лучшего разрушителя, чьи цепные кулаки помогли пробить выход на мостик, отшвырнуло в кокон мертвого капитана, и он выместил свою ярость на трупе и его системах.
Я помню, как временами омут сдирал с нас поле Геллера, и тогда Друннаи визжал в панике под стать визгу, издаваемому корпусом корабля. Были и вопли того нечто, что сжимало «Гимн Фелинды». Может быть, оно кричало от боли, вызываемой прикасанием к материи, или от удовольствия, что у него появилась эта новая странная игрушка. Может быть, эти крики были вызваны эмоцией, которую никому из нас не понять. Может, некоторые из них даже издавали выжившие люди где-то на корабле, встречая судьбу, от которой бежал Друннаи. И в это время весь корабль метался назад и вперед, словно хвост кроталида.
Я помню, как системы управления снова ожили. Шлак, оставшийся от панелей инструментов, начал шевелиться и перемещаться, и призрачные очертания голоаппарата повисли над останками реальной машины. Они засветились и показали нам наши же лица, и лица тех, кого мы убили, и лица тех, с кем сражались, и превратили их в лица, которые не могли принадлежать ни одному человеческому существу. Электричество трещало меж кратерами в панелях, дуги поднимались и принимали формы, которые я не могу описать, ибо они оставили лишь оспины на моей памяти. Я помню, что звук двигателей, эта глубокая мощная нота, которая пронизывает каждый звездолет, ни разу не прервался, но порой сбивался и задыхался, а временами превращался в ритмичный звук, словно стук живого сердца, и иногда напоминал смех. Узчел сказал, что услышал в нем шепчущие голоса, и когда он попытался заговорить с ними, то, что ему прошептали в ответ, заставило его выть и замахиваться цепными кулаками на пустоту перед собой.
Формы корабля начали размягчаться и растягиваться. Останки капитана потекли и смешались, обломки, в которых они лежали, взбурлили и начали меняться. Часть их превратилась в изумруд, часть – в кровь, часть – в свет. Все помещение то расширялось, то сужалось. Палуба под ногами внезапно потемнела от коррозии и начала выпускать легкие облачка пыли, но когда мы оглянулись на дверь, то увидели, что стены тамбура превратились в ребристую кость. Она хрипела и гремела, наделенная неким подобием жизни, потом в считанные секунды окаменела. Танцующие огни хихикали и гонялись друг за другом вокруг наших голов. Гиаз выпустил в один из них болт-снаряд, и тот, оставив гонки, окутал его не более чем на секунду. Когда огонь выбросил его на палубу и улетел, Гиаз задергался на полу и сказал нам, что пламя затянуло его внутрь себя и играло с ним на протяжении тринадцати лет.
Как долго все это длилось, я не знаю. Могу лишь сказать, что по сидерическим календарям прошло четыре месяца от того, как мы вышли из варпа у Исита, и до того, как услышали первые имперские трансляции в Молианисе, но для большинства из нас это падение сквозь воронку показалось лишь несколькими днями. Но все мы знаем, как переменчивы варп и время, – другие легионеры молчаливо выразили свое согласие.
И вот, наконец, вихрь оставил нас в покое. С последним мучительным спазмом корабль начал двигаться ровно, и мы поняли, что дрейфуем в открытом космосе. Палубы и переборки перестали меняться, комната осталась в странном, лишенном углов виде. Кроме нее, мы видели только искаженные стены тамбура, залитые тусклым звездным светом. С осторожностью мы выбрались из святая святых капитана, чтобы посмотреть, что осталось от нашей добычи.
Варп переделал «Гимн Фелинды» до полной неузнаваемости. Весь он был вытянут и разбит так, словно нечто в варпе распластало его на анатомическом столе. Обшивка была вскрыта, местами как будто порвана, местами просто исчезла, будто ее расплавили, растворили или растягивали, пока она не разошлась. Кое-где ее даже прибавилось. По левому борту выпирал гребень наростов, подражавший форме башни-мостика и даже отрастивший зачатки иллюминаторов. Лопасти и турели либо начисто снесло, либо они утонули в корпусе, приняв странные органические формы. Плазменные двигатели наконец затихли, и мы видели хвост корабля, охладевший, без жара реактора и выхлопов. В пластали палубного покрытия отпечаталась цепочка аккуратных следов босых ног, размером с детские, утопленных в металле, будто во влажном песке. Они доходили до мостика и исчезали там. Мы так и не узнали, что их оставило.
Но когда мы снова обратили внимание на Вивайра Друннаи, оказалось, что он все еще жив. Печати и жизнезащитные системы навигаторского гнезда предназначены для того, чтобы оно могло функционировать в полной изоляции, и любое вторжение варпа можно было обуздать, прежде чем оно распространится на весь корабль. Теперь же они сработали в обратную сторону, защитив его от попыток варпа обратить «Гимн» в ничто.
Когда мы пробирались сквозь завалы к гнезду, то слышали, как Друннаи скулит в вокс, пытаясь докричаться до экипажа. Видимо, от перехода его системы испортились, и глаза, наблюдающие за остальными отсеками, ослепли. Он не знал, что мы единственные, с кем он теперь делит остов корабля. Он звал капитана и его слуг. Он умолял доложить о состоянии дел и оказать ему помощь. Иногда он даже, казалось, не был уверен в том, находится ли корабль в варпе или уже нет – думаю, он все еще был ошеломлен бурей Челюсти.
Я полагаю, что он понял, какую компанию оставил ему вихрь, когда мы начали пробиваться в гнездо. Теперь это помещение можно было легко разглядеть. Оно по большей части выстояло перед варп-эрозией, но корпус и палуба вокруг него практически превратились в кружево. Под руководством Хотеша, нашего мастера по связи, мы соединили вокс с автосенсорными системами в наших доспехах. Эти гнезда при создании снабжаются защитой и оберегами, но они бессильны против того, что мы замыслили, и не могут остановить столь умелых захватчиков, как мы. Вскоре мы завладели когитаторами внутри гнезда, отрезали вокс-связь Друннаи и начали использовать более мощные гнездовые системы для того, чтобы вычислить наше местонахождение.
Сенсоры доспехов улавливали шум, похожий на щелчки кнута, и мерцание в визорах, которые мы сочли просто временными эффектами, оставшимися от бурного путешествия. Но, подсоединившись к пузырю, где сидел навигатор, мы смогли узнать, что это за звуки. Мы слышали импульсы военных ауспиков – целый каскад импульсов, наслаивающихся друг на друга, некоторые с расстояния в считанные световые минуты, другие куда более старые и слабые. Их издавали корабли, рыщущие по другому краю системы. Системы Молианис.
Гением, рожденным из ужаса и рефлексов, смешанных с примитивным инстинктом выживания, Вивайр Друннаи обнаружил переплетение варп-потоков, ведущее сквозь омут от Тембинского течения в варп-бурю Челюсть. Игольное ушко, сквозь которое можно проникнуть на ненаблюдаемый и незащищенный край важнейшей имперской милитаризированной системы.
Повелители Ночи снова отправятся в Молианис.
И вот она, ставка. Вот то, что я своей властью предлагаю тебе, брат Ченгрел. Возьми этот герб как знак союза. Что Друннаи сделал однажды, то он сделает и снова. Пошли своих лучших воинов, чтобы оседлать бурю и выйти из Челюсти вместе с нами, или почти нас личным присутствием, возглавив войско. Мы подкрадемся к имперским часовым, покуда их взгляд устремлен в другую сторону, и обрушимся на них, станем их красноглазыми кошмарами.
Если ты желаешь лишь ранить Империум, тогда мы раним его. Если ты желаешь завладеть крепостями Молианиса, тогда забирай их, у моего легиона нет планов на них. Если желаешь долю добычи от захвата системы, тогда ты вернешься в свою собственную цитадель с воистину великими богатствами.
Такова история и такова ставка Повелителей Ночи. Что скажешь?
Ходир закончил рассказ, стоя прямо перед вместилищем Ченгрела со своим даром в поднятой руке. Язык телохранителя еще раз выскользнул наружу и дернулся в направлении кожи. Остальные три легионера-предателя сидели и рассматривали узор на ней, позволяя хозяину крепости говорить первым. И после долгого молчания он, наконец, заговорил.
– Мой кузнец войны поделился со мной хорошей фразой, – сказал он. – «Средь нас нет никого коварнее, чем Повелитель Ночи, когда перед ним стоит возможность убийства». Ты понимаешь, почему мне припомнились эти слова.
Ходир жестом выразил согласие.
– У тебя были все возможности принести дань, которая почтила бы память Ночного Призрака, Ходир, – продолжал Ченгрел, – и, быть может, вдохновившись моей собственной историей, ты еще сможешь покинуть это место и вернуться с ней.
Другие трое, сведущие в том, как читать намеки в позах и движениях, невзирая на массивную броню, увидели, что Ходир гневается. Они увидели, как он с преувеличенной заботой сворачивает сшитый треугольник и пристегивает его на талии, и как его руки на миг сжались в кулаки, пока он не контролировал их движения. Ченгрел то ли не увидел, то ли не обратил на это внимание.
– В обмен на твое подношение Ченгрел из Железных Воинов отдает должное твоей хитрости и дерзости. Но пусть моя крепость и мой рассказ станут наставлением для тебя. Тебе следует научиться честолюбию, Ходир. Легионер с честолюбием, подобающим его статусу, не стал бы приходить ко мне, чтобы выпрашивать союза – он пришел бы, чтоб сложить предо мной трофеи. Головы капитанов Флота и комиссаров с фуражками, прибитыми гвоздями к черепу, полный трюм ценностей, добытых с их кораблей. Заметь, Ходир – кораблей военного флота. Боевых. Я не желаю принимать дар, состоящий из того, что вы наворовали на кладбище скитальцев или отняли у какого-нибудь жирного медлительного конвоя снабжения. Таков твой рассказ? Как ты преследовал горстку грузовозов и угодил в бурю, куда не собирался попадать? Это история, по которой я должен судить о славе твоей банды среди Повелителей Ночи? Ты опровергаешь свои же претензии на величие. Но все же, – Ченгрел издал растянутый булькающий звук, который обозначал вздох, – если подношения остальных будут еще более убоги, тогда, быть может, я отдам награду тебе.
Когда отзвуки его голоса затихли, улучшенный слух остальных, а более всего – Эммеш-Аийе, удовил слабый ритмичный металлический шум. Это были механизированные суставы доспехов Ходира. Они поскрипывали, когда он почти незаметно раскачивался вперед и назад, одной рукой открыто стискивая рукоять силового ножа на левом бедре.
– Когда Повелители Ночи вернутся в Молианис, – голос Ходира явственно дрожал от напряжения, с которым он сдерживал гнев, – не думаю, что силы господина Ченгрела будут в числе наших союзников.
На миг показалось, что он хочет сказать еще что-то, но вместо этого он холодно развернулся, ушел к своему месту, сел и больше не издал ни слова.
– Драхмус! – прогрохотал Ченгрел, когда его телохранитель, согнувшись, уполз обратно в тень дредноута. – Драхмус из Несущих Слово! Твой легион известен своей выдающейся историей. Не сомневаюсь, что ты принес роскошную дань и великолепный рассказ, чтобы состязаться за мое сокровище. Говори, Драхмус, и делай свою ставку.
Несколько мгновений Драхмус продолжал сидеть, глядя в чашу с пеплом у себя на коленях и прислушиваясь к бесу на плече, декламирующему Литургию Нечистейшего Благословения. Наконец он, видимо, увидел в прахе нечто, что его удовлетворило. Несущий Слово бережно поставил чашу на камни и пошел в центр полукруга. Горгулья склонила голову и перешла на шепот, но так и не прекратила говорить, и Драхмус возвысил голос, заглушая ее.
– В восьмой главе «Предостережения Белокринскому крестовому походу» Лоргар говорит нам, что «те достойны презрения, кто ищет самоотречения в подчинении трансцендентному», и сейчас вы услышите, как я и мои братья истолковали эти слова посредством храбрых деяний, силы духа и войны, которую мы принесли на мир Эхол Терция.
Как жалок был этот наиболее отдаленный мир в скоплении скоплении Эхол, когда мы прибыли туда! Терция была миром человечества с незапамятных времен и платила дань Великому крестовому походу и его самопровозглашенному Императору. Но с течением тысячелетий тень Империума ослабела, хватка мертвой веры в аквилу начала разжиматься. Скопление Эхол утратило стабильность. Один из его миров пал жертвой четвероруких мародеров, предвещающих появление флотов-ульев, и только тогда Империум снова показал нос в систему, чтобы уничтожить заразу. Но этим он не завоевал любви Эхола, и вскоре Эхол Терция открыто отделилась и нашла пристанище в стане других ксеносов – амбициозных, стремящихся к господству тау, которые хотят не истребить другие расы, но подчинить и навязать им свой порядок под знаменем «Великого Блага», чьим именем они, как утверждают, правят.
Но во «Всестороннем Варигоне» Лоргар утверждает, что «мутное око не может руководить сильной рукой», и вы увидите, что глаза тау были действительно замутнены. Их вице-короли обещали Эхолу справедливую и надежную власть взамен требовательного и нерадивого Империума, но, взяв бразды правления Эхола, эти существа не смогли удержать их в руках.
Тау не понимают воздействие варпа так, как люди. Они не могут чувствовать течения божьего моря и отвечать на них, они никогда не разделят нашу связь с первородным. Эти слепцы не знали, как вести себя, когда на мире, который они «освободили», чтобы править им, начало подрастать новое поколение. Дети выросли. Выросли их дети. Выросло число псайкеров. А тау не понимали, что происходит. Они насмехались над имперскими традициями, считая их сказками про ведьм, слухами, распускаемыми проповедниками для разжигания гнева и усмирения паствы, чтобы ею можно было эффективнее управлять. И так Эхол Терция была затронута варпом.
В «Шестидесяти четырех первичных медитациях» Лоргар пишет, что «дары божьего моря никогда не должны ускользать от понимания», и когда мы узрели судьбу Эхола, то воздали хвалу словам примарха. То был мир в междуцарствии, сорвавшийся с поводка ксеносов, но еще не вернувшийся под сень аквилы. Мир, готовый принять более глубокое, великое и поистине божественное служение.
Когда мы пролетели над широкой полосой суши, лежащей высоко на полярном круге планеты, словно наплечник доспехов, мы обнаружили припорошенные инеем галечные равнины, крест-накрест рассеченные железными дорогами и усеянные шахтами для запуска грузов в космос. В дни расцвета Эхола тау загружали ракеты кварцевыми песками и ценными биокультурами планеты и отправляли на орбиту, где грузовые суда перехватывали их и увозили к их собственным изначальным мирам. Когда тау ушли из системы, прибыли группы людей, спасавшихся от кровопролития в южных регионах, и превратили полуразобранные стартовые комплексы в убежища. Некоторые из них еще держались, другие были заброшены, в третьих появились дети-псайкеры, и их постигла гибель или еще худшая судьба.
На экваторе, далеко друг от друга, находились два из континентов Эхола. Первый материк, изломанный и исковерканный, был разбит двумя тектоническими швами, щетинился горами и постоянно содрогался от землетрясений и выбросов лавы. Люди, обитающие здесь, были примитивными созданиями без всякого человеческого достоинства, которые шарились по развалинам выстроенных тау городов. Зимой они собирались в огромные караваны и отправлялись продавать свою добычу в уцелевшие города на умеренном побережье. Эти собиратели высоко ценили детей-псайкеров и добровольно шли на риск, взращивая их, чтобы сделать оружием против своих соперников.
Второй экваториальный материк был низким, плоским и пестрел морями и лесами, где жили и сражались выжившие. Здесь появилось поверье, что массовая активность псайкеров вызвана тем, что тау покинули этот мир, а не наоборот, и поэтому они превратили старые пескодобывающие платформы ксеносов, находившиеся в мелких внутренних морях, в капища. Здесь они устраивали собрания согласно календарю церемоний, ритуально вешали тех, кого подозревали в псайкерстве, и поклонялись брошенным артефактам тау, умоляя своих старых хозяев вернуться и спасти их. Другие аборигены, обитавшие между великими озерами, стали служить прямо противоположной идее: они чествовали расплодившихся псайкеров как спасителей. Из обрывков старой памяти об имперской вере они сплели фантастические истории о святых и ангелах и окутали ими безумных и одержимых существ, которых сделали своими царями и пророками.
И на последнем континенте, среди разрозенных островов и базальтовых рифов, безумие воистину воплотилось в реальности. Тау устроили там карантинные лагеря для тех, кого считали повстанцами или сумасшедшими, и сослали туда первых псайкеров, которые появились среди их подданных, еще когда ксеносы пытались сохранить власть. К тому времени, как мы приземлились на этой земле, черные скалы и заросли лишайника стали раздольем для затронутых варпом во всем их безумии и полной свободе. Когда мы вышли из посадочного модуля, нас приветствовал бескожий торс с головой, который шел к нам на паучьих ногах, созданных из молний, и выкрикивал наши имена. За ним на переплетенных конечностях ползла тварь, состоящая из четырех людских тел, и земля, над которой она прошла, превращалась в кровоточащую плоть.
Но во второй книге «Трактатус Энтропиа» Лоргар говорит, что «для одних Сил мы должны быть учениками, для некоторых нам предписано быть солдатами, но для других, как мы знаем, мы повелители, а для некоторых, как мы должны понять, мы наместники». Так я проповедовал своим братьям, прежде чем мы приземлились, чтобы наполнить их твердостью перед нашей миссией. Мы прибыли как наместники, как строители, как распорядители и генералы, и народ Эхол Терция, познавший величие Хаоса, для нас был как дети, как ученики, отданные под наше руководство.
Мы выискивали их, этих дикарей, которые собирались в стаи или шабаши или бродили по одиночке. Они были неприручены, даже те, что выделялись мощью, одичалы и нетренированы, и мы пленили их и заставили повиноваться, показали им значение и великолепие их природы. Другие были безумны или полностью поглощены тем, что проникло в них извне, ибо их нераскрытые таланты ярко сияли в имматериуме. Мы нашли такие места, где расстояния и измерения были истерзаны и смяты из-за какой-то катастрофической одержимости, пожравшей свое вместилище дотла. Мы видели участки, выжженные варп-пламенем до полной стерильности или разодранные как будто чудовищными руками или когтями, хотя нам ни разу не попались одержимые, чей облик бы соответствовал этим отметинам.
Некоторых мы усмирили плетью, других связали оберегами и письменами. Некоторых нельзя было подчинить, и тогда с молитвами и отпущением грехов мы разбивали сосуд из плоти и позволяли чистой сущности снова раствориться в варпе. Некоторых мы использовали для оккультных машин или вплавили в металлических зверей войны. И когда эта земля стала нашей, мы снова двинулись на север.
На континент с морями мы пришли и как завоеватели, и как освободители. Мы покоряли племена силой, рвением и вдохновением. Собравшись огромными толпами вдоль берегов, они смотрели, как мы штурмуем старые платформы тау и вырезаем там их врагов. После этого они не преклонились перед нами, как рабы, но с радостью устремились за нами, как послушники, и молили всякого Несущего Слово, что попадался им на глаза, поучить их, или благословить, или помолиться за них, ибо, как пишет Лоргар в «Четырех просьбах к Кьюш-Бегхану», «разрушение отмершей верности – вот то, что ведет к преображению и вознесению». Мы приставили их к работе, чтобы они перестроили города на платформах в крепости, храмы и арсеналы. Потом снова пустились в путь.
Мы прибыли на побережье огромного изломанного континента, покрытое городами. Это были не высокие ульи, но мегаполисы, состоящие из полных насилия трущоб, огороженных районов, где обитала порочная и высокомерная знать, и башен или ям, где необученные псайкеры собирались, дрались или размножались. Каждому городу мы объявили о своем присутствии и провозгласили, что пришли учить их вере, более могучей, чем прокаженная ложь Империума или безжизненная болтовня тау о «Великом Благе». Некоторые города приняли нас и впустили учить и проповедовать. Другие не осознали, кем мы являемся, и стали сражаться, и мы сожгли их, чтобы дым устремился в небеса, как знамение для правоверных.
В конце зимы мы отправились на вулканические равнины, и к середине лета все кланы собирателей встали под знаменем Несущих Слово, и их вожди присягнули нам в верности. Когда настала следующая зима, мы не позволили им сбежать в умеренные широты, нет – мы заставили их доказать нам, чего они стоят. Они воздвигли вереницу городов-храмов, тянущуюся через сердце континента, потом подготовились к войне и устремились через море на север. Там они сражались под лютыми ветрами и в конце концов завоевали для нас последний континент Терции.
Мы могли заставить людей Эхола маршировать двадцать четыре часа без передышки, сражаться, словно демоны, автоганом и клинком или просто зубами и ногтями, выкрикивать клятвы Четырем Силам в прекрасном унисоне, будь их хоть десять, хоть десять тысяч. Каждый вождь мог назвать заглавия всех работ Лоргара и процитировать писания о духовном руководстве, верном служении, религиозном рвении и ненависти к Империуму. Каждый обычный житель Эхола кланялся и проговоривал правильные благословения и обеты, когда мимо проходил Несущий Слово, и все псайкеры теперь были связаны и служили великой конгрегации Хаоса или же поплатились жизнью за непокорность. Мы приняли Эхол как обитель бесполезного отребья и сделали из него общину, достойную любого храма от Миларро до дворца самого примарха.
Так мы преобразили этот мир. Каждый город был перестроен, их центрами стали святилища, и мы начали производить в кузнях своего боевого скитальца то, что было необходимо: оружие, снаряжение, все, начиная от икон до клейм, которыми на плоть наших новых солдат наносились изречения Лоргара.
Ибо мы знали, что грядет. Наши толкователи знамений увидели крылья орла, распростертые среди звезд, и их посетили пугающие видения того, как они преклоняют колени перед алтарем Четырех Погибелей, который превращается в золотой трон под крики и грохот молотов. Мы знали, что Империум идет к нам.
И они были сломлены! Сломлены, братья мои! Коготь аквилы сломался о камень, который мы создали! Флотилия боевых кораблей, два огромных транспортника Имперской Гвардии, трубный корабль, приписанный к сестринству Экклезиархии, и всем им не удалось пошатнуть наше учение на Эхол Терция! Солдаты изливались на поверхность миллионами, уверенные в легкой победе, но мы выманили их на мерзлые равнины, мы изводили их засадами и налетами, пока они пытались захватить укрепленные храмы у подножий вулканов, мы заставили их заплатить сотней жизней за каждый лазерный луч и осадный снаряд, который они выпустили в города на платформах, что поныне высятся во внутренних морях!
Сестры Битвы шли в авангарде имперцев, желая заставить Эхол вновь поддаться власти Трона и орла, но наша паства показала нам, чему научилась. Они маршировали, воздев собственные хоругви, Восьмеричные Стрелы и иконы четырех величайших исполинов божьего моря. Имперцы проливали кровь на снег, сжигали наши танки под пепельными облаками и даже сражали братьев, Носителей Слова, в наших крепостях... но они не смогли заставить наших обращенных усомниться в верности. Они не смогли посеять измену среди наших стад.
Гвардия сражалась, пока наши контратаки не заставили их отступить, измотали и наконец сокрушили. Сестры проповедовали и жгли костры, пока эхолийцы не обратили на них пламень ярости и не уничтожили их. Прибыли даже инквизиторы, двое старых ученых глупцов с пышными свитами, которые, как нам говорили, хвастались тем, что могут ослабить власть Хаоса даже над самыми посвященными умами. И головы обоих висели, привязанные за волосы, на моем «Лэндрейдере», когда мы шествовали в триумфе через вулканические равнины! Все их знания, все их неистовство. Все это не породило ни единого предательского слова. Эхол Терция осталась бастионом Восьми Благодатей Хаоса и предана истинной вере по этот день.
Вот чего может добиться вера, господин Ченгрел! Вот сила, даруемая поклонением! И разве Лоргар не отдает ей должное в Пентадикте, и в Книге Лоргара, и в Кодексе де Баратра? И теперь, во имя благ, которые мы можем получить путем поклонения, я преподношу свой дар. Скажи лишь слово, и я спущу со своего корабля в небесах бесконечный свиток, заряженный варпом, который будет висеть в воздухе над тобой и делиться словами из всех и каждого писаний Лоргара, подстраиваясь под твои мысли и ситуацию, для просвещения и укрепления духа. К нему я предлагаю шестьдесят четыре Молельщика Плоти – лишенные глаз и конечностей тела врагов Хаоса с вычищенными разумами, которые могут лишь выть молитвы и псалмы Хаосу. Все они сильны, все могут долго кричать, прежде чем умрут, и при этом они также цитируют все основные моления и благословения из нашей доктрины. Кроме того, я обещаю тебе четыре орбитальных святилища-шпиля, которые выстроят лучшие мастера из моей паствы. Каждый станет для тебя личной кельей для поклонения и медитаций, каждый будет посвящен одной из четырех Сил, основных манифестаций той предельной и божественной Погибели, которой служим мы все. Они будут освящены в твоем присутствии и отпущены крутиться вокруг этого мира, чтобы и ты, и твои воины всегда знали, что боги варпа присматривают за вами.
Что скажешь, Ченгрел из Железных Воинов? Принимаешь ли ты нашу плату?
Лицо Ченгрела исказилось и приобрело выражение, которое стало понятным лишь через миг. Он сконцентрировался. Глаза двигались под закрытыми веками, беззубый рот шевелился. Через секунду он открыл глаза и заговорил.
– Ты с большим усердием описываешь свои... миссионерские достижения и состояние мира перед тем, как вы туда прибыли. Но когда ты доходишь до самой сути дела, Драхмус, до самого железа, ты перескакиваешь через него, не уделяя внимания. Твоя история только о проповедях? О том, как этот сброд рассказывал вам выученные уроки? Гордишься ли ты тем, как встретил имперское вторжение?
– Война была великолепна, – заявил Драхмус в ответ. Маленький демон засуетился, вскарабкался по его спине и снова сел на плечо, не переставая нашептывать. – Но война была доказательством нашего труда, а не самим трудом. Я поведал о распространении и установлении веры, господин Ченгрел. Истинной веры, ради сохранения которой наши примархи и предки сражались с самим Императором. Разве это не великий труд, как говорит нам Лоргар?
– Нет, Драхмус! – рыкнул Ченгрел. Дредноут со скрипом наклонился вперед. – Нет! Великие дела – это не то же, что оттараторить вот этот стих и вон тот псалом, и эти молитвы, и те книги! Стряхни пыль Колхиды с ног, Драхмус, и вспомни себя! Вспомни свой легион и свое наследие! Разве посрамление твоего примарха для тебя ничего не значит? Разве ты столь мягкосердечен, что так легко забываешь о мести? Я ничего не забываю, Драхмус. Я не ценю свитки и писания, которые ты мне предлагаешь. Они не позволят тебе получить мой приз, а твой рассказ, который мог бы заставить меня чествовать тебя как истинного брата, не заслужил моего уважения. Можешь садиться.
Драхмус повернулся, чтобы посмотреть на остальных гостей, но ни один не сказал ни слова и не дал знать, что думает. Несущий Слово прошел к своему месту, подобрал чашу с дымящимися костями и вгляделся в дым, стоя спиной к махине Ченгрела.
– Я удаляюсь, – объявил Ченгрел, когда стало ясно, что Драхмус не собирается поворачиваться. – Эммеш-Аийе из потомков Фулгрима. Кхров, отпрыск Магнуса. Поразмыслите о том, что услышали от своих братьев, и постарайтесь оба поведать историю, достойную имен ваших легионов.
И снова дредноут Ченгрела повернулся прочь от маленького собрания и ушел. Через несколько мгновений остальные четверо космических десантников Хаоса невозмутимо двинулись обратно к лагерям у места высадки, чтобы провести там ночь и приступить к новому дню торгов.
– Итак. Похоже, приз достанется не нам, – заключил Драхмус, обращаясь к Ходиру. Эти двое снова оказались идущими рядом – Эммеш-Аийе большими скачками убежал вперед в своей звенящей стеклянной мантии, а Кхров, одинокий и загадочный, отстал позади.
– Вообще никому из нас, – прорычал Ходир в ответ. – Мне кажется, так называемый господин Ченгрел решил, что приз не поменяет владельца – сознательно или нет.
– Ченгрел должен обладать значительной силой, чтобы иметь право на такое сокровище, не говоря уже о его поведении, – сказал Драхмус. Интонации каждого слова говорили, что эта фраза – вопрос.
– Демонстрировать его перед вооруженными посетителями – на это нужна большая... уверенность в обладании подобной силой, – ответил Ходир.
Двое прошли чуть дальше, осматривая местность вокруг себя и оглядываясь на дворец Ченгрела. Оба изучили идущую строем свиту друг друга. Оба знали, что собеседник делает то же самое. Каждый знал, что другой оценивает его последователей как потенциальных противников, равно как и потенциальных союзников. И ни один не потрудился прокомментировать этот факт.
Они остановились на вершине небольшой возвышенности, откуда можно было увидеть посадочные зиккураты и шатры. Эммеш-Аийе выглядел, как точка, ползущая вверх по ступеням своей пирамиды к открытому люку катера.
– Много ли говорится в писаниях Лоргара о том, что надо быть всегда готовым нанести удар? – спросил Ходир.
– Конечно, – Драхмус усмехнулся. – Могу припомнить больше ста отрывков.
– Я так и думал.
В тот миг их нагнал Кхров, который двигался по дороге горделивыми широкими шагами, но каким-то образом, казалось, парил над землей, причем даже быстрее, чем позволяли ему ноги.
– Готова ли твоя ставка, лорд Кхров? – спросил Ходир, когда стало очевидно, что Сын Тысячи собирается просто пройти мимо.
– Ставка и история, как у нас всех, – ответил Кхров.
– Мы обсуждали нрав того, у кого гостим, – сказал Драхмус. – У нас есть планы на случай, если дела пойдут не тем путем.
– Как у нас всех, – повторил Кхров и, небрежно отсалютовав посохом, двинулся своей дорогой. Две оставшиеся группы легионеров через миг разминулись и пошли к себе.
– Те рассказы, что я услышал, не вселили в меня восхищение, – объявил Ченгрел своим угрюмым гостям на следующий день. – Под знаменем Магистра Войны мы прошивали шкуру лживого Империума от Кадии до Калта и обратно. Как так вышло, что теперь легионы присылают ко мне таких маленьких заблудших овечек? Эммеш-Аийе из легиона Фулгрима, я знаю, что у тебя есть особая причина желать предлагаемого мною. Предстань передо мной и докажи это.
На этот раз Эммеш-Аийе пришел не один. К его плоти были приколоты два длинных шнура, сплетенных из кожи, и к ним крепились ошейники, надетые на двух искалеченных и голых близнецов – брата и сестру, которые уже много лет были рабами Эммеш-Аийе.
Эммеш-Аийе ослепил мальчика и лишил слуха девочку, а потом отрезал им руки по плечо. Таким образом, они всегда знали о присутствии друг друга, но не могли ни поговорить, ни обняться. Иногда хозяин позволял им сидеть вместе и неуклюже пытаться поддержать друг друга своими изрезанными и покрытыми шрамами телами, неспособными на объятья, и при этом он хихикал и дрожал, восторгаясь страданиями, которые им причинял.
Неспособный выговаривать слова своим изуродованным языком, Эммеш-Аийе мычал, взвизгивал и щелкал удлиненными пальцами, создавая какофонию, которую мальчик был обучен интерпретировать – обучен тщательно и жестоко. Теперь, гордо расхаживая по центру площади, Эммеш-Аийе начал щебетать и хлопать руками. Когда он делал паузу в своих ужимках, мальчик переводил, а девочка, неспособная слышать слова брата, разглядывала то Ченгрела, то остальных присутствующих.
– Эммеш-Аийе, чьи слова я говорю, выражает свою признательность, – сказал господин голосом своего раба. – Эммеш-Аийе, чьи волю и намерения я с великим удовольствием исполняю, говорит, как рад приветствовать своих товарищей по поклонению и служению Силам Источника.
Ходир и Кхров переглянулись, лицо Ченгрела стало каменным, но Драхмус кивнул и помешал дымящуюся золу в своей чаше.
– Эммеш-Аийе предстает перед вами, дабы вы могли восхититься сим отважным, утонченным, изящным господином из числа подданных Слаанеш. Эммеш-Аийе преподнесет свой дар и рассказ в уверенности, что оба вызовут восторг, равный тому, как всех нас восторгает наше служение Великой Погибели. Теперь Эммеш-Аийе обращается напрямую к присутствующим господам, и приказывает, чтобы мой голос говорил в точности как его собственный, пока он излагает историю своих деяний.
В такой манере, странной и пронизанной тщеславием, Эммеш-Аийе начал свой рассказ.
– Очевидно, что нет более высокого призвания, чем искать восторга, – говорил мальчик-близнец, – и нет восторга выше, чем припасть к стопам Слаанеш, что дарит сокровища наслаждений, подобных которым не сыскать в этой холодной и ограниченной вселенной. Разве можно поведать историю прекрасней, чем рассказ об избавлении от тяжкой рутины и вознесении к вершинам экстаза? Или это не идеальный дистиллят самой концепции победы?
Все мы, все члены Девяти Легионов, знаем о том единственном легионе из нашего числа, что отвернулся от удовольствий. Те, кто не просто позволил своим живым чувствам ускользнуть сквозь пальцы, но разжал руку и дал им упасть во прах, – жесты Эммеш-Аийе передразнивали его слова, и шесть его пальцев с шестью суставами на каждом медленно разжались. – Ты, Кхров, слуга Великого Заговорщика, можешь в этом поручиться! Они враги тебе, равно как и мне. Последователи Нургла. И вот что я отвоевал у них.
Я и мои придворные танцевали, празднуя разорение девственного мира Этуараин, когда до меня дошел слух, что Тифус, эта озлобленная душонка, собирает свой зачумленный флот для какого-то великого предприятия. Новость заколола мой разум, раскрыла предо мной горизонты. Какой триумф! Какую победу я мог положить у ног Принца Экстаза! Какие новые двери могли открыться для моего сознания в награду за нее!
Мои сладкие демонические супруги вонзили свои шипы в мои чувства, влили видения в мои глаза, слова в мои уши. Они показали, как Тифус враждует с каким-то могущественным имперским проповедником, который возглавил огромное воинство верующих, чтобы завладеть миром, чьей верой уже завладел иной. Они показали Тифуса, несущего в бой свое потрепанное знамя, столкновение, в котором имперские захватчики были оттеснены назад, и крошечную кладку яиц под кожей проповедника, незамеченную среди волдырей от укусов нечестивого роя-разрушителя. Яйца жили и развивались в его теле так же, как породивший их улей жил в плоти самого Тифуса. Вскоре новорожденный рой оставил от тела выскочки-миссионера пустую оболочку, но пока не лишил его жизни, и теперь Тифус собирался последовать за разбитым крестовым походом к его родине, извести улей самого проповедника и забрать его с собой, чтобы возродить для вечной жизни в услужении отчаянью.
Что за отвратительная судьба! Как щедра моя Жаждущая Госпожа, которая позволила мне самому завладеть им. Воистину, я орудие великолепия!
Мои видения говорили, что «Терминус Эст» летит перед флотом Тифуса, покинувшим причалы, и мы полетели, как дротики, чтобы опередить их. Мы нашли обреченного проповедника, прежде чем это сделал он, и приступили к работе.
Видите ли, этот человек решил стать отшельником. Он приказал, чтобы реклюзиам на вершине его храма замуровали, оставив внутри его самого и горстку выживших в том крестовом походе. Он понимал, что, вернувшись из темных мест, принес с собой заразную болезнь, и намеревался молиться и бить поклоны аквиле, пока Император не вознаградит его рвение тем, что выжжет рой из тела. Но, похоже, тот остался глух к его мольбам, и когда рой вылупился, его вопли, обращенные к богу на золотом троне, утонули в воплях паствы, пожираемой вокруг него.
Но подлинное спасение было уже близко, и нес его я.
Я приготовил изумительный псайкерский аромат, который мы вдохнули в цветы, растущие вдоль храмовых дорог. Теперь благоухание заманивало души пилигримов в сторону от серой однообразной колеи, проложенной шагами Императора. Мои придворные распустили шепотки, витавшие среди кающихся, так что их бичи и клейма вместо того, чтоб умерщвлять чувства, только распаляли их, – теперь Эммеш-Аийе не вышагивал, но сгорбился и мягко ступал, как будто крался среди теней. Лязгу бронированных сапог о камень аккомпанировал шорох цветастых лоскутов, свисавших с его лодыжек. Капля розовато-белой жидкости просочилась из одного разрыва в языке, скатилась до болтающегося продырявленного кончика и разбилась о землю.
– О, никто не узнал об этом, ибо мы были коварными призраками, закутанными в хитроумные плетения варпа, – продолжал он устами раба, – но шелудивые псы, что стерегут жующее жвачку имперское стадо, увидели, что толпа становится неуправляемой, и попытались побоями и поучениями вернуть ее к послушанию. Бесполезно! Бесплодно! Пожар распространялся. Мы открыли умы и теперь вскрывали тела, чтобы стадо увидело своих овчарок расчлененными и разбросанными под жарким пурпурно-белым солнцем. Они возликовали, чувствуя, как ярчают их чувства, и заметались, стараясь превзойти друг друга в новых способах затопить ощущениями свои нервные окончания. Тогда мы показали себя – я и мой двор – и танцевали среди них на скользких от крови дорогах, а шпили вспыхивали и сгорали вокруг нас.
И наконец, когда сама форма камней и цвет неба начали меняться, и даже ветры и цветы стали петь, танцевать и убивать, прибыл чумной флот Тифуса.
На этих словах, при воспоминании о шутке, которую он разыграл, Эммеш-Аийе охватил приступ смеха, и он согнулся пополам и затрясся так, что упал на колени. В тот же миг оба раба тоже преклонили колени, чтобы повторить его позу, но Эммеш-Аийе не обращал на них внимание. Его мутированная гортань издавала столь пронзительные взвизги, что слепой мальчик-раб стонал от боли, которую они причиняли слуху, и столь глубокий хохот, что на несколько мгновений даже Ченгрел почувствовал, как этот нечеловеческий шум с гудением пронизывает густой раствор жизнеобеспечения и проникает в остатки его органов. Наконец припадок прошел, и космический десантник-предатель взял себя в руки.
– Когда «Терминус Эст» появился в ночном небе, – сказал он, – своим присутствием он притушил звезды вокруг себя, и его гнетущая аура засветилась, как холодная гнойная язва над нашими головами, пожирая жизнь в пространстве вокруг себя, чтобы подтянуть за собою остальной флот. Это были скелеты кораблей, чьи экипажи ютились на палубах, прогнивших до дыр и снова залатанных пластинами обшивки, содранной с захваченных ими судов, и их двигатели горели жаром смертельной лихорадки.
О да, мои братья и товарищи, именно такая лихорадка овладела Тифусом, когда он увидел, что стало с его добычей! Он повел свою зловонную забитую колонну к доктринополису, где мы бегали, резали себе кожу и громко смеялись. Он впечатал свои сапоги в широкий проспект, ведущий к шпилю доктринополиса, и заговорил голосом, похожим на звук, с которым скоблят кость. От этого голоса потускнела и растрескалась дорога, на которой он стоял, что раньше была пыльной мостовой, а теперь стала ярким стеклом.
В гневе Тифуса не было величия. Он не воздевал клинок к небесам и не призывал громовым криком возмездие. Своим больным и хриплым голосом он потребовал имя того, кто содеял это оскорбление. Я ответил на зов, танцуя на звенящем благоуханном стекле дороги перед ним. Он зашипел, ругая меня, замахнулся на меня клинком, послал в полет жирных и сочащихся влагой тварей своего роя, чтобы они жалили и кусали меня. Я уходил от него прыжками, ускользал и манил его за собой.
Когда Тифус устремился следом, истекая слизью из швов брони, его воинство начало сражаться с нами. И пришло в смятение! Потерпело неудачу! Ибо мы настолько полно овладели этим местом, что, когда рабы Нургла попытались запятнать его, оно изменило их самих! От обновленного города ожили давно мертвые нервы, изморозь на сердцах оттаяла. Пехотинцы, те, на ком не было Знака их господина, но только знаки утомительного служения ему, кричали и корчились, когда навеянное нами исступление пробудило их чувства так, как они никогда не чувствовали. Тифус привел с собой демонов, созданных из чистейших снов о разложении, обретших плоть в Источнике, но их встретили изящнейшие из зверей и извергов моего повелителя, и когда они поняли, что враги не будут плясать с ними, то преисполнились жалости к этим существам, неспособным к восторгу, и развоплотили их.
Что до самого Тифуса, то жажда мести застлала ему глаза, и видел он только меня, своего врага, танцующего спиной вперед.
Удлиненные пальцы Эммеш-Аийе щелкали и свистели в воздухе, то дирижируя хором безумных демонов, которые пронизывали его воспоминания, то воспроизводя поединок с чемпионом Нургла. Лицо Ченгрела, смотрящего сверху вниз, скривилось от отвращения, но Ходир, из всех зрителей самый сведущий в работе клинком, заметил, что за буффонадой Эммеш-Аийе было скрыто нечто иное: скорость и равновесие, тонкие нюансы парирования, молниеносные смены баланса и угла выпадов. Ходир погрузился в раздумья, и его рука вновь потянулась к рукояти ножа.
– Я подстрекал и подманивал его, о, я завел его в наш город. На просторных перекрестках, под сводом собора, чьи контрфорсы сходились в полумиле над нашими головами, мы фехтовали – он в безмолвии, я же смеялся от восторга, когда мои боевые железы впрыскивали в жилы все более необыкновенные опьяняющие жидкости. Наконец гнев Тифуса заставил его заговорить.
«Как ты смеешь? – вопросил он. – Этот город, этот мир и все его богатства – мои, во имя Дедушки-За-Оком. Они должны быть моими, так же, как и его. Кто ты такой, что отважился отнять принадлежащее нам? Разве ты не понимаешь, с чем борешься?
«Борюсь? – переспросил я, ибо это было давным-давно и мои лицо и язык еще не были переделаны так, как видите вы сейчас. – Никакой борьбы, только радость! Здесь нет никакой грубости или оскорбления, только чистая, бесконечная песнь обнаженных и ободранных нервов и сновидений!»
И я широко простер руки, приглашая Тифуса обратить свои чувства вовне и узреть то блаженство, что мы создали. Но он увидел в этом лишь приглашение атаковать меня снова.
«Почему ты терпишь такое обращение от своего дедушки? – спросил я, вновь скрещивая клинки. – Этот дедушка (если ты настаиваешь на таком обращении, ибо твоим дедом, безусловно, является родитель твоего примарха) возложил на твои тело и душу зловонную мантию и сказал, что это хорошо! Проклятье твоего деда – не чума и не гниль, а оцепенение, леность, которая разъедает твои страсти и чувства и превращает их в унылое отчаяние или тяжкую кабалу! Тот, кто причиняет подобное – не друг тебе, господин Тифус! Давай я покажу тебе! Дай мне снова обратить тебя к внешнему миру! Смени угрюмый застой своего деда на пылкие восторги моей госпожи!»
Но Тифус был непоколебим, такова была горечь той чаши, что он испил до дна много лет тому назад. «Дедушка? – ответил он и взмахнул косой с новой силой и яростью. – Эта сломанная игрушка во дворце на Терре мне не дед. Его кровь была слабой, как вода, и его сыновья переняли слабость. Посмотри на себя! – он сопроводил слова взмахом клинка, который был умопомрачительно близок к тому, чтобы вспороть мое тело. – Они пытались стать победителями, но так и не поняли, что на самом деле значит победа. Истинная победа – не в поражении противника. Истинная победа – в отчаянии. Истинная победа отнимает не только жизнь, но и волю к жизни. Я умерщвляю желание врагов выжить, впускаю гниль отчаяния в их души, и, оседлав это отчаяние, устремляюсь к господству. Но ты, скачущая марионетка... – и с этими словами он шагнул назад, воздел свой клинок для защиты и осмотрел меня с головы до ног. – Щенки Фулгрима так никогда и не поняли этого, несмотря на все свои бахвальства о том, как они отпирают двери своих умов и познают все. Земля Кемоса не взращивает ничего, кроме пустозвонов».
И тогда я снова засмеялся. «Заблуждение на заблуждении, – сказал я ему, глядя, как маленькие существа вылупляются из его улья и роятся в воздухе, только чтобы падать без чувств к его ногам от прикосновения моих парфюмов. – Я не дитя Кемоса. Исстван, Талларн, Терра и даже потерянный Скалатракс стали воспоминаниями к тому моменту, когда Дети Императора призвали меня в свои ряды. А победа? Чего она стоит? Какое дело восторженному разуму до победы, когда его ждет экстаз? Ты думаешь, что, отняв веру у этого серенького миссионера, добился очередной победы? Дай я покажу тебе, что мы ему доказали! Дай я покажу, чем он стал, когда с него сняли цепи смертного восприятия!»
И тогда я пропел команду голосом, от которого раскололись все остекленевшие камни мостовой под нами, и Тифус поднял взгляд и увидел двух рапторов из ополчения моего двора, которые несли вниз пассажира со шпиля собора. Его волосы, которые прежде свисали до пояса и слипались от гноя и пота в уединенной келье, были вымыты, надушены и заплетены в косы, и каждая коса была намотана на запястье одного из рапторов. Они сжимали его плечи когтями.
И Тифус узрел, что этот человек, проповедник и крестоносец, столь высокопоставленный член Экклезиархии, теперь не его добыча, но наша. Он увидел знаки, услышал тончайшее пение варпа, которое окутывало подергивающееся тело, учуял, даже сквозь собственную сверхъестественную чумную вонь, что плоть проповедника начала источать варп-мускус. И он увидел, что стало с той инфекцией, с яйцами, которые его рой внедрил под кожу и чье вылупление привело в действие и мои, и его планы.
Личинки разрушителя, поселившиеся в плоти священника, едва не отдали его в объятья Нургла, но мы наложили на него слишком много заклятий Слаанеш, чтобы это случилось. В теле проповедника рой Нургла преобразился. Тучи блестящих клещей роились у его лица, и были они так малы, что походили на разноцветный дым. Пауки пробивались наружу из тела и растягивали края раны яркими красно-золотыми лапками, чтобы мясо внутри чувствовало прикосновения ветра. Изящные черви великолепной контрастной окраски ползали под кожей и проклевывались наружу, чтобы плеваться друг в друга искрами и духами. Глаз у проповедника больше не было, но лицо расплывалось в улыбке восторга, а не страдальческом оскале.
Этого последнего унижения Тифус не выдержал. Он выкашлял боевое проклятье из воспаленного горла и ринулся вперед, собираясь уничтожить свидетельство своего поражения, но рапторы разверзли пасти своих двигателей и утащили человека в небеса. Тифус взревел голосом псайкера, призывая гнилое дыхание своего дедушки иссушить нас, и послал рой-разрушитель пожрать проповедника заново, но все это место уже было слишком глубоко затронуто нашим Принцем. Рой рассыпался по земле, не двигаясь и уже постепенно мутируя, а варп-зов заглох, задавленный песнями нашей госпожи.
Я рассмеялся над ним, и засмеялся еще, и он преследовал меня до сердца моего воинства. Тогда он начал хрипеть, клокотать и бить направо и налево, пока не увидел вокруг себя лица собственных солдат. Некоторых одолело то, что мы им показали, и они танцевали среди нас. Те, кто сражался с освобождением, превратились в обрубки, головы и конечности, которыми теперь кидались, жонглировали и пинали ногами. И среди всего этого я снова предстал перед ним, готовый сражаться с Тифусом один на один, пока дуэль не завершится смертью одного из нас. Но Тифус долгий миг пристально смотрел на меня, а затем нахлынула тошнотворная вспышка телепорта, и он исчез. В течение часа я получил от своих провидцев весть, что «Терминус Эст» покинул орбиту и прокладывает путь к прыжковой зоне. Куда подевался этот утомительный невежа после того, как увидел наши чудеса, я не знаю.
Речь Эммеш-Аийе оборвалась, и он внезапно осел на маленькой каменной сцене Ченгрела, как будто это выступление его утомило. Он на миг прикрыл веки, потом, склонив голову, прошествовал обратно к сиденью, с силой дергая поводки рабов, чтобы они ковыляли за ним. Слаанешит упал в кресло с лязгом доспехов и фетишей-украшений и замер в молчании.
– Мы думали, брат, что ты поставишь на кон нечто из своего рассказа, – сказал Кхров, поняв, что Эммеш-Аийе не собирается больше ничего говорить. – Ты предоставил историю, но где же плата? Прошу извинить мое нетерпение, но наш хозяин должен услышать это, прежде чем буду говорить я.
Но они так и не узнали, чем Эммеш-Аийе собирался заплатить за камни, ибо в этот момент Ченгрел затопал адамантиевыми ногами дредноута по каменному полу и загрохотал от гнева, который копился в нем все время, пока слаанешит рассказывал.
– Нет! – взревел он. – Хватит! Запрещаю! Не желаю этого слышать!
Моторы махины стонали, сама она ходила ходуном. Раздался громкий треск, когда одна из задних ног разбила каменную плиту надвое.
– Ты думаешь, это благородная история? Ты думаешь, что это рассказ, достойный одного из Легионес Астартес? Думаешь, это заслуживает хоть чего-то, помимо моего презрения?
Девочка-рабыня сжалась за спиной Эммеш-Аийе, уставившись на Ченгрела круглыми глазами. Мальчик не мог его видеть, но тихо плакал от боли, которую крики Железного Воина причиняли его слуху.
– Хватит! Достаточно этой низости! Считай себя благословенным этим твоим так называемым Принцем, Эммеш-Аийе, что я не раздавил тебя на месте и не выбросил твою падаль в трупные болота! Как ты можешь этим похваляться? Ты имеешь хоть какое-то представление о том, как глубоко ты пал?
От ярости обрубки тела Ченгрела задергались в спазмах, и его незакрепленная голова выкрутилась градусов на пятьдесят. Прошла минута, другая, прежде чем ему удалось постепенно повернуть ее лицом вперед. Из динамиков время от времени доносился булькающий рык негодования.
– А что случилось с проповедником? – спросил Драхмус, повернувшись к Эммеш-Аийе, пока Ченгрел был занят. – Ты пропустил важнейшую идею своего рассказа. Какая Сила в итоге овладела им? Или, может, он вернулся в тень аквилы? Брат?
Эммеш-Аийе не поднял головы, но издал низкое гудение с придыханием, которое мальчик-раб смог истолковать.
– Я едва ли это помню. То, как мой двор добыл его, было чудом, и об этом я вам рассказал, поэтому какая разница, что стало с ним после этого? Мы, наверное, продали его на каком-нибудь пограничном мире в Источнике, я так думаю. И что с того?
Драхмус собирался ответить, когда их снова оборвал Ченгрел.
– Нет! Замолчи! Чтоб при мне больше не было речи о предательствах. Не говори с ним, Драхмус, не запятнай себя его позором.
Тут Драхмус поднялся с кресла. Маленький фамильяр удержался на плече с легкостью, говорящей о практике.
– Мое замечание было обращено к брату равного ранга из братского легиона, сэр, –заявил он. – Твои труды довольно долгое время продержали тебя в этом... тихом месте, брат Ченгрел, и, возможно, ты не слыхал об Эммеш-Аийе из Детей Императора и его прославленном Странствующем Дворе. Разграбление флота искусственного мира Рош'аэт? Похищение Танских Часов у хранителей Механикус, которые ему удалось сохранить от мстящих космических десантников из ордена Стражей Бури? Эпидеургический крестовый поход через сегментум Пацификус? Я уважаю тебя, как свидетеля Ереси Гора и зарождения нашей Долгой Войны, но я отдаю должное Эммеш-Аийе как служителю Губительных Четырех.
По тону Драхмуса можно было ясно различить укор в последних словах, но Ченгрел пропустил его мимо ушей.
– Уважение? – громыхнул он. – Конечно, ты должен уважать меня. Разве я не могуч? Ты видел мою крепость. Ты слышал рассказ о моих войнах. И когда ты... – и тут Ченгрел поймал себя на том, что до него дошел смысл некоторых слов Драхмуса. – Объясни-ка мне, Драхмус Несущий Слово. Ты говоришь, что уважаешь меня, как того, кто сражался еще в те времена, когда Труп-Император все еще был просто Ложным Императором. Объясни, почему ты это отметил, когда именно эта война и ненависть, порожденная ею, определяет всех здесь собравшихся?
– Что я знаю о войне Гора, тому меня научили, – сказал Драхмус, не пытаясь скрыть удивление в своем голосе. – Я родился в народе, который был избран Лоргаром для хранения копий его трудов в изгнании, когда он не был уверен, насколько далеко и глубоко зайдет преследование истинной веры. Я родился в семьдесят третьем поколении, на двести сороковой год изгнания, после того, как мы сбежали, затравленные, с родного мира Келхит, через двенадцать веков после окончания Ереси. Знамения привели нас к барже Несущих Слово, и в благодарность наш флот отдал всю молодежь в кандидаты.
Глаза Ченгрела пульсировали и моргали, пока он раздумывал над этим, а потом он обратил взгляд на Ходира.
– Ты? – спросил он.
– Зачистка Те'орана, – ответил Ходир. – Повелители Ночи подвергли города токсической бомбардировке, потом вывели из строя все убежища одно за другим, так что нам пришлось драться за места в последнем из них. И когда осталось только одно укрытие, они ворвались внутрь, забрали сотню юнцов и оставили всех остальных задыхаться. Я был одним из этих ста. Тридцать седьмое тысячелетие, Имперская расплата.
– А ты? – рявкнул Ченгрел на Эммеш-Аийе. Тот, не открывая глаза, ткнул мальчика-раба сапогом.
– Происхождение моего господина, Эммеш-Аийе, я расскажу вкратце, – сказал раб. – Он не знает, где и как родился на свет. Первое его воспоминание – огромные клетки, влекомые за процессией князя демонов Аврашейла, направляющейся на войну. Он помнит великую войну, великое умирание под взором многорукого Фулгрима и преображение в руках Фабия Живодера. Он был отдан в банду Детей Императора под началом Чардры Винной Крови в восьмом тысячелетии после так называемой Ереси.
И снова в узком кругу легионеров воцарилось молчание. Ченгрел свирепо смотрел на гостей. Ходир и Кхров сидели, не двигаясь. Драхмус подбирал из чаши щепотки пепла и ронял их обратно, изучая их траектории в воздухе. Свечение углей озаряло его лицевой щиток, ибо уже наступали сумерки, и место встречи затягивал полумрак. Эммеш-Аийе ерзал и поглаживал свой изрезанный язык. Наконец Ченгрел снова зарычал сквозь динамики.
– Кхров, – сказал он. – Кхров из Тысячи Сынов. Потомок Магнуса. Сын... но действительно ли ты сын Просперо? Или ты, как все остальные, поздний птенец? Но говори свой рассказ, говори. Если твоя история окажется славной, то, может быть, она даже достаточно смягчит меня, чтобы выслушать, что поставило на кон это так называемое Дитя Императора.
Медленно и тихо Кхров вышел на середину круга и постоял там несколько секунд. Потом он испустил крик и ударил по каменным плитам концом посоха, и тут же его окутало шипящее пламя розового и голубого цвета, такое яркое, что рабыня Эммеш-Аийе зажмурилась от боли. Кхров ударил снова, и пламя опало с его тела, растеклось и превратилось в клубящийся у земли туман. Чародей поднялся в воздух на пьедестале из разноцветного огня. Он указывал посохом вниз, и куда бы он не ткнул острием, бурлящее многоцветье под ним начинало смешиваться и искажаться.
Без всякой преамбулы, не считая этой причудливой колдовской демонстрации, Кхров из Тысячи Сынов начал свой рассказ.
– Нет, – сказал он, кивнув Ченгрелу. – Нет, я не из первых легионеров, как ты, почтенный господин Ченгрел. Я никогда не видел лик живого Императора. Я не взирал на Терру и не ступал на Просперо. Я вырос среди нищенствующих логиков Преки Магна, которые странствуют по дорогам между центральными городами Университариата, ищут математические закономерности в формулировках имперских писаний и предлагают извлеченные уроки молодым ученым и рабочим в обмен на подаяние. Когда мы встречались с путниками у космопортов, то менялись с ними трактатами и научными трудами, и так моя семья завладела эзотерическими книгами, которые нам передали втайне, шепча об истинах, что известны самым выдающимся ученым, но при этом не доверяются никому, кроме их собственных фаворитов и льстецов. Мы применили наши расчеты к этим новым текстам и погрузились в чудесные и ужасающие откровения. Понимание пришло так легко, что это было все равно что подобрать сокровище с земли, проведя целую жизнь в попытках взломать запертые хранилища.
Пока Кхров говорил, туман и огонь под ним образовывали живые картины, отображающие все, что он описывал.
– Мы считали себя лишь учениками, вечно ищущими объяснений, но пока мы предавались изучению, нас тоже, в свою очередь, изучали. Эти уроки разжигали свет моего собственного спящего дара, и, когда Тысяча Сынов заметила меня, они начали действовать.
Это был не настоящий легион Магнуса, хотя я и не знал этого, когда они появились среди нас. Несмотря на внушаемый ими ужас и гордое поведение, они были лакеями Аримана-библиария, этого всюду вмешивающегося изгнанника, которого Магнус едва сберег от смерти. Они без единого слова увели меня. Это было на самой заре сорок первого тысячелетия.
Началось мое настоящее обучение, выстроенное на фундаменте, заложенном тайными трактатами. Я научился управлять страстью и иллюзией и повелевать Океаном при помощи лишь воли и интеллекта. Жаждая знания, я начал развивать принципы своих повелителей своими собственными способами, и каждый момент моего бодрствования был наполнен озарениями и возможностями.
Ариман не навсегда стал моим господином. Один из странствующих магистров из ядра Тысячи Сынов атаковал нас на северо-востоке галактики. Я не принимал участия в той битве, но чувствовал, как они сражаются оружием и силой воли на безымянном мире, куда Ариман приземлился в поисках чего-то, что мне до сих пор неизвестно. Их прогнали с того камня, прежде чем удалось это найти, а меня забрали в качестве трофея и увезли ко двору Магнуса Красного.
И теперь двери познания действительно распахнулись передо мной. Я сделал услугу для колдуна Абхенака, вычислив семь слогов семи истинных имен князя демонов Нургла Фоэтра Гнилодушителя, и тогда он передал меня в услужение Сулабхею Архинвокатору, который приставил меня к работе над оттачиванием принципов, по которым строились его защитные и призывающие печати. Мои результаты столь увеличили его могущество, что он назвал меня первым среди своих адептов и научил Третьей и Пятой конкатенациям, посредством которых мы можем противодействовать восьми фундаментальным темпераментам имматериума. В состязании с Ксердионом из Девяти Башен он приказал мне изобрести и исполнить ритуал, в котором варп-излучение человека-псайкера, каковое определяется в трудах Карракона Старшего, привязывается через три вторичных нюанса характера к вспышкам бурь, описанных в посланиях Гхелла. После моего успеха Ксердион признал превосходство адептов Сулабхея, и, когда я использовал элементы этого ритуала для того, чтобы связать и узнать происхождение демона Геракдола, меня снова привели к Магнусу и облачили в одеяние мага-соискателя.
Огненные марионетки Кхрова в светящемся тумане под ним сделали жесты и написали знаки, от которых воздух застенал и заискрился.
– Теперь меня обучили военному делу. Мои дары и заклинания были отточены для битвы, и я овладел более примитивными, материальными видами оружия Легионес Астартес. Я мог выпустить меткую очередь из болтера, фехтовать цепным мечом, командовать одной из древних машин легиона, отправиться на бой с одним из моих братьев или с сотней и знал, что ожидается от меня, не задавая вопросов и не требуя новых приказов. Я переписал доктрины моих солдат пламенными умениями мага.
На каждой стадии меня проверяли. Я помню битву, которая длилась сто шестьдесят два часа под небом, загроможденным серебряными башнями, битву с двумя главарями, подчиненными Магнусу. Один подобрал с равнины камни и кости и отправил их в нас на стремительных потоках мысли, пронизанных алыми искрами. Другой распустил прочную ткань пространства-времени и послал ползучие трещащие руны, чтобы они разорвали связь между нашими сознаниями и чувствами. Только я остался хозяином своим мыслям и телу и командовал остальными в гуще боя. Когда проверка закончилась и башни заговорили друг с другом голосами своих повелителей, они признали меня, объявили не соискателем, но адептом, и отдали мне других выживших в качестве ядра для моего первого ковена.
Мне принесли боевое облачение – пустой доспех давно умершего брата-легионера. Я перековал его с помощью лучших магов-кузнецов Легиона, покрыл его варп-гравировкой, так что теперь он пылал живым эфирным огнем вместо простых энергий, что прежде скрывались в его реакторе. Когда я надел доспехи, то взмыл с пола цеха и повис в помещении из сложенного пространства, пока оружейники атаковали возведенную мной защиту. Они испытали мое кузнечное умение, мои колдовские руны, связь моего духа с анимой доспеха и хищных, живущих инстинктами духов, лишь немного недотягивающих до разумов, которых я вплел в каждый зубец своего цепного меча и в каждый снаряд, загнанный в магазин пистолета. Такова была мощь оружейников, что всего лишь их простое внимание обжигало мои тело и душу, но, хотя они разобрали на части мои проекты и рассмотрели их со всех углов в четырех измерениях, не нашли ничего, что вызвало бы неудовольствие, и я спустился со Зрячей горы, чтобы начать свои исследования с...
Но тут Кхрова, как Эммеш-Аийе до него, оборвала ярость слушателя.
– Замолчи, Кхров! Замолчи! Замолчи, Сын Тысячи! – ибо Кхров все еще пытался говорить. Когда колдун понял, что Ченгрел не потерпит продолжения, он пожал плечами и плавно опустился на землю. Призрачная пантомима провалилась обратно в светящийся туман, который взбился вокруг ног Кхрова, взметнул движущийся край его накидки и исчез.
На этот раз дредноут не задвигался, но позади него, в тенях, раздался скрежет металла по камню.
– Хватит, Кхров, – повторил он. – Хватит слушать вас всех. Покиньте это место. Уходите к своим товарищам. Я дам вам весть при свете дня.
Ченгрел развернул свое вместилище и с неожиданной для таких коротких толстых ног скоростью начал удаляться. Двое терминаторов уже ушли, подобрав сумку с камнями.
Эммеш-Аийе сидел, опустив голову, и не сделал ни движения. Драхмус наклонился к Ходиру, как будто хотел что-то сказать, но тот повернулся спиной к остальным собравшимся и встал на ноги. Кхров, однако, не сдвинулся с места в центре каменного круга. Он тихо сказал:
– Я не закончил говорить, сэр.
Остальные трое повернулись и посмотрели на него, но Кхров продолжал пристально смотреть на Ченгрела и его свиту. Топот бронированных ног в темноте прекратился. Эммеш-Аийе сомкнул губы вокруг растянутого языка, чтобы увлажнить их. Ходир и Драхмус переглянулись и быстро, целеустремленно двинулись вперед, чтобы встать по бокам от Кхрова.
На миг повисла тишина.
– Мой рассказ не закончен, – проговорил Кхров. – Я так понял, что мы будем относиться друг к другу как к равным, как к товарищам, с уважением. Я думал, что каждый из нас представит тебе свою ставку, и даже те истории, которые ты счел нужным требовать от нас, и будет услышан. Я прибыл сюда, готовый благосклонно примириться с любой ставкой, которая окажется лучше моей, и удалиться, даже не получив иной награды, нежели чувство содружества с ними и с тобой. Но мне отказали в этом. Ты не выслушал мой рассказ и не узнал, что я предлагаю в качестве ставки. Господина Эммеш-Аийе ты также не дослушал. Ты скверный хозяин, господин Ченгрел. Мои товарищи и я заслуживают большего уважения, чем то, что ты нам продемонстрировал.
Вдали в тенях появился движущийся источник света. Это было окошко в передней части дредноута, которое стало видно, когда он развернулся. Зеленовато-белое свечение внутри резервуара становилось ярче по мере того, как он стремительно приближался.
– Уважение? – взревел он. – Уважение к тебе, ты, бесполезный, бескровный потомок инцеста? К тебе, позору генов Магнуса! Если бы ты имел хоть какое-то представление об уважении, то уже простирался бы на камнях и молил меня о прощении!
Набор болтеров, крест-накрест установленных на бронированной громаде Ченгрела, залязгал. Стволы поднялись на шестьдесят градусов и с ревом выпустили залп в переплетение ветвей наверху.
– Это подлое предательство! – прокричал он, заглушая треск горящих обломков, падающих вокруг. – Я выслал более чем сто герольдов, и где уважение ко мне? Четыре слабака? Мы – Легионес Астартес! Мы шагали средь крови и огня, мы были живыми богами войны для человечества! И мы ведем Долгую Войну, чтобы расколоть галактику на куски и переделать ее заново, чтобы Империум возрыдал, оплакивая день, когда обманул нас!
По обоим сторонам от Ченгрела появились, тяжко топая, два «Осквернителя», и со всех сторон от озаренного фонарями круга площади задвигались силуэты.
– Но теперь я вижу подлинную измену! – продолжал Ченгрел. – Кучка безмозглых младенцев, которые не понимают ответственность, возложенную на них геносеменем! Я ждал рассказов об ударах, нанесенных имперцам, о сожженных мирах, поверженных лордах и генералах, о возмездии легионам, которые не подняли вместе с нами праведное восстание. Историй о том, как вы исполняли цель, ради которой гены примархов были внедрены в ваши презренные неблагодарные тела! И что я услышал?
От тебя, Ходир, я узнал, что дети Кёрза настолько разобщены, что ты хвастаешься тем, как тебе удалось общипать жирный конвой снабжения, и вынужден выпрашивать у меня помощь для атаки на имперскую крепость. Драхмус, ты рассказал мне, как твои Несущие Слово едва смогли удержаться против имперского вторжения. Кхров, твой легион должен сильнее всех пылать добела раскаленной ненавистью к Императору, но вместо этого, словно сожжение Просперо для тебя ничего не значит, ты брешешь о вспышках бурь, конкатенациях и фундаментальных темпераментах. Расскажи мне о бурях, которые ты обрушил на былых братьев по оружию! Расскажи, как эти твои «конкатенации» помогли оборвать хотя бы одну жизнь в Империуме! Ты не можешь! Ты предал свое наследие и бесполезно растратил себя!
А ты, Эммеш-Аийе, – Ченгрел больше не орал, но его голос так и сочился презрением. – Что одолело тебя, что ты способен чувствовать хоть что-то помимо стыда? Сокрушить имперский город без какой-либо причины, кроме как помешать другому легиону? Помешать столь великому брату, как Тифус? Где твоя гордость? Неужто пустой блеск твоего покровителя затмил тебе тот факт, что, если мы все будем бросаться друг на друга подобным образом, не останется никого, кто мог бы атаковать Золотой Трон? Как мы сможем снова собраться в единую силу для разорения Терры, когда в наших рядах – такие, как ты?
И ты требуешь ответа, почему я не буду выслушивать, что ты ставишь, Кхров? Теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я не отдам никому из вас эту награду, пока ваши легионы не смогут прислать мне чемпионов, которые докажут, что пламень, разожженный во всех нас Гором, по-прежнему жарко горит? Скажи этой Тысяче Сынов, от лица которой ты, по твоим словам, выступаешь, что их посланник – воистину недостойный представитель.
Если он намеревался сказать что-то еще, то этого уже никто не услышал. На миг показалось, будто какой-то ужасный снаряд разорвался перед вместилищем Ченгрела, и все пространство над каменными плитами заполнилось бело-голубым пламенем. Когда сияние исчезло, Кхров снова висел в воздухе, поддерживаемый шипящими паутинами молний. Конец его посоха был направлен прямо меж глаз Ченгрела.
– А что же тогда ты? – резко спросил он. – Могучий Ченгрел, почтенный Железный Воин? Великий Ченгрел, признанный своим кузнецом войны? Ченгрел, которому однажды удалось разграбить несколько имперских ульев, возглавляя армию и флот, и чье величайшее достижение с тех пор – это постройка убежища в секторе, столь опустошенном войной, что здесь ему никто бы не угрожал, живи он хоть в дерюжной палатке?
Услыхав это, Ченгрел издал рев, и его болтеры выкашляли яркую тучу снарядов. На расстоянии руки от Кхрова болты закувыркались в воздухе и разлетелись по сторонам от искрящейся руны, которой там не было еще долю секунды назад.
– Кто ты такой, Ченгрел? – как ни в чем не бывало продолжал Кхров. Молнии распростерлись по сторонам и окружили его аркой. – Ты смотришь на нас сверху вниз, глумишься над нашими историями. Ты хвалишься, что сражался в попытке Гора захватить власть, как будто это уже признак величия. Ты, что маршировал в рядовом составе десять тысяч лет тому назад! Говоришь, тебя хвалил за доблесть кузнец войны на самом Медренгарде? Да был бы ты наполовину, на треть так велик, как хвастаешься, то эти похвалы сошли бы с уст самого Пертурабо, а не какого-то вассала у его ворот. И если ты столь великолепный зверь войны, Ченгрел, то почему украшаешь себя титулами вроде «господина»? У тебя было сто веков, чтобы доказать свою ценность, почему ты сам до сих пор не стал кузнецом войны?
– Взять его! – рыкнул Ченгрел в ответ. Орудийные установки развернулись по бокам дредноута, и две роторные пушки начали поливать землю, взметая пыль и каменную крошку. «Осквернитель» прополз мимо него на множестве металлических ног и изрыгнул желтое пламя в левитирующего Кхрова. Не глядя, Сын Тысячи перехватил пламя и заставил его зависнуть в воздухе, как будто в стоп-кадре. Через миг оно, приобретя блестящий кобальтово-синий цвет, пронизанный алым и изумрудным, развернулось и помчалось прямо в бак огнемета «Осквернителя», который взорвался губительным шаром огня.
– Вы все предатели! – взвыл Ченгрел поверх шума. – Долгая Война не окончена, покуда Император сидит на своем троне на Терре! И все, что у нас осталось – хлыщи и трусы, которым духу не хватает расплатиться по всем счетам!
Пока он ломился вперед, стреляя из всех болтеров и пушек, левая пушка вдруг затихла. Это Ходир совершенно спокойно скользнул вперед, незаметно пробрался между двумя здоровенными рабами, чьи чувства были оглушены пламенем и выстрелами, и выпотрошил ее механизм одним точным ударом силового ножа. Теперь он развернулся для защиты, и рабы, похрюкивая, приближались к нему.
– Мы? – прокричал Кхров. Очередь уцелевшей пушки отбросила назад Драхмуса, прикрывавшего его с другого фланга, маленький демон с трудом удержался на месте, но продолжал говорить, не сбившись ни на слог. – Ты так отстал от жизни, Ченгрел? Так ограничен? Оставь эту так называемую Долгую Войну старикам, изъеденным злобой, которые уже десять тысяч лет не могут выбраться из одной и той же колеи! Подумай обо всем, что предлагает тебе Хаос. Подумай о могуществе и великолепии. Подумай о том, что ты уже построил, и чего мог бы добиться, если бы позволил Великому Океану свободно струиться сквозь тебя и расширять границы твоего понимания. Подумай, что тебя ждет, когда ты просто избавишься от своей безотрадной вендетты и отправишься исследовать мир! Ты – предатель, Ченгрел! Предатель потенциала, который увидели в нас предки, когда отвернулись от Императора и увели нас в пустоту! Подумай об этом, Ченгрел, и познай стыд!
Слева от него поднялась ужасающая буря оружейного огня. Несущие Слово Драхмуса, выжидавшие в сумерках, поливали последователей Ченгрела из болтеров и пушек. Справа стая домашних рабов била Ходира силовыми таранами и боевыми клинками, только чтобы обнаружить через миг, что они искромсали пустой плащ. В следующее мгновение существо, державшее плащ, повалилось замертво с дымящейся дырой во лбу – там, где силовой нож Ходира пронзил его череп. Труп рухнул, и Ходир поднял другой рукой пистолет и выстрелил в горло надсмотрщику рабов.
Верхние болтеры Ченгрела снова извергли пламя, и Кхров опять развеял залп одним жестом. На этот раз снаряды затанцевали перед ним, оставляя за собой полосы небесно-голубого света, которые образовали в воздухе странные буквы. Ченгрел зарычал от гнева, и рык вышел из его динамиков визгом статики, от которого болты сдетонировали. Взрывы не повредили Кхрову, но отбросили его назад в воздухе. Огонь и молния простерлись по его плечам, как вторая мантия.
– Долгая Война дает нам смысл! – прокричал Ченгрел, наступая. – Война – наша цель! Так поклялись наши примархи! Как ты смеешь отвергать пакты, заключенные ими с Гором и друг с другом! Предатель! Я нарекаю тебя предателем!
На этом он бы не остановился, но тут ходовая часть его дредноута врезалась в символы, которые Кхров оставил висеть в воздухе, и разметала их. Знаки распались, и пространство вокруг них тоже как будто растрескалось, и вдруг Ченгрела окружили ослепительные сияющие призраки, которые сгустились в более плотные, материальные формы. Приземистые комья розовой светящейся плоти, перемежающейся поющими ртами, закопошились вокруг ног дредноута, хихикая и терзая когтями суставы. Твари с зубастыми клювами и бахромчатыми грибными ножками вместо тел запрыгали кругами вокруг Ченгрела и его «Осквернителей», как дети вокруг костра, выдыхая потоки переливчатого света, который расползался по металлической коже врагов. Более темные силуэты с визгом метались возле турели «Осквернителя», оставляя борозды в его броне.
– Бездушный, бессмысленный обрубок человека, – презрительно ухмыльнулся Кхров, из каждого шва на доспехах которого теперь вырывался синий и серебряный свет. Диск из струящегося белого металла образовался под его ногами, и он шагнул на него. – Война все равно что выиграна, и мы – победители! Мы, те, кто понимает! Империум значит для нас так же мало, как нелепые амбиции того, кто не может вырваться из войны с ним. Единственные проигравшие в твоей драгоценной Долгой Войне – те, кто неспособен оставить ее. Вы и ваш Империум заслуживают друг друга.
Рядом с Ченгрелом грохнула пушка «Осквернителя», но никто не увидел, куда ушел выстрел зверя-машины. Секундой позже один из скачущих розовых демонов запрыгнул ей на бок и вогнал гротескную руку прямо между пластинами брони, во внутренности турели.
– И при этом ты чванишься перед нами, требуя доказательств, что мы тебе ровня? – продолжал Кхров, выпустив из руки шипящие лучи, которые пронзили последователей Ченгрела, словно иглы. – Немалое удовольствие – признать, что я не обязан это делать. Какой истинный наследник примархов согласится опуститься до того, чтоб встать наравне с таким, как ты?
Ругательства, которые выпалил Ченгрел в ответ, были слишком грязными и быстрыми, чтобы понять их, ибо динамики не поспевали за его яростью. Ракета вынеслась из гущи сторонников Драхмуса и разнесла оставшуюся пушку дредноута, прежде чем та успела снова открыть огонь. Зрение Ченгрела пошло красными и черными пятнами от пронзившей его обратной связи с уничтоженным орудием, но все его внимание было сосредоточено на пылающей фигуре Кхрова перед собой. Он снова и снова стрелял из болтеров, и хотя многие снаряды исчезали в огненной ауре колдуна, некоторые из них кузнецы Ченгрела обработали варпом, и им удалось добраться до древних синих доспехов. Кхров пошатнулся в воздухе, и Ченгрел издал рев дикой радости.
Пока на площади собрания бушевала эта битва, на дороге, ведущей ко дворцу Ченгрела, разразился другой бой, менее масштабный, но столь же свирепый. Два терминатора Железных Воинов маршировали обратно с камнями душ, когда авточувства того, что шел позади, уловили движение и тепло в заросших руинах, где должно было быть пусто. Тут же он исхлестал развалины очередями из двойных комбиболтеров в соответствии с древними принципами ведения огня на подавление, принятыми Легионес Астартес, потом резко переключился на полуслучайный обстрел, предназначенный для цели, которая могла подстроиться под повторяющийся определенным образом огонь.
Отступив назад и все еще поводя оружием в темноте, Железный Воин изучал накладывающиеся друг на друга траектории выстрелов и данные о попаданиях. Они показывали фонтаны каменной пыли, растительное крошево, маленькое облачко испарившегося древесного сока там, где болт насквозь пробил корявый ствол. Но и он, и системы его доспехов знали из горьких уроков Исствана, как выглядит и как звучит попадание болт-снаряда в боевую броню космического десантника, и признаков такового не было.
А потом мельта-заряд обратил в шлак пласталевую обшивку комбиболтера, и через мгновение ока добела раскаленные осколки оружия разлетелись от взрыва снарядов, остававшихся в магазине. Опешив, но не испугавшись, Железный Воин стряхнул обломки с латной перчатки, в то время как пушка-«жнец» его спутника выпустила очередь в ту сторону, откуда выстрелила мельта. Двум воинам хватило времени, лишь чтобы встать рядом, когда на них выпрыгнула стремительная фигура и рубанула цепным клинком по лицевому щитку лидера, шедшего впереди, мастерски использовав слабость терминатора – неуклюжий доспех не позволял ему отдернуть голову от атаки именно с этого угла. Смотровые линзы Железного Воина были испорчены, изображение задергалось от повреждений, но инстинкт взял свое. После такого броска враг мог двинуться лишь в трех направлениях, двумя отступить на безопасное расстояние, а третьим – ринуться вперед и схватить по пути мешок с камнями. Не глядя, он ткнул клинком на стволе «жнеца» в этом третьем направлении и был вознагражден треском ломающейся брони и криком ярости.
Но теперь к схватке присоединились и другие Повелители Ночи. Тот, что с мельтаганом, выстрелил лидеру в лицо и уничтожил несколько сенсорных связей, а остальные оглушил на целые секунды. Этого Ходиру было достаточно, чтобы начать рубить силовым ножом руку, все еще сжимающую в латной перчатке мешок.
Терминаторы что-то коротко рявкнули друг другу на боевом арго, сообщая о местонахождении Ходира, и Повелитель Ночи осознал, как долго он провозился и какую сделал ошибку, когда дуло «жнеца» с лязгом ткнуло его в левую подмышку. В долю секунды между ударом и выстрелом он выкрутился в сторону, подставляя Железному Воину изогнутую поверхность брони, чтобы снаряды соскользнули по ней. Но это не до конца уберегло его, и тройной выстрел отшвырнул Ходира на четыре метра с уродливой вмятиной в доспехах.
Железный Воин, держащий камни, почувствовал еще одну вспышку жара, которая не ранила его, но повредила достаточно тонких компонентов в руке, чтобы та одеревенела. Из-за спины донесся треск и сверкание громового молота, и он услышал проклятие, с которым его товарищ повалился на одно колено. Он повернулся, чтобы мешок камней оказался подальше от Повелителей Ночи, но тут боль обожгла кончики пальцев, и он ощерился от злости, почувствовав, что мешок у него выхватили. А потом остались только они двое, изувеченные, осыпающие градом выстрелов темноту, в которой исчезли Повелители Ночи.
Ходир издал мокрый болезненный кашель. Края трещин в реберном панцире терлись друг о друга, легкие с трудом изгоняли из себя кровь, уже начавшую сворачиваться внутри. Но в то же время в мозгу плясали мысли о том, какое могущество он сможет теперь купить, вырвав сокровище из лап этого помпезного глупца, Железного Воина. Странные и алчные мечты овладели им, и он не помнил, чтобы у него такие раньше были. Ходир осознал, что эти мечты даже не были похожи на его собственные. Танец мыслей был чуждым. И в этот миг его братья, Повелители Ночи, выпустили его, и он упал на колени.
Ходир огляделся и увидел, что его разбойничья банда остановилась как вкопанная. Некоторые поднимали оружие, но неуклюже, без того стремительного и смертоносного единства, которое приобрели за много тысяч битв. Один или два даже делали слабые, дерганые движения, как будто сопротивлялись какому-то безумному порыву танцевать, и в воксе слышались их тяжелое дыхание и всхлипы.
С эфирной песнью Слаанеша, льющейся с растянутых губ, Эммеш-Аийе неторопливо вышагивал к группе. Пара рабов по-прежнему влачилась за ним, но теперь за ними, в свою очередь, двигался причудливый парад, окутанный пастельным светом и благовонным паром. Ходир встречался с подобными им раньше, но ни готовность, ни собранность не могла защитить его от дикого, болезненного желания, которое пронзило его с головы до пят. Он хотел двигаться под их прекрасный ритм, смеяться, как они, быть, как они, и эти желания лишь чуть ослабли, когда он увидел, как они срубили голову одному из его воинов и бросили ее наземь под всплеск крови и хохота.
И все же его пистолет дернулся, и существо, которое тянулось к мешку с камнями, завизжало и пошло рябью. На миг оно стало выглядеть, как будто его черты впитали в себя все эти странные желания, смешавшиеся друг с другом, а потом оно завизжало, когда силовой нож Ходира вспорол его от горла до брюха. Получив слишком сильные раны, чтобы ее стремление остаться во плоти могло их превозмочь, демонетта расползлась в ничто.
Уничтожение твари создало уродливый контраст покрывалу гипнотических звуков, и Повелители Ночи, чьим умам нужно было лишь мгновение возможности, схватились за нее и начали сражаться. Внезапно для слаанешитской кавалькады ей оказали сопротивление, изогнутые клешни и шипастые языки схлестнулись с клинками, молотами и болтерами, отчаянно стреляющими в упор.
Но Эммеш-Аийе не собирался отступать от своей награды. Уже дрожавший от звуковых волн, отдающихся в костях, Ходир снова содрогнулся, когда шипы на пальцах Эммеш-Аийе пронзили его руку. Кисть сначала потеплела, потом онемела, и Эммеш-Аийе вырвал из его хватки мешок с камнями. Ходир увидел, как рубиновый свет камней разгорается в глазах слаанешита, и тогда он поднял силовой нож и вогнал его в бедро врага.
Тот содрогнулся, раны в приколотом языке раскрылись сочащимися дырами, и глаза, отражающие красное сияние, на миг уставились в лицо Ходиру. Потом он ударом наотмашь свалил раненого Повелителя Ночи наземь и, прихрамывая, убежал прочь от схватки, согнувшись над прижатым к животу мешком с камнями и волоча за собой рабов.
Недоверчивый Ченгрел приказал своим солдатам подготовить огневой мешок для гостей еще до того, как те приземлились, и теперь его воины заняли позиции у мест высадки. Это были боевые инженеры Железных Воинов, умелые и способные. Они открыли тщательно замаскированные огневые окопы для продольного обстрела, использовали рассеянные сигналы, чтобы мгновенно активировать минные поля и сети из запоминающей проволоки, достаточно крепкой, чтобы опутать даже ноги в силовой броне. Тихие, как тени, они перемещались среди свежих траншей, уже запланировав линии обстрела, готовые встретить убегающих гостей господина Ченгрела.
Но, конечно же, их враги тоже были космическими десантниками. Повелители Ночи предвидели все места, в которых Железные Воины решили устроить защитные сооружения, и первая бригада встретилась с дьявольски точными и продуманными засадами. Недавно открытые окопы уже кишели ловушками, Железные Воины просто исчезали по пути на позиции, странные вспышки помех прерывали вокс-траффик вне зависимости от используемой частоты, внося неразбериху в приказы и делая их попытки организоваться не только бесполезными, но даже вредными.
Попытка отрезать путь отступления Драхмусу удалась лучше, но, когда Драхмус оставил Ченгрела и Кхрова друг другу и устремился к своему кораблю, с ним было больше воинов. В ритм «Катехизиса Спирали», цитируемого горгульей, он шествовал к лагерю, высоко подняв чашу с горящим прахом, со знаменосцем за спиной. Железные Воины на его пути едва не смеялись над этим непродуманным приближением, но скоро опомнились: Драхмус хотел, чтобы его заметили, и на то была причина. Сразу же после того, как они осознали эту причину, Несущие Слово мастерски взяли их в клещи, осью которых был Драхмус.
Далеко в стороне Железные Воины, окружившие маленький помятый катер Эммеш-Аийе, увязли в адской перестрелке с охранниками корабля, шумовыми десантниками-артиллеристами. Они сражались при помощи ударных звуковых волн, от которых раскалывались доспехи и кости, и их крики раздирали плоть на уровне клеточных мембран.В разгар сражения появился сам Эммеш-Аийе, оставив свою демоническую свиту биться с элитными воинами Ходира, и проплясал сквозь ряды Железных Воинов. Он звонко смеялся, когда одна бронированная фигура за другой падала от его варп-воплей и игл в пальцах, и когда жалкие остатки противника в отчаянии перешли в отступление, он перестал себя сдерживать. Он прыгал и выкидывал коленца на выжженной земле, кромсал кожу своих рабов шипами и крючьями своего нагрудника и капал на раны и рубцы скользкими выделениями своего языка.
Таким его и нашел Кхров. Колдун сражался с Ченгрелом до патового положения: дредноут был так хорошо защищен и укреплен, и столь велика была грубая мощь воли, направляющей его, что большая часть атак, которые решился обратить на него Кхров, ушла впустую, а буйный натиск самого Ченгрела не давал ему достаточно времени, чтобы подготовить более мощные и действенные заклинания. Наконец, Кхров перевел одно из своих боевых исчислений в ложную логическую форму, обошел обереги Ченгрела и попал в цель. Передние лапы дредноута превратились из металла в тонкий синий хрусталь, который тут же разлетелся под его весом. Пока Ченгрел завывал от ярости, повалившись на землю, Кхров беспрепятственно удалился.
Он не стал ни приветствовать Эммеш-Аийе, ни проклинать его. Кхров уже сказал достаточно слов, поэтому он просто метнул свой посох вниз, словно дротик, и тот вонзился недалеко от того места, где плясал слаанешит. Внезапно Эммеш-Аийе обнаружил, что увяз в чем-то, что казалось одновременно смолистой жидкостью и липкой пылью, а через миг – что погрузился уже по бедра. Увидев Кхрова, стоящего на диске наверху, он издал свирепый ведьминский вой, который сорвал бы и доспехи и плоть с тела колдуна, если бы тот не защитился от него жестом.
Теперь Эммеш-Аийе утоп по пояс и вопил от злости. Он поднял мешок с камнями душ повыше, чтобы тот не утонул, и, как Ходир до него, почувствовал, что добычу вырвало из рук. Что именно забрало камни, не смогли разобрать даже его чувства, но, когда слаанешит погрузился по грудь, он увидел, что Кхров повесил мешок себе на пояс.
И тогда, отчаянно мечась в поисках рычага или опоры, Эммеш-Аийе обратил внимание на своих рабов. Как и хозяин, они попали в ловушку и тонули, но теперь близнецы склонились рядом и положили головы друг другу на плечи. На измученных лицах обоих теперь виднелась слабая счастливая улыбка, ибо они поняли, что скоро освободятся от страданий и вместе уйдут в забвение.
Это уязвило Эммеш-Аийе сильнее, чем потеря камней. То, что он не смог запретить своим рабам-близнецам умереть с миром, вдруг показалось самым тяжким из поражений, и он со стоном и плачем попытался было броситься на них, когда земля, наконец, поглотила всех троих. Через миг они исчезли, и Кхров огляделся вокруг.
Конечно, возле его посадочного модуля тоже есть засада, но это неважно. Кхров спустился со своего корабля более прямым путем, и угловатый золоченый транспорт в его лагере был не более чем обманкой. Теперь, когда Кхров рассеял узлы силы, удерживающие корабль, тот выгнулся и исчез.
Начался рассвет, и Кхров уже видел, как огромное кольцо укреплений обретает формы при свете зари. Там и сям раздавался отрывистый крик и виднелось дерганое движение – схватка между Несущими Слово, Железными Воинами и Повелителями Ночи подходила к концу. Свиты Эммеш-Аийе не было видно: кто в панике убежал обратно к катеру, увидев смерть своего господина, кто снова растворился в варпе.
Левая рука Кхрова опустилась к мешку с камнями душ на поясе, а правая вытянулась. Миг, и посох взлетел с земли и лег в его ладонь. Больше не было причин здесь задерживаться. Колдун пробормотал слово, другое и исчез, отправившись на свой корабль с тихим громом схлопывающегося воздуха и яркой вспышкой света.
Во времена между последним разрушительным Вааагхом! Унгскара и началом Бедствий Серой крови Ченгрел из Железных Воинов построил себе дом-крепость на мире Бурджан, что в Заливе Митры. Он живет там и по сей день, хотя его властные манеры уже не совсем те, что прежде, и многие Железные Воины перестали служить ему.
Много времени Ченгрел провел, прочесывая руины мира Бурджан в поисках еще одного сокровища, подобного тому, что у него украли, ибо он уверен, что с ним сможет снова купить себе силу и союзников. Когда он плавает по кругу в своем бронированном вместилище, то по-прежнему размышляет о мести, но теперь, вместо того, чтобы желать возмездия Золотому Трону, он планирует его для легионеров, которые прибыли навестить его после тех давних приглашений и которые так жестоко, так глупо предали его.
Кхрова из Тысячи Сынов это бы позабавило, если б он об этом когда-либо узнал. Если он и господин Ченгрел еще когда-нибудь встретятся, то он, несомненно, отметит иронию.
Он мрачно размышлял о славе и не мог ничего с этим поделать. Заняв свое место в возвышавшейся над сценой личной ложе губернатора, Корвус Парфамен оказался окружен славой, которая принадлежала не ему. Роскошное убранство ложи, буйство алой кожи и бархата, вышитых золотыми и платиновыми нитями, было данью – избыточной данью – славе губернатора Эльпидия. Но Корвуса волновала не роскошь. Ложа воплощала собой мягкую, неистинную славу: сопровождавшую титул известность, а не свершения человека. Еще была сцена, к которой устремлялись все прожектора освещения. Она представляла собой покатый монолит, вырезанный из цельной глыбы обсидиана. На этом алтаре могли бы приносить жертвы богам, однако вместо этого он пресмыкался под ногами артистов. Он воплощал величие камня, и сегодня чествовал брата Корвуса. И это тоже не волновало того. Он не понимал, чем занимается Гургес, но по крайней мере признавал, что его брат-близнец заработал свои лавры. По мнению Корвуса, искусство тоже было своего рода свершением.
Его раздражали стены. Лишенные окон и вздымающиеся на двести метров к далекому своду потолка, они были драпированы громадными гобеленами. Это были сотканные вручную символы имперских побед. Кильдар. Степи Плануса. Ичар IV. Еще и еще. Над Корвусом возвышались воины из древних и новых легенд. Они должны были вдохновлять, привлекать глаз, пока дух воспарял от величия почестей, которые воздавала музыка. В этом колоссальном пространстве творения искусства – камень, изображения и звук – должны были сплетаться воедино во славу Императора и его легионов. Но затем поклонение сменило направленность. Ныне колоссы с гобеленов, замершие в миг триумфальной битвы, тоже склонялись перед славой Гургеса, и это было неправильно. Именно поэтому Корвус так сильно вдавливал пальцы в кожу подлокотников, что даже царапал ее.
Жена губернатора, леди Ахала, повернулась к нему, и ее многочисленные ожерелья зазвенели.
– Приятно вас видеть, полковник, – сказал она. – Вы, должно быть, очень горды.
Горд чем? – хотел он спросить. Вкладом родного мира в крестовые походы Империума? Смешно. Как была смешна и сама Лигета. Ни на одном из сотен гобеленов в концертном зале Имперского дворца культуры не было лигетского героя. Располагаясь глубоко в Сегментуме Пацифик, вдали от основных зон боевых действий, Лигета оказывалась затронута войной лишь в плане сбора обычной десятины граждан, передаваемой в Имперскую Гвардию. Многие из ее сыновей сражались и гибли в далеких землях, но сколько отличилось так, чтобы их помнили и чествовали? Ни одного.
Чем гордиться? Собственными военными заслугами? Командованием полком обороны Лигеты? Это всего лишь делало его частью лигетского фарса. Офицеры, назначенные на свои родные миры, обладали репутацией, особенно если эти миры были изнеженным и пришедшим в упадок захолустьем. Самое ужасное было в том, что он даже не мог задаваться вопросом, что сделал не так. Он знал ответ. Ничего. Он все делал правильно. Заводил нужных друзей, служил под началом правильных офицеров, кланялся и расшаркивался в нужное время и в нужном месте. Он исполнял свой долг на поле боя. Никто не смог бы утверждать обратного. Но не было никаких отчаянных атак или оборон до последнего человека. Лигетские полки вызывали для поддержки линий снабжения, формирования гарнизонов на занятой территории и подавления символического сопротивления не до конца смирившихся побежденных. Их не звали в случае крайней необходимости.
Эта несправедливость заставляла его кипеть. Он знал себе цену, как и своим товарищам. Когда было нужно, они сражались и умирали наравне с лучшими. Не всякая зачистка оказывалась будничной рутиной. Не все территории было легко умиротворить. Лигетцы умели сражаться и могли многократно это доказать.
Вот только на это никто не обращал внимания. Никто даже не подумал взглянуть, ведь все знали о репутации Лигеты. Планета дилетантов и артистов. Планета пения.
Этим гордиться?
И да, Ахала имела в виду именно это. Гордиться музыкой, пением. Гордиться Гургесом. Гражданское население Лигеты радовалось репутации мира. Они не видели в этом ничего унизительного или постыдного. Ими двигала та же логика, что и начальством Корвуса, которое полагало, что вознаграждает за верность, отправляя домой. Кто бы отказался от приятной командной должности вдали от мерзости зараженного Хаосом мира-улья? Кому бы не хотелось оказаться рядом с Гургесом Парфаменом – творцом не просто песни, а Песни?
Да, подумалось Корвусу, Гургес хорошо здесь поработал. Прошло уже больше десяти лет. Песнь была гимном славе Императора. Едва ли это можно было счесть чем-то необычным. Однако «Да царствует Император» была редкостью. Результатом особой алхимии, сплавившей воедино формальное величие с популистской привлекательностью. Мелодия была достаточно властной, чтобы звучать из боевого горна титана, достаточно простой, чтоб ее мог насвистывать самый последний пехотинец, и достаточно привязчивой, чтобы никогда не забыться, будучи услышанной всего один раз. Она поддерживала боевой дух на тысячах осажденных миров и воспламеняла мужество миллионов солдат, прорывающихся к спасению. У Корвуса было полное право гордиться достижениями брата. Это было гениальное произведение.
Ну, так говорили. Ему пришлось довольствоваться словами других. Корвус страдал амузией. Он был настолько же невосприимчив к музыке, насколько Гургес был к ней чувствителен. Творение брата-близнеца оставило его холодным. Для него было больше мелодичности в визге зеленокожего, придавленного ногами дредноута.
Леди же Ахале Корвус ответил: «Не мог бы гордиться сильнее» .
– Вы знаете, что он сегодня нам преподнесет? – спросил Эльпидий, пристраивая мягкую громаду своего тела поудобнее.
– Нет.
– В самом деле? – в голосе Ахалы слышалось удивление. – Но вы же с ним близнецы.
-Мы не видели друг друга большую часть года.
Эльпидий нахмурился.
– Я не знал, что вы отлучались.
Корвус подавил вызванную обидой дрожь.
– Это Гургеса не было на планете, – сказал он. Брат искал среди звезд вдохновение или какую-то еще изнеженную чушь. Корвус не знал и знать не желал.
Со сводов зала свисали сотни светящихся сфер, составлявших вместе звездную карту Империума. И вот они погасли, приглушая шум десятков тысяч бесед. Аудиторию окутала тьма, лишь сцена оставалась освещена. Из-за кулис появился хор. Певцы были одеты в черную форму, отглаженную, словно офицерский парадный мундир. Они выходили сотнями, пока не заполнили всю заднюю часть сцены, встав лицом к аудитории. Сначала Корвус решил, что на них надеты серебряные шлемы, но затем они протянули руки и опустили лишенные черт и глаз, которые закрыли верхнюю половину лиц.
– Как они увидят его указания? – удивился Эльпидий.
Ахала возбужденно хихикнула.
-Это еще ничего, – прошептала она, доверительно положив ладонь на руку Корвуса. – Я слышала, что не было никаких репетиций. Даже хор не знает, что будет исполняться.
Корвус моргнул.
– Что?
– Разве это не интригует? – она повернулась обратно к сцене, счастливая и безмятежная перед приближением невозможного.
Свет продолжал гаснуть, пока не остался лишь узкий луч в середине ее передней части – жалкая мелочь в холодной ночи камня. Тишина была столь же плотной и тяжелой, как сама скала. Ее нарушил торжественно-медленный стук каблуков. Уверенной походкой, словно совершая обряд и восхищаясь собственным появлением, на свет вышел Гургес Парфамен, певец Императора и любимый сын Лигеты. На нем была такая же черная форма как и на музыкантах, но не было маски. Вместо нее…
– Что у него с лицом? – спросила Ахала.
Корвус подался вперед. У него внутри стремительно прибывало что-то холодное. Лицо брата-близнеца повторяло его собственное: те же строгие черты, узкий подбородок и серые глаза, даже одинаково подстриженные черные волосы. Но сейчас Корвус смотрел в кривое зеркало. На Гургесе была надета какая-то конструкция, блестевшая, словно золото, но даже с такого расстояния были различимы безжалостные углы и жесткость железа. Она опоясывала его голову, будто лавровый венок. К лицу тянулись игольчато-тонкие когти, которые пронзали веки и удерживали их открытыми. Гургес смотрел на аудиторию безумным и беспощадным взглядом, в котором в равной мере сочетались абсолютное знание и предельный фанатизм. Глаза были лишены свободы, как и у его хора. Но в то время как певцы не видели ничего, он видел слишком много и получал удовольствие от пытки. Губы растянулись в улыбке. Кожа Гургеса была слишком тонкой, сквозь нее проступал череп. Когда брат заговорил, Корвус услышал глухой звук ветра, дующего в ржавых трубах. В истершихся уголках реальности зашелестели насекомые.
– Собратья-лигетцы, – начал Гургес, -прежде чем мы начнем, было бы настоящим предательством с моей стороны не сказать кое-что о роли, которую играет в искусстве покровитель. Жизнь музыканта непроста. Мы не производим материальных продуктов, и поэтому многие считают нас ненужными, бесполезной роскошью, без которой Империум вполне может обойтись. Это обстоятельство делает еще более важными тех, кто ценит нас. Покровители – это те благословенные немногие, которые понимают, что на самом деле артист способен создать нечто положительное.
На мгновение Гургес сделал паузу. Возможно, он ждал аплодисментов, но аудиторию сдерживали знание и лед в его застывшем взгляде. Он спокойно продолжил.
– В течение моей жизни музыканта я имел честь работать с большим, чем должно было выпасть на мою долю, количеством щедрых, целеустремленных и тонко чувствующих покровителей. Благодаря им мою музыку вообще услышали, – он склонил голову, как будто им овладела скромность.
Корвус фыркнул бы от тщеславности этого жеста, однако он был слишком напряжен. Его пугали слова, которые могли выйти из открытого рта брата.
Гургес взглянул вверх, и в его глазах, казалось, появилось свечение цвета праха и пепла.
– Да, – произнес он, – щедрого покровителя надлежит чтить. Но еще более ценен, еще более заслуживает прославления и чествования тот покровитель, который вдохновляет. Тот, кто открывает двери к новым горизонтам созидания и проводит художника через них. Я стою перед вами в качестве слуги такого покровителя. Мне известно, что мое скромное посвящение Императору высоко ценится, однако теперь я вижу, насколько жалкой подделкой истины оно является. Сегодня увидите и вы. Я не могу поведать, что раскрыл мне мой покровитель. Но могу показать.
Заключительные слова композитора скользнули над залом, словно предсмертный хрип. Гургес повернулся к хору и поднял руки. Певцы остались неподвижны. Погас последний свет. На Корвуса обрушилась ужасная, запоздалая уверенность – он должен это прекратить.
А затем Гургес запел. Почти минуту Корвус ощущал облегчение. Изо рта брата не вырвался демон. Сердцебиение успокоилось. Он поддался на игру первоклассного артиста, только и всего. Для него песня не отличалась от прочих творений Гургеса. Очередная последовательность нот, каждая из которых была такой же бессмысленной, как и следующая. Но потом он понял, что ошибся. Он слышал не просто последовательность. Даже его тугой слух улавливал, что Гургес поет одновременно две ноты. Затем три. Четыре. Песня стала невозможной. Каким-то образом продолжая петь, Гургес вдохнул. Хотя Корвус не заметил в музыке изменения, вдох, казалось, означал окончание рефрена.
А также конец спокойствия, потому что теперь запел и хор. Они вступили все до единого, примкнув к голосу Гургеса. Песня превратилась в рев. Тьма начала отступать, когда по сцене разлилось сияние. Оно сочилось из певцов. Лилось в зал, словно радиоактивный туман. От его цвета Корвус передернулся. Это был бы своего рода зеленый, умей цвет кричать. Оно пульсировало, словно напряженная плоть.
Ухмылялось, как Хаос.
Корвус вскочил на ноги. Как и остальная часть аудитории. В мгновение безумной надежды он подумал о том, чтобы приказать собравшимся броситься на певцов и заставить тех умолкнуть. Однако люди вставали не в тревоге, как он. Они были едины с музыкой, их голоса присоединялись к ее великолепию, а души — к ее мощи. Рев превратился в звуковую волну. Сияние заполнило зал, и Корвус не желал видеть ничего из того, что ему открылось. Рядом с ним неподвижно стояли губернатор с женой, их лица были искажены экстазом. Они пели, словно песня принадлежала им от рождения, пели, словно желая обрушить небо. Головы были запрокинуты, челюсти раскрылись широко, как у змеи, гортань подергивалась и содрогалась, силясь издать нечеловеческие созвучия. Корвус схватил Эльпидия за плечо и попытался встряхнуть. Тело губернатора было жестким и прикованным к массе Лигеты. Корвус как будто боролся с колонной. Но человек не был холодным, как камень. Он весь горел. Глаза остекленели. Корвус пощупал его пульс. Ритм был бешеным, быстрым и неравномерным. Корвус отдернул руки. Они казались скользкими от болезни. Нечто, обитавшее в песне, скреблось в его сознании, словно ногти по пластеку, но не могло ни за что зацепиться.
Он расстегнул ремень плечевой кобуры, вытащил лазпистолет, перегнулся через перила и прицелился брату в голову. Без колебаний, ощущая одну лишь необходимость, Корвус нажал на спуск.
Гургес рухнул с сожженной верхней половиной черепа. Песне это было безразлично. Она продолжала реветь с неослабевающим ликованием. Корвус выстрелил еще шесть раз, и от каждого падал один из членов хора. Он остановился. Песня была не чарами и не механизмом. Это была чума, и убийство отдельных ее переносчиков было бесполезным, даже хуже того. Расходовалось драгоценное время, которое можно было потратить на действия, способные принести результат.
Он выбежал из ложи. Швейцары в вестибюле стали частью хора, и песня преследовала Корвуса, пока он грохотал по мраморным ступеням на мецианин, а затем на нижний этаж. Фойе, столь же громадное как концертный зал, вело в Великую галерею искусств. Сводчатое помещение тянулось на целый километр до самого выхода из дворца. С занимавших все пространство от пола до потолка мозаичных витражей на бронзовые изваяния героев взирали примархи. Бессчетные воители попирали ногами врагов Империума, втаптывая их разорванные агонизирующие тела в пьедесталы. Однако галерея более не была торжеством искусства и великолепия. Она превратилась в гортань, и за Корвусом завывала песня. Хотя мелодия и была ему чужда, он чувствовал силу музыки, которая, будучи нематериальной, толкала его с силой урагана. Под ногами струился свет, от которого горло наполнялось едкой желчью.
Он вырвался из огромных дверей на площадь. И, пошатнувшись, замер в ужасе.
Концерт транслировался.
Палестрина, столица Лигеты с тридцатимиллионным населением, кричала. Ее били судороги.
Вечернее сияние города были запятнано не-светом Хаоса. На площади, на улицах, в окнах изящных блистающих башен Палестрины — везде стояли люди, певшие о своей смерти. Дороги превратились в кошмарную мешанину пылающих обломков: одержимые искусством водители врезались друг в друга. Оставшиеся в живых жертвы столкновений пели вместо того, чтобы кричать напоследок. Повсюду к небу возносилось хоровое пение, а небо отвечало огнем и громом. На западе между башнями вспыхивал и грохотал горизонт и расцветали огненные сферы. Корвус осознал, что смотрит на космопорт и видит разрушения, вызванные тем, что все садящиеся и взлетающие корабли внезапно напрочь лишились управления.
Над головой раздался оглушительный рев, и появился низко летящий обезумевший грузовой транспорт с пылающими синевой двигателями. Он врезался в стену башни на расстоянии нескольких кварталов. Корабль взорвался, заполнив небо светом и звуком собственной гибели. Корвус бросился наземь, когда в стороны понеслась волна осколков размером с метеоры, при столкновении оставлявших воронки на улице, в камне и плоти. Башня рухнула с неторопливой величественностью, завалившись на соседние и начав торжество разрушения, напоминавшее падающие кости домино. Стремительно взметнулось удушливое облако пыли. Оно накрыло Корвуса, скрыв зрелище умирающего города, однако песнопение продолжалось.
Он закашлялся, давясь заполнившим горло и легкие песком, пошатнулся, но снова начал двигаться. Хотя видимость и снизилась до нескольких метров, а глаза слезились и болели, он чувствовал, что снова может отчетливо видеть. Скрыв от его взгляда гибель города, пыль как будто разрушила чары. Палестрина была потеряна, однако это не освобождало его от долга перед Императором — на это была способна лишь смерть. Пока он дышит, он должен сражаться за Лигету и спасти все, что в его силах.
Нужно было найти место, куда еще не добралась песня, и людей, не слушавших ее и незатронутых чумой. Там можно будет организовать оборону, возможно даже контрнаступление, пусть это и станет всего лишь очищением выжженной земли. Это будет славный поступок. Но в первую очередь — возможность перегруппироваться. Убежище. Он надеялся, что знает, куда идти.
Он выискивал дорогу вокруг серого чистилища площади, прижав ладонь ко рту и стараясь не выкашлять легкие. Чтобы добраться до дальнего края Дворца культуры у него ушел почти час. К этому времени большая часть пыли осела, к тому же его дополнительно прикрыла громада здания. Он снова мог дышать. Движения стали быстрыми и целеустремленными. Ему нужно было средство передвижения, но с возможностью маневрировать в запутанном хаосе улиц. В полукилометре от площади он нашел искомое. Человек сидел на работающем вхолостую мотоцикле. Песня застигла его перед самым отъездом. Корвус попытался столкнуть его, но тот был таким же неподвижным и прикованным к месту, как и губернатор. Корвус застрелил его. Сбрасывая труп с мотоцикла, он говорил себе, что человек уже был мертв. Если бы Корвус не проявил к нему милосердие, это случилось бы как-нибудь иначе. Распространяющийся пожар. Падающие обломки. А если бы не произошло никакой насильственной смерти, то...
Корвус уставился на поющих пешеходов и задумался над смыслом увиденного. Он был убежден, что ничто уже не могло освободить жертв после того, как песня получала над ними власть. Так что они будут стоять, ничего не делая, там же, где их накрыло. Не будут спать. Не будут есть. Не будут пить. Корвус увидел конечный результат, а с ним и первый спасительный проблеск. С окрепшим чувством долга он вскочил на мотоцикл и уехал.
К тому моменту, как город остался позади, шел первый час после рассвета. Покинув холмы Палестрины, Корвус поехал еще быстрее по иссушенным грязевым равнинам. Вода этой некогда плодородной земли ушла на утоление жажды города. На горизонте звезды заслоняла тень горы Горек. У ее основания виднелись крохотные огоньки. Они и были его целью и надеждой.
У базы земля вновь начинала подниматься вверх. Он приблизился к главным воротам и не услышал пения. Стена представляла собой железный заслон высотой в пятьдесят метров — покатый гофрированный заслон силы. Каждые десять метров по всей двухкилометровой протяженности стены были выбиты гигантские аквилы, еще более темные, чем чернота железа. Из-за стены слышалась работа двигателей, звуки стрельбы с полигонов и марширующих ботинок. Звуки дисциплины. Она ощущалась с самого момента прибытия. Если часовые и удивились, увидев его запыленным и изможденным на гражданском средстве передвижения вместо штабного автомобился, то не подали виду. Они четко, как машины, отсалютовали и открыли перед ним ворота. Он вошел в форт Горек, обещавший спасение.
По эту сторону стены располагалось место, лишенное искусства и музыки. У Корвуса свалился груз с плеч, когда он увидел размеренный барабанный ритм военной мощи. Ее сила доходила до совершенства, но, во имя Трона, чуть также не была утрачена. Днем ранее поступил запрос от капитана базы Иеронима Тарранта. Принимая во внимание важность такого события планетарного масштаба , как новое сочинение Гургеса Парфамена, не позволит ли полковник сделать перерыв в тренировках, чтобы солдаты могли послушать вокс-трансляцию концерта? Корвус не просто сходу отказал в запросе, он запретил все виды приема и передачи представления. Ему нужны солдаты, сообщил он Иерониму. Если бы ему были нужны дилетанты, он бы нашел целую кучу в ложах Дворца Культуры. Направляясь на концерт, Корвус ломал голову относительно мотивов этого своего распоряжения. Ревность? Неужто он настолько мелочен? Теперь он знал, что это не так и он был прав. Задача баз вроде этой — поддерживать Гвардию в состоянии постоянной готовности, потому что война может начаться в любую секунду.
Как это и случилось сейчас.
Он пересек строевой плац, направляясь к приземистой командной башне в задней части базы, примостившейся к базальтовой стене горы. Корвус едва успел слезть с мотоцикла, когда из башни появился трясущийся Иероним. Он был бледен и почти безумен, но не забыл отсалютовать. Дисциплина, подумал Корвус. Она уже их спасла. И приведет к победе.
– Сэр, – произнес Иероним. – Вы знаете, что происходит? Нас атакуют? Мы не можем ни с кем связаться.
– Да, мы на военном положении, – ответил Корвус, быстро шагая к двери. – Никто на базе не имел внешних контактов за последние десять часов?
Иероним покачал головой.
– Нет, сэр. Какая-то бессмыслица. Все, кто выходит с нами на связь, шлют что-то похожее на музыку.
– Вы слушали?– прервал его Корвус.
– Всего пару секунд. Когда мы обнаружили, что повсюду какая-то чушь, мы выключили звук. Никто не передает ничего связного. Даже «Коса правосудия».
Итак, лигетский флагман пал. Это не удивило Корвуса, однако он все равно обнаружил, что ощущает смятение. Но то обстоятельство, что база пережила передачи, кое о чем ему сказало. Зараза получала контроль не сразу. Он припомнил, что хор и аудитория не начали петь, пока Гургес не довел рефрен до конца. Похоже, содержащееся в песне послание должно было быть завершено, чтобы она смогла поглотить слушателя.
– Что вы предприняли? – спросил он Иеронима, пока они шли по лестнице в командный пункт.
– Разослали по всем частотам запросы о подтверждении приема сообщения. Я перевел базу в состояние повышенной готовности. А поскольку мы ни от кого ничего не услышали, я отправил сигнал бедствия.
– Хорошо, – произнес Корвус. Если только этот сигнал принесет пользу, подумалось ему. До того момента, как сообщение будет получено, и придет помощь, пройдут недели или месяцы. К этому времени битва за душу Лигеты будет уже либо выиграна, либо проиграна. Певцы умрут от голода, кто-то выживет, чтобы собрать уцелевшее, либо же не останется никого.
Когда Корвус и Иероним вошли в командный центр, офицер связи поднял глаза от ауспика.
– Полковник, – отсалютовал он. – В нашу систему только что вошел крупный боевой корабль.
– В самом деле?
Быстро. Невероятно быстро.
– Он нас приветствует, – сообщил старший вокс-оператор.
Корвус рванулся через комнату и сорвал с головы оператора наушники.
– До дальнейшего распоряжения все сообщения принимаются в текстовом виде. – приказал он. – Без исключений. Это ясно?
Оператор кивнул.
– Опознайте его, – продолжил Корвус. – Запросите идентификационные данные.
Солдат повиновался. Корвус подошел к пластековому окну и, ожидая, стал смотреть на базу. Пять тысяч человек. Позиция на возвышенности и легко обороняется. Средства у него есть. Нужно всего лишь понять, как сражаться.
– Полковник, получено сообщение.
Корвус повернулся к вокс-оператору. Голос того звучал как-то неправильно, словно у человека, внезапно осознавшего тщетность своего существования. Он таращился на устройство хранения данных. Лицо посерело.
– Зачитайте, – произнес Корвус, взяв себя в руки.
– «Приветствую, имперцы. Говорит «Терминус Эст».
Когда корабль вырвался в реальное пространство Лигетской системы, Тифус вошел в стратегиум.
– Множественные сигналы, повелитель, – сообщил дежурный по мостику.
Ну, разумеется. Вряд ли Империум оставил бы Лигету без защиты флота. Громада Тифуса двинулась к основному оккулусу. Они были уже достаточно близко, чтобы видеть рой имперских крейсеров и оборонительных спутников.
– И сколько из них на атакующем курсе? – поинтересовался Тифус. Он знал ответ, но хотел испытать удовлетворение, услышав его.
Офицер дважды взглянул на гололитический дисплей, словно сомневаясь в поступающих сообщениях.
– Ни одного, – сказал он через мгновение.
– А сколько целятся в нас?
Еще одна непродолжительная пауза.
– Никто.
Тифус загудел и зажужжал от удовольствия. Насекомые, паразитировавшие на нем и составлявшие его личность, затрепетали и завозились от волнения. От их движения броня пошла волнами. На мгновение он позволил себе насладиться впечатлением, великолепным и ужасающим парадоксом существования. Болезнь была неиссякаемым источником восхищения в своем союзе со смертью и жизнью без границ. Ему доставляло удовольствие распространять проповедь этого парадокса, урок гниения. Оккулус перед ним демонстрировал, сколь хорошо этот урок был усвоен.
– Приблизиться, – распорядился Тифус.
– Сейчас, повелитель, – офицер мостика был послушен, однако плохо учился. Он все еще продолжал мыслить рамками обычной боевой обстановки, игнорируя то обстоятельство, что отсутствие реакции имперского флота на появление флагмана Хаоса было более чем необычно. – Проводим захват целей, – сообщил он.
– Ни к чему, ни к чему, – проговорил Тифус. – Сами посмотрите. Все вы.
Офицеры подняли глаза, и Тифус получил аудиторию для организованного им представления. «Терминус Эст» приближался к светящемуся зелено-коричневому шару Лигеты, и вражеские корабли становились крупнее и отчетливее. Стало видно и постигшее их бедствие. Некоторые из них дрейфовали, став не более, чем железными гробницами. Двигатели других работали, но в движении не было порядка. Тифус знал, что корабли выполняют последние полученные от экипажей команды и что новых не последует.
– Поприветствуйте имперцев, – распорядился он. – Открыть все частоты.
Стратегиум купался в музыке болезни. По многочисленным каналам раздавался один и тот же шум — единый хаос миллионов и миллионов гортаней, певших хором. Мелодия была простым и непрерывным многонотным созвучием рока. Она стала аккомпанементом открывавшемуся перед «Терминус Эст» виду, и теперь движение флота превратилось в балет хаоса и разгрома. Тифус наблюдал, как два крейсера двигались, не меняя курс, пока не столкнулись. Один из них взорвался, огненная вспышка распустилась, словно ядовитый цветок. Другой нырнул в атмосферу Лигеты, неся с собой ужасный дар в виде собственного боезапаса и разрушенного реактора.
Тифус представил себе его приземление, и насекомые начали корчиться в предвкушении.
Еще он подумал о простоте урока, о его чистоте и о том, сколь опустошительным сделала его эта чистота. Пятнало ли чистоту то, что Гургеса Парфамена привела к нему в руки случайность, или же этот удачный улов был важной частью красоты произведения? Путешествующий в собственное удовольствие композитор попал в локальный варп-шторм и чуть не столкнулся с «Терминус Эст» – как могло это быть чем-то иным, нежели абсолютным совпадением? Триумфальный замысел так легко мог даже не придти в голову. А затем этот человек, чьи амбиции сделали его таким падким, стечение обстоятельств, давшее Тифусу идеальное вдохновение – все это было столь невероятно, что не могло быть просто удачей. Их связала воедино судьба.
В стратегиуме загудели мухи, когда Тифус оценил парадокс, и тот пришелся ему по вкусу. Хаос и судьба, единые и тождественные.
Возможно, Гургес думал так же. Он не сопротивлялся заражению новой чумой. Ей Тифус особенно гордился. Червь-паразит откладывал яйца в кровеносной системе и поражал мозг. Болезнь распространялась от сознания к сознанию через передачу идеи, а идею переносил звук, особый звук, представлявший собой заклинание, которое делало тоньше стены между реальностью и имматериумом и передавалось всем, обладавшим способностью слышать.
– Повелитель, нас приветствуют, – произнес помощник.
Тифс расхохотался от удовольствия, и нарывы на палубе затряслись, сопереживая ему.
– Поприветствуйте их, – приказал он.
Теперь у него был враг. Теперь можно было сражаться.
Корвус отринул отчаяние. Не думал о шансах. Был враг, и долг предписывал драться. Ничего более.
Корвус стоял на трибуне строевого плаца и, превратив с помощью динамиков свой голос в голос форта Горек, обращался к собравшимся тысячам людей. Он объяснил ситуацию, описал чуму и способы заражения. И установил правила. Одно из них было главным.
– Музыка, – прогремел он, – это болезнь. Она уничтожит нас, если найдет в нашей защите хоть малейшую щелку. Надлежит принять меры, чтобы у нас ее не было. Всякий, хотя бы насвистывающий, будет казнен на месте, – отдав этот приказ, он испытал огромное удовлетворение. Причины его не волновали.
С момента прибытия прошло меньше дня, и Тифус узрел апофеоз собственного искусства. Целая планета стала одним голосом. Гимн, чума, бывший чумой гимн стал итогом существования Лигеты. Ее население жило ради одной цели. Чистота возбуждала.
Возбуждала бы, не будь единственного изъяна. Этот форт. Тифус думал, что тот падет сам, но этого не произошло. Он все еще посылал отчаянные призвыв о помощи всем тем имперцам, кто мог их услышать. И, хотя Тифус мог тешить себя мыслью, что один прыщик порядка подтверждает красоту порчи, он знал истину. В ближайшие несколько дней песня превратится в рваное диминуэндо по мере того, как начнут умирать певцы. Если он не примет мер, то симфония окажется неполной, ее испортит единственная фальшивая нота.
Так что настало время действовать.
Атака началась вечером второго дня. Корвус прохаживался по парапету, когда увидел, что небо темнеет. Раздался низкий непрекращающийся гром, и облака породили ужасающий дождь. Первыми были десантные капсулы, стремительно падавшие вниз непреклонной черной карой. Они приземлились на равнине в паре километров от базы. За ними в воздухе оставались полосы, черные вертикальные следы, которые не рассеивались. Вместо этого они стали шире, раздробились на части и начали вращаться. Корвус побежал на ближайшую сторожевую башню, выхватил у стрелка снайперскую винтовку и всмотрелся в телескопический прицел. Он смог отчетливее разглядеть движение в извивающихся облаках. Оно напоминало насекомых. Корвус услышал едва заметное жужжание – слабое, невозможное, то вплетавшееся, то выбивающееся из грохота десантных капсул и последовавших теперь за ними десантных кораблей.
С неба хлынула тьма. Это была чернота отсутствия и горя, гниения, отчаяния и неназываемого желания. Своим прикосновением она заразила воздух в зоне высадки, а затем поползла к базе. Это была другая болезнь, против которой у Корвуса не было никакой защиты. Хотя до форта не дотянулось ни одного черного щупальца, Корвус ощутил, что нечто пересекло стену. Вечерний свет изменился, став мрачным и неверным. Он почувствовал, как нечто жизненно важное становится слишком тонким, и начинает улыбаться что-то неправильное.
Вокруг него, призывая к оружию, раздался звук тревожных сирен форта Горек. Шум был колоссален, и Корвуса удивило и встревожило то обстоятельство, что он вообще слышит жужжание роев Хаоса. Он понял, насколько больным стал реальный мир и как тяжело придется за него сражаться.
Десантные капсулы открылись, ядовитые лепестки отодвигались, исторгая находившихся внутри чудовищ. Корвус никогда не ощущал себя уютно возле космических десантников, от их сверхчеловеческой мощи и совершенства его лигетский комплекс неполноценности увеличивался в геометрической прогрессии. Однако он бы отдал что угодно, чтобы рядом оказался один из них, когда увидел, как неподалеку собираются их кошмарные разновидности. Их броня давно перестала быть обычным керамитом. Это была тьма, что стала железом, и железо, что стало болезнью. Они строились в шеренги и замирали неподвижно, держа оружие наготове. Вот только неподвижность была неполной. Их очертания извивались.
Из десантных кораблей наружу валило все больше порченной пехоты. Наконец, небо выплюнуло левиафана, показавшимся Корвусу транспортом типа «Голиаф», но исковерканным настолько, что он напоминал ужасного кита. Корпус покрывали символы, резавшие Корвусу глаза своей непристойностью. Вокруг вилось нечто, напоминавшее усики или щупальца. Погрузочная рампа распахнулась, словно пасть, и изрыгнула на чернеющую землю Лигеты орды солдат и техники.
Перед Корвусом собирались чумные легионы, и он знал, что в схватке с ними нет никаких шансов.
Но он будет драться. До последнего человека. Пусть без шансов выжить, зато, как он понял с возбужденным весельем, с возможностью прославиться героическим последним боем.
Опустилась ночь, и силы «Терминус Эст» прибавили в мощи и численности. Размеры воинства уже намного превосходили необходимые для штурма форта Горек, независимо от наличия стен и господствующих высот. Но темные солдаты не нападали. Они стояли толпой под открытым небом, не предпринимая ничего с самого момента высадки. Тяжелая артиллерия с грохотом выкатилась из транспорта и остановилась, направив стволы в небо, угрожающая, но безмолвная. Гул от прибытия подкреплений прекратился. Землю накрыла вязкая тишина.
Корвус вернулся в командный центр. Из него он мог наблюдать с тем же успехом, а по эту сторону пластека было менее ощутимо жужжание под ухом.
– Чего они ждут? – пробормотал Иероним.
Безмолвие нарушил далекий рев двигателей. Корвус поднял электробинокль. На виду двигались три «Носорога». На них были установлены ряды прямоугольных конструкций.Металлические рога, отлитые в виде вопящих демонов. Динамики, понял Корвус.
«Погребальные вещатели»
Если «Носороги» начнут транслировать песню, форт Горек падет без единого выстрела.
Корвус ударил кулаком по тревожной кнопке. Над базой взвыли сирены.
– Не выключайте их, пока я не прикажу, – сказал он офицерам.
Все же недостаточно громко, подумал он и повернулся к главному воксу. Отшвырнув оператора в сторону, он щелкнул переключателями основной системы массового оповещения. Схватив микрофон, Корвус подбежал к висевшему над дверью комадного центра динамику. Он вдавил в него микрофон. Резонанс вонзился в череп, ударил по ушам кувалдой, пытаясь стереть все мысли. Корвус задохнулся от боли и пошатнулся под тяжестью звука.
Люди вокруг него прикрывали уши и качались, словно пьяные. Корвус пересилил звуковой удар и встряхнул офицеров.
– Сейчас! – выкрикнул он. – Атакуем немедленно! Запускайте «Химеры» и выведите машины из строя!
Он бы продал душу за батарею орудий, чтобы уничтожить «Носороги» из-под прикрытия только что возведенного им шумового щита. Но сойдет и это. Он не думал, сколь малого добьется, уничтожив несколько динамиков. Он видел возможность сразиться с врагом.
Возможность прославиться.
Он возглавил следовавшие за «Химерами» отделения. Корвус видел на лицах людей боль от терзавшего их непрерывного резонанса и то, каких усилий им стоит сконцентрироваться на простейшей задаче приготовить оружие. Он надеялся, что они, как и сам он, понимают необходимость его действий, и видел героизм их борьбы за Императора. Гургес был глупцом, подумал Корвус. То, что он делал сейчас — вот что заслуживало песни.
Ворота открылись, и «Химеры» двинулись вперед. «Носороги» остановились на полпути между силами вторжения и стеной, это расстояние легко покрывалось «погребальными вещателями». Песня была неслышима. Возглавив атаку с высоко поднятыми лазпистолетом и цепным мечом, Корвус ощутил, как губы растягиваются в триумфальном оскале. Из-за стены вырвалась сама отвага Империума. Корвус кричал, тяжело шагая за ревущей и лязгающей «Химерой». По мере того как они удалялись от базы, визг резонанса стихал, но машины производили собственный грохот, и Корвус все еще не слышал ни звука песни.
Нечто заговорило, возвещая конец. Звук представлял собой колоссальный, глубокий и многоголосый гром. Это была артиллерия Хаоса, все пушки которой выстрелили одновременно, дав одиночный грандиозный залп. Нижний склон возвышения форта Горек взорвался, к небу взметнулись фонтаны земли. Состоящий из шума и воздуха великан поднял Корвуса и швырнул его. Мир перевернулся от края до края в урагане грязи, камней и пламени. Полковник рухнул наземь и нчал извиваться, будто приколотое насекомое, пока расплющенные легкие пытались сделать вдох. Когда воздух поступил, ощущение было таким, словно в грудь впились когти и камни. Голова гудела, как колокол.
Зрение и слух прояснились, и Корвус увидел обломки «Химер» и разгром наступления. Машины приняли на себя основную тяжесть удара и превратились в разбитые дымящиеся обломки искореженного металла. По склону были разбросаны куски тел: все еще сжимающая лазган рука, оканчивающийся нижней челюстью торс, органы без тел и тела без органов. Люди поднимались и замирали, когда их настигал рефрен. Спустя минуту после обстрела Корвус остался единственным сохранившим свою волю. Он поднял оружие и, спотыкаясь, двинулся по склону к стене. На бегу ему казалось, что он слышит, как по рядам сил Хаоса ползет смех.
Ворота раскрылись ровно настолько, чтобы впустить его. Резонанс перечеркивал песню, но сам обвивался вокруг мозга, словно колючая проволока. Он потерял фуражку, а форма превратилась в лохмотья. Но все же он выпрямился, шагая обратно среди толпы ошеломленных солдат. На середине плаца ему преградил путь новобранец. Глаза человека слезились, а из носа шла кровь от многочасового разрушающего разум резонанса.
– Позвольте нам пойти, – взмолился он. – Позвольте сражаться. Мы продержимся, сколько сможем.
Корвус оттолкнул его.
– Ты с ума сошел? – завопил он, перекрикивая визг. – Знаешь, что с вами случится?
Пехотинец кивнул.
– Я был на стене. Я видел.
– Ну и?
– Когда они поют, то выглядят счастливыми. По крайней мере такая смерть — не бессмысленное мучение.
Корвус вскинул пистолет и выстрелил человеку в глаз. Затем крутанулся, яростно глядя на свидетелей, чтобы убедиться, что те усвоили урок. А потом побрел в командный центр.
Ночь и день бесконечного электронного воя. Потом еще ночь наблюдения, нервы истерзаны до боли. Корвус заткнул уши тканью, но резонанс пробивал себе дорогу сквозь жалкую преграду. Челюсть дрожала, мышцы щек подергивались, и такие же изменения он видел во взвинченных, напряженных лицах людей. «Носороги» не приближались, прочие вражеские войска тоже не двигались. Форт Горек осаждала абсолютная неподвижность, но и ее было достаточно.
Третий день обороны стал адом из бессонницы и припадков клаустрофобии. Пятеро гвардейцев попытались дезертировать. По приказу Корвуса их сперва высекли, а затем расстреляли.
Солнце садилось, и Корвус видел приближение конца. Продержаться не удастся. Возведенный им щит был пыткой, и безумие разорвет базу на части. Оставалась лишь последняя блистательная атака, чтобы лишить врага триумфа, которого тот явно желал. Но как устроить наступление, если солдаты поддадутся гимну, даже не добравшись до врага. Корвус закрыл уши руками, пытаясь создать препятствие визгу, достаточно ослабить его, чтобы суметь думать. Тишина была бы величайшим даром, каким мог бы наделить его Император.
Но вместо нее тот даровал следующий по важности – вдохновение.
Медицинский центр располагался на нижнем этаже командного блока. Корвус разыскал врача и объяснил тому, что требовалось сделать. Человек побелел и отказался. Корвус приказал. Медик продолжал протестовать. Полковник приставил ему к голове лазпистолет, и это оказалось убедительно. Вполне.
Процесс занял всю ночь. По крайней мере большинство людей не сопротивлялись лишению слуха. Некоторые, казалось, испытывали облегчение, освободившись от визга резонанса. Большая часть подчинилась процедуре с вялыми лицами и мертвым взглядом. Люди превратились в существ, стойко переносивших отчаяние, которых удерживала вместе и наделяла жизнью привычка к дисциплине. Корвус наблюдал, как на каталке корчится очередной пациент, из ушей которого текла кровь. По крайней мере, подумалось ему, он возвращал солдатам гордость для финала войны.
Чтобы защитить весь гарнизон базы от гимна, не было времени, так что Корвус остановил свой выбор на лучших, наиболее опытных отделениях. Этого будет достаточно. Они были Имперской Гвардией и собирались дать войскам предателей кое-что, над чем те смогут поразмыслить.
Наступило утро. Хотя ночью приземлился еще один вражеский десантно-штурмовой корабль, в остальном диспозиция врага казалась не изменившейся. Корвус осматривал свое собравшееся войско саднящими от бессонницы и будто забитыми песком глазами. Солдаты выглядели ходячими мертвецами, не заслуживавшими славы, которую предстояло добыть. Что ж, он все равно даст им славу, и они смогут его поблагодарить в свете Императора. Корвус бросил взгляд на остальных солдат. Он оставит их на произвол судьбы. Полковник пожал плечами. Они все равно обречены, а он по крайней мере поддерживал верность до самого конца. Можно было отправляться в могилу, зная, что он не дал им переметнуться на сторону Хаоса.
Исполнил свой долг.
Заслужил славу.
– Открыть ворота! – взревел Корвус, жалея, что не слышит мощь крика за визгом резонанса. Часовые тоже его не слышали, но жест был понятен, и врата форта Горек раскрылись в последний раз.
О последней атаке полковника Корвуса Парфамена были сложены песни. Но их не поют в гвардейских столовых, это не будоражащие боевые гимны. Они — издевательские непристойные вирши. С ядовитым юмором их скорее рычат, а не поют, в коридорах темных кораблей, кружащих по варпу, словно акулы. Немногие в Империуме слышат их в мгновения перед смертью, когда позиции захлестывают орды Хаоса. Им эти песни нравятся не больше, чем понравились бы Корвусу.
Атака стала разгромом. Люди бежали на лазерный огонь и заряды болтеров. Их разрывал на куски пушечный обстрел. Резали цепные мечи и размазывали бронированные кулаки. Но все же они спустились по склону дальше, чем ожидал даже Корвус. Слаженный удар обрушился на переднюю линию сил Хаоса и нанес некоторый ущерб прежде, чем отряд был уничтожен. Действия солдат могли бы показаться славным героизмом в отчаянной ситуации, когда нечего терять. Но истину раскрывало то обстоятельство, что ни один человек не занял укрытия, все лишь бежали вперед, без разбора стреляя из своего оружия. Они неслись к смерти и радовались свободе.
Корвус остался последним. Из-за упоения битвой и восторга освобождения от визга ему потребовалось мгновение, чтобы заметить свое одиночество. Он все еще бежал вперед, к славе, но теперь удивлялся, почему в него, казалось, не стреляли. И почему отделение космодесантников Хаоса впереди расступилось, чтобы дать ему дорогу. Он споткнулся, а затем увидел того, кто его ждал.
Облачение громадного высящегося монстра некогда было терминаторским доспехом, а ныне превратилось в жужжащий и гноящийся экзоскелет. Из трубок над плечами и ран в искореженном керамите вылетали рои мух. Однорогий шлем превращал последние признаки человечности существа в абсолютный демонизм. Рука расслабленно держала гигантскую косу.
Корвус уже видел, насколько сильной может быть сотворенная болезнью плоть. Но опустошив лазпистолет, а затем обнажив цепной меч, все равно бросился в атаку и нанес Вестнику Нургла удар. Тифус крутанул вокруг себя «Жнеца жизней». Движение было столь же быстрым, сколь небрежным и презрительным. Древко ударило Корвуса, раздробив бедро. Полковник рухнул в грязь, прикусив губу, чтобы не закричать. Над ним навис Тифус.
– Убей меня, – прошипел Корвус. – Но знай, что я бился до конца и одержал свою победу.
Тифус издал звук, напоминавший гул огромных ульев. Корвус понял, что слышит смех.
– Убить тебя? – переспросил Тифус. Его голос был низким и скользким, словно разлагающийся труп. – Я пришел не убивать тебя. Я пришел научить тебя моему гимну.
Несмотря на боль, Корвус сумел рассмеяться в ответ.
– Я никогда не стану его петь.
– В самом деле? Но ты уже сделал это. Ты веришь, что служишь свету и порядку, однако, как и в случае с твоим дохлым императором, все, что ты делаешь, разрушает надежду и толкает к хаосу. Посмотри, что ты сделал со своими людьми. Ты хорошо мне послужил, сынок. Вы оба — ты и твой брат.
Корвус боролся с откровением, но оно вспыхнуло в его сознании тошнотворным зеленым светом. Правда настигла и поразила его. Он увидел свои действия, их последствия и то, чьей славе он на самом деле служил. И по мере того, как картина обретала очертания, то же делал и звук. Он услышал гимн и его музыку. Там была мелодия, и он сам являлся ее частью. Тело сдалось, и предсмертный взор заполнила фигура торжествующего Тифуса. Челюсть Корвуса распахнулась. Горло исказилось в экстазе агонии, и он стал единым целым с последним хором Лигеты.
Глоссарий:
*амузия – утрата способности понимать или исполнять музыку, писать и читать ноты, возникающее при поражении височных отделов коры правого полушария
**мецианин (медзанин) – полуэтаж между этажами
***диминуэндо – музыкальный термин, обозначающий постепенное уменьшение силы звука.
Стоит отметить, что дезертирство в рядах великих Адептус Астартес случается крайне редко. Впрочем, как бы больно мне ни было писать эти строки, прецеденты все же имеют место. Те, кто изучал труды Бельтешаззара и мастера Флавия Виктора могут перешептываться о темных днях Великой Ереси, но с огромной неохотой мне все же придется предоставить свидетельства того, что это не единственный случай братоубийственной войны, когда космические десантники пытались разрушить славный Империум Человека, с непосильным трудом созданный ими в минувшие времена.
Подсчитано, что на каждый из миллиона миров Империума приходится по одному космическому десантнику, и этого, казалось бы, незначительного количества достаточно, чтобы защитить человечество от коварства чужаков, еретиков и сил варпа. Но хватит ли их, если хотя бы один из братьев отвернется от света Правды Императора и подобно безумцу набросится на своих товарищей?
Поэтому я призываю вас, неважно, ученик вы ордоса, высокопоставленный дознаватель или даже лорд-милитант Благословенной Инквизиции Его Императорского Высочества, пристально следите за отпрысками примархов, гордыми воинами Адептус Астартес, ибо только один Император безгрешен.
Из трактата Quis Custodiet Ipsos Angeles Mortes? Гидеон Лорр, инквизитор, Ордо Еретикус
УСТРАНЕНИЕ
Он всегда знал, что рано или поздно этот день придет.
Небеса Константиниума – цвета сырого мяса, облака – багровые, словно свежепролитая кровь или раскаленное железо, их озаряют пожары, бушующие в старом квартале Экклезиархии в Сиртусе. Великий Собор, освященный теперь в честь Константина Освободителя – величественное здание в честь неуемных стремлений единственного человека, размерами с целый городской район – горит.
Небо цвета сырого мяса прошито черными следами десантных капсул, снижающихся «Громовых ястребов» и зенитного огня. В воздухе витает запах пылающих прометиевых заводов и приторный аромат смерти.
Он оборачивается к стоящему рядом Иконоборцу из почетной гвардии. Окаймленные золотом доспехи воина покрыты вмятинами и шрамами от сражений, в которых ему довелось участвовать за минувшие годы. В некоторых местах броня настолько иссечена, что под золотыми и красно-черными цветами проступили проблески синего и белого – отголосок того, кем когда-то был воин; тех, кому он когда-то служил.
- Брат Маймон, - обращается он к Иконоборцу, - скажи мне, кто идет к нам с мечом и огнем, с молотом и болтером. Иконоборец пристально всматривается в приближающиеся корабли, эзотерические системы визора захватывают падающую, маневрирующую машину. Сетка прицеливания фокусируется на символах ордена, выведенных на раскалившемся от вхождения в атмосферу корпусе, и увеличивает метки и инсигнию Адептус Астартес. Иконоборец видит латунно-серый крест на фоне черного щитка.
Освободитель без шлема, как всегда с того самого дня, когда обрел титул и освободил Нова Терру, как в прошлом называлась планета; когда люди взирали на лицо своего спасителя и видели в нем могучего ангела мщения, которым он был – ангела мщения, которым он остается.
- Железные Рыцари, мой лорд, - отвечает Иконоборец Маймон, голос его разносится гулким рычанием.
- Железные Рыцари? – Освободитель смеется. – Что ж, поглядим, какое железо справится с доспехами праведности. Уставшим взглядом он осматривает разбитые стены бастиона у себя за спиной. После тринадцати лет войны с Империумом у него осталось лишь непокорство и презрение к больной Империи человечества.
С момента, когда он отринул обеты братства и подчинения, Константин знал, где-то глубоко в душе, что этот день однажды наступит. Не начни он погром на остальных мирах Виридисского субсектора, возможно, возмездие пришло бы не так скоро, но все же оно было неизбежным. Этот день был столь же неотвратимым, как гнев Ложного Императора.
Он отворачивается от бреши, пробитой в феррокритовых стенах бастиона – разлома высотой в сотню метров, его сплавившиеся от жары края похожи на потекший грим – и смотрит на нижние уступы твердыни. Горит почти весь Сиртус. Столица выглядит так же, как много лет назад, когда он освободил этот мир, вот только тогда он предал жителей города мечу и поджег улицы. Константин медленно переводит взгляд на озаряемый огненной бурей силуэт Великого Собора.
Золоченое сооружение со строгими очертаниями, стоящее перед разрушенной базиликой, словно движется в мареве пожара. Одну минуту циклопическая статуя улыбается людям Сиртуса, в следующую она уже разъяренное божество, ее лицо – маска ненависти к высокомерным захватчикам, которые осмелились посягнуть на то, что принадлежит ему по праву, на то, ради чего он так долго боролся и с таким трудом обрел. На то, что он получил благодаря огромной личной жертве – величайшей из всех, на которые когда-либо шли в Константиниуме.
На узких улочках между многоквартирными зданиями, в населенном теканнибалами промышленном районе, среди разгромленных руин великой арены, бой кипит яростнее всего.
В его крови горит жажда битвы. Он рвется в сражение. Запах фицелина и кордита заставляют его чаще дышать. Невзирая на риск, он хочет быть в самой гуще событий. Ведь именно так он правил все это время, именно так создал армию, которая на пике могущества покоряла во имя его целые звездные системы и ввергала миры Виридисского субсектора в новую Эру Тьмы.
В армиях Империума он был простым сержантом. Но освободившись от оков долга, он стал богом. Планеты содрогались от поступи его бронированных ботинок. Династии свергались от одного упоминания его имени.
Тогда-то он видит их в первый раз, пока идет к бреши – они возникают из клубящегося дыма, выкрикивая жалкие кличи в покорности Золотому Трону. К нему несется толпа солдат в черно-серой форме и пепельных бронежилетах, лазганы с примкнутыми штыками они держат на уровне бедра. Их даже не поддерживают огнем тяжелого оружия.
Он бы рассмеялся, не будь это настолько оскорбительно. Эти насекомые осмелились бросить ему вызов, здесь, на его мире. Они бегут к нему, словно дети, вооруженные только деревянными мечами и щитами.
Ему не требуется отдавать приказ – те, кто следуют за ним, знают, чего от них ожидают. Только одного.
Ревнители, которые сражаются во имя его, заставляя врагов кровью платить за каждый пройденный метр. Просвещенные, воочию видевшие судьбу тех, кто противился его владычеству. Иконоборцы – некогда его собратья, а теперь телохранители, – помогавшие сотворить этот мир, и предопределить судьбу десятков ему подобных. Он просит у них только одного; одного, чего его лишили в прошлой жизни.
Верность.
Он возглавляет атаку, спускаясь сквозь дым по обвалу разрушенных стен, величественный и золотой, в почерневшей от крови броне. На ней символами и рунами выгравированы непроизносимые имена тысячи невыразимых созданий, которые пылают и дымят расплавленным жаром.
За ним следуют личные телохранители – его Иконоборцы – Маймон и Пий, самые преданные из его последователей. Как и у него, их доспехи красно-черные и золоченые, на левых наплечниках вместо прежнего символа выгравирована керамитовая восьмиконечная звезда.
Позади них идет Кабаил, также известный как Отнимающий Черепа, и Гха’гур Нор Слитианец, который некогда входил в военную банду Гхоргота Угнетателя, а теперь Герольд Константина, самый преданный из Просвещенных, крепко сжимающий в бронированных перчатках Сокрушителя Врагов.
Лазерные лучи бессильно бьют по керамитовой броне, выдерживавшей клыки демонических хищников и даже обдирающие клинки выродка-хелбрута. Его почетная гвардия даже не сбавила шаг.
Пять полубогов против вдесятеро большего количества гвардейцев; полубогов, которые сделали из звездного владения Человека то, чем оно было, а затем с такой же легкостью разрушили и создали заново. Захватчики станут колосьями под косой жнеца.
Оружие в руке гудит искусственной жизнью. Это инструмент разрушения, потрескивающий золотой клинок на эбеновой рукояти. Это оружие, которым он отрубил головы десяткам врагов. Это победитель чемпионов, убийца королей. В прошлом у него было много названий, но теперь оно откликается только на одно: Погибель.
Первый гвардеец умирает с жалкой молитвой Богу-Императору на окровавленных устах. Слова не в силах остановить Погибель, и меч разрубает человека от головы до паха.
Затем на кучку гвардейцев обрушиваются Иконоборцы, и растрескавшаяся земля орошается алой кровью смертных. Гудящий клинок Освободителя вспарывает бронежилеты с такой же легкостью, как отделяет мясо от костей и испаряет кровь. К ним идет что-то намного больше обычного человека – потный недочеловек-огрин, но он падает, как и остальные. Погибель пронзает верзиле грудь, энергетическое поле меча поджаривает увеличенное сердце мутанта искрящимся, словно солнечная корона, разрядом.
Он убивает с отточенной точностью. Он не издает яростных боевых кличей, не взывает к богам варпа. В этом нет нужды. То, что он совершает с помощью клинка и есть его жертва Силам, он пишет ее кровью тех, кто осмелился выйти против него.
Впереди ждет намного больше убийств, разбитая земля умывается жизненными соками имперских гвардейцев, исходящие паром потроха радуют Силы, из распоротых животов высыпаются внутренности, формируя образы, которые могут удовлетворить истинных повелителей вселенной.
Он чувствует грохот рушащейся статуи так же отчетливо, как и слышит. Старыми глазами он находит двор собора, где некогда располагалось Место Испытания, и видит, как циклопическое сооружение исчезает за дымящимися руинами рабочих жилищ с медленной неизбежностью утеса, падающего в море. Радостные вопли, которые доносятся до него следом, почти столь же громкие, как выстрел «Теневого меча» из орудия «Вулкан», поваливший статую.
- Они хотят освободить этот мир от меня? – урчит он, его доселе каменное лицо смягчается, и на губах появляется жестокая улыбка. – Пусть попробуют.
Личный транспорт Двар Гхоргота, «Бич миров», с лязгом останавливается перед разбитыми воротами, некогда обозначавшие вход во внутренний двор Экклезиархии, но теперь ведущие на арену.
У арены нет названия, оно ей не требуется. Достаточно того, что, понукаемые темными богами, сюда стягиваются десятки чемпионов со своими военными бандами, чтобы испытать себя против выскочки-императора этого неспокойного захолустного мирка.
Гхоргот выходит из транспорта, о его прибытии возвещают крики рабов-псайкеров и закованных и ослепленных жрецов, которых хлещут потрескивающими агонизаторами похожие на херувимов существа с лицами-черепами. Один из чернокрылых херувимов отделяется от остальной группы и судорожными, резкими взмахами крыльев устремляется за Хозяином Стаи. Поле брани украшают геральдические символы десятков ничтожных тиранов и корольков, чьи банды воинов теперь присягнули на верность более достойному.
Над узкими трибунами колизея возвышаются знаки из охлажденного кровью железа, рядом с ними красуются знамена из дубленых человеческих кож. Тысячи отступников, преданных Силам и поклявшихся следовать за властителем мира, во имя которого его сотворили, наблюдают, как Гхоргот выходит на арену. Некоторые взирают в холодном молчании, другие, словно звери, орут и воют, требуя его крови, все они – трофеи сотни предыдущих гладиаторских состязаний.
Хозяин Стаи выглядит блистательно в покрытой гравировками боевой броне. Под небесами, затянутыми дымом тысяч костров, рядом с горами костей и сброшенными в кучи закаменевшими доспехами он кажется настоящим подобием смерти, големом из древней кости. Он будто восстал из пепла и углей погребальных кострищ, дабы отомстить тем, кто освободил неверующих из оков лживых догм. В руках Двар сжимает цепной топор Интерфектор.
Гха’гур Нор не раз слышал, будто когда-то Двар Гхоргот был верным Ложному Императору, как прежде и властитель этого мира; до того, как после бойни на Рейвенскаре он не отринул клятвы братства вместе с остальными из Ордена Чаши.
Конечно, тогда Гха’гур Нор еще не знал Гхоргота. Его приняли позже, когда Орден Чаши стал Кричащими Черепами. Его забрали из племени во время рейда на планету, которая, как он позже узнал, называлась Литос-6, а затем имплантировали проклятое семя. Поговаривали, его обменяли у странствующего апотекария из самих Детей Императора на тысячу человеческих рабов.
Гха’гур Нор выходит из «Носорога» вместе с элитой Угнетателей. Их боевая броня мало чем напоминает покрытые гравировками доспехи Двара. Некоторые облачены в доспехи сраженных жертв, или которые отняли в рейдах на миры, где отгремели великие сражения. На других сочетание брони, созданной магами-еретехами Ауретианской Схимзы, и реликвий, восходящих, наверное, до самой Темной эры технологий. Есть и такие, которые до сих пор носят части первобытных доспехов, привезенных ими с диких миров, откуда они родом. Но левые автореактивные наплечники каждого из них украшены меткой Двара, словно в насмешку над традицией, когда Кричащие Черепа еще были Орденом Чаши. Теперь все они носят символ восьмиконечной звезды с разделенным пополам человеческим черепом.
Гха’гур Нор окидывает взглядом многочисленные ряды сектантов и вассальных лордов, уже поклявшихся в верности Освободителю Константиниума.
Статуя золотого полубога высотой в тридцать метров – созданная из расплавленных идолов и икон Лживой Веры, проповедуемой имперской Террой – взирает на всех собравшихся, но ее сверкающий взгляд особенно тяжело ложится на тех, кто пришел испытать силы против властителя мира. Голова колосса склонена, ладони покоятся на рукояти огромного меча, готового свершить правосудие над всяким, кто явится за ним.
До Гха’нура Нора доходили слухи о случившемся здесь. Пред золотыми очами исполина лишь наиболее достойные чемпионы получали честь сойтись в бою с повелителем Константиниума. Приз, за который они сражаются, действительно достойный. Победитель забирает все, чем обладал побежденный – его воинов, снаряжение, боевые флоты и даже миры, которые поклялись тому в верности.
Но также Гха’гур Нор знает, что повелитель Константиниума пока не проиграл ни один бой. Некоторые говорят, что Освободитель помечен Силами, но кто из чемпионов варпа не получил такого же дара от истинных богов галактики?
В тени великого идола на троне из черного железа и сверкающего золота восседает фигура – настоящий великан – в заколдованных доспехах, с плеч которых ниспадает плащ из меха снегоклыка. Его голова непокрыта, на лице видны десятки дуэльных шрамов, оно словно алебастровый отголосок статуи, которая взирает со своей высоты на арену. Освободитель с враждебностью смотрит на Угнетателя и его свиту.
Властитель Константиниума поднимается с трона, и на кровожадную толпу опускается гробовое молчание. Гха’гур невольно испытывает уважение.
Затем Освободитель начинает говорить, его голос отражается от расколотых стен бывшего собора.
- Кто пришел сюда в поисках смерти и бесчестья?
Двар останавливается, свита выстраивается у него за спиной – стена гравированного керамита и стали. Личное знамя – череп в звезде – водружено на древко, которое поднимается из его доспехов, и хлопает на ветру, вздымающем в амфитеатре клубы пыли. У плеча Гхоргота машет крыльями херувим.
Гха’гор Нор чувствует, как накаляется атмосфера. Ему не приходилось раньше слышать, чтобы человек, полубог или кто-либо еще говорил с Хозяином Стаи подобным образом и прожил еще хотя бы мгновение.
Двар кивает, и уродливый сервитор с вороньими крыльями вспархивает к балкону, где стоит Освободитель, и откашливается.
- Имя моего лорда шепотом произносят на десятке миров. По его велению великие флоты, подобных которым не видели со дней Великого восстания, атакуют сами звезды. От его слабейшего неудовольствия рушатся цивилизации и сгорают планеты. Он – опустошитель сотни миров, победитель в тысяче битв. Он – Двар Гхоргот. Угнетатель, бичеватель планет и Хозяин Стаи Кричащих Черепов.
Двар вжимает руну активации топора и встроенные в адамантиевые цепи окровавленные клыки тиранидов и карнозавров с пронзительным воем начинают пожирать воздух.
Гордые слова глашатая Двара тонут в шуме ветра, а затем раздается пустой звук хлопающих бронированных ладоней.
- Отважные слова, - говорит великан в красно-черных с золотом доспехах. – Но разве Двар Гхоргот, также известный как Угнетатель и Хозяин Стаи, не знает, что воина здесь судят не только по его красноречию, но и по силе оружия?
- Тогда я бросаю вызов! – ревет Гхоргот, заставив умолкнуть херувима прежде, чем он успел заговорить. – Я бросаю вызов тебе, Константин, которого иногда зовут Освободителем, а иногда – Клятвопреступником. Я вызываю тебя на поединок.
По толпе культистов проносится резкий вздох. Кое-кто требует голову Двара, защищая честь своего владыки, и изрыгает проклятья на головы Кричащих Черепов.
- Сразись со мной, если осмелишься!
- Вопрос в том, Двар, - рокочет великан в позолоченных силовых доспехах, спускаясь по ступеням на арену, одна рука покоится на навершии меча в мастерски изукрашенных ножнах, - осмелишься ли ты?
Гха’гур Нор с интересом наблюдает, как великан ступает на смешанный с пеплом песок Места Испытаний. Он действительно великан, но огромным его заставляют казаться не только физические размеры. Это чувствуется в его походке и осанке, аура самоуверенности окутывает его, словно плащ из меха снегоклыка.
- Но пойми одно, Угнетатель, - произносит Константин Освободитель и достает золотой меч. Зрители колизея ловят каждое слово властителя. – Победителю все богатства. Все воинство.
Гхоргот сжимает ревущий цепной топор в украшенных костями перчатках, и взмахивает оружием, выходя навстречу противнику.
- Его люди, боевые машины, оскверненные реликвии, корабли и все миры в его владениях.
- Хватит болтовни! – ревет Хозяин Стаи. Дуэлянты приближаются вплотную друг к другу. – Заткнись и сражайся!
- Да будет так, - заканчивает Освободитель, и Гха’гур Нор испытывает нечто, чего не знал уже долгое время. Он испытывает страх.
Он не может отвести взгляд. Его судьба, и участь Кричащих Черепов зависит от исхода боя.
Чемпионы поднимают оружие, топор и меч сталкиваются, вращающиеся зубья выбивают искры из гудящего лезвия.
Генетически усиленные мышцы напрягаются, сервоприводы силовых доспехов злобно скрежещут. Освободитель впивается острым, как адамантиевый бур, взглядом в окаймленные костью глазницы череполикого шлема Хозяина Стаи и произносит последние слова, прежде чем начать бой.
- До смерти! И молись, чтобы обитатели варпа недолго пировали твоей проклятой душой.
Человеческая масса, собравшаяся перед расколотыми ступенями Великого Собора Сиртуса, кажется брату Маймону ужасным чудовищем, неким порождением внешней тьмы, единым телом с тысячью скалящихся лиц. Зверь громадный, раздувшийся и злобный, ведомый собственной алчностью, он пытается утолить бесконечный голод.
Толпа жаждет изменить установившийся порядок. Люди хотят сесть на место тех, кто когда-то был выше их и от кого теперь остались лишь горящие костры оскверненной ксеносами плоти. Люди хотят править там, где раньше правили ими. Они хотят власти.
Брат Маймон знает только один способ укротить такого зверя – сломить его дух, заставить бояться. Для уважения требуется время, его нужно заработать, да и само оно может стать таким же непостоянным созданием. Но страх неистребим. Страх постоянен. Страх может остаться навечно, если ты этого захочешь.
Жаждущая власти толпа заполонила площадь, бунтовщики ворвались во двор Великого Собора. Они подожгли город. Погибли тысячи, невиновные и виновные умирали вместе, плечом к плечу.
Теперь Константин стоит перед зверем. Он неподвижен, словно статуя, невозмутимое и холодное выражение на его лице остается неизменным, словно отлито из стали, и пристально смотрит на чудовище. Чудовище, созданное им самим. Недалекие правители мира заслуживали смерти. Они продали свои тела и души другим, нечистым, противоестественным – чужакам. Сержант действовал без промедления, обезглавив выводок генокрадов, пока зараза культа не успела пустить глубокие корни среди жителей Нова Терры. Но население не видело всей полноты картины с той отчетливостью, что Сыны Жиллимана.
Разъярившись из-за массовой казни лидеров, проведенной Константином и его боевыми братьями, массы восстали. Космические десантники избавили неблагодарную толпу от скверны, владычества чужаков и в конечном итоге от ненасытного голода Пожирателя Миров, только затем, чтобы люди обратились против своих спасителей.
Маймон знает, что в тот момент все изменилось. Сыны Жиллимана умирали за этот мир, сражались во имя Императора против орд чужаков, и любой из Сынов был более достойным, чем бессчетная толпа изменников.
Говорят, что на каждый из миллиона миров, из которых состоит Империум, приходится по одному космическому десантнику, дабы спасать человечество от чужаков, еретиков и совращающих сил варпа. Еще говорят, что одного космического десантника на планету более чем достаточно. Но два десятка братьев из Четвертой роты Сынов Жиллимана отдали свои жизни ради единственного мира, Нова Терры, только чтобы те, кто остались сражаться с угрозой тиранидов – невоспетые и забытые всеми – столкнулись с последним позором.
Это было последнее бесчестье, финальное оскорбление, подтолкнувшее сержанта Константина переступить черту. Это было больше, чем мог вытерпеть обычный смертный человек или даже бессмертный Адептус Астартес. Если чернь Сиртуса хотела восстания, увидеть, как горит их мир, то отделение Константина даст им огонь.
Но восстание породило зверя, и последовавшие действия сержанта могли привести только к одному исходу. Вот почему Константин с боевыми братьями, более не Сынами Жиллимана, стоял сейчас перед толпой, готовый раздавить зверя. Сержант покажет толпе, кто здесь сильнее, у кого более крепкая воля, и кто кем будет править.
Среди них есть такие, кто поклялся в верности сержанту, увидев, что Константин и собратья совершили в районах города – гвардейцы, видевшие, как их товарищи-солдаты гибнут ради спасения Нова Терра от тиранидов, грабители, повстанцы, обездоленные, бывшие прислужники Экклезиархии и члены Адептус Арбитрес, расквартированные на планете. Они оценили что, что сделал сержант и его люди, то, что они были вынуждены сделать и почему. Теперь они идут за Константином, и уже даже начали называть его Освободителем.
Те, кто верует в него, собрались у его ног, на треснувших ступенях собора, их оружие – лазганы, ножи и все, что валялось на дороге – воздето в грубом проявлении мощи. За Константином стоит Маймон и его братья, Пий и Гектор, которые прибыли на планету вместе с сержантом и помогли ему изменить ее до неузнаваемости. Космические десантники осматривают толпу людей – живого зверя, - сжимая в руках болтеры и огнеметы, они – бронированные олицетворения войны и гнева, мести и искупления.
Константин выглядит грозно в своих разделенных на четыре поля силовых доспехах и плаще из меха снегоклыка. В правой руке он сжимает силовой меч, его острие упирается в треснувший рокрит под ногами. Левую руку он пока держит за спиной, стискивая в железной хватке трофей.
Затем Константин начинает говорить и зверь узнает о жертве, на которую пошел его новый повелитель, то, что утратили люди, не может сравниться с его утратой во имя их. Он говорит о том, как предал все, за что когда-то боролся и о том, как благородные и отважные увидели в Имперской Правде ложь, которой она всегда и была.
Сержант от всей души возводит хулу на Императора и его приспешников, верные братья Константина вторят его словам. Маймон чувствует, как с каждой произнесенной фразой умирает частичка его естества.
Толпа громогласно кричит в ответ на слова сержанта. Больше они не Сыны лживого пророка Жиллимана, говорит он беснующейся толпе, они предали то, что означает слово «брат». Он увидел настоящее обличье Бога-Императора человечества, говорит он им, и понял истинную сущность вселенной. Он скинул ложных идолов в Великом Соборе, он и его Иконоборцы, и освободил боевых братьев из оков лживой веры, как освободит людей этого всеми забытого мира.
Тогда, и только тогда он показывает трофей, поднимает его высоко, чтобы толпа увидела, что он говорит правду и только правду.
Брат Маймон смотрит на отрубленную голову Антенора с холодным безразличием. Антенор не был верен. Он заплатил справедливую цену за неверность, как остальные. Ибо это единственное, что Константин Иконоборец, Константин Освободитель просил от них. Все, чего он хотел, это их преданность. Их доверие. Их верность.
Сиртус горит, его красивые улицы утопают в крови и забиты восставшими людьми. В дальних районах промышленного квартала пылают храмы-мануфактории, где остатки культа ведут последний бой против гнева Императора, воплощенного в форме его лучших воинов.
Закоулки торгового района очистили болтером и огнеметом, а также размещенными в нужных местах термическими зарядами. Каждый метр города пришлось отбивать с боем, но в живых теперь не осталось ни одного гибрида и чистокровного крада.
Очищение Сиртуса далось непросто. Из десяти воинов, которые поднялись на вулканическое плато мира и огнеметами, мечами и болтерами зачистили базальтовые пещеры, только восьмеро вернулись на разгромленную площадь, укрытую в рваных, угольно-черных тенях дворцов местной аристократии. Именно правящая верхушка города первой встретилась со всей мощью божественного воздаяния Императора, ведь она первая утратила веру в Него, предавшись заражению ксеносов. Скверна запятнала семьи правящих классов Нова Терры. Но, охваченное праведным жаром, отделение Константина действовало без промедления, выследив зараженных существ, выкорчевав зло и искоренив все признаки культа. Все чудовища погибли, и угрозы пришельцев более не существовало.
На этом очищение Сиртуса должно было закончиться.
Но если бы дело было только в этом, размышляет брат Антенор, пока отделение Константина собирается в центре усеянной обломками площади, оружие в их руках еще раскалено после боев, оно покрыто кровью и внутренностями врагов, и требует серьезного ухода и освящения.
Антенор вместе с братом Каином поднимается по груде треснувших обломков в северном конце площади. Брат Маймон входит с востока, через разбитую колоннаду, брат Гектор огнеметом проверяет руины альковов. Братья Диомед и Паламед присоединяются к ним из тени треснувшего имперского орла. Оказывается, сержант уже ждет их, скрытый из виду под вычурно украшенной аркой, ее оштукатуренный фасад покрыт следами от пуль. Позади него стоит окровавленный и согбенный брат Пий.
Антенор слышит вдалеке треск огня, который поглощает целые секторы города, а также крики грабителей и безумцев, бегающих по торговым зонам и некогда величественным улицам Сиртуса.
Восемь воинов вновь воссоединяются. Но пока сержант разглядывает своих боевых братьев, Антенору становится не по себе – вокруг него будто упало давление, или доселе дремлющие псайкерские способности пытаются предупредить, что что-то неладно. В подсознание закрадывается предательская мыслишка, будоража поверхностные думы. Антенор понимает, что никогда раньше они не казались такими разобщенными, их узы братства еще не были менее слабыми. Менее связывающими.
Свободной рукой сержант отключает магнитные замки, удерживающие шлем на шейном кольце силовых доспехов, снимает его и застегивает на поясе. В другой руке он крепко сжимает силовой меч. Константин поочередно оглядывает каждого из них твердым, как гранит, взглядом. Но когда он смотрит на него, Антенор замечает в глазах сержанта нечто новое: пламя, которого воин раньше там не видел. Сержант всегда был преисполнен страстной праведностью, уважительным стремлением проследить, чтобы ни один преступник не остался безнаказанным, но сейчас в его взгляде было что-то другое. В горле Антенора вдруг пересохло.
Кровь сержанта кипит, но дух его более не распаляет стремление исполнить волю Императора, теперь это всепожирающий огонь ненасытной ярости и жажды крови.
- Рад встрече, Сыны мои, - говорит сержант, на его губах играет жестокая улыбка. Его сине-серебряные доспехи стали черно-красными, опаленными пожаром, через который ему пришлось идти, убеждаясь, что в городе не осталось тех, кого он объявил еретиками. От энергетического лезвия силового меча, покрытого кровью и внутренностями, поднимался пар. – Как проходит кампания?
- Она идет хорошо, брат-сержант, - отвечает брат Маймон, и Антенору кажется, что он говорит с чрезмерным удовольствием. – Эти неблагодарные еретики не забудут цену предательства. Те, кто еще живы.
- Отлично, отлично. Я вместе с братом Пием очистил еще с полдесятка секторов огнем, болтером и мечом, - гордо заявляет сержант.
- Такова цена предательства, - торжественно говорит Пий, словно понтифик, зачитывающий слова с передвижной кафедры.
- А что же остальные? О чем есть доложить тебе, брат Антенор? Брат Паламед? Как движется ваша священная работа?
- Мне горько слышать, что вы называете творящееся здесь священной работой, брат-сержант, - с тяжелым сердцем отвечает Антенор, понимая, что этого ему не следовало говорить.
- Почему же? – голос Константина превращается в утробный рык, который мог издать загнанный в угол карнодон или разъяренный грокс.
- Потому что ваш приказ идет вразрез с учениями священного Кодекса, это плевок в лицо всем клятвам, которые мы дали, став Сынами Жиллимана.
- Мы дали предбоевые обеты, когда впервые ступили на этот позабытый Императором мир, - заявляет Константин, его слова становятся громче, в них чувствуется злоба, - и это мгновение длилось три долгих года. Я поклялся освободить планету из объятий Великого Пожирателя, как и ты, брат Антенор, как все мы. Ты забыл это?
- Нет, брат-сержант, не забыл, и благодаря безустанному следованию этому обету угрозы тиранидов для Нова Терры боле нет.
- Да, но вместо нее пришла скверна ереси! – рычит Константин. – Люди этого мира не лучше червей, которые пиршествуют на плоти наших покойных братьев, благородных сынов вроде брата Игнация и брата Люциана. Эти отребья не ценят тех, кто спас их от участи, которая хуже проклятья. Мы – стражи человечества, но человечество не заслуживает нас. Люди Нова Терры в неоплатном долгу перед нами. Но что еще хуже, мы освободили их от тирании чужаков, а они восстали против нас. Поэтому мы должны научить их, чтобы они поняли ошибочность своих заблуждений.
- Мы здесь закончили, Константин. Культ побежден, последние из выводков тиранидов уничтожены. Мы должны покинуть Нова Терру и отправиться в искупительный крестовый поход за свои прегрешения, чтобы искать прощения Императора за преступления, которые мы совершили здесь во имя Его.
- Прощения? Я прощен всякий раз, когда купаюсь в крови еретиков и предателей, - рычит сержант, не сводя глаз с брата Антенора.
Его слова повергают в ужас.
- И ты примешь меня, одного из своих боевых братьев, под это знамя?
- Зависит от того, что ты решишь. Брат, - никогда прежде слово «брат» не было настолько лишено чувства братства. – Как учит Кодекс, действия говорят громче любых слов.
- Так тому и быть, - с глубоким вздохом говорит Антенор. – Я преданный сын примарха, и Робаут Жиллиман наверняка отвратит свой лик от ужасов, свершенных нами над жителями этого мира. Я прошу у отца-примарха и самого Императора о прощении. И, в завершение, я должен выйти из состава отделения Константина.
- Что? – смеется сержант. – Ты не можешь. Ты сможешь выйти из-под моего подчинения, только если наши повелители решат повысить тебя в звании – если наши повелители вообще захотят нашего возвращения на Цикладу, - или кто-то из нас умрет.
С еще большей тяжестью на сердце Антенор обреченно произносит следующие слова.
- Так тому и быть.
- Так тому и быть? – выражение Константина говорит намного больше любых слов. – И ты говоришь за себя одного, или есть и другие, кто чувствует то же самое?
Сержант гранитным взглядом осматривает остальных.
- Никогда! – заявляет Маймон. – Я последую за вами хоть в самое Око Ужаса, мой лорд!
- Так и может случиться, - предупреждает его Антенор.
- Как ты смеешь? – рычит Маймон, и его болтер находит новую цель.
- Нет! Брат Антенор прав, - говорит Диомед, его голос столь же тяжелый и холодный, как мрамор. – Мы нарушили обеты ордену. Нам следует покаяться и искупить грехи.
- И мы живем и умираем в братстве, - цитирует Пий одно из писаний. – Брат-сержант, мой болтер всегда на вашей службе.
- Что скажешь ты, брат Гектор? – спрашивает Константин. – За кого ты?
- Конечно, я за вас, брат-сержант. Узы братства делают нас теми, кто мы есть. Без боевых братьев мы никто.
- Хорошо сказано, брат! – произносит Пий.
- Что же ты, брат Паламед? Мы вместе сражались под стенами Бурранакса, и против тау на Нуменоре Шесть. Кому ты верен?
- В первую очередь я верен Золотому Трону, потом величайшему из его сынов, Робауту Жиллиману, и только затем своему ордену. Когда приказы моего сержанта противоречат кредо высшей власти, то он мне больше не командир. Паламед, отличный оратор, выложил свое мнение столь же четко, как другие.
- Хорошие слова, - говорит Константин, - но чего они стоят, когда орден оставил тебя, хотя ты не совершил ничего дурного?
- Мы не знаем точно, в чем дело, - просто отвечает Паламед.
- Я долго и упорно сражался, чтобы спасти этот мир от Великого Пожирателя, а затем еще три года – без наград и похвалы – по требованию ордена спасти его опять. Я не прошу вознаграждения, а только того, чтобы меня помнили. Ничего большего я не хочу. Я не заслуживаю меньшего.
- Ты? – слова сержанта беспокоят Антенора. У слов есть сила. Такой силе очень быстро подчиняешься. – Все мы проливали кровь за Нова Терру.
- Нова Терру? – рычит сержант. – Я пролил за этот мир столько крови, ради него погибло столько моих братьев, что его теперь впору называть Константиниумом.
- Вы ведь шутите?
- Константиниум, Антенор! В честь павших братьев отделения Константина!
Антенор вновь оглядывает площадь. Пока шел спор, братья подтянулись ближе к тем, чьи взгляды они разделяли. Лишь брат Каин, последний, кто присоединился к тактическому отделению Константина, стоит поодаль.
- Брат Каин, настало время ответить, кому ты верен, - говорит сержант, указывая закованным в керамит пальцем на юного космического десантника. – Давай, присоединяйся ко мне.
- Как бы больно мне ни было говорить это, - дрожащим голосом отвечает Каин. – Я не могу.
- Ты не можешь?
- Я шел с братом Антенором по горящим улицам и видел зло, совершенное нами – не во имя Императора, а ради мести и кровавого упрямства.
Последние восемь Сынов Жиллимана на раздираемой враждой планете стоят лицом друг к другу среди дымящихся развалин дворцов знати, которые почерневшими пальцами поднимаются в небеса, словно в безмолвном обвинении сержанта.
- Тогда мы зашли в тупик. Братья, - говорит Константин, обращаясь только к тем, кто еще стоит с ним. – Предатели раскрыли свою сущность. И снова мы столкнулись с изменой на этом адском мире, изменой, которую следует вырезать, как гноящуюся опухоль.
- Не делай этого, - предупреждает Антенор, когда Паламед, Каин и Диомед встают рядом с ним. – Если переступишь черту, обратного пути не будет.
- Обратного пути не осталось, когда вы предали сержанта! – вспыхивает Пий.
- Ты пересек эту черту давно, - рычит Константин. – Предатель.
В этот момент вселенная переворачивается навсегда.
- Братья! – громогласно произносит Константин. – Враги раскрыли себя. Предатели отреклись от тех, кто посвятил себя работе, которую нам еще предстоит здесь закончить. Поэтому я говорю вам, братья, не потерпите предателя!
Болтганы целятся, на огнемете брата Гектора зажигается огонек, клинок Константина вспыхивает смертоносной жизнью.
- Сыны Жиллимана, - кричит в ответ Антенор, решительно смотря на сержанта-отступника, его палец твердо лежит на спусковом крючке трижды освященного болтгана. – Помни, Сиртус. Помни, Нова Терра!
С этими словами они бросаются в бой.
Пещеры гудят от какофонии боя, грохота болтерного огня, резкого треска осколочных гранат и чужеродных воплей тиранидов. Сама земля кричит, содрогаясь под ногами, она стонет и обрушивается под ударами, настолько сильна ярость ближнего сражения, которое охватило лавовые туннели.
- Гнездо выводка зачищено! – трещит по воксу голос брата Игнация. Лишь благодаря комм-системам шлемов космические десантники из отделения Константина могут слышать друг друга. Согласно показаниям ауспика Гектора, искажение – результат геомагнитных помех, но это не мешает воинам выполнять свою работу.
- Во имя Императора, граната! – раздается голос брата Пия.
Услышав предупреждение боевого брата, Люциан пригибается, одна рука ложится на крылатый символ U на нагруднике, на миг он закрывает глаза и возносит хвалу Отцу Жиллиману, вновь прося примарха приглядывать за ними, пока они совершают священную миссию на Нова Терре. Пещеры сотрясаются от очередного сейсмического толчка, от которого вздрогнула сама кора планеты. Секунду спустя вырывается поток пламени, облизывая поножи и нагрудник его сине-белой боевой брони, пока Люциан раз за разом перечитывает молитву защиты.
Пламя гаснет, и Люциан опять поднимается на ноги, сжимая в руке покрытый молитвенными письменами болтган, с его губ срывается брань, в сердце пылает неугасимый гнев.
В исчезнувшем кратере вулкана что-то горит. Что-то кричит от боли и ярости. Танцующие тени прыгают и проносятся на стенах, озаряемых мерцающим огнем.
Пий растревожил еще одно гнездо спящих ксеносов, выведя их из биостазисной дремы. Они злы, словно шершни, чей улей разворотил сонный грокс, и они идут к ним.
Но Люциан и его братья готовы.
Увенчанные гребнями, удлиненные черепа и мощные когтистые конечности отбрасывают странные тени на неровные стены туннелей. Гаснущие огни отражаются от обсидиановой чешуи и блестят в черных, лишенных век, сферах чужацких глаз.
Генокрады стрекочут и чирикают, надвигаясь на них. Четверо космических десантников перекрывают вырезанный магмой туннель линией непробиваемого керамита. Брат Каин, как и сам Люциан, держит в руке болтган; брат Пий в одной руке без труда сжимает болтер, в другой – чеку осколочной гранаты; Игнаций целится из закоптившейся плазменной пушки прямо в сердце приближающегося выводка.
- Во имя Жиллимана, огонь! – перекрикивает Люциан вопли ксеносов.
Грохот болтерного огня отражается от базальтовых стен, сопровождаемый треском панцирных экзоскелетов и гулкими разрывами массореактивных снарядов.
Меткость Люциана выделяет его даже среди Адептус Астартес. Ни один выстрел не уходит впустую – болтерные снаряды пробивают глазницы, разрывают сердца чужаков и разрубают позвоночники, каждый его выстрел – смертельный.
Пий более рассудительный и сдержанный, он тщательно целится перед каждым выстрелом. Генокрады падают на пол, исчезая под массой тел других существ. Те из них, которые бегут следом и не успевают вовремя отреагировать, падают следом.
Брат Каин, последний, кто присоединился к их отделению и еще недавно служивший в скаутской роте ордена, за то время, что части Четвертой роты сражаются на Нова Терре, стал настоящим ветераном. Стойкость и необходимость сделали из него опытного охотника на тиранидов.
Еще брат Игнаций. Он и Люциан вступили в отделение Константина одновременно, на заре Ласкаррских посадок. Хотя другие видели в Люциане естественного преемника Константина, если случится немыслимое, хотя сам Люциан высоко ценил сержанта, но именно Игнацию поручена чести нести в бою почитаемую реликвию ордена.
Тела ксеносов перекрыли лавовый туннель, и брат Пий бросает в вопящую массу гранату. Люциан только и успевает прошептать «Император защищает», когда она взрывается.
Ударная волна забрасывает космических десантников кусками генокрадов, по грязной боевой броне стучат копыта, гребни на черепах и ошметки конечностей.
Игнаций подавляет крик.
Люциан бросает на него взгляд.
Из его правого бедра торчит бритвенно-острый кусок хитина.
- Кости Жиллимана! – бранится Игнаций, проверяя заряд плазменной пушки. Она пока не готова. Из воина снова вырывается поток брани.
Когда дым и пыль рассеиваются, а дисплей шлема восстанавливает работу после взрыва, Люциан видит вторую волну ксеносов, которые бегут по туннелю прямо в огневой мешок.
Чистокровный перепрыгивает упавших сородичей, мощный скачок проносит его над траекторией огня. Он приземляется на брата Каина, его когти скребут по боевой броне. Болтган боевого брата бесполезен на таком расстоянии, поэтому Каин выпускает оружие из рук, в тот же миг правой рукой достает боевой нож, а левой закрывает пасть существа.
Каин бьет ножом по горлу монстра, и генокрад извивается в его хватке. Первый удар сносит переднюю часть морды существа вместе с розовато-черным языком. Оно издает ужасающий вопль, когда Каин размахивается и бьет снова. Космический десантник и генокрад падают на землю.
Брат Каин сбрасывает с себя монстра, когда существо начинает биться в смертельных судорогах. Нож погрузился по самую рукоять в узел ганглий и вещества, которое служит генокраду мозгом.
Люциан наблюдает за происходящим краем глаза, делая выстрел, который сносит половину черепа еще одному чистокровному.
- Не потерпите нечистого, - кричит Пий, - не опорочьте честь Императора!
Братья из отделения Константина нередко говорили, что рано или поздно Пия примут в ряды избранных капелланов ордена. Он подчеркивает свои гневные слова очередями из болтгана.
- Слава примарху! – грохочет по комм-сети голос Игнация. Люциан узнает резкий гул, исходящий от оружия-реликвии, которое сжимает в руках боевой брат.
Плазменная пушка стреляет, и поле боя исчезает в свете, ярком, словно ядро звезды. Тираниды гибнут десятками. Бронированные панцири лопаются, мягкие ткани плавятся, из сердца взрыва испаряется чужацкий ихор. Мерцающие силовые катушки оружия гаснут до тусклого ультрамаринового свечения, когда запасы плазмы вновь расходуются.
- Меткий выстрел, брат Игнаций, - говорит Люциан, убивая последних генокрадов прицельными очередями болтерного огня.
- Примарх да возрадуется.
- Никто не выстоит пред сияющим пламенем священного гнева Императора, - произносит брат Пий.
- Как и от выстрела из плазменной пушки, - добавляет брат Каин.
К ним бросается горящее существо. Оно громадное, хитиновый панцирь матово-черный, как у обычных генокрадов, брюхо такое же болезненно-белое.
Люциан не уверен, является ли это существо именно генокрадом, как все остальные – мутировавшее до громадных размеров вследствие гиперэволюции чужаков, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после отбытия осколка флота тиранидов тремя годами ранее, - либо же это какая-то иная, ранее неизвестная ксеноформа. Понятно только то, что оно горит и движется прямо на них.
Существо такое огромное, что заполняет весь лавовый туннель. Оно несется к ним сокрушительными шагами, гигантские серповидные руки-когти разрывают воздух перед собой. Оно издает ужасный вопль, звук, который кажется чрезмерно пронзительным для чего-то настолько крупного и чудовищного.
Игнаций готовится выстрелить в монстра из плазменной пушки, но она еще перезаряжается после того, как уничтожила большую часть выводка генокрадов.
- Во имя Жиллимана! – Люциан слышит возглас Игнация, прежде чем пылающая конечность – скорее бритвенно-острый хитиновый меч, нежели органический отросток, - с поразительной скоростью обрушивается вниз, оставляя дымящийся след, и вскрывает силовые доспехи боевого брата от наплечника до бедренного щитка.
Игнаций падает, его тело разрублено на две половины. Плазменная пушка с гулким стуком приземляется следом. В брате Люциане закипает ярость.
- Как один! Как все! – кричит Люциан, целясь в зверя из болтгана.
Попадание в любого другого генокрада стало бы смертельным. Но массореактивные снаряды взрываются на хитиновой шкуре огромного зверя, не оставляя ничего, кроме вмятин на броне цвета обсидиана.
- Зубы Жиллимана! – Пий отшатывается от устрашающей правды, с которой им пришлось столкнуться.
В их сторону направляется еще одна конечность, похожая на уродливый шар из хитина, за которой клубится дым и плазменный огонь. От силы удара Люциан отлетает в туннель и тяжело прикладывается головой о шероховатую базальтовую стену.
Шлем принимает большую часть удара на себя, на пару мгновений перед глазами темнеет. В этот момент он видит сине-белую фигуру, сияющие доспехи которой подсвечиваются темно-оранжевым свечением, взбирающуюся на спину чудовищу. Едва бронированная фигура добирается до головы тиранида, в ее руках вспыхивает искрящийся силовой меч, и его гудящее лезвие одним ударом рассекает хитин, сухожилия, кость и пищеводные каналы.
Внушительная фигура с развевающимся за спиной плащом из меха снегоклыка приземляется на пол, базальт расходится трещинами под керамитовыми ботинками мстительного ангела. Секунду спустя голова тиранида падает в фонтане ихора.
Необычайно крупный зверь выводка продолжает рвать когтями воздух, и один дергающийся удар пробивает Пию нагрудник, оставляя ужасную рану. Затем тело валится на землю, желтовато-белая жидкость, которая играет роль крови, вытекает из разрубленной шеи, плазменные огни, наконец, гаснут, и обезглавленный зверь еще пару секунд извивается от мышечных спазмов.
Сержант Константин поднимается во весь свой огромный рост, плащ больше не развевается. Он поочередно смотрит на Люциана, Пия, Каина и мертвого Игнация, за личиной шлема не видно никаких эмоций.
- Брат-сержант! – радостно кричит Люциан, тряся головой и вновь поднимаясь на ноги. – Слава примарху!
- Рад встрече, брат Люциан, - выжившие после нападения собираются вокруг сержанта, словно радостные дети возле пришедшего любимого дяди. – Брат Пий. Брат Каин.
- Брат Игнаций… - говорит Люциан.
- Не будет позабыт, его имя станет в один ряд с почитаемыми героями, которые отдали свои жизни ради этого мира, ибо от их рук полегло великое множество ненавистных чужаков, не сумевших сравниться с ними в силе и мстительном гневе.
К ним подошли остальные воины отделения Константина, следующие за сержантом из глубин туннелей.
- Брат Гектор, - произносит сержант, обращаясь к одному из новоприбывших воинов, который заботливо придерживает левую руку – Люциан замечает на керамитовой перчатке следы сильных укусов, - что говорит машинный дух ауспика?
Космический десантник сверяется со сканером, который сжимает в руке. Секунду спустя он отвечает.
- Пещеры чисты, сержант Константин.
- Ты уверен?
- Да, брат-сержант, я просканировал дважды на разных частотах, чтобы убедиться.
- Тогда хвала Императору. Наша работа завершена.
В воздухе витает осязаемое чувство облегчения и радости.
- Заберем тело погибшего брата и вернемся на «Страстное пламя», чтобы сохранить его генетическое семя, и сообщим ордену, что Нова Терра очищена от ксеносов.
- Брат-сержант, - вмешивается брат Паламед. – Я проверил несколько передач Адептус Арбитрес в имперской вокс-сети. Сигнал слаб, но мне удалось понять суть.
- В чем дело, брат? – спрашивает сержант. – Что ты хочешь нам сказать?
- После того, как осколок флота отошел от берегов Нова Терры, выводки генокрадов залегли не только в гнездах на вулканическом плато.
Атмосфера радости мгновенно улетучивается.
- Брат, - говорит Константин, его голос превращается в зловещий утробный рык. – Выражайся яснее. Что ты хочешь нам сказать? Ты говоришь о, - сержант колеблется, - активности культа?
- Боюсь что так, брат-сержант, - подтверждает Паламед, из-за извиняющегося тона кажется, будто он сознается в собственном прегрешении.
- Этот мир еще не освобожден от скверны ксеносов, - мрачно произносит сержант Константин, - и наша работа еще не окончена.
Внезапно он воздевает над головой меч и грохочущим, словно орбитальная атака, голосом, дает новый предбоевой обет.
- Я не познаю покоя, покуда этот мир не станет свободным!
Повернув запястье, Фаурхард бьет цепным мечом, заостренные адамантиевые зубья рвут шею ближайшему маниакальному сектанту. Но там, где под расколотым сводом Великого Собора Сиртуса падает один богохульник, на его место встает дюжина других.
На них надвигается орда падших фанатиков, вооруженных только затупленными ножами и безумной верой, будто они каким-то чудом смогут победить Железных Рыцарей.
На сектантах почти нет доспехов или какой-либо одежды. С них грязными лохмотьями свисают робы, виднеющиеся участки кожи покрыты разнообразными богохульными символами. Некоторые из них – татуировки, другие – незажившие шрамы, вырезанные острием ножа или обломанным ногтем. Стоит Фаурхарду слишком долго смотреть на эти знаки, как все внутри него сжимается.
Флагеллянты выкрикивают богохульства своим непроизносимым хозяевам, пока волна за волной обрушиваются на космических десантников, но броня нерушимой, отвратительной веры не в состоянии спасти их от клинка Фаурхарда и гнева Императора, который несут его братья-рыцари.
Из толпы возникает лысый мужчина, с макушки черепа которого снят скальп, обнажив окровавленную кость с вырезанной на ней руной-звездой архиврага.
Фаурхард погружает меч в живот человека. Сектант захлебывается кровью, нечистые слова, которые были готовы сорваться с его губ, тут же обрываются. Но дикость во взгляде человека никуда не исчезает, радостная, акулья улыбка превращает его лицо в ужасающую маску.
Сектант хватается за цепной меч и резко тянет его на себя. Из его рта струится темная кровь, человек содрогается, но тащит себя по клинку. Теперь, когда из живота торчит только рукоять, фанатик тянется к Фаурхарду, и скребет по его шлему изломанными, окровавленными ногтями, на его лице играет все та же безумная улыбка.
Железный Рыцарь поднимает болт-пистолет и разносит череп безумца единственным выстрелом. Стряхнув с цепного меча обмякшее тело, он разворачивается, чтобы встретить атаку еще одного спятившего глупца, стремящегося к быстрой смерти.
Не далее чем в пяти метрах от него брат Аднот сжимает в руках голову женщины и срывает ее с плеч, артериальная кровь, фонтаном бьющая из шеи, остается на его серой боевой броне, нечистая кровь богохульницы крестит всех их.
Справа от Фаурхарда проносится стальная молния, и брат Нигель убивает бормочущее, извращенное существо одним ударом бесценного клинка-реликвии.
Брат Урс со звериным ревом вонзается в толпу сектантов, разбрасывая самоубийственных служителей Губительных Сил и круша им черепа бронированными ботинками.
Еще одна очередь болтерного огня, и очередное тело содрогается в пляске смерти, прежде чем упасть на землю и застыть. А затем убивать становится вдруг некого, растрескавшаяся земля пропитывается кровью богохульников.
Сержант Фаурхард смотрит на изувеченные, изломанные и сокрушенные тела, вновь задаваясь вопросом, кто мог согласиться на подобную жизнь – и на такую смерть: их тела покрыты нечистыми символами, плоть начала гнить, разумы и души наполнены скверной вместо служения Императору и Империуму.
Он не знает, что хуже – то, что слабовольные люди могут поддаться такой порочности, или что существо, которое они почитают за владыку этого мира, некогда было сержантом, а также одним из избранных Императора, генетическим наследником почитаемого примарха Жиллимана. Верным космическим десантником.
Этот так называемый Освободитель наверняка знал, что как только он нарушил обеты братства, отвернулся от Императора и отринул священную истину, существовавшую между ним и его магистром ордена, рано или поздно этот день придет.
- Братья, - произносит Фаурхард, вокруг него кольцом собирается отделение. – Дадим предбоевой обет, дабы возобновить клятвы, данные нами по прибытию на этот адский мир – мы не познаем покоя, покуда голова предателя не украсит стены нашей твердыни. Клянемся!
- Клянемся! – яростно прокричали Железные Рыцари вслед за сержантом.
- Богохульный идол Иконоборцев разрушен, и спустя тринадцать лет непрерывных сражений его войска бегут. Теперь этот собор также очищен от его жалких последователей. То, когда Император укажет нам путь к месту, где нас ждет архипредатель, лишь вопрос времени. С его гибелью мы возвратим сей мир Императору. В этом я клянусь!
Нестройный ответ рыцарей отражается от разбитых колонн некогда величественного здания, словно рев «Громового ястреба».
- Клянемся!
- Бдительность! Отвага! Месть! – кричит Фаурхард, и собратья повторяют клич ордена. – Да будем бдительны к измене и безжалостны в наказании тех, кто отвернулся от света Императора, когда мы принесем им божественное воздаяние.
Фаурхард поднимает цепной меч, его острие словно достает до адских облаков крови и дыма, окутавших разрушенный город.
- Ибо я не познаю покоя, покуда этот город не станет свободным от тирании. Клянусь!
ИЗРЕЧЕНИЕ
На этих страницах речь пойдет о темной легенде Константина – иногда называемого Клятвопреступником, иногда называемого Иконоборцем, - брата-отступника из благородных Сынов Жиллимана…
Переименовав мир на Константиниум, бывший сержант вверг покоренные владения в век анархии, тьмы и кровавых жертвоприношений. Не удовлетворившись тем, что он посвятил Губительным Силам только один мир, предатель начал кампанию безжалостной резни и ужасных погромов, которая захлестывала планету за планетой, систему за системой, пока на протяжении десяти коротких лет ему в верности не присягнул весь Виридисский сектор.
Потребовалась объединенная мощь трех орденов Космического Десанта, двенадцати оснований Имперской Гвардии, целого боевого флота, агентов Оффицио Ассассинорум и всесильного Ордо Еретикус, чтобы в конечном итоге отвоевать планету. Но кровопролитие закончилось только со смертью самого предателя Константина.
Даже сейчас, спустя почти три столетия после окончания его тирании, поговаривают, что на вулканических плато до сих пор скрываются культы-банды повстанцев, которые укрываются в лабиринте лавовых туннелей. Именно из этой запутанной системы пещер они ведут партизанскую войну против богобоязненного населения Нова Терры. Именно в этих пещерах они совершают жертвоприношения ужасным богам во имя Константина Освободителя – человека, имя которого навсегда останется пятном на славе благородных Сынов Жиллимана.
Из трактата Quis Custodiet Ipsos Angeles Mortes? Гидеон Лорр, инквизитор, Ордо Еретикус
Ферроуз Железный Коготь - кузнец войны Железных Воинов, легиона предателей - зарычал с горькой насмешкой, когда рассеявшийся дым открыл вид на сражение его гранд-роты, напавшей на крепость Империума. Он едва замечал хруст разбросанных костей под протектором или горячий ветер, который нёс запах ракетного топлива, смерти и страха жалких лакеев Императора, прятавшихся за неприступными стенами в километре впереди.
- Во имя Пертурабо, - прорычал Железный Коготь в вокс-передатчик, встроенный в ворот его терминаторской брони. В его голосе слышалось отвратительное слияние машины и органики. - Разожгите огонь проклятья!
Пауза, во время которой случайные снаряды автопушки безрезультатно пытались разрушить полевые работы Железных Воинов, взбивая землю вокруг. Дульные вспышки моргнули вдоль наружной стены, отдельные лаз-разряды затрещали над головой, но их энергия рассеялась плотным облаком мелких частиц, поглотивших большую часть выстрела.
Затем глубокая дрожь прокатилась через покрытую кратерами, усыпанную костями землю, и рот кузнеца войны исказила усмешка, и нечто вроде ожидания появилось в выражении его лица. Дрожание переросло в рёв, и в одно мгновение воздух был расколот звуковым ударом, заставившим даже стоявших рядом с кузнецом войны космических десантников замереть в благоговении.
Шквал сверхтяжелых снарядов пронёсся в измученном небе Беллум Колониа. Расходящиеся толстые следы дыма и рассеянные обломки валялись на земле под его турбулентным следом. Железный Коготь щедро заплатил своим союзникам - падшим Механикумам - за помощь в сокрушении бастиона Примус. Цену, равную очищению всего подсектора потребовали падшие техножрецы за использование своих ужасных осадных орудий. Как результат души-литейные их демонического мира получат подпитку своего огня на десятилетия вперёд.
Через несколько секунд шквал ударил. Бастион Примус был построен тысячелетия назад признанными лучшими осадными строителями Империума. Но в мире не было ни одной крепости, которую бы не смогли взять Железные Воины. "Кроме одной, - вспышка презрения мелькнула в мыслях Железного Когтя, - но в один прекрасный день в конце Долгой войны это изменится".
Нуклонные пожары вспыхнули по всей длине пустотных щитов, принявших весь удар. А затем щиты, долженствующие защитить бастион, упали. Но Ферроуз Железный Коготь знал науку осады крепостей так, как другие мастерство владения клинком или законы баллистики. Шквал был потрясающим, первые боеголовки перегрузили пустотные щиты. Теперь они должны будут закрыться, чтобы изолировать пустотные генераторы от воздействия обратной связи от такого чудовищного удара, но Железный Коготь знал, что им уже никогда не удастся подняться вновь.
Когда пустотные щиты рухнули, по всему полю битвы прокатилась опустошительная волна повышенного давления, что высосал кислород из лёгких десятков защитников, ослепил других и разорвал барабанные перепонки тех, кто имел глупость стоять незащищёнными перед мощью Железных Воинов. Большинство из них не проживут достаточно долго, чтобы пожалеть об этом, однако, чтобы окончательно уничтожить щиты, нужно доставить груз в глубину крепости.
Дюжина сверхтяжелых снарядов врезались в чёрные стены бастиона. Белые огни фузионной сварки родили новое солнце, которое конкурировало с жалким светилом, тускло светившим сквозь затянутые дымом облака. Хотя они горели лишь доли секунды, эти миниатюрные звёзды вызвали к жизни такие силы, которые распылили огромную наружную стену на атомы, используя керамит, пласталь и плоть в качестве пищи для своего нуклонного огня. Гриб чёрного дыма поднялся в небеса, и вскоре весь бастион оказался скрыт от взора кузнеца войны. Только басовитый рёв истощающейся термоядерной реакции, да скрежет рушащихся укреплений говорил о разрушении, кующемся в адском дыму.
- Гранд-рота, - проворчал Железный Коготь. - Приказ отдан. Продвижение!
Приказ был услышан и понят каждым из тяжелобронированных воинов, ветеранов Долгой войны против ненавистного ложного Императора человечества. Пока стены бастиона Примус были окутаны дымом и его защитники не оправились от шока вызванного обрушенным на них разрушением, Железные Воины продвигались по усеянной воронками ничейной земле, не встречая сопротивления. Космические десантники-предатели продвигались вперёд с комбинацией холодной точности и жестокой решимости, чем они и были известны по всей Галактике, чем и вызывали страх. Их продвижение всегда планировалось, а их развёртывание было безупречным, как победный парад. Одетые в доспехи цвета хорошо смазанной бронзы и украшенные рунами, соединившие в себе машину и тайные богохульные знания, Железные Воины сокрушали кости тысяч мёртвых, валявшихся в основании разрушенных укреплений. Они не заботились об останках воинов, павших за одну с ними цель.
Когда бронированные отряды продвинулись по отутюженной земле к разбитым укреплениям, вторая волна появилась из окружавшего их дыма. Озлобленное сердце Железного Когтя забилось в предвкушении того, что должно было появиться, потому что если отступники Механикус взыскали высокую плату за оказанную помощь, то демонологи-инженеры просили за свои услуги несоизмеримо больше. Кузнец давно потерял счёт душам, отданным для запуска двигателей машин с заключёнными внутри покрытой рунами оболочки демонами. С клаксон-решёток гремела атональная панихида, издаваемая плачем заключённых в неё душ, перемалываемых между измельчающих зубчатых колёс. Звук, создаваемый ими, был настолько громким, что заглушил барабанный бой, раздававшийся с куртин. Для Ферроуза Чёрного Когтя этот звук приносил наслаждение - звук победного хора Губительных Сил, какофония варпа, громыхающая над полем битвы, приносящая сокрушительное безумие для тех, кто отказывался принять их могущество. Отрицать могущество Хаоса - отрицать реальность. Ферроуз Чёрный Коготь знал это, и в один прекрасный день вся Галактика так же осознает эту истину.
Когда кузнец войны и его Избранные - каждый из которых являлся чемпионом Железных Воинов и был облачён в самые древние и почитаемые комплекты терминаторской брони - выдвинулись, дым, венчавший разрушение впереди, медленно развеялся. В радиусе полукилометра земля была усеяна обломками - следами разрушения, вызванного детонацией сверхтяжёлых снарядов. Воздух был горячий, с остатками реакций горения, вызвавших падение щитов и обрушивших стены, и кузнец войны почувствовал актиническое жало радиации на своём открытом лице. Такая вещь ничего не значила для могучего чемпиона, которым он являлся, но, по его оценке, смертные защитники бастиона должны были стать жертвой вызванного им проклятия в течение нескольких недель. "Ни один, - мысленно поклялся он, - не переживёт этот день".
Не доходя до стен метров триста, он привёл в действие следующую часть своего плана. Кузнец войны бросил приказ, и собранные его легионом демонические машины двинулись на территорию, обращённую им в прах. Сейчас, когда дым, вызванный обстрелом, рассеялся, это становилось видно всё более отчётливо. Машины удвоили атональную какофонию, когда двинулись вперёд, одни на звенящих механических ногах, другие на гусеничном ходу, вдавливая в землю и обращая в пыль иссушенные останки защитников. Железный Коготь позволил себе даже небольшую паузу, когда движимые демонами металлические гиганты догнали его. Некоторые прошли так близко, что он мог почувствовать волны злобы и первозданную ярость, исходящие от заключённых внутри демонов. Только благодаря сильнейшим связывающим печатям заключённые в машинах твари не обращали внимания на Железных Воинов в своей дикой жажде разорвать материальную вселенную в клочья. Исходящая от них жажда смертных душ была явственно ощутима. Железный Коготь также ощущал эту жажду, так как познал её привлекательность в течение последних десяти тысяч лет.
Вскоре демонические машины приблизились к пролому, и дым рассеялся ещё больше. Теперь кузнец, наконец, смог рассмотреть славные разрушения, причинённые ранее по его команде. Стены бастиона Примус вырастали на сотни метров над головой и намного больше влево и вправо. Тем не менее, там, где раньше они стояли гордые и неприступные, бросавшие вызов самым своим существованием великой силе Хаоса, нынче зияли ужасные разодранные раны. Весь участок стены был израсходован для подпитки короткоживущих нуклонных костров, созданных сверхтяжёлой артиллерией. Сырой шрам, похожий на ранение топором в грудь павшего врага, указывал для войск кузнеца войны на место решительного штурма, который предстояло предпринять для окончательного захвата бастиона. Как разбитые, вскрытые рёбра, торчали из краёв стен железные скрученные стойки, суперплотные металлы сплавились в казавшиеся органическими сгустки, под воздействием температур созданные в термоядерном аду.
Будучи ветераном бесчисленных штурмов, кузнец войны постарался бы подвести насыпные укрепления прямо к стенам, чтобы его войска могли подняться на них по переброшенным рампам. Даже сейчас, когда Железные Воины двигались по вздыбившему почву под их ногами искусственному подъёму, демонические машины мчались вперёд в своём стремлении разорвать скорчившуюся под обломками жалкую плоть.
- Кузнец войны, - бросил краткое предупреждение один из избранных кузнеца войны, - берегитесь разломов.
Замедлив своё продвижение по неровной поверхности подъёма, кузнец мельком бросил взгляд на расплывавшуюся в дыму вершину. Его губа поднялась в насмешке, обнажив железные зубы, более острые, чем у любого хищника, когда он увидел вспышку лаз-огня, вырвавшуюся из скрытых огневых позиций среди упавшей кладки. Очевидно, что защитники бросили вперёд свою вторую оборонительную линию, чтобы защитить незащищаемое. В выражении лица кузнеца войны появилась жажда броситься в разрушенную брешь, и, казалось, что она вот-вот поглотит его. Но Железные Воины не были безмозглыми берсерками, готовыми броситься без оглядки вперёд навстречу неминуемой смерти. Они прибегали к ярости как к оружию с искусной точностью, подавлявшей их противников неотвратимостью убоя.
- Ка, иб нораг, - прорычал кузнец. Воздух вокруг пошёл заметной рябью, когда слова власти покинули его глотку. Мгновение спустя земля под ногами затряслась, и большие куски мусора, выбитые с сокрушительной силой на вершине пандуса, рухнули вниз и были проглочены дрейфующими клубами дыма. Вонь горящих душ наполнила ноздри кузнеца, когда позади три тёмные формы поднялись на дыбы. Не оборачиваясь, он махнул одной из своих снабжённых молниевыми когтями рук, и три "Осквернителя" бросились вперёд. В течение нескольких секунд сила огня удвоилась, а затем утроилась, когда защитники увидели, как погибель, цепляясь когтями, пробивает себе путь к их позиции. Каждая машина напоминала огромного механического паука, оружие, плюющееся огнём, было установлено по бокам их башенок и несло смерть, передние лапы, согнутые как скорпионьи жала, подрагивали в ожидании того момента, когда, наконец, смогут разрывать плоть и окропляться кровью своих врагов.
- Как при взятии Лазуритовой цитадели, - размышлял вслух Железный Коготь, пока три "Осквернителя" карабкались вверх, окатываемые волнами лаз-зарядов, не причинявших никакого вреда их бронированным шкурам.
- Мой лорд? - проговорил один из Избранных Железного Когтя, скрытый за искажёнными чертами бесстрастной маски терминаторской брони.
Глаза Железного Когтя сузились, когда он погрузился в глубину своей памяти, рассматривая Избранного. Нет, этот воин не присутствовал во время Талларнской компании, так что он не был свидетелем завершающих боёв против разбитых остатков лоялистких армий, так же как не присутствовал и при разрушении сверкающих башен Лазуритовой цитадели.
- Это не имеет значения, - прорычал кузнец. - Всё, что имеет значение - это уничтожение на этих стенах. Соберите воинов. Мы выступаем. Во славу Пертурабо.
Когда Железные Воины начали восхождение, шквал лазерного огня защитников стал ещё интенсивнее. "Осквернители" приняли огонь на себя, что позволило атакующим продвигаться вперед, не испытывая затруднений. Как результат, защитники, не теряя времени, выдвинули вперёд тяжёлое оружие. Когда когти механических клешней вскарабкавшихся "Осквернителей" показались на их позиции, защитники открыли огонь из лаз-пушек и ракетных установок. Первая ракета, выпущенная в спешке и панике, штопором вонзилась в задымлённый воздух, её дух-машина оказалась неправильно настроена, и, как следствие, она безвредно взорвалась на стене, добавив разрушений к и так уже немалому их количеству. Второй выстрел был произведён из лаз-пушки - его яркий луч вспорол воздух менее чем в метре под ведущей демонической машиной. Взбешённая этим оскорблением, адская воля, помещённая в машину, бросила её вперёд с максимально возможной скоростью, так что следующий выстрел по ней пришёлся впустую, хотя и скользнул по башне двигавшейся следом.
Турель, установленная на башне "Осквернителя" взорвалась градом искр и бритвенных осколков, заставив демоническую машину взвиться на дыбы на своих паукообразных ногах и испустить вопль ярости. Огонь, сыпавшийся с вершины укреплений, на мгновение запнулся от силы демонического вопля ярости, но через несколько секунд Железный Коготь уловил яростный рёв, отдающий приказы, и стрельба возобновилась с прежней интенсивностью.
- Мой… - прорычал Железный Коготь, шагая вперёд. Используя свои молниевые когти для помощи при восхождении, Железный Коготь поднялся на разрушенную стену. Раненный "Осквернитель" оказался совсем близко, разрывая землю вокруг, его корпус угрожающе возвышался над ним. Теперь корпус "Осквернителя" был покрыт воронками от обрушивающихся на него выстрелов из лаз-пушек и крак-ракет. Мелькнул ослепительный луч, и на этот раз выстрел оказался точен, ударив "Осквернителя" под щит его орудия. Зверь вздрогнул, когда лаз-заряд пробил его насквозь.
Зная, что его защитник убит, Железный Коготь удвоил скорость подъёма, оказавшись в конечном итоге в авангарде наступления. Позади него смертельно раненный "Осквернитель" бился и дёргался, пока демон испускал в небеса свои гнев, ярость и боль. С разрушением его брони демон оказался свободен, но было очевидно, что в данный момент он жаждал не освобождения, но крови своего врага. Не имея возможности оживить свою механическую оболочку, демон потерял свою способность убивать, и его гнев и разочарование были очевидны. Существо выло, пока его сущность истекала через дыры в обшивке её бывшей тюрьмы, и защитники содрогнулись от столь отвратительного зрелища. Привыкший к скверне варпа кузнец, стиснув зубы, добрался до ждущих его защитников, с бледными лицами и страхом, светившимся в их глазах.
- Вперёд! - снова услышал голос Железный Коготь. Этот голос использовался для отдачи команд и привык к тому, что ему подчиняются.
Наслаждаясь моментом, кузнец ждал, активировав молниевые когти и согнув орудийные механодендриты, извивавшиеся у него за спиной. Искрящая энергия пробегала вверх и вниз по его злобно зазубренным когтям, их энергетическое поле напевало угрожающий мотив.
- В атаку! - заорал голос ещё раз, и звук нескольких ударов достиг ушей Железного Когтя. Он сделал несколько шагов в сторону криков, и среди разрушенных блоков кладки появился силуэт.
Это был имперский гвардеец, ветеран множества битв, судя по покрывавшей его лицо сетке рубцов и шрамов, всё ещё видной под слоем грязи и копоти. Когда мужчина распрямился, то завёл мотор своего цепного меча и расслабленно замер в ожидании. "Почти плачевно, - подумал кузнец, пока его взгляд скользил по фигурам, перемещавшимся в развалинах за спиной своего лидера. Его глаза сузились, рык слегка колыхнул воздух. - Возможно, и стоит принять вызов, в конце концов," - подумал он, хотя вряд ли это станет проверкой его квалификации и опыта.
- Да будет благословен мученик, - сказал человек. - Ибо будет жить он вечно бок о бок Императора.
Двойная вспышка - горькой насмешки и давних воспоминаний - мелькнула в сознании кузнеца войны. На мгновение он почувствовал себя вновь стоящим у ворот Кресценс Сити, напротив бывших Владык Талларна, выстроившихся перед выжженными руинами своей древней столицы. Калифар был смертельно ранен, и его обречённая армия собралась, чтобы оказать последний акт неповиновения войскам Магистра войны. Выращенный в чанах, чемпион правителя, берсерк-дервиш с ужасающей репутацией, в одиночестве вышел из ворот им навстречу. Тот чемпион произнёс что-то в этом же духе. "Человек дурак, но умер достойно", - уступил Железный Коготь.
- Как требуют законы моего легиона, я предлагаю вам последнюю возможность оставить эти стены, - обратился кузнец к вражескому лидеру, перефразируя слова своего примарха. Он знал, что человек не сделает этого, да и, по большому счёту, ему было всё равно. Этот человек был совершенно незначительным, неважно, сколько его людей присоединилось бы к нему в тщетной попытке сопротивления.
- Изыди, Императором ненавидимый ублюдок, - рявкнул человек. "Возможно, это станет чем-то типа спорта здесь", - в конце концов, подумал кузнец войны. - Изыди, до последней капли крови я бу…
Почувствовав, как гнев разгорается в его ожесточённом сердце, кузнец войны резко распрямил одно из механических щупалец, закреплённых на спине. Мельта-разрядник, установленный на конце механодендрита, резко вспыхнул ярко-оранжевым светом, и смелый лидер Имперской Гвардии был распылён в одно мгновение. Мгновение назад человек гордо стоял на вершине разрушенной позиции, и вот его тело, обращённое в прах, уже подхватил ветер и понёс над руинами.
С металлическим рыком, зародившимся в глубине груди, Железный Коготь бросил мрачный взгляд на ряды защитников, выстроившихся против него. Он ничего не чувствовал, кроме презрения к этим ничтожным кускам человеческой плоти. Их бронежилеты с тем же двуглавым орлом, под которым и они когда-то шли на войну. Как мало они знали о деяниях, совершённых во имя этого символа. Как мало они заслуживали носить его. Как мало они заслуживали того, чтобы жить…
Обнажив металлические зубы в дикой усмешке, кузнец войны развёл в стороны руки с молниевыми когтями. С боевым кличем, в котором смешались испорченный скрап-код и вой изначальной ярости, он двинулся вперёд. Его Избранные двинулись следом за ним.
Резня, начавшаяся после, закончилась в считанные секунды, кровь солдат Имперской Гвардии щедро окропила руны, украшавшие доспехи кузнеца войны и его свиты, став достойным подношением для Губительных Сил. Почувствовав пролитую кровь, демонические машины выбрались на гребень стены с такой скоростью, что их когти и траки выбили огромные куски щебня и принесли ещё больше мусора по обе стороны рваных краёв пролома. Ещё одна волна защитников поднялась с дальних позиций, их крики неуместного благочестия вторили грохоту разрушения. Лаз-разряды всколыхнули воздух, а чуть позже к какофонии боя добавился хриплый рёв батареи тяжёлых болтеров.
Пока лаз-заряды расщепляли воздух вокруг него, Железный Коготь упивался анархией войны. Стоя на обломках упавшей стены, чувствуя жар битвы на своём открытом лице, вдыхая вонь горелой плоти, наполняющей его ноздри, он ощутил, что находится там, где создан был находиться.
Точные залпы скоординированного болтерного огня раздавались одновременно с тем, как всё больше отрядов Железного Кузнеца продвигались вперёд. Вскоре последний из пытавшихся спастись бегством защитников был расстрелян, и брешь стала принадлежать Железным Воинам.
Повернувшись спиной к последствиям бойни, кузнец войны посмотрел вниз на усеянный обломками склон. Стая мелких демонических машин притормозила у места гибели "Осквернителя", словно плотоядные животные, собирающиеся пожрать плоть хищника, стоявшего выше их в пищевой цепочке. Когда стая в нетерпении преодолела пролом, каждая машина устремилась вниз по свободному от завалов склону, чтобы, наконец, утолить свой голод банальным убийством.
Вслед за демоническими механизмами пришло ещё больше Железных Воинов кузнеца войны, их построение было безупречным, даже на разрушенной, вздыбившейся поверхности. За ними появились отродья - бывшие Избранные чьи тела были изменены до неузнаваемости во славу Хаоса. Воздух был насыщен вонью взрывчатки и сожжённого топлива и ярко переливавшейся разлитой в воздухе силой варпа. За неуклюжими дредноутами, которые только начали подъём, дым скрыл остальные войска кузнеца войны и других фракций, решивших присоединиться к нему в этой компании.
Одна из этих фракций явила себе как раз в тот момент, когда кузнец войны повернулся и увидел знамя, поднятое самоубийственно смелым солдатом Имперской Гвардии. Хотя за выброшенными после разрушения стены облаками пыли и невозможно было что-то разглядеть, всё же стало ясно, что защитники собираются предпринять отчаянную контратаку.
"Хорошо, - подумал Железный Коготь. - Пусть приходят. Пусть приходят бесконечными волнами, как они сделали на Коринаре, когда мы разрушили стены Шривинга и сокрушили башни Люциды. Пусть они сопротивляются нам, пока мы жнём их тела. Тогда мы покрыли равнины багровым мрамором".
На мгновение видение Железного Когтя дрогнуло под напором других воспоминаний, поднятых из глубин его памяти, воздействующих на его сознание. Ему казалось, что он идёт от места падения его штурмовой капсулы на равнинах Талларна, когда-то покрытых зелёными пастбищами, нынче же, под воздействием пожирателя жизни, выпущенного их примархом, обращённых в бурлящие, разлагающиеся болота, полные гнили. Земля у его ног была покрыта толстым слоем слизи, бывшей когда-то биомассой планеты. Столь ненасытным было проклятие примарха, обрушенное на Талларн, что погибли даже бактерии. Как оказалось, без них разложившейся жизни потребуются годы, чтобы распасться окончательно. Вонь такого количества органики, распылённой в воздухе, забило ноздри кузнеца войны, фальшивая реальность, угрожавшая сокрушить его чувства.
Кто-то осмелился открыть по нему огонь.
Кто-то умрёт.
Как только развеялся дым, контратакующие защитники стремглав бросились в сторону Железных Воинов. На этот раз, должно быть, в атаку были брошены все силы. Каждый гвардеец прицепил штык на ствол своего лазгана и орал молитвы ненавистному Императору Человечества. Отряды после приказа вышли из окутавших их пыли и дыма и бросились на защиту укрепления.
- Держаться! - проревел Железный Коготь, выпуская на всю длину свои зазубренные когти, когда его Избранные, закованные в терминаторскую броню, выстроились рядом с ним. Воздух наполнили клятвы, которые защитники осудили бы как кощунственные, если бы они не кричали свои собственные так громко, что не могли услышать более ничего. Другие Железные Воины заняли позиции за спиной своего кузнеца войны, а демонические машины дёргались за ними, едва сдерживаемые приказом Железного Когтя.
Только один из союзников Железного Когтя не проявил себя, и держал его он только по одной причине. Выжидая именно такого момента, чтобы спустить его с цепи. Тень, тёмная как бездна, опустилась на Железных Воинов, сгустки дыма набухли на их спинах, как зыбь, вызванная прохождением невидимого океанического хищника. Железный Коготь уставился на врага мрачным взглядом со злобным выражением на истерзанном войной лице. Оставив собранное кузнецом войско во мраке, тень прокралась вперёд, к наступающим гвардейцам. Как только она накрыла его передние ряды, кузнец войны увидел первые проблески сомнения в гневном взгляде людей, когда они отвлеклись от объекта своей ненависти, переместив взор на нечто, увеличивавшее свои размеры в проломе.
Первая шеренга споткнулась, когда гвардейцы увидели чудовищную военную машину, появившуюся в поле зрения. Мужчины упали и следующие за ними растоптали павших, прежде чем затормозили в отчаянии с расширенными от ужаса глазами.
Затем он проревел свой собственный боевой клич.
Рог предательского титана загремел в такой кощунственной атональной панихиде, что мужские сердца превратились в лёд от ужаса. Грохот был частично плач гигантского клаксона, но это была, безусловно, меньшая часть. Хуже всего был голос бога-машины, вливающий свою ярость в души людей, поющий гибель Империума и десятитысячелетней ненависти к засохшей мумии бога, сидящей на его троне. Все бойцы слышали это, даже тогда, когда их барабанные перепонки лопнули, и они рухнули на колени, обхватив головы руками, в тщетной попытке отгородиться от адского звука.
Железный Коготь высоко поднял одну когтистую руку, когда увидел, что гордо несомое знамя заколебалось, его хранитель спотыкался на телах своих товарищей, его расширенные глаза смотрели на объект в проломе.
Титан - таково было имя огромной боевой машины. Силуэт, смутно напоминающий человеческий, возвышался на десятки метров в измученных небесах. Одна из его рук заканчивалась колоссальным силовым кулаком, которым бог-машина обхватил рваные края пролома, чтобы стабилизировать себя, когда начал восхождение по образованному обломками склону. На другой было установлено лазерное орудие, обладающее столь огромной мощью, что, в теории, могло сорвать с низкой орбиты военный корабль, если дарованные разрушительные возможности будут благословлены оружейным модерати. Под многометровой толщины бронированным панцирем, на котором были установлены пара ракетных установок, сердито хмурилась голова, служившая машине кабиной, её глаза горели порождённым варпом огнём.
Бог-машина вытащила себя вперёд, не обращая внимания на горы мусора, выбитые при этом из стены. В то время как ни один из воинов кузнеца войны не выказал ни на йоту страха, контратакующие имперские гвардейцы были парализованы увиденным ими грандиозным зрелищем.
Кузнец войны сжал когтистые руки, издав воздушный звон, когда его зазубренные клинки сложились подобно закрывающимся ножницам.
Бог-машина услышала… и бог-машина повиновалась.
Несколько ракетных пусковых установок на панцире титана открыли огонь, и десятки управляемых ракет устремились к своей цели. Возвышавшиеся руины превратились в ад, мужчины и кладка были поглощены бушующими адскими пожарами. Избыточное давление в эпицентре выбросило наружу зазубренные осколки, скосившие не успевших сгореть в огне гвардейцев. Бритвенно-острые осколки носились в воздухе, изредка рикошетя от брони близлежащих Железных Воинов.
Ещё до того, как огонь полностью схлынул, Железный Коготь увидел, что все защитники были убиты. Ничего, кроме обугленной плоти и вони свежеизжаренного мяса, не осталось от сотни с лишним людей.
Брешь была захвачена. Теперь бастион Примус падёт.
В течение часа Железные Воины перемещались по покатому склону, образованному изнутри стены, внутрь укреплений. С воем двигателей демонические машины сопровождали воинов, утверждая свою победу. Титан шагнул вперёд, перетянув себя на ту сторону пролома, предварительно расчистив путь с помощью колоссальной мощи своего кулака. «Носороги» и «Лэндрейдеры» продвинулись в брешь под прикрытием титана, проносясь под его колоссальными ногами.
За разрушенной стеной бастиона Примус теснились здания, построенные, казалось бы, без особого плана. Как и в большинстве таких мест, стену от собственно города отделяло открытое пространство - это давало возможность защитникам сконцентрировать свои силы после прорыва и приготовить достойный ответ. Когда Железный Коготь вывел своё воинство на рокритовое пространство, то, несомненно, понимал, что такой ответ обязательно будет, поэтому внимательно наблюдал за возвышавшимися в отдалении высотными зданиями, пытаясь определить, что именно готовят для него защитники.
Здания были возведены из бледного песчаника, который был намного слабее, чем чёрная кладка наружной стены, и едва ли не все были затронуты войной. Большинство были повреждены в результате мощной артиллерийской подготовки Железных Воинов, проведённой перед штурмом. Некогда тщательно отделанные статуи святых и мучеников, украшавшие здания, были выщерблены и обожжены. Другие были полностью разрушены, представляя собой немного более чем почерневшие останки. Многовековой опыт войны подсказывал Ферроузу, что город, обращённый в руины, было гораздо сложнее захватить, чем неповреждённый. Защитники могли передвигаться в руинах по совершенно непредсказуемым маршрутам, могли вести огонь по атакующим из любой щели треснувшей стены и начать разрушительную самоубийственную атаку со стороны, с которой её меньше всего можно было бы ожидать. Сканируя линию развалин, Железный Коготь видел именно такую оборонительную тактику, которой собирались следовать двигавшиеся в развалинах многочисленные фигурки.
Титан издал серию щелчков скрап-кода, демонстрируя готовность уничтожить вторую линию обороны, но рычание, раздавшееся из субвокализатора кузнеца войны, утихомирило его. Именно Ферроуз был здесь хозяином, и даже возвышавшаяся над ним богомашина должна признавать это.
Второй взрыв передачи скрап-кода, прозвучавший в вокс-системе кузнеца войны, показал ему, что могучая военная машина будет подчиняться его приказам, хотя и неохотно. Убедившись, что титан будет сдерживать свои позывы открыть огонь, Железный Коготь начал изучать разбитую землю между брешью и массивом зданий впереди.
Далеко впереди, на той стороне открытого пространства, теперь кишмя кишели фигуры, выстроившись в линию и образовав столь плотные ряды, что он представил себе волну плоти, готовую захлестнуть его. Но кузнец был благословлён острыми чувствами наследия Легионес Астартес, которые, к тому же, были ещё более усилены дарами Тёмных Сил. Вскоре он увидел, что волна защитников не была организованным наступлением обученных имперских гвардейцев. В действительности, лишь один из трёх имел хоть какое-нибудь оружие, и ещё меньше было облачено в полный комплект брони.
- Осуждённые, - усмехнулся кузнец, и его голос наполнился ненавистью. - Они посмели использовать штрафные войска против меня…
Воздух наполнился стуком ног и диким, безумным рёвом, когда уголовные легионеры выдвинулись на открытое пространство. Но кузнец знал, что «выдвинулись» было неправильным термином. Нет, эти подонки с безумными глазами не шли сами, а были согнаны силой. У каждого из них на шее был закреплён тяжёлый воротник, заполненный взрывчаткой. При первых же признаках трусости надзиратели могли взорвать парочку, чтобы остальные укрепили свой дух и выкинули из головы ненужные мысли. В дополнение к воротникам, как подозревал кузнец, они могли быть накачаны «френзоном» или же каким-либо другим боевым стимулятором, вводимым через имплантированный дозатор и регулируемый надсмотрщиками. По всей вероятности, штрафные легионеры находились в тисках химически подпитываемой ярости, что делало их нечувствительными к боли и лишало всякого чувства самосохранения.
Небольшая часть Железного Когтя одобряла такую тактику, в конце концов, легионы предателей сами использовали похожие методы, отправляя на смерть толпы культистов. Никогда не было недостатка в тех, кто жаждал отдать свою жизнь на службе силам варпа, и то же самое можно было сказать и о слугах Бога-трупа. Но другая часть кузнеца знала истинную причину того, почему заключённые были согнаны для самоубийственной атаки.
- Бог-машина, - произнёс в вокс Железный Коготь. Наполненные злом глаза титана опустились, выискивая своего хозяина среди мелюзги, копошившейся под его ногами.
Показав на линии домов на краях левого и правого флангов, Железный Коготь произнёс: - Наши враги полагают, что мы, как дураки, отвлечёмся на столь очевидные цели. Фланги, - приказал он. - Откройте невидящим глаза.
Загремел военный горн титана, его звучание становившееся всё сильнее и глубже, было столь мощным, что казалось весь город обрушится в пыль. Оно превзошло даже гром апокалептического взрыва и сопровождалось грохотом обрушившихся стен и кусков кладки с повреждённых башен.
После приказа своего хозяина бог-машина задействовала весь спектр своих систем обнаружения: от обычных авгуров до колдовских эфирных индукторов. Принцепс машины, когда-то давно бывший героем Империума, нынче же являвшийся лишь пускающей слюни оболочкой, наполненной божественной силой Хаоса, впитал в себя весь спектр данных, полученных от авгуров, и в одно мгновение обнаружил то, что кузнец войны и ожидал.
- Имперская бронетехника, - пробулькал голос принцепса по воксу. - Приближается на боевой скорости с юга.
"Наконец-то, - подумал Ферроуз, - противник, достойный моего внимания".
- Тип? - спросил Железный Коготь.
Принципс ответил не сразу, ожидая пока системы бога-машины, нечистый гибрид кремния и мозговой биоматерии, проведут уточнения и идентифицируют противника.
- Три супертяжёлых… - флегматично пробормотал голос по воксу. - Дюжина танков. Многочисленные лёгкие единицы.
Несмотря на то, что кузнец был в восторге от того, что три супертяжёлых танка были направлены против него, он всё же уловил нотки разочарования в голосе принцепса. Очевидно, что богомашина желала проверить свои силы в бою против одного из своих бывших братьев из Легио Титаника. Железный Коготь мог понять это чувство, но, честно говоря, у него не было ни времени, ни желания для сопереживания. С бесчисленными обдолбанными легионерами, с криками мчавшимися через площадь, и куда более серьёзной угрозой надвигавшейся с юга, у него было крайне мало времени на всё, и тратить его на сочувствие разочарованному титану он уж точно не собирался.
За то время, что большинство людей потратили бы на принятие решения о бегстве, кузнец войны сформулировал свой ответ. За годы, что он командовал гранд-ротой Железных Воинов, ему не раз приходилось оказываться в подобных ситуациях. Воспоминания о триумфальной арке, посвящённой захвату Аргент Рекс, поднялись на поверхность его разума, но Железный Коготь жестоко их подавил, чтобы воспоминания о былой славе не притупили его реакцию на происходящие в реальности события.
- Железные Воины, - проревел Железный Кузнец, его голос усилился, перекрывая вой наступавшей орды и гудение многочисленных систем титана за своей спиной. Он указал на бегущие им навстречу толпы штрафников. - Вперёд, уничтожить их! Зальём землю алым, как мы сделали на лунах Лемурии!
По приказу кузнеца командиры повели свои отряды на врага. Их продвижение было неумолимым, их болтеры выплюнули масс-реактивную смерть в дисциплинированных стаккато очередей. Но это были ещё не все приказы, подготовленные кузнецом войны.
- Бог-машина, - обратился Железный Коготь к титану, чьё оружие уже отслеживало продвижение пока ещё невидимой бронетехники, - задача: нетронутое здание со статуей святого Аркадия на фасаде. Зажги пламя, но только по моему приказу. Понятно?
Единственным ответом титана стал скрежещущий вой обратной связи, после чего он повернулся на титанических шарнирах, сопровождаемый чудовищным звуком скрипа зубчатых колёс. Его турболазеры нацелились на указанное здание, но принцепс удержался от открытия огня.
Прежде чем кузнец смог продолжить, предупреждающий кашель одного из Избранных обратил его внимание на площадь, по которой наступали штрафники. Железные Воины продолжали идти вперёд, и штрафники, оснащённые оружием дальнего боя, открыли огонь. Они стреляли настолько плохо, что это можно было объяснить лишь смертельной дозой френзона, нарушающей координацию, что, в свою очередь, говорило о том, что командиры уголовного сброда не питали иллюзий насчёт возможности их выживания. Но Железный Коготь понимал, что это не было главным.
В последние минуты перед тем, как две массы воинов должны были столкнуться, Железный Кузнец проревел ряд коротких приказов. Так дисциплинированны были его воины, что их реакция на его приказы была мгновенна, как будто они были частью его тела, словно каждый отряд был продолжением его конечностей, а оружие в их руках - его собственным.
В центре строя каждый болтер выплеснул поток огня, каждый выстрел был прицельным и точным, хотя наступавшие бежали столь плотной толпой, что космодесантники-предатели не смогли бы промахнуться, даже если бы захотели. Как только штрафники приблизились, Железные Воины примагнитили болтеры и достали оружие, более приспособленное для рубки ближнего боя. Цепные мечи закричали, их моторы заревели в нетерпеливой жажде расщеплять плоть врага, в то время как болт-пистолеты рявкнули, посылая меткие выстрелы в людей, отрывая конечности и образовывая кровавые фонтаны, затуманивавшие воздух.
В рядах Железных Воинов находились и другие элементы армии Железного Когтя. Громадные облитераторы, каждый в полтора раза выше Избранных терминаторов кузнеца войны и в два раза шире, сформировали орудийную фалангу, выпустив разрушительный поток огня, уничтожая десятки солдат с каждым выстрелом из ставших частью их изменённых металлических конечностей орудий. Отряды воющих одержимых, некогда бывших Железными Воинами, нынче же ставших резервуаром, наполненным силой демонов варпа, с головой окунулись в кровопролитие ближнего боя. Их превратившиеся в когти конечности молотили с такой скоростью и силой, что спустя некоторое время они были вынуждены продвигаться через реки, наполненные кровью и внутренностями.
Зверски оскалившись, Железный Коготь напрягся, готовясь получить свою долю врагов. Спустя мгновение поток тел достиг его позиции, и кузнец войны вступил в битву по-настоящему.
Давление было столь велико, что отдельные враги, казалось, растворились среди кричащей, размахивающей конечностями массы. Лазганы в их руках с глухим стуком бились о его броню, а шальные выстрелы трещали вокруг. Через несколько секунд кузнец войны был облеплен телами врагов, словно доисторический хищник, на которого напали более мелкие существа, скребущие по его броне когтями, пытаясь отыскать в ней малейшие трещины.
Они бы не смогли найти ни одной. Единственным открытым местом его тела, оставалось лицо, и даже несмотря на это оно было не менее защищенным, чем другие части тела, закрытые доспехами. Кости его черепа давно уже были заменены на керамитовые, а сухожилия на неразрываемые пласталевые кабели. Однако органам уголовных легионеров повезло меньше.
Нервным мыслеимпульсом от своей машино-плоти кузнец активировал генераторы молниевых когтей, и тотчас дуги энергии пробежали по зазубренным лезвиям. Разогнув одно лезвие, он провёл им по широкой дуге, и тут же остальными тремя махнул на триста шестьдесят градусов, выпуская кишки всем тем, кому не повезло оказаться поблизости. Ещё до того, как выпущенные им внутренности десятка и более противников упали на рокритовую поверхность площади, кузнец войны поднял свои механические щупальца и приготовил к бою орудия механодендритов. Один из них оканчивался соплом огнемёта, на конце которого горел синеватый огонёк.
Механодендриты дёрнулись, и с их конца вырвался поток жуткого алхимического пламени. Круг врагов, ещё шире, чем выпотрошенный им ранее, превратился в стену горящих тел, испускающую жуткие крики. Только те враги, что цеплялись за броню кузнеца войны, избежали смерти, остальные же были разбросаны и сожжены.
Отчаянный солдат, чьё лицо светилось от вызванной френзоном кровожадности, подтянулся на его плечо, в то время как другой обхватил его ногу. Их конечности были обожжены и почернели, как и покрывавшие землю вокруг, и только боевые стимуляторы, боровшиеся с адской болью и смертельными ранениями, позволяли им оставаться на ногах.
Рука ухватилась за лицо Железного Когтя, растопырив пальцы, словно когти животного. Ещё до того, как кузнец сумел отреагировать, легионер засунул большой палец в глазницу по самый кулак, в тщетной попытке ослепить его.
С металлическим рыком, идущим из его горла, кузнец войны обнажил свои железные зубы и вонзил их в руки человека, всё ещё пытавшегося ослепить его. Кровь брызнула на него, когда Железный Коготь перекусил запястье противника, но рука оставалась на месте, пока кузнец не тряхнул головой, выбив палец из своей глазницы и стряхнув кровь со своего лица. Благодаря наследию Легионес Астартес и дарам варпа, травма не оказала ни малейшего влияния на его зрение.
Атаковавший его остался абсолютно равнодушным к тому, что потерял часть своей конечности: он был так напичкан френзоном, что даже на мгновение не замедлился. Даже сейчас он пытался воспользоваться второй рукой, пытаясь удержаться на спине Железного Когтя и ухватить его за голову.
- Хватит, - прорычал Железный Коготь. Его молниевые когти взметнулись с такой скоростью, что штрафник даже не успел увидеть, откуда пришла погибель, и в следующее мгновение куски раскромсанного тела упали по обе стороны Железного Когтя, забрызгав землю кровью и телесными выделениями.
Злоумышленник, забравшийся на спину кузнеца, был поднят в воздух извивающимися механодендритами, один обвился вокруг его шеи другой обхватил ногу жертвы. Жестоким мыслеимпульсом Железный Коготь разорвал его на части и бросил ошмётки в очередную набегавшую толпу.
Теперь эти две силы были объединены в хаотическом, бурлящем океане смерти и гнева. Каждый Железный Воин вёл свою собственную войну, уничтожая всех, кто осмеливался подойти на расстояние удара, и никто не прятался от этого. Легионеры исчислялись сотнями и совершенно не испытывали страха. Мужчины продолжали бороться даже с конечностями, оторванными цепными мечами, они отказывались умирать, даже когда их вырванные масс-реактивными зарядами кишки вываливались из тел. Восприятие кузнеца войны перенеслось в состояние, достижимое лишь в горниле битвы, когда в крови поётся песнь варпа и мысли улетают прочь.
Так происходило всегда с тех самых пор, как он стал Железным Когтем. Ещё до горьких дней Великого Предательства, он овладел всеми видами убийства. Он сражался в сотнях битв до того, как был призван Магистром войны на Исстван: от ледяных миров до кишащих джунглями планетоидов. Он сражался в аммиачных морях Икзакта Люминус и на антигравитационных платформах в небесах Ньютона Прайм. Но всегда в такие моменты, как этот, когда в его стальных венах звучала песнь битвы, он возвращался на Талларн, в битву, проходившую на его некогда зелёных просторах. Независимо от того, с каким врагом он сталкивался, для него он оставался талларнцем. Командовал этим врагом всегда Калифар из Кресценс Сити, и кто бы ни выходил против него, это всегда был чемпион кибер-берсерк, благословлённый тем, что умирал от руки могучего IV легиона.
Но часто враги, противостоявшие ему, были слишком слабы для того, кто был лучшим на бесчисленных полях битв. Существовал лишь один враг, противостоять которому было честью для Железного Когтя…
Взрывы боеприпасов, прозвучавшие над головой, вернули кузнеца войны из воспоминаний в суровую реальность. Враги, копошившиеся у его ног, не были силами Калифара, но они были столь же ненавистны и не менее враждебны. Они были уголовным мясом, брошенным на них командованием бастиона Примус, и они почти достигли целей, поставленных перед ними их жестокими надсмотрщиками.
- Бог-машина, - проревел кузнец войны, и его усиленный голос разнёсся над полем, перекрыв какофонию битвы. - Сейчас!
Титан ничего не ответил на приказ своего хозяина, по крайней мере ни единого звука не вырвалось из его вокс-систем. Вместо этого он поднял свои руки-орудия и запустил плазменные генераторы. Энергия заключённого в неволе солнца пронеслась по каналам, зарядив турбо-лазер, установленный на его плече.
Предупреждённые о предстоящем взрыве Железные Воины активировали защитные системы брони, иначе даже такие могучие воины ослепли бы. Однако штрафные легионеры не обладали такой возможностью, поэтому, когда воздух заполнило белое сияние, глаза многих из них были сожжены и превратились в пепел. Их одежда, волосы и плоть воспламенились, когда лазерный луч пронзил воздух, вырвавшись из дула турболазера титана в виде копья белого цвета. И всё это происходило под аккомпанемент крика звёзд, вопящих в ярости.
Объектом гнева титана было здание, указанное кузнецом войны, но его истинной целью было то, что скрывалось за ним. Командир ведущего супертяжёлого танка, пробиравшегося под прикрытием руин с целью застать врасплох Железных Воинов и расстрелять их силы, находящиеся на открытом месте, собирался прорваться сквозь это здание. Турболазерный взрыв разнёс то, что осталось от строения, и, несколько потеряв в силе, пронзил лобовую броню танка, находившегося позади. Невероятно, но лобовая броня выдерживала воздействие луча в течение нескольких секунд, прежде чем расплавилась, и луч проник внутрь башни и машинное отделение. В одно мгновение реактор танка был уничтожен, и чудовищные энергии, заключенные в нём, вырвались на свободу.
В результате взрыва от танка не осталось ничего, кроме чёрной выжженной воронки глубиной несколько метров. Взрыв повредил следовавший за ним в кильватере второй супертяжёлый танк: его броня была разорвана в клочья, а экипаж заживо изжарился на своих боевых постах. Третий под воздействием ударной волны был отброшен назад и потерял своё основное орудие. Из более мелких единиц бронетехники не осталось ничего, что представляло бы собой нечто большее, чем искореженные куски металла, испускавшие в воздух чадящие дымные столбы.
Пространство между стенами и собственно городом было оставлено для уничтожения прорвавшихся за первую линию обороны, но не в этот раз и не с этими воинами. Защитники были в полном беспорядке. Уголовный легион, согнанный на Железных Воинов с целью связать их боем на открытой местности, чтобы подошедшие силы бронетехники уничтожили космических десантников-предателей, потерял свою боеспособность. Выстрел из турболазера, пронёсшийся над площадью, сжёг мясо с костей сотен уголовных солдат, а у оставшихся френзоновый туман, наконец, рассеялся, и суровая реальность предстала перед ними во всём своём неприглядном обличье. И хотя большинство из них ослепли после взрыва, оставшиеся увидели поле, усыпанное разорванными в клочья, сожжёнными телами, залитое кровью и внутренностями, и поняли, что больше боятся захватчиков, чем своих надзирателей.
Глядя на то, как ветер уносит сожжённые останки, Ферроуз Железный Коготь неожиданно осознал, что уже наступила ночь. Город горел в пламени пожаров, вызванных турболазерным огнём, подсвечивая небеса оранжевым, словно отражение взгляда безумных пророков конца света. Силуэты высотных зданий, чётко очерченные в свете огней, чёрными горами возвышались в высоту на десятки метров. Изредка можно было увидеть фигурки немногочисленных защитников, мелькавших на фоне пожаров.
- А теперь начнётся настоящая битва, - прорычал Железный Коготь, чувствуя, как кровь всё быстрее несётся по венам в предвкушении того, что должно вскорости произойти. Операция по разрушению стен была проделана в соответствии с основными принципами военной науки, преподанной им ещё благословенным примархом. Следующий же этап представляет собой нечто совсем другое.
Все Железные Воины застыли в напряжённом ожидании. Каждый воин был покрыт кровью и пеплом, их некогда сияющие доспехи поблекли после нескольких часов непрерывного сражения. Они отслеживали движение в расплывшихся от огня руинах, дула их орудий неспешно перемещались вслед за движением обнаруженных целей. Время замедлилось, когда варп сгустился вокруг них. Глаза его нерождённых обитателей внимательно следили за предателями в предвкушении. Столь много было смертей и насилия в тот день, что тонкая пленка, отделяющая реальный мир от эмпиреев, истончилась, и существа, обитавшие с той стороны, смотрели на мир одновременно с жестоким одобрением и завистью.
Чувствуя огонь, горящий в душе каждого из его воинов, Железный Коготь обнажил зубы в жестокой усмешке, его лицо покрывала кровь убитых им многочисленных врагов. Давление варпа на реальный мир увеличивалось по экспоненте до тех пор, пока его больше ничто не могло сдерживать. И в тот же миг все Железные Воины увидели себя не сражающимися за бастион Примус, и противостояли им не силы самообороны Беллум Колониа. Нет, теперь каждый из космодесантников-предателей с абсолютной убеждённостью считал, что бьётся в закрытой крепости Калифара, в Кресценс Сити, охваченном огнём.
Не обращая внимания на то, что реальность растянулась до предела, кузнец войны отдал приказ. Как один, вся армия двинулась вперёд. Бог-машина пересёк поле смертоубийства в три шага, перешагнув через кузнеца войны и его свиту. Дредноуты и "Осквернители", охваченные яростью и жаждой уничтожения, загромыхали по рокритовой поверхности, не разбирая дороги, проходя сквозь руины, добавив разрушений в картину битвы. Демоны кузни и истязатели, демонические машины, связанные с Железными Воинами невообразимыми пактами, стремились взять то, что по праву принадлежит им, их демоническое чутьё сфокусировалось на живых душах, что можно поглотить во славу Тёмных богов и для утоления собственной жажды.
Но наибольший страх вызывали сами Железные Воины. Каждый из них, ветеранов Долгой войны, был жестоким тираном, убийцей миров, чемпионом Губительных Сил и погибелью человечества. Они вошли в покорённый город как боги войны, их керамитовые ботинки дробили обломки, их плечи пробивали путь сквозь покорёженные стены зданий, и их безостановочный поток огня принёс смерть всем, кому не повезло оказаться на их пути.
Кузнец войны упивался музыкой войны, но он и его воины были далеки от бессмысленных берсерков, а их нынешние враги не были беззащитными слабаками. Железные Воины контролировали свою кровожадность. Они были словно холодный клинок, закаленный в огне сдерживаемой ярости. Воины других легионов давно потеряли чувство самоконтроля, самый печальный пример - Пожиратели Миров, но Железный Коготь никогда не позволит своим воинам опуститься до такого. Некоторые из его легиона ответили на призыв Бога Крови но, хоть они и утопили в крови целые миры, это продолжалось очень недолго, после чего их черепа становились частью Трона Кхорна. Железный Коготь вёл Долгую войну и, если он собирался увидеть её окончание, то поддаваться зову Кхорна ради столь короткоживущих побед было крайне недальновидно.
После того как в резне на площади большинство защитников было уничтожено, сильнейшие из тех, кто остался в живых, собрались недалеко от центра города, чтобы дать последний бой. Железный Коготь отдал должное тому, кто смог организовать разгромленные остатки сопротивления и даже провести ряд скоординированных контратак. Сдерживая свою кровожадность, Железные Воины с присущей им хладнокровностью с боем прошли через руины пылающего в огне города, несмотря на то, что защитники пытались атаковать отдельные подразделения.
Кузнец войны ожидал подобного, поэтому каждый его отдельный отряд представлял собой уменьшенную копию основных сил и обладал средствами, чтобы успешно отразить атаки любого количества врагов. Отдельные отряды сопровождались дредноутами, облитераторами, танками типа «Хищник» и, если их ещё можно было контролировать, демоническими машинами. Эти подразделения были способны выполнить любую возложенную на них задачу и справиться со всем, что могли бы выставить против них обороняющиеся.
Вскоре бесчисленное количество жестоких рукопашных схваток бушевало среди руин, ничуть не менее кровавых чем ранее на площади. Это были битвы боевых клинков и ножей, гранат и пистолетов. Там, где раньше были неистовые орды штрафных легионеров, теперь сражались силы Имперской Гвардии. Благодаря хорошему знанию города, они использовали сеть канализации и трубопроводов для организации ряда скоординированных контратак.
К тому времени, как кузнец и его свита добрались до центральной крепости, его силы были разделены на десяток самостоятельных отрядов. Ни один из них не избежал потерь. Даже один из Избранных Железного Когтя, ветеран осады Терры, был убит, когда их отряд обстрелял вертолёт во время пересечения перекрёстка. Он погиб не от огня, обрушенного на него боевой машиной, но, по иронии судьбы или же по прихоти Губительных Сил, возможно, наказавших воина за какой-либо только им видимый проступок, именно вертолёт стал причиной его смерти. Воин выпустил смертоносную очередь из своей автопушки по атаковавшей его машине. Кабину вертолёта перечеркнула серия взрывов, и потерявшая управление машина рухнула на землю и взорвалась, захватив и своего убийцу. Ветерана Долгой войны не спасла даже терминаторская броня, столь же древняя, как и он сам. И несмотря на то, что сам доспех получил лишь несколько новых шрамов, плоть, заключённая в нём, было сожжена дотла.
Когда, наконец, кузнец войны добрался до цитадели, ему начали приходить многочисленные доклады об итогах ночных сражений. Более десятка Железных Воинов считались пропавшими без вести, и один из дредноутов был потерян, когда попал под огонь зенитной батареи. Ещё два "Осквернителя" были уничтожены, когда помещённые в них демоны окончательно потеряли над собой контроль и жажда крови выгнала их под огонь того, с чем они не смогли справиться.
Однако защитников, павших в мясорубке, было неизмеримо больше, и битва ещё не закончилась. Действительно, осада бастиона Примус приближалась к своей кульминации.
У кузнеца войны не было никакой возможности подсчитать количество убитых его войсками и, честно говоря, не было никакого желания заниматься этим. Всё, что имело значение, это реальность, скрученная и растянутая до неузнаваемости под давлением варпа, стремящегося разорвать последние преграды. Имело значение продолжение убоя, который должен охватить всю планету Беллум Колониа, имели значение Железные Воины, продолжающие убивать и причинять невообразимые муки населению мира, потому что только так тонкая грань, отделяющая реальность от моря душ, могла быть разрушена, как стены бастиона, и только тогда твари варпа смогли бы проникнуть в реальность и началось бы полномасштабное демоническое вторжение. Беллум Колониа стал бы демоническим миром, сумеречным царством, которым бы правили бессмертные слуги Губительных Сил.
Но, по большому счёту, Железному Когтю было наплевать на мир Беллум Колония. Его интересовал только центральный элемент его обороны, опорная точка всего сопротивления. Бастион Примус.
Цитадель в центре бастиона возвышалась над головой, её черный силуэт купался в отблесках огня, пожирающего город. Измученные небеса посветлели, словно начинался неизбежный рассвет. Но это ощущение было ложью, и Железный Коготь тут же поклялся себе, что ни один из оставшихся в живых защитников не увидит наступление истинного рассвета. Он пообещал самому себе, что цитадель будет повержена, даже если ему придётся разрывать каждый блок её стены своими собственными когтистыми руками. Калифар, получивший смертельное ранение и истекающий кровью на своих шёлковых простынях, вскоре будет убит, и не существовало ни единого способа, каким жалкие силы Терры могли бы помешать этому…
С рычанием кузнец войны продрался к стене цитадели, не замечая стен на своём пути, он шёл напролом, оставляя позади кучи мусора и обломков. Его Избранные выстроились у него за спиной, когда Железный Коготь вышел на открытое место и сосредоточил свой взгляд на бронированных воротах цитадели.
- Гар нхаг, - проговорил кузнец войны не-слова призыва в вокс. И, словно из жерла адской печи, раздался ответ: - Лор!
Руины слева от кузнеца войны взорвались океаном щебня и пыли, когда могучее механическое создание сокрушило преграду на своём пути поршневыми плечами, и, спустя мгновение, следом за первым появились ещё трое. Несмотря на то, что эти создания уступали по размеру паукообразным "Осквернителям", именно эти демонические машины больше всего подходили для реализации замыслов Ферроуза относительно цитадели. Ведущая демоническая машина представляла собой массу поршней, буров и механических щупалец, торчавших из его бронированного туловища. Его передние ноги значительно превосходили конечности следовавших за ним машин, что, вкупе с угрюмо наклоненной между широких бронированных плеч головой, придавало ему вид огромной механической обезьяны. Следовавшие за ним принадлежали к тому же типу, хотя среди них не было пары, вооружённой одинаково. По ним было видно, что это работа наиболее богохульных специалистов-инженеров, создающих демонические машины.
Представив себе Калифара - чей город обречён познать ужас - лежащего на смертном одре, Железный Коготь взмахнул увенчанной когтями рукой в сторону цитадели.
Демонические машины двинулись вперёд, подчиняясь движению руки своего хозяина.
Как только они выбрались на открытое место перед цитаделью, как сразу же заговорили орудийные батареи крепости, накрыв площадь сотней снарядов. Земля вокруг демонической машины словно вскипела, но она продолжала движение, окутанная снопом искр, вызванных рикошетом от многочисленных попаданий в лобовую броню. В десяти метрах от основания башни механический кошмар наклонился почти в два раза, его поршневые конечности напряглись и сомкнулись перед тем, как с невообразимой силой ударить в стену.
Удар был ошеломляющим. Передние лапы демонической машины впились в стену, а затем она словно рычагами начала поднимать себя вверх. Существо вытащило себя на стену, его голова поворачивалась по кругу, как будто выискивая одному ему известную цель. Неожиданно тварь замерла, её глаза, горевшие демоническим огнём, сузились: она явно поймало след своей жертвы. Машина вытянула руку, а затем с чудовищной силой поршневая система вогнала её обратно, встряхнув всё сооружение. Создание замерло, казалось, оно анализирует сейсмическое эхо или вынюхивает души ошеломлённых защитников.
Жгучий огонь вырвался из конечностей существа, снабжённых мельта-резаками и питаемых энергией покорённого солнца. Рёв оружия, сосредоточенным огнём прожигавшего себе путь сквозь броню цитадели, оглушал, хотя тем, кто находился на той стороне, это могло показаться бессмысленным.
Но прежде чем первая демоническая машина выполнила поставленную перед ней задачу, кузнец войны взмахнул рукой, и вперёд выдвинулся второй демонический механизм. Хоть и сродни первому, он всё же отличался от него: там, где у остальных была голова и плечи, у него были установлена батарея из трёх орудий. Это напомнило кузнецу легенды древних греканцев, в которых трёхглавый демонический пёс охранял врата в преисподнюю. Но этот адский механизм не будет охранять ничего. Скорее наоборот.
Как один, все три орудия обрушили концентрированный заряд чистой варп-материи на бронированные врата цитадели. Стрельба сопровождалась атональным рёвом, словно плач сотен мертвецов, что корчатся в вечных муках в самых глубоких и тёмных уголках варпа. В ушах Железного Когтя стоял звон от славного оглушающего удара. В то же время любой смертный, не посвятивший душу Губительным Силам, несомненно, корчился в муках помутившегося разума от одного только намёка, прозвучавшего в той адской какофонии.
Бронированные врата пятиметровой толщины, предназначенные для противостояния массированному мельта-пушечному огню, вскипели под действием потусторонних сил. Вдохновлённые зрелищем остальные демонические машины присоединились к нападению: бросая себя на стены, подобно первой из них, или же обратив против стен своё собственное разнообразное и отвратительное оружие.
Ни одно произведение рук человеческих не могло даже надеяться выстоять под таким напором концентрированной ярости.
Огонь обороняющихся умер, столь ошеломляющим было воздействие атаки демонических механизмов. Железный Коготь мог попробовать их ужас, он почти видел, как варп проникает в них всё глубже и глубже. Похоже, как и надеялся кузнец, глаза непостижимых существ по ту сторону завесы были обращены на бастион в этот день.
- Кхарак! - проревел Железный Кузнец следующий приказ, и даже его усиленный голос едва смог пробиться сквозь какофонию, сопровождавшую атаку демонических машин. Они обрушивали свою ярость на бронированные врата цитадели ещё несколько долгих мгновений, прежде чем с нескрываемой неохотой заглушить орудия. Железный Коготь оскалился, и демонические механизмы отступили на пару шагов, словно испугавшись гнева привязавшего их к себе господина.
- Соберите воинов, - произнёс кузнец, обращаясь к ближайшим Избранным. - Близится конец.
Пока один из Избранных передавал приказ гранд-роте собраться перед цитаделью, Железный Кузнец пересёк открытое пространство перед вратами - ни единого выстрела не было произведено защитниками.
Врата корчились под воздействием неведомых энергий, излучая волны мрачной силы. Глядя на них, Железный Коготь видел искажённые лица, появляющиеся в вечно меняющихся, переливающихся волнах невообразимых энергий, и это кощунственное зрелище вызывало у него гордость за содеянное.
Обернувшись на рёв двигателей и скрежет гусениц, кузнец войны увидел, как один из "Лэндрейдеров" его гранд-роты прорвался сквозь руины и остановился, опустив десантную рампу. Вскоре после того, как высадился первый отряд Железных Воинов, прибыли остальные группы. И вот уже десятки космических десантников Железного Четвёртого выстроились перед цитаделью в ожидании последнего штурма.
Столь велико было заражение, обрушенное на Талларн примархом, что его собственные воины были вынуждены вести войну, заключёнными в бронированные корпуса военных машин, так как даже их улучшенные тела не выдержали бы долгого воздействия вируса, всё ещё опустошавшего поверхность планеты. Однако защитники Талларна вообще не могли бороться иначе как защищёнными корпусами их бронетехники. Теперь они съёжились в своих подземных убежищах или же в недрах последнего куполообразного города, их правитель почти мёртв, и сам примарх готовится нанести последний удар.
- Воины Железа! - обратился Железный Коготь к своей гранд-роте, и более сотни мрачных шлемов бесстрастно обратили на него взор. - Сами боги смотрят на нас в этот день, и наши враги прячутся на своём смертном одре. Это место наше, и мы вернём его ещё до того, как кончится день!
Хор воинственных криков пронёсся по рядам, но тут же оборвался, когда кузнец войны поднял коготь, призвав к молчанию.
- Но наша работа здесь ещё не завершена, - продолжил кузнец войны, как только наступила тишина. - Только когда наш настоящий враг соизволит вступить в битву, мы сможем по-настоящему проверить, чего мы стоим, во имя примарха!
Жестокое напряжение окутало воинов гранд-роты, каждый, абсолютно каждый из последователей Железного Когтя знал, про какого врага говорил их предводитель. Мысль о том, что самый ненавистный из врагов станет топливом для поддержания горящего в их душах пожара великой войны, вызвала у каждого воина жажду вновь встретиться с ним лицом к лицу.
Повернувшись спиной к своим воинам, кузнец войны посмотрел на врата, всё ещё корчившиеся под воздействием энергии варпа. Калифар из Талларна съёжился внутри, он был в этом уверен. Примарх был бы рад получить голову этого врага, и когда он её добудет, то истинный враг Железных Воинов непременно появится.
Проревев боевой клич своего легиона, Железный Коготь активировал молниевые когти, окутав себя разрядами энергии, и устремился на врага. Его воины устремились в огонь штурма следом за ним.
- Железо внутри! - проревел он, вонзив когти в ворота цитадели, разбрасывая во все стороны потоки разжиженного металла.
- Железо снаружи! - ответили воины его железной роты, следуя за ним в туннели крепости.
Убой, последовавший за взятием города, был всего лишь закуской перед настоящим пиршеством бойни.
Оба черных сердца Железного Когтя забились внутри его закрытой терминаторской бронёй груди, когда он вышел из сокрушённых им врат в сердце дворца Калифара. Кузнец войны был с ног до головы покрыт кровью своих врагов: весь последний час он и его воины сражались лицом к лицу с последними защитниками дворца. Хотя ни один из элитных стражей дворца не мог сравниться с воинами Железного Когтя, всё же они бились со всей прославившей их свирепостью и рвением, и их смерть была достойной, хоть и грязной.
Обломки хрустели под ногами, когда кузнец войны вошёл в святая святых Калифара и злобно огляделся вокруг. Это была огромная палата, увешанная пикт-экранами и петлями водоотводящих каналов. Люмены не горели, питание было нестабильным из-за разрушений, обрушенных Железными Воинами на коммуникации Кресценс Сити. Единственным освещением были мелькающие экраны, на которых демонстрировались виды горящего города, прерываемые мельканием статики. Резкая вспышка, вызванная детонацией одного из приборов, обратила внимание кузнеца войны на кластер командных терминалов, находящихся в центральной части помещения. Его губы, покрытые капельками крови, расщепились в злобной усмешке, и на его металлических зубах заиграли отблески от пикт-экранов, когда он сделал шаг и зафиксировал свой взгляд на фигуре, расположенной в центре зала.
- Предатель… - выплюнул через растрескавшиеся губы человек, приподнявшийся на главном командном троне.
Воспоминание Железного Когтя закружилось, пока он рассматривал своего врага, его серая форма была пропитана кровью и покрыта пылью. Был ли это Калифар?..
- Вы заплатите, - кашлянул человек, явно из последних, убывающих сил. - Истинно сказано, что за грехи придёт расплата…
- Избавь меня от своей никчёмной проповеди, - сказал кузнец, встав перед разбитой фигурой. - Я пришёл за твоей головой.
- Тогда возьми её, мерзость! - выплюнул умирающий, струйка крови текла по его подбородку.
Ферроуз чувствовал, как будущее скручивается в тугой узел в этот самый момент, даже смерть маячила как один из вариантов, тысяча различных возможностей сходились в холодной, горькой сингулярности. Он сместился влево так быстро, как позволила его массивная терминаторская броня, когда тень появилась из тьмы за его спиной.
- Убейте его! - воскликнул Калифар во всю оставшуюся силу своих лёгких. - Убейте предателя, пока он не обрёк нас всех на вечное проклятие!
Генно-модифицированный чемпион Калифара превратился в размытое пятно, закружившись в смертельном вихре.
Мысленно активировав молниевые когти, Железный Кузнец рассёк воздух в том месте где мгновение назад находился кибер-дервиш.
Чемпион нырнул в тень, появившись мгновение спустя где-то справа, пара его силовых ятаганов вынеслась из темноты в попытке снять с плеч голову кузнеца войны. Ферроуз резко отклонился, но всё же одно из лезвий прошло через его левую щёку, нанеся столь ровную и чистую рану, что он практически ничего не почувствовал.
- Я поклялся примарху, что доставлю голову Калифара из Кресценс Сити, - взревел кузнец, в то время как чемпион появлялся и исчезал, выныривая из теней и кружась вокруг него, его клинки кромсали сталь доспеха. - И я сделаю это!
Теперь кузнец с головой окунулся в бурю мечей. Это было последнее, что ожидал от него чемпион Калифара, и от неожиданности он сбился со смертельного ритма танца клинков. Только что он был уравновешенным и смертельно опасным, как вдруг превратился в неуклюжего увальня, отчаянно машущего мечами. Искры разлетались по сторонам, когда силовые ятаганы кромсали броню кузнеца, прорезая в ней глубокие шрамы. Даже сейчас, когда глаза Губительных Сил смотрели на него, а давление варпа было столь велико, что грозило окончательно сокрушить реальность, Железный Коготь отвёл молниевые когти в титаническом замахе и, мгновение спустя, свёл их вместе.
Сойдясь, два комплекта силовых когтей разрезали тело чемпиона на куски.
Тишина опустилась на разгромленный зал, когда искромсанные до неузнаваемости куски человека упали к ногам Железного Когтя.
- Это не имеет значения, - прошептал за его спиной Калифар, когда Железный Коготь обернулся к нему, намереваясь выполнить свою клятву примарху. - Всё это совершенно не имеет никакого значения…
Когда Ферроуз подошёл к командной кафедре, Калифар из последних сил поднял голову и посмотрел на него.
- Вы думаете, что победили в этой войне, - сказал Калифар едва слышным голосом. - Вы проиграли…
С последним усилием Калифар оторвал своё изломанное тело от командной кафедры, открыв пикт-экран, измазанный его кровью. Его повреждённые ноги были не в состоянии поддерживать тело, и он упал к ногам Железного Когтя. Но, несмотря на это, на его лице читался вызов.
Его глаза сузились, когда кузнец подошёл к кафедре, игнорируя человека, истекавшего кровью у его ног. Экран показывал стратегическую карту региона, и масса светящихся рун появилась в верхних слоях атмосферы, непосредственно над крепостью.
- Ты видишь, предатель - выдохнул Калифар в предсмертном хрипе. - Вы действительно проиграли…
- Дурак, - ответил Ферроуз Железный Коготь, всматриваясь в иконки, спускавшиеся на поверхность из суборбитального пространства. Каждая руна представляла собой сжатый чёрный кулак в жёлтом круге - ненавистная печать ордена, истинного врага Железных Воинов.
Имперские Кулаки.
- Нет, - прорычал кузнец войны. - Я победил…
Эпизод 1
«Завет крови» пронзал варп подобно копью – копью грязно-синего цвета с облезшей позолотой. Белое пламя, которое надрывно работавшие двигатели изрыгали в беспокойный океан душ, неравномерно пульсировало: корабль двигался с трудом. Он неуклюже нырял в бурлящие волны, которые хлестали по нему психическими потоками. Поля кинетической энергии из последних сил защищали корабль от первозданной ярости варпа, но шторм был беспощаден. Огромные существа, скрывавшиеся в урагане, тянулись к защитным полям когтями, и каждый удар все дальше отбрасывал корабль с курса.
На носу корабля располагался изолированный от остальных помещений зал; одинокая женщина, находившаяся в нем, стояла на коленях, безмолвно и недвижимо. Ее глаза были закрыты, но она все равно могла видеть. Ее тайный глаз – тот, который обычно был скрыт от внешнего мира под грязной от пота банданой или неудобным шлемом, – сейчас всматривался в варп, и этому зрению не мешал ни корпус корабля, ни потрескивающие энергетические щиты. Сверхъестественный взор проникал через эти препятствия без всяких усилий, и она неотрывно смотрела вглубь бури, что бушевала снаружи.
В волнах океана душ, как в масляном пятне на воде, кружился тошнотворный калейдоскоп цветов. Раньше этот хаос пронзал путеводный луч: спасительная стрела эфемерного сияния прорезала клубящуюся тьму, и навигатору нужно было лишь следовать по ней. Но на этот раз луча-маяка не было, не было сияющего ориентира, и шторм снаружи освещался лишь силовыми щитами, которые, потрескивая, поддавались давлению.
На корабль накатывались волны, слишком нерегулярные, слишком быстрые, чтобы на них мог среагировать человек. Она едва заметила поток мучительно-яркой энергии, несущийся навстречу, а щиты уже отражали его. Искря от перегрузки, они оттолкнули шквальную волну обратно в океан психической скверны, ее породивший. «Завет крови» снова задрожал, и двигатели жалобно взвыли от этой судороги, которая прокатилась по всему стальному скелету корабля. Долго ему не продержаться.
Стоявшая на коленях женщина глубоко вздохнула и вновь сосредоточилась. Ее минутная невнимательность не осталась безнаказанной, и зазвучавший голос вкрадчивым шепотом проник в самое ее сердце – так, что каждое слово слабым эхом отзывалось в крови:
– Века покорения космоса. Века завоеваний звезд. Танец преследователя и преследуемого. Хищник и его жертва. Ты, навигатор, станешь моей смертью. Концом моей славы. Моим черным днем.
Корабль снова вздумал ей угрожать. Плохой знак, а потому она процедила сквозь зубы лишь одно слово:
– Молчать!
Она могла поклясться, что где-то на границе ее создания послышался смех. Больше всего она ненавидела эту грубую поэтичность, к которой был склонен примитивный интеллект корабля. Дух машины, составлявший его ядро, был жестоким и властным. Уже много недель он отказывался принимать нового навигатора, и женщина уже опасалась, что этого не случится никогда.
– Когти нерожденных разрывают кожу моего корпуса, чтобы выпустить внутренности в пустоту. Ты – мое проклятие. Ты – бедствие. Ты нас погубишь, Октавия.
Она сдержалась и не стала отвечать, сжав зубы так же крепко, как были сжаты веки ее человеческих глаз. Ее третий глаз смотрел не мигая, но видел лишь неистовую бурю снаружи. Нет, теперь там появилось что-то еще. Помимо них, что-то еще плыло в океане душ – какая-то тень, скорее неясный силуэт, а не тело из плоти.
Она немедленно отправила предупредительный импульс:
– Под нами что-то есть, что-то огромное. Уклоняемся, немедленно!
В этот приказ, в эту отчаянную мольбу, обращенную к рулевым корабля, Октавия вложила всю свою силу. Ответ со скоростью мысли пронесся по кабелям сопряжения, связывавшим ее с троном из бронзы и кости. Говорил безжизненный голос, принадлежавший лоботомированному сервитору, который стоял у руля:
– Выполняю.
«Завет крови» содрогнулся и, подчиняясь пылающим двигателям, начал подниматься выше в тягучем психическом веществе непространства. Но хищник, то огромное существо под ними, тоже зашевелился в эфирном тумане. Навигатор чувствовала его резкие движения, а затем увидела, как тень размером с солнце подернулась рябью от шторма. Существо приближалось.
– Оно гонится за нами.
– Принято.
– Быстрее. Еще быстрее, еще!
– Выполняю.
Огромный призрак как ни в чем не бывало вынырнул из хлестких волн психического тумана. Ей подумалось, что существо похоже на гигантскую акулу – вечно голодную акулу с мертвыми глазами, плывущую в открытом океане.
– Нужно выходить из варпа. От этого нам не убежать.
На этот раз ей ответили с чувством и крайне неодобрительно. Голос был низким, глубоким и нечеловечески звучным:
– Сколько еще до системы Ториас?
– Несколько часов? Дней? Я не знаю, милорд, но если мы не выйдем из варпа, то погибнем через несколько минут.
– Неприемлемо.
– Вы чувствуете, как дрожит «Завет»? К нам приближается психическая тень, морок из черного тумана и ненависти, который хочет нас сожрать. Я навигатор, милорд, и неважно, что вы скажете: я вывожу корабль из варпа.
– Очень хорошо. Всем постам: приготовиться к возвращению в космос. И... Октавия.
– Да, милорд?
– Когда Талоса нет на борту, проявляй ко мне побольше уважения – для своего же блага.
Она ощутила, как от угрозы учащенно забилось сердце, и оскалилась в улыбке.
– Как скажете, Возвышенный.
Эпизод 2
Охотница, пересекавшая зал, носила чужое алое платье и чужую же кожу. Последние два часа ее звали Каллиста ла Хейвен, и этому было даже подтверждение – цифровой идентификационный код, вытатуированный на правом запястье. Настоящая Каллиста ла Хейвен, исконная владелица как имени, так и роскошного платья, сейчас лежала, сложенная с полным презрением как к ее статусу, так и анатомии, в одной из тепловых вентиляционных шахт. Лежала в могильном безмолвии – мученица, о которой никто не узнает, пострадавшая за дело, которое было уже проиграно. У нее были свои надежды, мечты, радости и печали, и все они пресеклись одним поверхностным уколом отравленного клинка. Больше времени ушло на то, чтобы спрятать тело куртизанки, чем на то, чтобы оборвать ее жизнь.
Охотница прошла мимо группы клириков-аколитов. Они медленно ступали по устланному ковром полу, вполголоса бормоча еретические псалмы. Возглавлявший процессию клирик нес круглую кадильницу, подвешенную к ржавой цепи; бронзовый шар дымился приторно-сладким фимиамом. Этот клирик поприветствовал куртизанку, назвав ее по имени, и охотница изобразила на губах мертвой шлюхи улыбку.
– Ты собираешься посетить господина?
Охотница ответила ему игривым взглядом и смиренной улыбкой.
– Всего тебе хорошего, Каллиста. Ступай с миром.
Охотница склонилась в грациозном реверансе; она двигалась с едва заметным обещанием покорности – как и положено той, что рождена дарить другим удовольствие. Именно так двигалась настоящая Каллиста; охотнице понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы понаблюдать за ее манерами, оценить их и усвоить.
Она пошла дальше, чувствуя, как шепчущие жрецы провожают ее голодными глазами. Она откровенно вильнула бедрами и одарила их прощальным взглядом, брошенным через обнаженное плечо. В их темных глазах читалось желание и, что еще лучше, глупое доверие тому, что они видели. Пусть и дальше занимаются своими делами, даже не подозревая, что женщина, которую они так хотели, была уже мертва и уложена в одну из труб рядом с регуляторами теплообмена далеко от этого зала. Тепло ускорит процесс разложения, и вскоре настоящая Каллиста станет добычей бактерий, которые всегда заводятся в теле спустя несколько часов после того, как человек перестал дышать.
Насчет тела охотница не волновалась. Она исчезнет до того, как его обнаружат: к тому времени она уже выполнит свою задачу, и ее бегство станет источником невыносимого горя для обитателей этой бесполезной планеты. До того как стать Каллистой ла Хейвен, охотница почти час носила кожу безымянной служанки, под личиной которой она проникла на нижние уровни дворца и прошла по туннелям для рабов. Еще раньше она была торговцем в огромном внутреннем дворе, по патенту продававшим реликвии пилигримам, а перед этим она сама была пилигримом и носила потрепанную одежду скитальца – нищий странник в поисках духовного просветления.
Охотница провела на планете Ториас Секундус только один день и одну ночь. Хотя ее миссия уже приближалась к завершению, она сожалела о потраченном времени. Она была выше этого задания. Она это знала, это знали ее сестры, знало ее начальство. Нынешняя миссия была наказанием. Наказанием за прошлые промахи, может быть, и незаслуженным, но долг есть долг, и ей пришлось подчиниться.
Она шла дальше по дворцу, проходя мимо поющих псалмы аколитов, суетливых клерков и охмелевших дворян, сбившихся в шумные компании. Время приближалось к полудню, и в залах собиралось все больше народа: именно в полдень должна была прозвучать долгожданная речь верховного жреца.
Лже-Каллиста смешалась с толпой, улыбаясь и раскланиваясь с женственным изяществом. Ни ярко-алые губы, ни льдисто-синие глаза не выдавали ее раздражения. Однако факт оставался фактом: эта кожа не позволит ей вовремя подобраться к верховному жрецу. Жестоким условием было именно время. Если бы дело было только в убийстве жреца, снайперский выстрел уже оборвал бы его жизнь – задолго до часа, когда жрец собирался взойти на трибуну и обратиться к жителям города. Но нет, его смерть нужно было четко спланировать и разыграть как спектакль, видимый всем.
Охотница ощутила, что ее нынешняя кожа приближается к концу своего жизненного срока. Залы, по которым она шла сейчас, уже были царством избранных: одеяния присутствующих становились все дороже и помпезнее. Мнимая куртизанка грациозно пробиралась сквозь пеструю толпу, с хищным аппетитом оглядываясь по сторонам. Чужие глаза скользили от одной придворной дамы к другой, от жрицы к жрице, от куртизанки к куртизанке. Ни одна из них не годилась. Никто их них не даст ей возможности завершить начатое.
Ей нужна новая кожа – и побыстрее.
Эпизод 3
Дверь в каюту навигатора открылась со скрежетом гидравлики. Все на этом корабле работало кое-как. Октавия проверила, на месте ли пистолет в кобуре у бедра, и покинула каюту через этот единственный выход. Ее сразу же обступили суетливые слуги, которых она презирала так же сильно, как ненавидела сам корабль; они умоляли ее вернуться в каюту. Ей хотелось пристрелить их – о, как же ей хотелось их пристрелить! Самый нормальный их них не сошел бы за человека даже в этом скудном освещении. Сложив руки, словно в молитве, существо смотрело на нее с неестественно зубастой улыбкой:
– Госпожа! Вернитесь внутрь, госпожа. Для безопасности. Для защиты. Госпожа не должна пострадать. Госпожа не должна истечь кровью!
Она задрожала от этого просительного прикосновения: руки, на которых было слишком много пальцев, поглаживали ее одежду и – что еще хуже – ее голую кожу.
– Не трогайте меня!
– Простите, госпожа. Тысяча самых искренних извинений.
– Уйдите с дороги, пожалуйста!
– Вернитесь назад, госпожа! Не ходите по темным коридорам корабля. Останьтесь – ради безопасности!
– Прочь с дороги!
– Кто-то идет, госпожа. Приближается еще одна живая душа.
Она вгляделась в сумрачный коридор, освещенный слабыми светосферами, бессильными против темноты. Человек, появившийся из мрака, был одет в старую кожаную куртку; по бокам – два пистолета в набедренных кобурах, к голени пристегнут нож-мачете наподобие того, что используют дикари на каком-нибудь мире джунглей. Половина лица поблескивала отраженным светом; аугметические черты, самой заметной из которых была красная глазная линза, были необычно тонкой и дорогой работы. Человеческая сторона его лица криво улыбалась, и Октавия улыбнулась в ответ.
– Септим?
– Октавия. Извини за банальность, но это был самый тяжелый переход по океану душ, который мне только приходилось переживать.
– Корабль все еще меня ненавидит. Зачем ты пришел? Составить мне компанию?
– Вроде того. Давай зайдем в каюту.
Она помедлила, но затем подчинилась и, едва они оказались внутри, проверила, что дверь заперта. Все, что угодно, лишь бы отделаться от надоедливых слуг.
С известной натяжкой Октавию можно было назвать красивой, но для того чтобы расцвести, красоте нужны свет и тепло, а на корабле не было ни того, ни другого. Кожа навигатора была нездорово бледной, оттенка грязного мрамора – такой же, как и остальных членов экипажа «Завета крови», этого погруженного во тьму корабля. Цвет ее глаз стал почти неразличим из-за того, что зрачки были постоянно расширены. Волосы, когда-то падавшие густым каскадом темных локонов, теперь превратились в неряшливую копну, кое-как стянутую в хвост.
Она посмотрела на Септима, который рассеянно обходил кучи грязной одежды и старых контейнеров из-под еды.
– Только посмотрите на этот бардак! А ты неряха.
– Я тоже рада тебя видеть. Чем обязана?
– Ты знаешь, почему я здесь. О твоих манерах уже сплетничают. Команда нервничает, они опасаются, что ты своим неподчинением приказам вызовешь гнев легиона.
– И что? Пусть себе нервничают.
– Хассас джерассус...
– Проклятье, говори на готике! С меня хватит этих нострамских шептаний, и я знаю, что ты ругаешься, я же не дура.
– Если команда начала волноваться, они могут взять дело в собственные руки – и убить тебя без раздумий.
– Я им нужна. Я всем нужна. Иначе корабль лишится навигатора.
– Может быть. Но никто не хочет конфликтов с легионом. Все и так постоянно на взводе, и если кто-то начинает создавать проблемы... Команда уже десятки раз линчевала возмутителей спокойствия.
– На меня они руку не поднимут.
– Неужели? Если они решат, что это понравится легиону, они вздернут тебя на какой-нибудь балке на инженерной палубе или изобьют до смерти, а потом выкинут тело через воздушный шлюз. Тебе нужно быть осмотрительнее. Талос сейчас не на корабле, а когда Первого Когтя нет на борту, тебе лучше следить за тем, как ты общаешься с легионом и командой.
– Хватит нести чушь, ты даже не представляешь, как трудно мне пришлось! Во имя Трона, поле Геллера чуть не отключилось, еще несколько минут – и корабль бы развалился на куски!
– Иногда ты забываешь, где находишься. Из-за твоих способностей с тобой обращаются не так жестоко, как могли бы, но ты все равно рабыня – помни об этом! Не обольщайся насчет своих прав, иначе погибнешь.
– Ты ничем не лучше этих тварей, что не хотят выпускать меня из каюты. Три недели я прожила без покровительства Талоса, проживу и еще пару часов. Есть новости с поверхности?
– Пока нет. Как только они передадут подтверждение по воксу, я подниму их на борт. В столице уже почти полдень – скоро начнет говорить верховный жрец. Уже недолго ждать.
– Ты вообще знаешь, что они делают на этой планете?
– То же, что и всегда. Охотятся.
Эпизод 4
Народ, собравшийся в самом центре Торианы – столицы этой планеты, – ждал своего вождя. Безбрежная толпа наводнила площадь перед дворцом Примус: девяносто тысяч мужчин, женщин и детей, причем каждая семья прошла тщательный отбор в правительственном Департменто Культурум, а затем проследовала на площадь в сопровождении вооруженных патрульных.
Над морем восторженных лиц возвышался богато украшенный балкон, выступавший из стены дворца, на котором в безмолвии замерли десять фигур. Не обращая внимания на крики толпы, они стояли, прижимая к нагрудникам винтовки; безликие черные визоры и панцирная броня цвета засохшей крови указывали, что это Красные стражи – элитная гвардия самого верховного жреца. У каждого из них за спиной был переносной модуль питания, гудевший от заключенной внутри энергии; от модулей к хеллганам Стражей протянулись секционные кабели, подключенные к разъемам боепитания.
Командир Стражей вполголоса говорил по воксу, проверяя позиции снайперских отрядов, расположившихся на соседних крышах. Все были в полной готовности. Если в толпе начнутся беспорядки, у Стражей и патрульных на улицах хватит огневой мощи, чтобы залить мрамор дворца кровью и превратить площадь в кладбище. Затем загудел сам воздух: над площадью зависла «Валькирия», в полуденном солнце поблескивавшая янтарным отсветом. Ее орудия брали прицел на одно здание за другим, проверяя окна; не обнаружив опасных целей, самолет улетел, взревев двигателями и обдав Красных стражей горячей реактивной струей.
Капитан Стражей отдал по воксу последний приказ, и тяжелые двойные двери позади них открылись. Толпа разразилась восхищенными криками, едва завидев человека в мантии, показавшегося на балконе. Верховный жрец Сайрус был уже немолод и весьма упитан – мантия из тонкой багровой ткани сидела на нем в обтяжку. Он воздел руки к небу:
– Мой народ!
Верховный жрец, раньше бывший имперским губернатором этой планеты, поприветствовал собравшихся людей, наслаждаясь их радостными возгласами. Ему предстояло исполнить священный долг: возвестить свободу от имперских налогов и десятины и провозгласить, что отныне планетой будет управлять верховный жрец при поддержке совета кардиналов, называемого Милосердие.
– Мой народ, к вам взываю я! Мы стоим на пороге новой эры мира и процветания. Впредь мы не будем рабски служить Империуму, отдавая ему нашу верность и наши богатства. Наша планета больше не будет сносить все беды одна, забытая всеми. Мы не будем голодать и вести гражданские войны только потому, что к этому нас толкают посланники далекой Терры, заботящиеся только о собственных интересах. Грядет век Милосердия – новой веры, которая надеждой и искренностью объединит нас всех. Это вера друг в друга, вера в другие планеты, которые тоже сбросили эти оковы. Встав плечо к плечу, мы отринем мучительную власть прошлого.
Толпа взревела – в точности как и ожидал Сайрус. Они уже начали выкрикивать его имя, называя верховного жреца своим спасителем, своим святым.
– Братья и сестры! Сыновья и дочери! Мы свободны, мы объединились там, куда не дотянется власть ненавистного Лже-Императора, и я...
Толстяк пошатнулся и схватился за ограждение балкона. Красные стражи слаженно вскинули оружие, осматриваясь в поисках целей. Ликующая толпа притихла в замешательстве.
Охотница наблюдала за происходящим с улыбкой. Момент был выбран идеально: яд проник в тело жреца именно тогда, когда этот лжепророк осмелился порицать Бога-Императора. Люди на площади все видели. Сеть гололитической трансляции передаст изображение по всей планете, и ее население узнает, какую цену платит тот, кто святотатствует и призывает к расколу.
Из наперстного оружия, скрытого в ее перчатке, можно было сделать только один выстрел, выпустить только одну иглу, щедро пропитанную нейротоксином. Лазер наведения был не только незаметным, но и достаточно мощным, чтобы пройти сквозь шелковые одеяния еретика. Она выстрелила ему прямо в спину, а Красные стражи ничего не заподозрили.
Верховный жрец перевалился через ограждение и рухнул на площадь, даже не вскрикнув, – он был уже мертв.
Эпизод 5
Все еще улыбаясь под безликой маской визора, охотница вела себя так же, как и остальные Красные стражи: изображала панику, притворялась разгневанной – в точности как и они. Ей не нравились их громоздкие доспехи, но без этого обличья было не обойтись. Страж, которого она убила и чью кожу позаимствовала, оказал достаточно серьезное сопротивление – по крайней мере, серьезное для человека без аугметики.
Охотница с напускным вниманием осмотрела балконы соседних зданий, наслаждаясь испуганной и сбивчивой трескотней вокса. Через несколько минут она сможет выбраться из этой жалкой толпы, потом пересечет город, чтобы покинуть эту планету навсегда. Она уже направлялась к двойным дверям, когда солнечный свет позади нее померк, и послышался рев тяжелых двигателей. Обернувшись, охотница прищурила глаза; сердце ее забилось быстрее.
Пять фигур, спустившиеся с неба, были облачены в огромные силовые доспехи. Воины, за спинами которых изрыгали огонь и дым маневровые двигатели, с грохотом приземлились на балкон, и череполикие шлемы без колебаний повернулись к ней. Не к другим Красным стражам – они смотрели только на нее.
Эти воины выжидали на крыше, зная, что она вскоре начнет действовать, и теперь каждый из них поднял болтер, который сжимал в темных латных перчатках.
– Ассасин из храма Каллидус, мы пришли за тобой.
О том, чтобы драться с ними, не могло быть и речи. Охотница развернулась и побежала с такой нечеловеческой скоростью, что контуры ее фигуры стали размытыми и изменчивыми, как ртуть. Мчась через дворец, она по частям сбрасывала с себя доспех, позаимствованный у Стража, – сбрасывала так быстро, как только могла. Охотница слышала, что за ней гонятся: керамитовые ботинки грохотали по мозаичному полу, отрывисто выдыхали огонь прыжковые ранцы, позволявшие воинам пересекать залы дворца быстрее, чем бежала их добыча. Кричали люди, подвернувшиеся преследователям под руку: они убивали всех – и еретиков, и невинных, – кто стоял на пути.
Послышались глухие выстрелы болтеров, и охотница запетляла, уклоняясь от снарядов, взрывавших пол. Зная, что преследователи целятся ей в ноги, надеясь удачным выстрелом раздробить колено, она сильнее отталкивалась от земли, подпрыгивая на бегу. Один снаряд все-таки зацепил голень, но срикошетил от защитного слоя синтекожи. Другой попал в стену рядом с ее плечом и осыпал лицо удушливым дождем осколков. Но охотница не останавливалась.
Снаряд, наконец настигший ее, прошел через мышцы бедра, и ни годы тренировок, развивавших невосприимчивость к боли, ни наркотические вещества в крови, подавлявшие нервные рецепторы, не могли справиться с этой мучительнейшей пыткой. С пронзительным воплем охотница рухнула на пол; от бедра остались лишь лоскуты кожи и мышц, свисавшие с залитой кровью, сломанной кости. Изрыгая проклятия, она продолжала ползти вперед, слишком упрямая, чтобы сдаться. Ей даже удалось подняться на ноги и, неуклюже прихрамывая, добежать до угла.
На этот раз ее бегство длилось всего несколько секунд. Завернув за угол, охотница начала проталкиваться сквозь беспокойную толпу слуг, но две огромные темные фигуры сбили ее с ног. Накачанные химическими препаратами мускулы охотницы напряглись, стараясь справиться с двумя воинами, она потянулась к клинку, пристегнутому к бедру, – и закричала в бессильной ярости. Больше не было ни ножен, ни клинка – их сорвало разрывным снарядом.
Еще один воин-предатель наступил на ее вытянутую руку, дробя кости, и охотница разразилась новым потоком проклятий. Корчась под придавившим ее весом, она уже не контролировала себя от злости и даже не замечала, что на лице ее сменяют друг друга образы десятка женщин, которых она убила за последние два дня. Сверху раздался голос командира воинов, обездвиживших охотницу:
– Я Талос из легиона Повелителей Ночи, и ты пойдешь со мной.
Эпизод 6
Охотница открыла глаза, полные жгучих слез. Первым ее ощущением была боль – разрывающая, непривычная по своей силе боль, которая спускалась от спины тошнотворными толчками, пульсируя в такт сердцебиению. Но сразу же на смену слепому инстинкту пришла выучка: нужно осмотреться, а потом бежать. Ничто больше не имело значения. Зрение охотницы прояснилось, и из размытого сумрака начали проступать отдельные детали. Кто-то специально приглушил светосферы на стенах, погрузив помещение в темноту; из обстановки здесь имелся только стол, на котором лежала охотница, – лаконичная гостеприимность тюремной камеры. Охотница попыталась встать, но не чувствовала конечностей. Она едва могла поднять голову.
Наконец ее сознание зафиксировало и звуки: хриплое дыхание, гул работающего силового доспеха, от которого ныли зубы.
– Не пытайся встать – у тебя ампутированы ноги и руки ниже локтя. Ты в сознании только благодаря обезболивающим препаратам, введенным в кровь.
В поле ее зрения появилась облаченная в доспех фигура, приблизившаяся к краю стола. Лицо воина было скрыто под помятым в боях шлемом, личина которого была выкрашена белым, чтобы напоминать человеческий череп; на лбу выгравирована руна из мерзкого, давно забытого языка. Имперского орла, изображенного на нагруднике, перечеркивали глубокие борозды – без сомнения, специально нанесенные воином-еретиком, носившим доспех, чтобы осквернить священный символ аквилы.
– Отсюда тебе не сбежать. В свой храм ты не вернешься. Твоя участь заключена в стенах этой камеры, и потому я даю тебе выбор, ассасин: или ты скажешь нам то, что мы хотим узнать, и заслужишь право на быструю смерть, или вытерпишь несколько часов мучений и все равно заговоришь.
Голос охотницы, срывавшийся с покрытых кровью губ, сохранил лишь призрачное подобие былой звучности:
– Я скорее умру, чем выдам тайны еретику.
– Так все говорят.
– Боль... Боль для меня ничто.
– Боль для тебя ничто, пока то, что осталось от твоего тела, накачано наркотическими анестетиками. Но интерфейсные узлы, установленные вдоль позвоночника, вскоре изменят твое восприятие боли.
– Я – Чезара, дочь Каллидус, и ты ничего от меня не добьешься, падшее ничтожество, – ничего кроме проклятий.
– В наших когтях раскалывались и более стойкие, чем ты, ассасин. Никто не выдерживает. Не заставляй меня делать это с тобой.
– Как вы узнали, что я буду там?
– Я видел это. Я – пророк Восьмого легиона. Во время приступов я могу видеть очертания событий, которые еще не случились.
– Волшебство! Черная магия!
– Может быть, но ведь сработало.
– Ты устроил ту ловушку и теперь считаешь себя хитроумным? Как ловко: заманить одну из дочерей Каллидус на эту захолустную планету, а в качестве приманки использовать верховного жреца культа.
– Мне хватило хитрости, чтобы захватить тебя. Цепные клинки моих братьев отсекли тебе руки и ноги, и теперь ты в моей власти.
– Моя смерть не имеет значения. Я прожила жизнь, служа Золотому Трону, и поэтому делай, что хочешь, – пытки не заставят меня стать предателем.
– Значит, таков твой выбор. Вскоре вернется боль, и рассудок тебя покинет. Наслаждайся этими последними мгновениями.
– Я – Чезара, дочь Каллидус. Мой разум чист, моя душа не сломлена. Я – Чезара, дочь Каллидус. Мой разум чист, моя душа не сломлена...
Охотница нараспев повторяла эти слова, широко улыбаясь. Воин повернулся к кому-то еще, кто был в камере, к кому-то, кого обездвиженная убийца не могла видеть.
– Да будет так. Приступайте к истязаниям.
Эпизод 7
Охотница Чезара продержалась семнадцать дней – дольше, чем кто-либо из человеческих существ, подвергавшихся допросу воинами Восьмого легиона. Когда она наконец сдалась, в ней с трудом можно было признать женщину, не говоря уж о виртуозном убийце. Хриплым голосом, едва шевеля рассеченными губами, она выдавала одну тайну за другой, и слова облаками пара повисали в ледяном воздухе камеры. Рассказав все, что нужно, она обмякла в оковах, стараясь собраться с силами, чтобы вымолить смерть.
– Система Урия.
– Где именно в системе Урия?
– Урия – это... умирающая звезда. Храм находится на... самой удаленной... от нее планете. Три. Урия-три.
– Что насчет обороны?
– На орбите – ничего. Ничего постоянного. Местные... местные патрульные группы проходят рядом.
– А на поверхности?
– Я... я все сказала. Убей меня.
– Какие оборонительные сооружения есть на поверхности планеты Урия-3?
– Никаких! Там только мои сестры. Пятьдесят... пятьдесят дочерей Каллидус. Одинокая крепость-храм в горах.
– Координаты.
– Пожалуйста!
– Координаты, ассасин. Тогда я положу этому конец.
– Двадцать шесть градусов, восемнадцать минут, сорок четыре целых и пятьдесят шесть сотых секунды. В самом сердце тундры. Семьдесят градусов, двадцать три минуты... и сорок девять целых, шестьдесят восемь сотых секунды.
– Над храмом есть щит для защиты от орбитальной атаки?
– Да.
– И гололитическая запись находится внутри?
– Я сама... сама ее видела.
– Очень хорошо.
Воин обнажил золотой клинок удивительно тонкой работы. Выкованный в век надежд, давно затерявшийся в истории Империума, этот клинок был самой почитаемой реликвией на корабле, и так полном древностей. Повелитель Ночи приблизился к столу из апотекариона, на котором лежало жалкое подобие человека.
– Чезара... – Он замолчал, потянулся свободной рукой к гермозатворам шлема, которые раскрылись со змеиным шипением, и снял эту личину смерти. У охотницы больше не было глаз – их забрали у нее в ходе допроса, – но она угадала, что сделал воин, по тому, как изменилось звучание его голоса. – Спасибо.
Она плюнула в него – последнее оскорбление перед смертью.
По-своему ассасин заслуживала восхищения, но клинок Талоса все равно опустился, вгрызаясь в поверхность стола, а отсеченная голова покатилась на пол.
Какое-то время воин просто стоял в зловонной камере; когда он вновь надел шлем, перед глазами возникло привычное красное свечение тактического дисплея. Изображение на сетчатке его глаз складывалось в строки рунического текста; он моргнул, выделяя один из угловатых символов на дисплее – нострамский иероглиф, означавший «братство». Раздавшийся приглушенный щелчок означал, что вокс-канал открыт.
– Это Талос.
– Говори, Ловец душ.
– Ассасин раскололась. Берите курс к системе Урия. Храм находится на планете, наиболее удаленной от солнца. У меня есть координаты.
– Талос, мы уже не один десяток лет гоняемся за этим призраком. Легион метался от храма к храму, прочесал сотню систем. Ты уверен, что гололитическая запись там?
Талос опустил взгляд, и перекрестье прицела послушно остановилось сначала на неподвижном, изуродованном теле, потом на отсеченной голове, лежавшей на скользком от крови полу.
– Созывай легион, Возвышенный. Я уверен.
Эпизод 8
Некоторые планеты, намеренно или по прихоти судьбы, оказываются вдали от бесчисленного множества торговых и паломнических путей, которые звездной паутиной соединяют несметное количество систем в Империум Человека. Возможно, об этих мирах забыли, возможно, им не придают значения; но неизведанной территорией в полном смысле этого слова они не становятся никогда. Каждая тайна где-то да раскрывается, пусть даже единственным ключом к правде будет случайное упоминание в заброшенном архиве, расположенном в одном из либрариумов на далекой Терре.
В звезде Урия не было ничего примечательного – за исключением того факта, что ей едва хватало яркости, чтобы вообще считаться звездой. Все планеты, двигавшиеся вокруг нее в размеренном небесном танце, были ледяными сферами, на которых царила вечная зима.
У третьей из этих планет на низкой орбите появился космический корабль. Похожий на зазубренный клинок из потемневшей бронзы и полночной синевы, он с гордостью нес череполикие эмблемы Восьмого легиона.
Корабль прибыл один, но одиночество его было недолгим: из адского пространства варпа сквозь прорехи в реальности начали выныривать другие боевые корабли. На корпусе каждого были те же эмблемы, те же цвета; каждый казался эхом более великих времен. Это были корабли древней конструкции, и можно было подумать, что они странствовали по океану душ не недели, а целые тысячелетия. Многие из них теперь выглядели иначе, чем представляли себе их создатели: облик их стал темнее, уродливее, жестче, неизменным осталось только смертоносное великолепие. Собравшийся флот был отголоском древней истории – воспоминанием о той эпохе десять тысяч лет назад, когда человечество начало возвращать себе власть над звездами.
Корабли не торопились выходить на связь друг с другом, а когда сквозь помехи все-таки зазвучали приветствия, то во многих голосах чувствовалась сдерживаемая неприязнь. Легион редко собирался вместе, и многие из капитанов этих кораблей были соперниками. За сотню веков, где было и кровопролитие, и разбой, и боль, и поражения, в характерах воинов прибавилось вспыльчивости, а в заключаемых союзах поубавилось прочности.
Пока капитаны обменивались приветствиями и скрытыми угрозами, на палубах каждого корабля кипела бурная деятельность. Тысячи и тысячи Астартес приносили особые обеты; шла подготовка десантных капсул и «Громовых ястребов», а также телепортационных платформ – к сожалению, крайне немногочисленных.
Легион Повелителей Ночи собирался на войну.
Системы предупреждения о близости врага сработали лишь один раз: на самой границе зоны обнаружения ауспекс-сенсоров проскользнула флотилия имперских сторожевых кораблей. Сверкая золотом корпуса, одинокий крейсер типа "Стремление" пытался лечь на курс, который позволил бы ему совершить прыжок в варп – единственный реальный способ спастись. Три меньших корабля эскорта остались, собираясь задержать врага. Они не могли рассчитывать на победу, но каждая секунда форы, которую эсминцы могли дать своему отступающему флагману, была бесценна.
Один из кораблей легиона покинул строй – "Свежеватель", маневренный ударный крейсер. Расправа, начавшаяся затем, была слишком подлой, чтобы удостоиться хотя бы упоминания в зале памяти. Имперские корабли выпустили залп торпед, которые для пустотных щитов "Свежевателя" оказались так же опасны, как осколки стекла для стали. Прицельный огонь лэнс-батарей, которым ответил крейсер, мгновенно пробил тонкие щиты трех эскортов, прожег металлическую оболочку и вгрызся в их железную плоть. Второй залп, последовавший всего через несколько секунд, с хирургической бесстрастностью разрезал эсминцы на куски.
Щиты "Свежевателя" еще раз ненадолго вспыхнули, покрывшись световой рябью от столкновения с обломками, а затем линкор легиона безмолвно, как охотящаяся акула, устремился за убегающим крейсером. С мрачной решимостью имперский корабль открыл огонь из всех своих немногих орудий, но ни плазменные выстрелы, ни бронебойные снаряды не смогли пробить щиты "Свежевателя", которые рассеяли энергию взрывов. Ответный же лэнс-залп линкора беспрепятственно прорвал щиты сторожевого корабля.
Хотя его жертва лишилась защиты, хищник не стал жадно набрасываться на добычу, чтобы ее уничтожить; лэнс-батареи "Свежевателя" умолкли, и он поравнялся с убегающим кораблем. Но бортового залпа, который превратил бы меньшее судно в дрейфующую груду металлолома, не последовало; вместо этого линкор выпустил сокрушительную волну абордажных торпед – с десяток их как стрелы пронеслись сквозь пространство и вонзились в беззащитный корпус имперского корабля.
"Свежеватель" не стал ждать. Огромный линкор развернулся по широкой дуге и направился обратно к флоту, оставшемуся на орбите, в то время как на борту его добычи более сотни Астартес из легиона Повелителей Ночи начали избавляться от тех членов старого экипажа, в ком было или слишком много верноподданнических идей, или слишком мало физической силы.
Всего через три часа бывший сторожевой крейсер присоединился к флоту и занял место в строю среди других кораблей легиона. Он сменил не только хозяев, но и имя: теперь корабль назывался "Безбожная песнь".
Лучи холодного солнца начали гаснуть, и скованная льдом горная гряда, над которой на геостационарной орбите стоял флот легиона, погружалась во тьму. На поверхности планеты наступала ночь; наконец, когда все было готово, прозвучало сообщение по общей вокс-сети флота. Голос говорил на мертвом языке, который больше не использовал никто из живущих – за исключением разобщенного братства, собравшегося здесь.
– Акриос тошаллион. Джассис рас’спата форфеллайаш. Каш’шалл’ка.
Октавия посмотрела на Септима; они оба находились в ее изолированной каюте на носу "Завета крови".
– Что он сказал?
– Это... нелегко перевести.
– Сделай одолжение, это же важно. Что он сказал?
– "Месть с приходом ночи. К рассвету позор легиона будет забыт".
– Не понимаю... Зачем собрался флот? Что такого сверхценного в этом периферийном мире?
– Я бы тебе ответил, если б знал! Никогда не видел столько кораблей легиона вместе. Если бы я не видел это собственными глазами, то вообще не поверил бы, что такое возможно!
Септим подошел к ряду смотровых экранов, занимавших целую стену; постукивая пальцами затянутой в перчатку руки по поверхности экрана, он указывал на корабли разных типов и размеров:
– Это суда снабжения, в основном прометиевые танкеры. Вот эти, должно быть, суда для перевозки невольников – войсковые транспорты Имперской Гвардии, захваченные Повелителями Ночи за прошедшие годы. Это военные корабли легиона: вон там – "Предвидение охотника", а вот "Свежеватель", собрат "Завета крови". А этот корабль – "Змей из черного моря", один из древнейших флагманов легиона. Считалось, что он пропал в Покрове Гадеса. На одних только линейных кораблях, наверно, тысяч десять, а то и двенадцать Астартес.
– Я и не предполагала, что у них столько воинов!
– Нет записей, указывающих точную численность легиона; думаю, даже Возвышенный этого не знает. И это только те корабли, которые оказались достаточно близко, чтобы ответить на призыв. Даже так получается, что это собрание исключительной важности, сравнимое с крестовыми походами Магистра войны!
Септим замолчал, наблюдая, как корабли, словно звери, стряхивающие блох, сбрасывают бессчетное множество десантных судов. К планете помчались десантные капсулы, и каждая при входе в атмосферу пылала, как метеор. За ними последовали десантно-штурмовые корабли и тяжелые транспортные челноки – они скользили сквозь облака, спускаясь к поверхности по исполинской дуге, и от нагрева их корпусы светились оранжевым.
Подошедшая Октавия так же изумленно рассматривала флот, не в силах остановить взгляд на какой-то одной детали. Зрелище было столь грандиозным, что не укладывалось в голове.
– Они не посылают на поверхность транспорты с людьми. Ни рабов, ни культистов.
– Температура на Урии-3 50 градусов ниже нуля, а ночью и того холоднее. В этих условиях и без укрытия могут выжить только Астартес.
– И сколько их высаживается?
– Думаю... Кажется... Кажется, что все.
Эпизод 9
Десантная капсула, врезавшись в землю, подняла столб снега и камней. Края ее темного корпуса раскалились докрасна, и от керамитового покрытия с шипением исходил пар. С механическими щелчками открылись затворы, наружу вырвались струйки пара, и рампы, словно лепестки распускающегося цветка, тяжело опустились в слякоть, в которую превратился снег от жара воющих двигателей.
Талос первым вышел из капсулы и сквозь красные линзы шлема внимательно осмотрел горный проход, лежавший впереди. Авточувства приглушали рев ветра до терпимого уровня фоновой помехи. Земля содрогалась вновь и вновь – сейсмическое эхо от посадки других капсул, приземлявшихся по всей тундре. Небо уже потемнело от спускавшихся десантных и штурмовых кораблей, боровшихся с предательскими воздушными потоками.
На краю ретинального дисплея Талоса замигала идентификационная руна: Меркуциан, хотя из-за потрескивания вокса все их голоса звучали похоже.
– Мы бы и сами впятером справились. Братья, только посмотрите: в небе черно от "Грозовых птиц" и "Громовых ястребов". Сколько воинов легиона присоединится к нам, девять тысяч? Десять? Чтобы вести эту войну, они нам не нужны.
Затем, когда отряд уже двигался по снегу, высветилась руна Ксарла – ярко и настойчиво:
– Он, конечно, жалкий убюдок, но он прав. Эта честь полагалась нам. Это мы проделали всю работу. Мы неделями торчали на той убогой планете, следили за тем ничтожным культом, ждали, пока каллидус проявит себя.
Талос неодобрительно хмыкнул. Меркуциан, угрюмый даже в лучшие дни, всегда и во всем видел только мрачную сторону; что касается Ксарла, то он доверял лишь членам собственной банды – да и то далеко не всем.
– Мы здесь не ради личной славы, это отмщение всего легиона. Остальные тоже заслужили право быть здесь, так пусть их Когти присоединятся к нам.
Ни одна руна не замерцала в ответ. Талос удивился, что остальные не стали спорить, но к удивлению примешивалась и благодарность.
Он зашагал дальше по скрипучему снегу, под которым хрустели камни. Другие отделения выстроились в некое подобие боевого порядка позади Первого Когтя, уступая Талосу и его братьям честь возглавить это наступление.
Обычный смертный погиб бы в первые минуты этого перехода через горы; Талос в своем доспехе Mk V, который защищал даже от холода космоса, ничего не чувствовал. Но силовой ранец все равно загудел сильнее, направляя энергию к сочленениям доспеха, чтобы предотвратить их замерзание. По вокс-сети постоянно слышались голоса техносервиторов, докладывавших, что на приземлившихся десантно-штурмовых кораблях уже началось обледенение маслопроводов и топливных баков.
Температурный датчик, расположенный на краю визорного дисплея в шлеме Талоса, продолжал показывать немилосердно низкие цифры. Подъем в горы длился всего полчаса, а гудение силового ранца усилилось настолько, что отвлекало внимание. Лицевую пластину шлема приходилось постоянно протирать, чтобы иней не смерзся в сплошную корку.
На этот раз молчание нарушил Сайрион; хотя механическое звучание вокса сглаживало интонации, в его голосе явственно чувствовалось раздражение:
– Меня бы устроило, если бы крепость разбомбили с орбиты. Моя честь вполне бы этим удовлетворилась, и в этом трудном переходе не было бы нужды.
Ему никто не ответил. Все понимали, что без визуального подтверждения эту миссию нельзя было считать законченной, и атака храма Каллидус с орбиты в этом плане не дала бы ничего.
– Что, в кои-то веки все согласны?
Талос сердито нахмурился под личиной шлема, но ничего не сказал, а Сайрион продолжил:
– Что если стерва каллидус соврала? Что если мы ведем легион по горным тропам прямо в расставленную засаду? Более безрассудного наступления мы еще никогда не проводили.
На это Талос ответил, наконец потеряв терпение:
– Хватит, Сайрион. Люди без укрытия здесь не выживут. И как они устроят нам засаду? Облачатся в термозащитные костюмы и закидают нас камнями с утесов? Орбитальная съемка уже выявила бы любую серьезную угрозу. Это тайный храм; если бы его стены защищала артиллерия, потребовался бы мощный источник энергии, который был бы сразу замечен при орбитальном сканировании.
– Мне все равно не нравится этот поход в горы.
– Это знаковое событие, брат. Так решили командиры легиона – значит, так и будет. Пусть каллидус, взирающие вниз с парапетов крепости, увидят, как приближается их погибель.
– Твоя вера в наших командиров сильнее моей, Талос.
Снова воцарилось молчание. Расстояние до высеченной в скале крепости, видневшейся впереди, все сокращалось.
Эпизод 10
Осада Урии-3 заслужила место в анналах легиона Повелителей Ночи благодаря своему значению, а отнюдь не продолжительности. От орбитального удара крепость, возвышавшаяся на склоне горы, была защищена многослойными пустотными полями, которые обеспечивали высокую устойчивость против любой атаки сверху. Но для наземной атаки эти перекрывающие друг друга поля, как и многие другие защитные системы такого плана, были гораздо уязвимее.
За рядами воинов следовали целые батальоны военной техники легиона: тяжелые "Ленд рейдеры" вели за собой более компактные осадные танки "Поборник", а также их собратьев-"Хищников". Танки расположились на горных гребнях, на обнаженных пластах породы, на краях утесов, куда их доставили "Громовые ястребы"; затем все орудия повернулись к крепости, наводя прицел на стены.
Не было ни героических речей, ни вдохновенных призывов. Всего один короткий приказ – и все танки одновременно открыли огонь, осветив ночь яркими вспышками лазпушек и зажигательных снарядов из орудий "Разрушитель". Мерцание пустотного щита и ураганный огонь орудий рождали игру теней, под прикрытием которых Талос следил за развитием осады. К тому месту, где он стоял на краю утеса, приблизился Сайрион:
– И сколько, по-твоему, они продержатся?
Талос опустил болтер – он наблюдал за осадой через прицел. Очертания самой крепости были нечеткими из-за дымки дрожащего воздуха – марево без жара. Пустотный щит искажал облик предметов, находившихся за ним, и оставлял от крепостных стен только неровный абрис.
– Здесь более пятисот танков; такая огневая мощь за несколько мгновений выведет из строя "Повелителя". Клянусь кровью нашего отца, Сайрион! Мы со времен осады Терры не собирали столько бронетехники для одного боя. Еще до рассвета эти стены падут, и мы будем внутри.
Его предсказание сбылось. Четыре часа спустя, когда небо еще даже не начало светлеть, пустотный щит прерывисто замерцал, как пульс умирающего, и исчез с громовым раскатом вытесняемого воздуха. Воинов, стоявших у границы щита, сбило с ног: десятки отрядов повалились на ледяную землю, не устояв под напором воздушного потока, влившегося в бушующую вьюгу.
Без промедления и без передышки орудия танков взяли новый прицел на нижние секции крепостных стен. Точно через тринадцать секунд в них была пробита первая брешь: после выстрела одного из "Разрушителей" часть каменной стены обвалилась внутрь. Обойдя танки, которые не прекращали огонь, отделения перешли на бег и ворвались в крепость вместе с морозным ветром и рычанием активированных цепных мечей.
Крепость пала, и настало время резни.
Эпизод 11
Двигаясь во главе Первого Когтя, Талос шел по коридорам катакомб; под ногами хрустел лед, который уже начал покрывать каменный пол. Как только в стенах крепости появилась брешь, внутренние помещения оказались во власти метелей, которые свирепствовали на поверхности Урии-3. Многие из имперских слуг, живших в храме, погибли от холода всего через несколько минут – а те, кто уцелел в глубине комплекса, вскоре пали от скрежещущих клинков врага.
Повелители Ночи зачищали крепость, переходя от зала к залу, от одного уровня к другому. Стены вокруг арен для поединков, на которых проходили изматывающую подготовку агенты Каллидус, были уставлены сложными механизмами – болтеры мгновенно расправились с этими бесценными образцами биоманипуляционной технологии, и разрывные снаряды разнесли в щепки машины, которые подготовили целые поколения ассасинов.
Углубившись в катакомбы, Первый Коготь приступил к разрушению подземных операционных, и под их клинками медицинское оборудование превращалось в груду обломков.
– Это их апотекарионы, где агентам имплантируют мускульные усилители и вводят полиморфирующее соединение, которое позволяет им менять облик. – Талос перезарядил болтер, вогнав на место новый магазин, и прицелился в автоматизированный хирургический стол. – Братья, уничтожайте все.
Их болтеры глухо зарявкали, и от незаменимых, уникальных имперских приборов остался только металлолом. Но что-то было не так. Войдя в следующий подземный апотекарион, Сайрион опустил болтер и по воксу обратился к остальным:
– Бесцельный вандализм – это, конечно, весело, но мы забыли про общий вокс-канал. Еще ни одно отделение не столкнулось с ассасинами. Талос, брат, тебя обманули. Здесь нет никаких каллидус, храм брошен. Это просто склеп!
Талос ругнулся и, замахнувшись золотым мечом, рассек стол надвое; половины с лязгом упали на кафельный пол.
– Она не врала! Это было в моих видениях, это было в ее голосе – правда, вымученная семнадцатью днями пыток. Гололитическая запись здесь!
Воины уставились друг на друга, еще немного – и дело дошло бы до перепалки. Сайрион уступил первым, в воинском приветствии ударив кулаком о нагрудник:
– Как скажешь, брат.
Талос витиевато выругался на нострамском, и горькая брань по прерывистому вокс-линку донеслась до остальных шипящим потоком. Только он собирался приказать отделению двигаться дальше, как ожил общий канал:
– Братья! Говорит Возвышенный. Моя почетная гвардия достигла тридцатого уровня. Там находится архивный зал. Первый Коготь, немедленно ко мне! Талос... ты был прав.
Эпизод 12
Первым чувством Талоса, когда он вошел в зал, было замешательство. Из либрариума забрали все подчистую задолго до того, как легион прибыл на орбиту Урии-3, – остались только пустые книжные полки и витрины, ничего не стояло на постаментах. Воины легиона выстроились вдоль стен, многие были из отделений и банд, незнакомых Первому Когтю.
Возвышенный стоял в центре зала, и окружавшие его Астартес казались маленькими по сравнению с громадой его мутировавшего тела. Живший в нем демон постоянно менял плоть Возвышенного, и он утратил черты человека – и даже Астартес – много веков назад. Шипастое чудовище с когтистыми лапами в массивном доспехе; каждый его вдох походил на глухой раскат грома. Существо, склонив уродливую голову, скалило черные клыки: мутации, затронувшие кости черепа, ограничивали любую другую мимику.
– Талос, этот храм бросили. Здешние рабы – это хранители, оставленные на тот случай, если каллидус решат вернуться.
Талос подошел ближе; его керамитовые ботинки потревожили вековую пыль, собравшуюся на темном камне пола. По залу расходились и другие следы, но их оставили его собратья по легиону – ни один из отпечатков не принадлежал человеку. Людей в этих залах не было уже много лет.
– Не понимаю. Ты же сказал, что я был прав?
Возвышенный протянул лапу, в каждом пальце которой было слишком много суставов. На ладони демонического создания лежала сфера размером с кулак, сделанная из обесцвеченной бронзы. Сбоку шара виднелась единственная линза – злобный глаз из зеленого стекла. Гололитическая запись.
– Ты действительно был прав, Талос. Они забрали все, но вот это оставили.
– Они хотели, чтобы мы ее нашли.
– Это не оригинал. Наша задача по уничтожению оригинальной записи по-прежнему не выполнена. Но этого... этого достаточно. На данный момент. Легион будет тебе благодарен.
Скрывая отвращение от нынешнего облика Возвышенного, Талос молча забрал у него сферу. Простой поворот верхнего полушария – и внутри что-то несколько раз щелкнуло, затем линза с тихим жужжанием сфокусировалась. В проекционном луче появилось зернистое, монохромное изображение, зеленоватое, как блеклый нефрит. Оно показывало...
– Повелитель Ночи!
Оно показывало сгорбленную фигуру, в ее сложении и осанке было как человеческое совершенство, так и звериная свирепость. Из-за помех изображение было нечетким, и детали разглядеть было невозможно, но все, кто смотрел запись, сразу же узнали это лицо, эти прищуренные глаза и губы, скрывавшие клыки.
Примарх. Конрад Керз. Ночной Призрак, командующий Восьмого легиона. Их отец – генетический родоначальник и носитель биологической матрицы, по которой были созданы все Повелители Ночи.
Примарх в мерцающем гололите поднялся с трона, из-за искажений оставшегося невидимым. Он двигался беззвучно – следствие некачественной записи – и отрывисто, так как воспроизведение постоянно прерывалось помехами. Но все это не имело никакого значения: спустя века верные сыны Повелителя Ночи могли видеть его вновь. Здесь, в этом храме-склепе, явился призрак их отца. Если каллидус оставили гололитическую запись, чтобы подразнить тех, кто однажды найдет ее, то они жестоко просчитались, недооценив смысл, который эта находка несла легиону, и чувство целеустремленности, возродившееся в воинах. Латные перчатки сжимали болтеры с новой силой; у некоторых воинов по лицам, скрытым шлемами-черепами, текли слезы.
– Аве доминус нокс! – с почтением и благодарностью произносили они монотонным речитативом. – Аве доминус нокс! Слава Повелителю Ночи!
Перед их глазами предстали последние мгновения из жизни примарха. Все с той же призрачной бесшумностью полубог рассмеялся, а затем бросился вперед... И изображение навсегда исчезло в разряде помех, запись вернулась к началу, и секунду спустя воспроизведение включилось заново – иллюзия, обреченная на вечное повторение. Примарх Повелителей Ночи еще раз поднялся с трона, произнес неслышные слова, беззвучно засмеялся и ринулся вперед – только чтобы вновь исчезнуть.
– Я помню его во плоти. Помню, что смотрел, как он встает с трона – так много лет назад, помню, как подчинился приказу наблюдать за приближением ассасина. Я не забыл, как он смеялся перед тем, как прыгнуть на нее.
Талос отключил воспроизведение записи и пристально осмотрел металлический шар, который держал в руке. На нем было несколько настроек, каждую из которых можно было активировать поворотом верхнего полушария на несколько градусов, тем самым выбирая следующую частоту. Он опустил руку, сжав сферу в кулаке:
– Мы позаботимся, чтобы каждый корабль легиона получил копию записи. Некоторые вещи нельзя забывать. Идемте, братья, нам пора возвращаться на орбиту. Здесь мы больше ничего не найдем.
Эпизод 13
«Завет крови» уходил с орбиты, и палуба под ногами Талоса задрожала. Раньше, когда флот легиона открыл огонь, он вместе с братьями по Первому Когтю стоял на командной палубе, наблюдая за обстрелом храма. Лучи лэнс-излучателей прорезали поверхность планеты с силой тектонического сдвига и сровняли с землей весь горный хребет. Затем боевые корабли Повелителей Ночи стали уходить один за другим.
Оставшись один в зале для медитаций, Талос еще раз внимательно осмотрел гололитическую сферу. Он активировал первую настройку и увидел, как его отец смеется за мгновения до смерти. Он посмотрел запись семь раз, потом переключил устройство на следующую частоту. Ничего не произошло. Он попробовал другую настройку – и вновь ничего. Только на последней был еще один архив с вокс-записью.
Талос сразу же узнал этот голос – он принадлежал ассасину, убившей его отца в те времена, когда Долгая война еще не началась. Более того, это была та самая женщина, которую он из жажды мести своими руками выпотрошил и разорвал на части. Она была мертва уже десять тысяч лет, но сейчас ее голос воскрес и раз за разом повторял одни и те же слова – так же, как призрак примарха был обречен вечно повторять одни и те же действия.
– Это М’Шен, дочь Каллидус. Я нашла командора Керза из легиона Повелителей Ночи. Я... Это М’Шен, дочь Каллидус. Я нашла командора Керза из легиона Повелителей Ночи. Я...
Много лет он заключал сделки, соглашения и тёмные пакты как с теми, кого мог назвать по имени, так и с теми, кого не осмеливался. Он не мог вспомнить последний раз, когда просто просил, а Империум давал. Во времена вынужденной и ненавистной службы Трупу– Императору было достаточно лишь отправить запрос.
Теперь же если Гурон Чёрное Сердце что– то хотел, то он просто забирал, используя всю мощь верных Красных Корсаров. Алчные цепкие когти смыкались вокруг предметов, людей и целых звёздных систем, чтобы унести их во мрак. Он крал и разорял, грабил и убивал. Однако иногда Гурону попадалось сокровище, которое не так– то просто заполучить.
И тогда он выступал из теней, где ныне обитал, и выслеживал добычу совершенно другим образом. Гурон встречался и говорил с посланниками могущественнейших и влиятельнейших. Менял и вёл переговоры, используя внушительную харизму и коварство для заключения сделок.
Репутация бежала впереди Гурона, и многие мудро избегали вступать в какие– либо соглашения с Тираном Бадаба из страха за свои жизни. Но многие другие дерзко расписывались кровью.
Иногда Гурон Чёрное Сердце даже держал слово.
Когда– то это был аграрный мир, но Экстерминатус сделал его необитаемым. Название сгинуло в пучине истории, оставив идентификатор, данный в счастливые дни Великого крестового похода. Восемьдесят– три Четырнадцать был пустошью. На поверхности больше ничто не росло, уцелели лишь самые упорные бактерии. Моря испарились, оставив обширные просторы потрескавшихся бесплодных земель. Ярость бомбардировки пробила кору и потревожила нечто глубоко в ядре планеты. Вулканическая лава вытекала из ран земли словно кровь. Постоянное марево придавало всему размытый, нереальный облик.
Мир был превосходным образцом негостеприимности, но уверенно шагающих по изломанной поверхности великанов ни капельки не тревожили ни ядовитый воздух, ни мучительная жара. Они шли без устали и могли так идти целыми днями, если бы захотели. Так великаны много раз шли на войну, но сегодня был особый день. Сегодня они были посланниками, сопровождавшими господина и повелителя на встречу.
Гурон Чёрное Сердце шёл среди семерых Красных Корсаров, и лишь его лицо не было скрыто шлемом. Удерживающие в остатках черепа мозг бесчисленные имплантаты и протезы означали, что Тирану Бадаба было очень неудобно носить тактический боевой шлем. Вдобавок обычно переподключение черепных имплантатов к шлему было таким тяжёлым и долгим трудом, что он только мешал. Сложные, хрипящие заменители лёгких и двигательной системы в любом случае достаточно хорошо фильтровали воздух, чтобы удушливая серная атмосфера не причиняла вреда. Обнажённая голова Гурона выделялась на общем фоне.
Он мог бы прийти один, но предпочёл показать силу. Тиран Бадаба был коварным и проницательным, благословенным бесподобной хитростью и лукавством. Но он не доверял тому, с кем имел дело.
Организация встречи была утомительной. Денгеша не был готов совершить путешествие в цитадель Гурона в недрах Мальстрима, а Кровавый Пират не собирался ступать на борт корабля, населённого почти одними варп– ведьмами. Конечно, он уже использовал колдунов, кабал самого Тирана предложил Денгешу как идеального кандидата для задачи. Имели место всё более оживлённые перепалки, пока не был достигнут компромисс. Решением стала ничейная земля.
На возвышавшемся над вулканическими равнинами некогда плодородного мира скалистом утёсе показался другой великан. Причудливый силуэт, освещаемый тусклыми лучами болезненно– жёлтого солнца, был один. Воин из свиты показал наверх дулом болтера.
– Я вижу, – просто ответил Гурон. – Я говорил, что он прибудет, – из изуродованной глотки вырвался тяжёлый смешок. – Он не мог удержаться.
Денгеша не взял прозвища для передачи своего величия, не в его духе было принять кличку, говорящую о деяниях остальному миру. Колдун не был Разорителем и Предателем и предпочитал, чтобы действия говорили сами за себя. Веками он был главой Гетеродоксов, кабала колдунов, по слухам отколовшихся века назад от Несущих Слово. Говорят, что более пяти тысячелетий назад Денгеша познал сущность Хаоса Неделимого, и посему обладал многими знаниями. Ничто в нём не выдавало такой великий возраст. Его облик был неизменен, а отдельные черты лица – непримечательными. На лице было несколько шрамов, но больше внимания привлекали бесчисленные руны и клейма, выжженные на коже. Они корчились и извивались под испытующим взором Гурона словно живые существа, говоря об истинном ученике тёмных сил. Но Тирана не тревожило присутствие колдуна, его уверенности в себе ничто не угрожало.
Два космодесантника – пират и псайкер – согласились встретиться в пещере. Согласно условиям, свиты на встрече не присутствовали.
Пещера когда– то была природным чудом и источником, обеспечивающим местных крестьян водой. Высокая как очистительная башня, она была усеяна изломанными, зазубренными сталагмитами и сталактитами, сверкавшими пластами полудрагоценных камней. Лишь в этой пещере высоко над расколотой равниной на планете сохранилась влага.
Подземный источник, некогда питавший зерно и утолявший жажду тысяч имперских рабочих, ныне был токсичной клоакой, которая слабо бурлила и исходила паром. Время от времени из трещины вырывался воздух, брызгая во все стороны кипящей водой. Она капала на доспехи великанов, стоявших лицом к лицу. Никто не желал уступать, пока псайкер не нарушил молчание резким приветствием.
– Кровавый Пират.
Гурон поприветствовал колдуна в ответ, и они ещё какое– то время молча и внимательно изучали друг друга. Взгляды встретились, и голова волшебника чуть склонилась на бок. Владыка Красных Корсаров ощутил слабое прикосновение к разуму, когда Денгеша попытался провести психическую оценку. Резкий вздох колдуна вызвал у него улыбку.
– Проблемы, Денгеша?
– Ты не псайкер и при этом ограждён... что защищает твой разум от моего взора?
– Так разочарован? Разве не стоит быть осторожнее с признанием, что ты вторгаешься в мои мысли без разрешения? – хриплый, скрипучий голос Гурона раздавался из заменителей голосовых связок и вокс– устройства, которое неоднократно настраивали и перенастраивали, чтобы он звучал как можно человечнее. Получилось не особо.
– Ты знаешь мою натуру, лорд Гурон. В конце– концов, поэтому ты меня и искал. Теперь ответь на мой вопрос, – слова Денгеши были требованием, но тон остался почтительным. Гурон одобрял такой подход. – Что даёт тебе защиту?
– Возможно тебе стоит сказать мне, что ты слышал? – ответил вопросом скрестившему на груди руки колдуну Тиран Бадаба.
– Я слышал... – заговорил Денгеша, осторожно подбирая слова, – в Оке, что Четверо благоволят тебе. Ты несёшь с собой их дар. Я слышал, что нечто ходит с тобой и приносит определённые... выгоды.
– Ты хорошо информирован, – колдун вновь резко вдохнул, и Гурон продолжил. – Тебя это удивляет, чародей? Ты чувствуешь зависть? Удивляешься, почему тёмные силы сочли нужным ниспослать мне такой дар? Приглядись, Денгеша. Скажи мне, что ты видишь.
Несколько мгновений колдун разглядывал Красного Корсара. Он оглядел воина с головы до ног. У великана в осквернённом красном доспехе было столько аугметики и имплантатов, что он был больше похож на состарившегося жреца машин или технопровидца, чем на бич Империума. Покрытая металлическим пластинами голова качнулась, и безгубый рот скривился в довольной ухмылке.
– Нет, Денгеша. Посмотри как подобает. Используй своё колдовское зрение.
Волшебник посмотрел. И увидел.
Слово «гамадрия» никогда не было частью лексикона Гурона Чёрное Сердце до дня, когда он был возрождён. В то время он заключил много сделок, пока парил в серой мгле между жизнью и смертью. Тело было почти уничтожено во время штурма Тернового Дворца Звёздными Фантомами, и без материального якоря душа блуждала, где вздумается.
Никто не знал с кем – или с чем – тогда сговорился Гурон. Никто об этом не говорил, но все Красные Корсары знали, что их господин и повелитель заключил некий договор. Иначе он бы не выжил, несмотря на все усилия самых верных слуг, способных лишь восстановить физические повреждения тела великого магистра, но не вернуть душу в тело.
Никто никогда не спрашивал о произошедшем, а Гурон никогда не рассказывал.
Гамадрия начала жизнь как мысль. Потенциал. Щупальце бесплотной материи Варпа незримо оплело мантию Гурона. За недели, месяцы и годы гамадрия становилась всё осязаемей. Сначала это был лишь клочок тумана, кружившего вокруг плеча воина словно невидимая змея на страже. Гурон то ли не замечал, то ли был безразличным к её присутствию, но со временем в нём развилась сначала чувствительность, а потом и устойчивость к психическим вторжениям.
Чем яснее Тиран это понимал, тем сильнее становился оберег, пока эфирная сущность на плече не приняла более материальную форму. Иногда она была рептилией. Иногда птицей. Иногда обезьяной. Всегда животным и всегда не шире плеча воина. Другие тоже видели гамадрию, но недолго. Обычно они лишь замечали её уголком глаза и сомневались, было ли это на самом деле.
Гамадрия придавала Гурону Чёрное Сердце новые силы, укрепившие его и так раздутое эго. Но у неё были ограничения. В конце концов, это было порождение Варпа.
Колдун посмотрел. И увидел.
– Признаю, мой господин, я не считал слухи правдой, – а Денгеша считал, что байка о спутнике – лишь фрагмент разыгравшегося воображения безумного тирана. Но колдовское зрение обеспечило ему уникальное понимание. – Я никогда такого не видел. Это то, что они зовут гамадрией?
– Действительно. И не тревожься больше об её происхождении и цели. Поразмысли над вопросом, который задал мой посланник, – всегда быстро переходящий к делу Гурон не желал задерживаться на пройденной теме.
– Да, лорд Гурон, – Денгеша поклонился до пояса. – Я считаю великой честью то, что ты ищешь моего содействия. Так понимаю, что твоё... благословение теряет силу, что оно становится слабее тем больше, чем дальше ты удаляешься от сердца Мальстрима. Вместе с твоим кабалом, – в голосе колдуна промелькнуло явное чувство превосходства. – Я определил, что нужно для преодоления ограничений.
– Гамадрия – порождение Варпа, – сказал Гурон. Он отстранённо постучал пальцами по бронированному боку, и странно искажённый звук эхом отдался от потолка пещеры. – Оттуда она черпает силы. И чем дальше я удаляюсь от источника... – Тиран умолк и пристально посмотрел на Денгешу. – Мой кабал сообщил, что нужно. Могучая душа, связанная колдовской мощью, гамадрия сможет вечно кормиться её страданиями. Но мои колдуны, пусть они и сильны... не способны на такое.
Красное, искусственное око Гурона закружилось, вновь фокусируясь.
– Дай мне решение, Денгеша, и мы разделим трофеи.
– Тебе нужна могучая душа.
– И я её нашёл. Сестру Бригитту из ордена Железной Розы.
– Я слышал об этом ордене и о ней – самозваной спасительнице своего народа. Той, что носит на плечах грехи поколения.
– Да. Одна из верующих, могущественный символ.
– Тебе нужен подходящий сосуд. Его нелегко найти, мой господин, могут потребоваться долгие месяцы поиска...
– Денгеша, ты недооцениваешь мои ресурсы, – изуродованное лицо Гурона вновь скривилось в улыбке, и он медленно отвёл петлю, показав нечто на поясе.
Бутыль была прекрасна. Глубокого, изумрудно– зелёного цвета смесь бутыли и фиала с широким краем, ведущим через длинное узкое горло в небольшой овальный сосуд. Его покрывали чудесные резные украшения из меди, бронзы или какого– то другого сверкающего металла, оплетающего хрупкую поверхность.
– Мой кабал закрепил этот сосуд на поясе, – сказал Гурон. – Они сказали мне, что лишь другой колдун может его снять, что если я прикоснусь сам, то оскверню его силу.
Он немного повернулся бутылью к Денгеше, который расстегнул пояс и схватил сосуд обеими руками. Он чувствовал заточённую силу, пульс психической энергии, от которого по рукам шла слабая дрожь. Гурон внимательно смотрел на колдуна.
– На основании понимания, что ты дашь мне то, что я прошу, я дарю тебе этот сосуд для любых злодеяний. Ты согласен?
– Охотно, мой господин. Такой колдовской инструмент... такая реликвия должна дорого стоить. Где ты её нашёл?
– Мои источники многочисленны и различны, не тревожь себя деталями. Она подходит для цели?
– Более чем подходит, – Денгеша ещё какое– то время восхищённо осматривал бутыль, а затем совершил серию жестов, и она исчезла. Дешёвое представление, никак не повлиявшее на выражение искусственного лица Гурона Чёрного Сердце.
– Разумеется, эту твою сестру Бригитту будут хорошо охранять. Мне нужно, чтобы во время проведения связывания не было абсолютно никаких помех.
– Оставь эту часть сделки нам, мастер– колдун. Мои Красные Корсары отвлекут окружающую её жалкую стражу, а ты возьмёшь свой круг и совершишь обряды. Дай мне, что я хочу, и взамен я отдам Гетеродоксам мир для часовен и людей, – Гурон с лязгом пожал плечами, – для любых капризов. – Его аугметическое око на миг омрачилось, словно Тиран Бадаба подмигнул. Было в этом что– то тревожное. – Мы достигли соглашения?
– Мир и подданные? Мой господин, ты... очень щедр.
Гурон вновь пожал плечами.
– Мои Корсары заберут желаемые трофеи, но я могу быть щедрым и благодарным. Теперь скажи мне, Денгеша из Гетеродоксов, мы достигли соглашения?
– Да.
Многие дерзко расписывались кровью. Таким был Денгеша из Гетеродоксов.
Иногда Гурон Чёрное Сердце даже держал слово.
Храм горел.
С незапамятных времён орден Железной Розы уединялся в своём монументе Императору Человечества. Невообразимо прекрасный храм бессчётные столетия гордо стоял за высокими стенами. Сёстры усердно трудились и проживали тихо жизни, покидая святилище лишь во времена войны, когда требовались их превосходные боевые навыки. Об относительной кротости было легко забыть перед лицом ревущего боевого безумия.
Сестра Бригитта была избранной канониссой, но всегда избегала титула, предпочитая оставаться на уровне сестёр. Её горячо любили все, кто знал Бригитту – разумную и прозорливую, чья многогранная мудрость была подобна алмазу.
Теперь же она стояла у окна в броне цвета меди, ветер развевал чёрные волосы с серебристыми прядями. Доспех вынуждал её держаться с грацией и достоинством, добавлявшим авторитета. Челюсть сжалась, а на лице застыло неумолимое выражение – сестра смотрела из высочайшей комнаты шпиля на разворачивающуюся внизу резню.
По её лицу текли слёзы, но не страха, а гнева и сожаления, что святость храма нарушили. Стоявшие по обе стороны доверенные помощницы Бригитты тоже плакали при виде бесцельного разрушения.
Они пришли без предупреждения. Нанесли удар быстро и безжалостно. Защищавшая святую землю палатинская гвардия долго сдерживала врага, но они были лишь людьми. На что им надеяться против Адептус Астартес?
Сестра Бригитта взирала на бойню. Казавшиеся бесконечными полчища огромных космодесантников обрушивались на тонкую стену человеческой плоти – единственное, что разделяло силы Хаоса и сестёр.
Отсюда она не могла видеть лица храбрых гвардейцев, тщетно пытавшихся защитить орден, но могла представить их полные праведной ярости взгляды. Орден Железной Розы проповедовал, что страх делает людей слабее, и ему не место на поле боя.
Рявканье болтеров и свирепый вой цепных мечей наполнили воздух и разносились повсюду. Вопли умирающих терзали уши, а земля внизу уже покраснела от крови павших. Некоторые из воинов Хаоса набросились на жертв, чтобы расчленить тела. От этого сестру Бригитту затошнило. Рядом сестра Анастасия шептала тихую литанию, вверяя души умерших Императору.
– Мы должны встретиться в центральном зале, – наконец сказал канонисса, оторвав взгляд от резни. – Собери орден, сестра Анастасия.
– Да, сестра, – Анастасия немедленно отправилась исполнять приказ канониссы, задержавшейся ещё на пару мгновений. Солёные слёзы текли по загорелому лицу.
– Орден Железной Розы будет сражаться до самого конца, предатели, – пообещала Бригитта, повысив голос, чтобы её было слышно сквозь усиливающийся ветер.
Красные Корсары быстро расправились с жалкими людишками. Последний гвардеец ещё умирал, пронзённый цепным мечом, а воины Гурона Чёрное Сердце уже наводили орудия на стены и ворота храма. На их возведение потребовалось много лет кропотливого труда ремесленников.
Четыре космодесантника– отступника и их мультимельты за минуты сравняли с землёй то, на постройку и совершенствование чего у человечества ушли годы.
От иронии уравнения Гурон Чёрное Сердце расхохотался.
Он сопровождал войска на поверхности, но не участвовал в битве. Тиран Бадаба стоял рядом с Денгешей и кабалом его колдунов и бесстрастно наблюдал, как они пробивают себе путь вперёд.
Очередное прямое попадание оставило от стены лишь раскалённый шлак, огромное облако блеклой пыли взмыло в воздух и тонким слоем осело на доспехи воинов. Красные Корсары, не дожидаясь приказа господина, пересекли границу святого храма и с новой яростью встретили вторую волну СПО.
Денгеша бесстрастно шагал вперёд, а кабал кружил вокруг него словно стая птенцов вокруг матери. В одиночку каждый воин– псайкер мог учинить немыслимые разрушения. А вместе они обладали такой силой, что ни один смертный не мог взглянуть на окутывающую колдунов мощь Варпа и надеяться выжить.
Тёмные молнии срывались с пальцев, ладони изрыгали языки пламени, а с каждым шагом содрогалась сама земля. Мощь кабала поражала, и Гурон Чёрное Сердце смотрел на них с чем– то, похожим на голод.
Разряд с пальцев Денгеши испепелил троих гвардейцев, их тела вспыхнули как сухое дерево. Люди умерли в страшных мучениях, крича и моля о пощаде. Гурон наблюдал, как с изуродованных лиц, словно воск со свечи, медленно сползает плоть.
Другой неудачливый солдат встретился с гипнотическим взором Гетеродокса и застыл на месте. Напор психической силы колдуна разорвал его мозг, словно перезрелый фрукт. Человек упал на колени, из ушей закапали кровь и серое вещество, а затем рухнул лицом в грязь.
Дул свирепый ветер, но это не было естественной погодой. То была работа Гетеродоксов, и в воздухе были слышны сводящий с ума шёпот, тихие обещания и ужасные угрозы. Ветер дул из самого сердца Варпа и незримыми когтями вцеплялся в души людей. Некоторые мгновенно сходили с ума, рубя и коля видимых лишь им призраков. Другие держались, шепча литании ограждения.
Но все погибали. Каждую жалкую нить обрубали, и новые смерти и разрушения словно наполняли кабал силой, пока, наконец, с пылкой хвалой Тёмным Богам Хаоса Неделимого Гетеродоксы не высвободили истинный кошмар их шабаша.
Снаружи доносились звуки боя. Внутри сёстры ордена проявляли самообладание. Небольшой орден, едва насчитывавший сотню сестёр битвы, собрался в главном зале. Все облачились в доспехи, похожие на броню сестры Бригитты, но в отличии от её сверкающей меди их цвета были более тёмными – красной бронзой, мерцающей в свете свечей и настенных фонарей.
– У нас мало времени, сёстры, – начала канонисса, когда Анастасия сообщила, что все собрались. – Наши враги пробили ворота и скоро осмелятся осквернить величайшую святыню нашего любимого ордена.
Говоря это, Бригитта протянула руку и заплела густые волосы в косу, которая словно петля откинулась на спину. Никто из ордена не шёл в бой с распущенными волосами. Навязчивая, но важная привычка. Зримое напоминание о земных приготовлениях к бою помогло собравшимся сёстрам сконцентрироваться. Все повторили её действия.
– Мы не позволим этому произойти. Мы будем сражаться против захватчиков, пока Император даёт нам силы. Мы будем биться до самого конца. Сёстры мои, наш враг – худшие из предателей, падшие ангелы. Предавшие космодесантники. И они привели с собой колдунов.
Ощутимая тревога прошла по рядам сестёр. Они гордо противостояли бесчисленным врагам – чужакам, сектантам, даже сбившейся с пути истинного прецептории сестёр битвы – и каждый раз побеждали. Сёстры неоднократно сражались вместе с космодесантниками, но орден Железной Розы никогда не сражался против них.
Бригитта подняла руку, требуя тишины, и её желание тут же исполнилось. Из– за укреплённых стен храма доносились приглушённые звуки стрельбы и ужасные предсмертные крики, заполняющие паузы в её страшной речи.
– Мы – возлюбленные Императора. Мы – сёстры Железной Розы. Мы – напоминание, что этот цветок защищают шипы. Мы не позволим мерзким предателям взять и истребить нас, не собрав плату кровью.
Она положила болтер на плечо и окинула взглядом собравшихся сестёр.
– Мы дадим бой на заднем дворе. Если мы сможем выманить сукиных сынов на открытую местность, то возможно они причинят храму меньше вреда, – вряд ли, и большинство это знало, но её слова воодушевили сестёр. Бригитта не питала иллюзий: грядущая битва может оказаться последней для них всех. Но сёстры умрут так же, как жили, защищая наследие Императора.
Облака над храмом бурлили, кружили в тёмном водовороте неосязаемого ужаса. Неестественная ярость стихий превратила ветер в ураган, с воем идущий по поверхности планеты и втягивающий в себя обломки стен. Молнии проносились меж облаками, а смерч полз всё дальше, всасывая пыль и тела павших.
Ведомая Хаосом буря мучительно медленно двигалась по полю боя. Под ней земля раскалывалась и рыдала потоками серы и дёгтя. Те, кто всё ещё стоял, либо падали на ноги, либо втягивались в бурю и с воем исчезали в её бездонной глубине.
На остатках стен храма доблестные защитники нацелили орудия на кабал, стоявший отдельно с поднятыми руками, ладони которых были обращены к бурлящему вихрю. Каждый из двенадцати колдунов был идеальным отражением остальных. Все носили рогатые шлемы и держались с непередаваемым высокомерием.
Бронированные турели вызывающе проревели, и один из магов погиб, поток снарядов разорвал его пополам. Кабал не сменил позицию, но все головы повернулись к установленным на стенах орудиям.
Денгеша рубанул воздух рукой, ветра изменили направление и с невероятной скоростью понеслись к новой цели.
Бригитта стояла среди своих боевых сестёр. Она была женщиной, чью жизнь наполняла преданность Императору, которого сестра любила так же сильно, как заботилась о других из ордена. Теперь их отвага перед лицом превосходящего врага сама по себе стала для Бригитты наградой.
Она знала всех, от самой молодой послушницы до сестры Анастасии, вместе с которой сражалась не раз. Знала истории их жизни. Знала их надежды и страхи. Бригитта не была псайкером, но нельзя прожить в ордене всю жизнь и не научится разбираться в людях.
Она любила сестёр и хотя возможно сегодня Бригитту ждала смерть, это придавало ей веры и сил бороться. Мысли резко вернулись к настоящему, когда сестра услышала эхо далёкого грохота. Звук выстрелов в ворота.
– Они идут, – в тихом и мягком голосе звучала такая сила, что все сёстры ордена выпрямились. Они готовили оружие, магазины вставляли на место, обнажались мечи. Вездесущие, неотличимые литании и молитвы.
Очередной зловещий удар в ворота.
– Мы будем биться решительно, – сказала Бригитта, подняв болтер над головой. – Аве Император!
Боевой клич сестёр заглушил взрыв, выбивший древние тёмные кристальные окна – враги пробили ворота.
– Готовьтесь! Держитесь! Не сомневайтесь в себе ни на миг. Верьте своим сёстрам и благословенному оружию. А морте перпетуа, Домина, либра нос!
И с громким боевым кличем сто сестёр битвы взялись за оружие и приготовились дать бой.
Вихрь вырвал орудия из гнёзд, словно они были сорняками в сухой земле. Обслуживающих их гвардейцев убили осколки, нечестивые ветра разодрали турели, а куски изуродованного металла вонзались в тела, разрывая в клочья и, в случае одного молодого солдата, отрывая головы. К небу поднялся ураган обломков и кусков мяса, с небес над храмом пошёл кровавый дождь.
У последних врат воины Гурона Чёрное Сердце заложили мельта– заряды. Корсары с лязгом закрепили громоздкие устройства на огромных засовах и отступили. Полыхнуло, и земля содрогнулась от взрыва.
Кабал Денгеши оборвал связь с силой, и свирепые буйные ветра начали стихать. Первая преграда пала. Вторая – и цель – находилась за разрушенными стенами.
Колдун Хаоса повернулся к Гурону.
– Ты должен оставить её в живых, – раздался в вокс– передатчике Тирана голос. – Если Бригитта умрёт, то её душа будет для нас бесполезна. Не позволь орде своих варваров разорвать орден в клочья прежде, чем захватишь цель.
Лицо Гурона дёрнулось от раздражения.
– Денгеша, я ведь не совсем тупой, – пальцы заметно сжали рукоять тяжёлого топора. Из– за шлема лицо колдуна не было видно, но Гурон чувствовал его веселье. – Я сам позабочусь о дорогой сестре Бригитте.
– Мои искренние извинения. Мой господин, я знаю, как вы разборчивы в величии Варпа, – едко ответил волшебник, и Гурон отвернулся, проклиная необходимость временного союза. Скоро всё будет кончено. Орден Железной Розы будет истреблён, и он получит свою добычу.
Тиран утешил себя этой мыслью. Если всё пойдёт как надо, то совсем скоро спутник будет пировать самой достойной его голода душой.
Шагая по двору, Гурон одобрительно смотрел на последствия взрыва. То, что осталось от врат, едва их напоминало. Во все стороны разлетелись обломки пластали, а добавленный в ворота для укрепления металлический состав обратился в прах. Время от времени жалкие обломки падали со стен по обе стороны от бывших ворот.
Вперёд выступили Красные Корсары, воины с ясной целью и намерениями. В глазах Империума они были отступниками. Но Корсары всё ещё были космодесантники и легко мыслили как военные. По крайней мере, до начала боя.
– Внемлите, мои Корсары, – заговорил в вокс Гурон. – Когда мы найдём сестёр, не трогайте их госпожу. Она моя, – он обращался ко всем, но знал, что некоторые не станут слушать. – Убитые нами пустышки были лёгкой добычей и наверняка вызвали помощь. Но когда она прибудет, здесь останутся лишь дымящиеся руины, – Тиран Бадаба кивнул, слыша нестройный рёв одобрения. – Нам предстоит тяжёлый бой, но не чувствуйте сомнений. Мы заберём добычу, которая сделает нас ещё сильнее. Империум Человечества и жалкий Труп– Император будут оплакивать дни, когда посмели назвать нас предателями.
Раздалось согласное ворчание – как искренне, так и нет. Армия отступников была собрана из самых разных орденов, и так же различались их разумы. Гурона не особо заботили мясники среди последователей. На войне они были полезны, но становились обузой, когда дело доходило до более тонких вопросов.
К счастью, у Тирана Бадаба было достаточно вменяемых последователей, чтобы держать в узде отмороженных берсерков.
– Так поспешим же покончить с этим. Найдите сестёр. Убейте всех, но приведите живой канониссу.
И Красные Корсары без лишних слов ворвались в святой храм Благословенного Рассвета.
Они бездумно прорывались через храм, мраморный пол трескался и ломался под тяжёлыми шагами. Цепные клинки впивались в статуи и картины, превращая в щепки огромные портреты сестёр и святых. Некоторые сокровища воины пощадили. За годы все Красные Корсары начали понимать, что радует взор их господина и повелителя, у которого, как говорят, была непревзойдённая коллекция имперских реликвий. Когда всё закончится, Корсары вернутся и заберут сокровища вместе с оружием павших – для них это было величайшей наградой.
Наконец, путь привёл грабителей в центральный зал, где совсем недавно собрались сёстры.
Денгеша одобрительно кивнул.
– Это станет хорошим местом для ритуала.
– Тогда останься здесь, колдун, и проведи все нужные приготовления. Мы найдём сестру Бригитту, и я сам принесу её тебе, – Гурон провёл языком по металлическим зубам в пародии на голод. Он легко взмахнул топором и рассёк прекрасное изображение давным– давно минувшей битвы, в которой победили сёстры. Удар – и ничего не осталось от воспоминаний о великой войне, лишь попадавшие на пол обломки.
Первых двух ворвавшихся через широкую дверь во двор Красных Корсаров разорвали выстрелы болтеров. Сёстры битвы целились во вход, и, как только двери открылись, мгновенно спустили курки. Разрывные снаряды глубоко погрузились в бронированные панцири предателей, осколки керамита и брызги крови полетели во все стороны. Это была ужасная смерть, но жертва дала другим Корсарам время вскинуть оружие и открыть огонь. Четыре сестры отлетели назад, сбив с ног других. Прежде, чем они успели подняться, Красные Корсары хлынули во двор. Бой начался всерьёз.
Сестёр Битвы было больше, а доспехи отчасти защищали их от выстрелов. Воительницы сражались с недисциплинированным сбродом, чьи действия были в лучшем случае непредсказуемыми, а в худшем – необъяснимыми. Но сёстры битвы удерживали позицию, окружив канониссу словно море бронзы с медным островом в центре. Они построились вокруг фонтана, на краю которого стояла Бригитта, выкрикивая приказы.
Перестрелка продолжалась недолго. По приказу Гурона Красные Корсары ринулись вперёд, активировали воющие цепные мечи и начали прорубать путь через сомкнутые ряды. Круг вокруг канониссы неумолимо сужался.
Запах изувеченных тел и выстрелов был силён, и от взрывов поднялось столько дыма, что дворик окутала пелена кровавого тумана.
– Будьте отважны, сёстры! – ясный голос Бригитты колоколом доносился сквозь рёв. – Помните наши учения! Мы идём по пути праведности. И пусть он выложен битым стеклом, мы ступим на него босыми ногами...
Бригитта помедлила, глядя, как изувеченное тело сестры Анастасии рухнуло на землю. Её охватила невероятная тоска, но сестра призвала всю свою внутреннюю силу и прицелилась в ненавистного врага. Голос Бригитты вновь прорвался сквозь рёв.
– Хотя его пересекают реки огня, мы перейдём их...
Голос был силён и не дрожал, но хватка становилась слабее. Не от недостатка огня веры, если её что и утешало в разверзшейся бездне ужаса, так то, что любимые сёстры умерли с честью и отвагой. Но Бригитту подкосил размах потерь. От многих рядов осталось кольцо едва ли из дюжины сестёр.
Пали и некоторые из Красных Корсаров, но их лучшая и более сложная броня выдерживала больше и защищала дольше. Сердце Бригитты ёкнуло, когда она поняла, что возможно предатели даже не мертвы. Усиленная физиология позволит им выздороветь и вновь сражаться. И за это сестра их презирала. Она ненавидела само их существование. Для Бригитты это были худшие из неверных, которых мог породить Империум. Она ненавидела их за то, что Корсары разрушили храм, её дом, место, где Бригитта выросла из девочки в женщину.
Она...
... пролила кровь.
Бригитта впервые в жизни ощутила дрожь страха – приправленный медным привкусом собственной крови, когда сестра прикусила губу так сильно, что порвала тонкую кожу. Напоминание о смертности придало ей сил завершить пылкую молитву.
– Хотя путь уводит вдаль, свет Императора направляет мои – наши – шаги, – Бригитта воткнула в болтер свежий магазин и, крича от гнева, обрушила свою ярость на надвигающегося врага.
У её ног на плитку вытекали кровь и внутренности сестёр. Образ поражения застыл перед глазами и наполнил ненавистью сердце. Слёзы гнева и жуткая, невыносимая печаль мешали видеть, но Бригитта не дрогнет. Не сейчас.
Она продолжала стрелять, больше не заботясь, попадает или нет. Это стало актом чистой ненависти.
Через несколько мгновений Бригитта поняла, что больше не слышит звуков боя. Лишь одно оружие продолжало стрелять – её. Это не заставило её остановиться, и сестра продолжала палить, пока на пол не рухнула последняя гильза.
Один из предателей, ужасный и не носивший шлема, вышел из стаи.
– Ты сестра Бригитта из ордена Железной Розы, – произнёс он. Это был не вопрос. Бригитта посмотрела на нечеловеческое лицо и тяжело сглотнула. Она уже видела космодесантников без шлема и привыкла к их широченным лицам. Но это... существо... было так далеко от всего человеческого, что Бригитте невольно захотелось закричать от бесконечного презрения. Её тошнило от окружавшей чудовище ауры зла.
Сестра начала тихо повторять литании веры, не отрывая взгляда от аугментированного монстра. Она ни подтвердила, ни опровергла его слова – лишь выхватила боевой нож и вонзила его в глотку предателя. Чёрное Сердце устало вздохнул и с вымученной осторожностью, не желая убивать, оглушил её тыльной стороной ладони.
Гурон вновь поразился хрупкости человеческого тела, когда нёс в зал повисшую словно безжизненная кукла сестру Бригитту. Откуда брались силы без улучшений, которыми были наделены все его генетические братья? Лицо Бригитты скривилось, удар как минимум разбил ей кости щеки, и вокруг челюсти багровел синяк. Заплетённые волосы растрепались и свисали.
Денгеша обернулся, услышав шаги. Он снял шлем, и Гурон вновь поразился корчащимся на лице колдуна клеймам.
– Ты её не убил?
– Она лишь без сознания. Не думай обо мне слишком плохо.
– Тогда положи её рядом с сосудом, и я начну ритуал, – Денгеша уже завершил приготовления к обряду, который привяжет могучую душу к проклятой бутыли – внешне безвредной и неподвижно лежавшей на боку. Колдун нарисовал в зале нечитаемые символы, окружавшие концы восьмиконечной звезды Хаоса. На семи сторонах стояли чародеи его кабала, а вершина оставалась свободной и явно предназначалась для самого Денгеши.
Гурон прошёл вперёд и бесцеремонно бросил тело Бригитты там, куда показал колдун. Он заметил, что символы на полу были написаны кровью, вероятно принадлежавшей мёртвым солдатам.
– Теперь ты должен выйти из знака, мой господин. Когда мы начнём собирать необходимую для связывания энергию, там будет опасно.
Из– за разбитых стен храма доносились далёкие выстрелы. Вызванное стражей подкрепление наконец– то прибыло. Гурон кивнул своим воинам, и они удалились без лишних слов.
– Нельзя позволить никому сюда входить, пока я буду проводить обряд. Баланс силы хрупок.
– Мои воины их удержат, – Гурон сделал несколько шагов назад. – Поверь, они справятся. Я, однако, останусь.
– Как пожелаешь.
Гурон Чёрное Сердце повидал много ритуалов, но никогда не видел при проведении такой неподдельной решимости и целеустремлённости. Он внимательно смотрел на Денгешу, занявшего позицию на вершине звезды, и вслушивался в его слова. От этого было мало проку, так как колдун говорил на каком– то неведомом Гурону тайном языке, но интонация была ясна.
Остальные Гетеродоксы эхом повторяли слова по одному, пока в заклинании не появился диссонирующий, невозможный ритм. Звук становился всё громче, и всё это время из– за стен храма доносились отзвуки битвы.
Густая, похожая на дёготь чёрная субстанция начала пузыриться на концах звезды. Она поднялась, так и не выплеснувшись за пределы фигуры, и окутала сначала бутылку, а затем неподвижную сестру битвы тёмным саваном. Речитатив Денгеши стал почти музыкой, он словно пел. Глаза сверкали, на лице застыло выражение чистого экстаза.
Густое студенистое вещество становилось всё более беспокойным, и в какой– то момент Бригитта очнулась. Ощутив, что её душат, сестра открыла рот, чтобы закричать. Жижа устремилась в рот, и закашлявшаяся Бригитта забилась, отчаянно пытаясь вдохнуть.
Как только это произошло, Денгеша выступил вперёд и подошёл к сестре. Гурон наблюдал, слабо подавшись вперёд. Вот оно. Момент настал. Ради этого Кровавый Пират и его последователи заключили бессчётные пакты и соглашения. Сейчас всё окупится. Или он потерпит неудачу.
Стрельба снаружи прекратилась, но колдуну Хаоса не было до этого дела.
Денгеша с абсолютным презрением посмотрел на корчащуюся женщину, затем крепко сжал её руки. Колдун поднёс их к стеклянной бутылке и заставил взяться за неё, обхватив латными перчатками крошечные ладони. Затем он произнёс единственные слова, которые понял Гурон.
– Будь навеки связана.
Маслянистая жидкость начала медленно утекать, пока не осталось лишь неразличимое пятно на полу. Бригитта, скорчившаяся от ужасной боли и почти парализованная ужасом, посмотрела сначала на зелёный сосуд, затем на колдуна. Затем, собрав в кулак всю силу и стойкость, она плюнула ему в лицу. Денгеша захохотал – раскатисто, зло, звук эхом отразился от стен зала и срезонировал в воксе.
Внезапно смех прекратился, и на лице колдуна медленно проступило выражение предельного ужаса. Готовый сокрушить череп Бригитты кулак разжался, лицо ослабело, Денгеша ссутулился, словно от дикой усталости.
И Гурон ему улыбнулся.
– Что это за предательство? – колдун повернулся к Тирану, наблюдавшему с явным умилением. – Это твоих рук дело, Чёрное Сердце?
– Ах, Денгеша. Твоя судьба была предрешена в миг, когда ты взял у меня бутыль. Ты был абсолютно прав. Мне нужна могучая душа, и колдуны нашли для меня её – твою, если быть точным. И теперь, с завершением ритуала связывания, твоя душа соединилась с сосудом. Ты в прямом смысле принадлежишь мне.
– Невозможно! Ты не мог... твои колдуны ничто по сравнению с величием Гетеродоксов!
– Ах, брат, за тысячелетия гордыня привела к падению многих Адептус Астартес. Может мои волшебники и не так сильны, как ты и твой бывший кабал, но они гораздо коварнее, – разговор явно наскучил Гурону, и он пошёл по залу, время от времени переворачивая тела павших пинком. Гурон подобрал опустевший болтер и небрежно отбросил прочь.
На лице Денгеши отразилась непередаваемая ярость, и он воззвал к силам Варпа. Но никто не ответил. Чёрная, испорченная душа больше ему не принадлежала. Денгеша по очереди посмотрел на каждого Гетеродокса, они посмотрели в ответ.
– Вы все знали... – до колдуна дошло. – Знали и предали меня этой шавке...
– Ну же, Денгеша. Надо гораздо лучше стараться, если ты хочешь ранить мои чувства, – Гурон остановился и подобрал мельту. – Мои посланники месяцами вели переговоры с твоим кабалом. Они согласились, что перспективы среди моих Корсаров гораздо интереснее жизни служения под твои руководством. Да, торг был долгим – но думаю ты согласишься, что оно того стоило.
Сестра Бригитта лежала на земле и слушала разговор, не понимая ни слова. Она знала лишь, что два предателя произносят почти непереносимую ересь.
Денгеша сверлил спину Гурона взглядом, который мог бы убить... и убил бы, не будь его душа вырвана из тела.
– Пойми, Денгеша. В чём– то моё обещание исполнилось. Теперь, когда Гетеродоксы стали частью моих Корсаров, им достанется добыча с этого мира. А вот ты...
Тиран Бадаба невероятно быстро приблизился и разрядил мельту в колдуна. Его голова испарилась, а миг спустя остатки тела рухнули на землю. Бригитта смотрела на Гурона с пониманием на лице. За ней пришла погибель, и облачена она была в осквернённый доспех Империума Человечества.
– Вера – мой щит, – тихо сказала Бригитта. Слова показались пустыми.
– Нет, – так же тихо возразил Гурон, пронзая её грудь одним из когтей. Он поднял сестру на уровень глаз. – Это не так. И никогда не было.
Со вздохом Бригитта умерла и соскользнула с когтя на пол. Не глядя на два трупа, Гурон потянулся за пузырьком и прикрепил его обратно на пояс.
Иногда Гурон Чёрное Сердце держал слово. Но не сейчас. Его не заботило, кого предавать для достижения целей – верных служителей Империума или прислужников Тёмных Богов Хаоса. Невелика разница. Цель всегда оправдывает средства.
– Заберите всё, что нужно, и уходим.
– Всё прекрасно сработало.
– Вы же в этом не сомневались, мой господин? – Вальтекс повертел пузырёк в руках, прежде чем отдать его Гурону.
– Проклятье сработало именно так, как ты и обещал. Благодаря твоему труду теперь мой спутник достаточно силён, чтобы даровать мне благословение Четверых за пределами Мальстрима. Хорошая работа, Арменней.
– Кровавый Пират, я живу, чтобы служить, – Вальтекс согнулся в глубоком почтительном поклоне, и Гурон ушёл прочь. Выпрямившись, Алхимант задумчиво потеребил знак, выжженный на коже руки.
Сделки заключал не только Тиран. Патриарху придётся подождать, прежде чем от него потребуют выполнить его часть соглашения.
«Победа и поражение — лишь вопрос формулировки»
Аксиомы войны, «Тактика Империалис».
Я устал от этой войны. Она сожрала меня, поглотила все то, что я сделал и чем я был. Я преследовал врага меж звезд на протяжении десятилетий моей уходящей жизни. Мы едины: я и мой враг, охотник и добыча. Близится конец. Мой враг умрет, и в этот миг я чего-то лишусь, превратившись в тень, меркнущую на фоне сияния прошлого. Такова цена победы.
Мой кулак с громом бьет в железную дверь. От удара разлетаются изумрудные чешуйки распластавшейся по всей ее ширине гидры. Внутри терминаторского доспеха, окруженный адамантием и керамитом, я ощущаю, как удар отдается по всей хрупкой плоти. Вокруг кулака трещат молнии, я отвожу его назад, доспех придает мне сил. Я бью, и дверь толщиной в метр распадается дождем расколотого металла. Я прохожу через ее остатки, подошвы крошат в пыль лежащие на каменном полу разбитые рубиновые глаза гидры.
На моей броне сияет свет, жемчужную белизну пятнают пламя и отблески орлиных перьев и лавровых венков. В помещении по ту сторону двери тихо, по нему скользят тени. В скобах на нефритовых колоннах мерцают пылающие факелы, под куполом потолка вьются кольца дыма. Перед моими глазами проносятся руны целеуказателя и прогнозирования угрозы, они вынюхивают опасности, но обнаруживают лишь одну. Заключенная в моем кулаке сила подергивается, словно сжатая рукой бога шаровая молния.
Он сидит в центре зала на троне из кованой меди. Синий, как пустота, доспех покрыт призрачным чешуйчатым узором и задрапирован в ниспадающий плащ из блестящего шелка. Лицо скрыто за безликим щитком и светящимися зелеными глазами рогатого шлема. Он сидит неподвижно, одна рука покоится на эфесе меча с серебристым клинком, голова медленно поворачивается мне навстречу.
– Фокрон из Альфа-Легиона, – выкрикиваю я, и голос отдается эхом в тенистой тишине. – Я призываю тебя к ответу перед Империумом, который ты предал.
Формальная обвинительная фраза стихает, и Фокрон встает с мечом в руке. Это будет не обычный поединок. Сражаться с Альфа-Легионом означает биться в окружении постоянно меняющегося обмана, где за каждой слабостью может таиться сила, а очевидное преимущество может оказаться западней. Ложь — их оружие, и они овладели им в совершенстве. Я стар, однако время наделило меня защитой от него.
Он приходит в движение и делает выпад, столь стремительный и внезапный, что у меня нет шансов уклониться. Я вскидываю кулак, ощущая, как доспех подстраивается под движения моих дряхлых мышц, и во вспышке света принимаю первый удар этой последней схватки.
Девяносто восемь лет назад — Год Эфизианской бойни
Некоторые говорят, что знание может ослепить, однако невежество просто-таки приглашает обмануть тебя. Я все еще помню те времена, когда мало что знал об Альфа-Легионе помимо сухих фактов и полуосмысленных страхов. Сейчас я оглядываюсь на те дни и содрогаюсь от того, чему предстояло произойти.
Мое невежество начало умирать на строевом плаце Эфизии.
На пыльной равнине в тени закопченных ульев стояли миллионы солдат — ряд за рядом, мужчины и женщины, одетые в форму дюжин различных миров. Боевые танки и наземные транспорты, чихая, выбрасывали в холодный воздух выхлопные газы. Через толпу двигались офицеры Муниторума, которые раздавали приказы, перекрикивая шум, и от их дыхания ненадолго образовывались белые облачка. Над всем этим в чистом небе висели транспортные баржи, чьи покрытые выбоинами от полетов в пустоте корпуса блестели в свете солнца. Они были готовы поглотить скапливающуюся массу человеческой плоти и боевых машин. Армия готовилась сокрушить скопление миров-отступников, провозгласивших о своем выходе из состава Империума. Собранные силы должны были разнести этот акт глупости на куски и вернуть дюжину миров под власть Бога-Императора.
Так было задумано, хотя глупцами, возможно, были именно мы.
– Расступитесь! – закричал я, проталкиваясь через толпу и отшвыривая в сторону мужчин и женщин в недавно выданной боевой форме. Хелена шла рядом со мной, отталкивая людей силой своей воли. За нами раздавались ворчание и ругань, которые умолкали при виде выгравированного на моем нагруднике перечеркнутого тремя полосами знака ”I” и шипящего дула сжатого в руке инферно-пистолета. Я бежал, и позади меня хлопал на ветру утепленный плащ, а полированные сегментированные доспехи сверкали на солнце. Всякий, кто смотрел на меня, понимал, что видит перед собой инквизитора, левую руку Бога-Императора, обладающую правом судить и казнить любого, находящегося под властью Золотого Трона. Толпа раздавалась передо мной, словно стадо скота при приближении волка.
– Вон он! – выкрикнула Хелена в двух футах левее меня. Я повернул голову и увидел, как серо-коричневая форма нашей цели растворяется в гуще солдат. Прежде, чем я успел сменить направление, Хелена уже пришла в движение. Она бросилась через расступающуюся толпу, солдаты в замешательстве отшатывались с ее пути. Я ощущал завихрения от телепатической волны, которую она направляла перед собой на бегу. Под подвижными пластинами брони играли крепкие мускулы, а позади нее развевались темные волосы.
На секунду позже Хелены нашу цель увидел и я. Это был худой человек в не подходившей ему по размеру мышастой форме эфизианских солдат. Его кожа была бледной от плохого питания и нехватки дневного света. Он выглядел так же, как большинство собравшихся здесь в этот день, очередная разменная монета Империума, сделанная из плоти. Однако этот человек был вовсе не неотесанным рекрутом Имперской Гвардии, а агентом мятежников, которого послали на этот сбор, чтобы посеять разрушение. Мы выслеживали его на протяжении нескольких дней, зная, что помимо него есть и другие, и что единственный шанс остановить их — дать ему бежать до тех пор, пока он не приведет нас к остальным. Таков был план, мой план. Но времени уже не оставалось. Какое бы зверство они не замышляли, оно было уже столь близко, что я ощущал внутри холод страха.
– Уложи его! – прокричал я. Хелена уже поднимала иглометный пистолет, когда человек с ловкостью хищника дернулся вбок. Он перекатился и присел, прижав к плечу лазган. Хелена метнулась наземь, и выпущенная по дуге очередь энергетических зарядов прошла мимо нее. В толпе падали люди, их крики боли распространялись, словно волна. Вокруг нас на земле лежали мертвые и умирающие солдаты, а их товарищи превратились в слепое неорганизованное стадо, лишенное какого-либо порядка.
Наш объект уже был на ногах и двигался, виляя среди перепуганных солдат и используя в качестве прикрытия созданную им же неразбериху. Я испытал уважение к его сообразительности. Надо было признать, что он был хорош: целеустремленный, безжалостный и хорошо обученный.
Я поравнялся с поднимающейся с земли Хеленой.
– Подождите, – произнесла она. – Нам его не догнать. Я справлюсь, владыка.
Последнее слово она как будто прикусила. Я взглянул на ее лицо, слишком худое и бледное, чтоб его можно было назвать привлекательным, с клеймом Схоластия Псайкана в виде обрамленной крыльями тупоносой ”I” вокруг левого глаза. Она ответила невеселой улыбкой. Хелена была моим дознавателем, помощником в делах Империума. Мы друг друга недолюбливали. В сущности, я был уверен, что в какой-то мере она меня ненавидит. Однако она была хорошим дознавателем и преданным слугой Империума. А еще псайкером, обладающим смертоносной силой.
Я кивнул в ответ. Она отвернулась, закрывая глаза, и я ощутил, как воздух вокруг нас стал похож на жженый сахар от хлынувшей к ней силы. Наша цель уже практически растворилась в колышущемся вокруг лесу человеческих тел. Сотни солдат толкались, словно напуганное стадо, было слышно, как вдалеке кричат офицеры, призывающие к порядку и докладывающие о ситуации. На мгновение время застыло, и наступили тишина и покой. Я видел всего лишь в шаге от себя молодого пехотинца, на лице которого замерло выражение озадаченности, а на песочной униформе еще были видны складки после хранения на складе. В этот миг я прошептал молитву о прощении.
От Хелены рванулась незримая ударная волна, которая отрывала тела от земли и швыряла их в воздух, словно оказавшиеся на пути вихря обломки. Они с криками падали и ломались, а телекинетический шторм следовал за нашей добычей. В пятидесяти шагах от нас он настиг цель и сбил ее с ног. Человек упал на землю, хрустнули кости. Когда я до него добрался, он с бульканьем глотал воздух, раздробленные пальцы тянулись к недосягаемому лазгану. Я вскинул инферно-пистолет и превратил вытянутую руку в почерневшую и покрытую волдырями культю.
Я не стал тратить время на вопросы о том, сколько еще диверсантов скрываются среди собравшихся и какова их цель, зная, что он не ответит. Это не имело значения. В любом случае я бы добился от него ответов.
– Извлеки из него информацию, – я махнул пистолетом в сторону лежащего на земле изломанного тела. – Нам надо знать, сколько их тут и что они собираются подорвать.
Хелена глубоко вздохнула и на секунду прикрыла глаза, прежде чем взглянуть на подергивающегося и булькающего у наших ног человека. Тот замер, и я кожей ощутил колдовской холод. Глаза Хелены были закрыты, но, когда я взглянул на нее, она заговорила.
– Я его взяла, но... – ее голос дрогнул, и я заметил, что ее колотит. – Что-то не так.
– Получи информацию, – рыкнул я. – У нас заканчивается время. Сколько их проникло на сборы? Где бомбы?
– Они... – начала она, но ее прервал булькающий смех лежащего человека. Я глянул вниз. Он смотрел в ответ белыми, как у трупа, глазами. И в этот момент я осознал, что совершил ошибку. Нас предостерегают, что самонадеянность хуже невежества, и при взгляде на человека я понял, что самонадеянность приведет меня к смерти. Не было никакой сети диверсантов, ставивших своей целью банальное убийство. Было нечто большее, гораздо большее. Я похолодел от страха.
– Нас много, инквизитор, – произнес он, голос дребезжал и клокотал из-за переломанных ребер и крови. Рядом со мной Хелена начала биться в конвульсиях, из ее рта и глаз потекла кровь. Губы открылись, пытаясь сложить слова.
– Ведьмы. Это ведьмы... – задыхалась она, хватая меня за руку, а вокруг нас началась психическая буря. – Я чувствую их разумы. Их больше, гораздо больше.
Я ощутил, как в воздухе запахло жженой кровью, а кожу лизнули скользкие заряды. Поверженный человек снова расхохотался, и по его коже поползло мертвенное свечение варпа.
– Нас много! – выкрикнул он и продолжил кричать, даже когда я испарил его голову. Звук не прекращался, он заполнил мою голову, становясь все громче и громче. Я отвел взгляд от мертвеца и увидел, насколько ошибся.
По всей равнине в небо на столпах призрачного света поднялись фигуры, раскинувшие в воздухе конечности. Разряды молний перескакивали с одной на другую, соединяя их в растущую сеть. Небо залили темные облака цвета желчи и спекшейся крови. По всему строевому плацу тысячи людей падали на колени, стонали и вцеплялись в свою кожу, из их глаз сочилась кровь. Некоторые, обладавшие более сильной волей, смогли зарядить оружие и открыть огонь по хору ведьм. Кое-кто даже попал в цель, прикончив псайкеров. Но тех было слишком много, и с каждым ударом сердца колдовская буря усиливалась. Я чувствовал, как по мне, словно множество насекомых, ползет нечистая сила, а голоса ведьм не дают мыслям сосредоточиться. Я мог сконцентрироваться лишь на своей злости из-за того, что потерпел неудачу, а враг обманул меня. Голоса становились все громче, они переплетались, и из телепатической какофонии вырвалось одно единственное слово.
Фокрон.
Десятки разумов выкрикнули это имя, и шторм взорвался пламенем, которое прокатилось по строевому плацу. Оно обратило плоть в пепел, и развеяло его на раскаленном ветру. В мгновение ока погибли сотни тысяч, созданная для покорения миров армия превратилась в прах и искореженный металл. Я видел, как огонь приближается ко мне, и почувствовал, как меня окружило нечто вроде ледяного плаща. Я осознал, что Хелена продолжает держать меня за руку, и провалился во мрак.
Очнулся я на земле, покрытой пеплом. Рядом со мной лежала Хелена, открытые участки ее кожи покрывали ожоги и волдыри. Дыхание было настолько слабым, что я сначала посчитал ее мертвой, пока ее глаза не дрогнули, открываясь. Необходимая для защиты энергия все еще окутывала мою кожу холодным саваном. Я знал, что она спасла нас обоих, но какой ценой! Использованная для создания щита мощь практически выжгла ее психический дар. Она выжила, но превратилась в тень себя прежней и так никогда и не стала инквизитором. Посреди этой всепоглощающей трагедии в моей памяти все еще жива ее жертва, словно призрачное прикосновение пропавшей жизни.
Вокруг нас ничего не было, лишь гулкое запустение под разбитым небом. Было тихо, но в моем сознании продолжало отдаваться имя того, кто устроил эту бойню.
Восемьдесят четыре года назад
Мы спустились с серо-стального неба, оставляя за собой полосы кроваво-красного пламени. Над павшим городом поднимались стаккато зениток и яркие вспышки оборонительных лазеров, как будто умирающее божество скребло по небу когтями, сбивая посадочные челноки и штурмовые носители. Пылающие обломки падали среди сверкающих куполов и шпилей города в сопровождении каскада маслянистого дыма. Воздух звенел от выпущенных с орбиты снарядов и воя двигателей штурмовых кораблей. На город обрушились гнев и мощь Империума, и теперь он с воплем горел.
Сидя во мраке пассажирского отделения «Валькирии», мы ощущали ярость вторжения как вибрирующие удары, от которых сотрясался окружавший нас корпус. Воздух внутри штурмового носителя был окрашен в красный цвет боевым освещением отсека и насыщен запахом пота. Даже в столь замкнутом пространстве команда штурмовиков старалась держаться на расстоянии, пусть даже оно составляло лишь несколько дюймов. Я знал всех по именам, сражался с ними бок о бок и лично выбрал их в качестве своей охраны на время вторжения. Ощущать в руке мощь Императора – значит быть знакомым с одиночеством. С этим фактом я уже давно смирился.
– Господин, — раздался заглушивший грохочущую снаружи битву голос. Я оторвался от голографической карты и увидел, что на меня смотрит сержант Дрег, чье лицо окружала маслянисто-черная броня. – Командование района операции запрашивает, где вы намереваетесь совершить посадку.
Я улыбнулся, позволив проявиться на лице беззаботному веселью.
– В самом деле? – поинтересовался я. Дрег ухмыльнулся в ответ.
– Да, господин. Они говорят, что таким образом смогут все согласовать, чтобы оказать вашим действиям соответствующую поддержку.
Я кивнул, поджав губы в насмешливом раздумье. Я не склонен к юмору, но, чтобы вести людей на смерть, нужно носить множество масок. Неподалеку что-то взорвалось, «Валькирия» дернулась. Пилот заложил крутой вираж, и я почувствовал, как спина вжимается в жесткую металлическую летную скамью.
– Сегодня уже немного поздновато для совместного удара, не находишь, Дрег? – я слегка покачал головой. – Скажи им, что я скоро сообщу свежие данные.
– Да, господин, – кивнул Дрег. – А наша истинная цель?
Я снова взглянул на голоэкран, поверх горизонтальной проекции города моргали скопления рун, двигавшихся соответственно целям и данным тактической разведки.
Город назывался Геспасия, этот сверкающий самоцвет погряз в алчности и лжи и утянул за собой всю остальную планету. Правящие гильдии ниспровергли имперский закон и отдали Темным Богам собственные души и души своих подданных. Однако я не поэтому прибыл посмотреть, как город падет под молотом имперского возмездия. Не из-за ереси Геспасии, а из-за ее причины.
– Ониксовый Дворец, – я передал сержанту свой голопланшет. – Точка штурма отмечена.
Я наблюдал, как по грубому лицу сержанта скользнула легчайшая тень страха. Мы направлялись в самое сердце порчи, будучи в полном одиночестве и без поддержки.
– Очень хорошо, господин, – ответил Дрег и начал с рявканьем инструктировать остальных штурмовиков. Я проверил свое оружие: убранный в кобуру на бедре полированного боевого доспеха тупоносый плазменный пистолет и лежавший на коленях молот с навершием в виде головы орла.
«Валькирия» снова задергалась от незримых ударов. Мы были близки к цели. Чтобы знать об этом, мне не нужно было видеть тактические данные. Я чувствовал это в содрогании металла вокруг. За прошедшие с момента сожжения сборов на Эфизии десять лет я сильно изменился и многому научился. Подозрительность — броня Инквизиции, и за предшествующие годы я узнал о ее ценности. Восстание ширилось, втянув в ересь и порчу дюжину миров, и появилось имя, уже известное мне: Фокрон. Архиеретик и кукловод предательства, чьи агенты и изменники распространялись среди наших сил, словно инфекция. Даже имея за спиной всю мощь крестового похода, мы платили за каждую победу кровью. Проливая ее, мы продвигались шаг за шагом, а засады, диверсии и убийства подтачивали наши силы. Поэтому я прибыл в этот проклятый город, чтобы отсечь голову мятежа, убить врага, которого никогда не видел. Убить Фокрона.
Боковые двери «Валькирии» разъехались, и нас захлестнули вой битвы и запах гари. Под нами мелькали горящие здания, они были настолько близко, что я мог различить узор на сине-зеленых плитках, покрывавших большую часть куполообразных крыш. На улицах передвигались от укрытия к укрытию фигурки. Звуки их небольших стычек терялись среди рева огня, падавшего с неба непрекращающимся ливнем.
Над пылающим городом располагалась многоярусная гора из светлого камня цвета грязного льда. Ряды возвышавшихся куполов и балконов сверкали под блестящей дымкой пустотных щитов, мерцавших и искрившихся от попаданий снарядов и энергозарядов. Это был Ониксовый Дворец, резиденция губернатора этого мира и средоточие предательства. Фокрон был здесь, и Ониксовый Дворец стал его оплотом. Многослойные щиты уберегли его от бомбардировки, но не могли остановить нас.
«Валькирия» ударила в край пустотного щита, фюзеляж заискрился, и в воздухе появился запах электричества. Перед нами взметнулись многоярусные балконы дворца, утыканные темными орудийными турелями, которые изрыгали сверкающие огненные линии. Мы закладывали виражи и маневрировали, в бронированный корпус били заряды. Двигатели с воем несли нас к вершине дворца. За нами на треугольных крыльях двигались десантно-штурмовые "Грифы" и другие машины. Воздух содрогался от визга стартующих ракет и рева взрывов. Купола и обрамленные статуями мостики оставались позади. Я видел фигурки, часть из которых распласталась за мешками с песком, а часть уже бежала от взрывов, прошедшихся по краю дворца на нашем пути.
Мы добрались до вершины самого высокого из куполов, и я впервые увидел Фокрона, он стоял в темном доспехе в сопровождении одного облаченного в черное соратника и скопища съежившихся фигур в развевающихся шелковых рясах. Он стоял на краю балкона, как будто наблюдая за разорением, которое он вынудил Империум устроить на этом мире.
«Валькирия» наклонилась и с визгом двигателей скользнула по каменным плитам площадки.
Штурмовики уже выскакивали через дверь, один за другим падая на землю. Дрег ухмыльнулся мне, метнулся наружу, а затем несколько метров до покрытой плитками площадки пролетел уже я. На мгновение мир вокруг завертелся, и я оказался на ногах, выучка и инстинкты опережали мысль. Доспех реагировал на мои движения, неся меня вперед быстрее, чем мышцы. За моей спиной на платформу выскакивали все новые штурмовики.
Собравшиеся вокруг Фокрона фигуры в рясах погибли, шелковые облачения были прожжены зарядами хеллганов. Несколько побежали, позади них вились полосы раскрашенной ткани, босые ступни шлепали по мрамору. Фокрон невозмутимо стоял, его руки были пусты, меч висел в ножнах на поясе. Позади него столь же неподвижно стояла фигура в черном плаще с меховым воротником и серебристой полумаске. Я выстрелил, пистолет с шипением выплюнул плазму. Другие тоже стреляли. Заряды энергии сходились на двух фигурах, но разбивались о сверкающий силовой купол.
Дрег и его отделение передо мной неслись к Фокрону и его помощнику.
– Постарайтесь не отставать в этой броне, господин, – услышал я по воксу смешок сержанта и ответил чрезвычайно неподобающим господину ругательством.
Когда в энергетический щит Фокрона ударили первые заряды, Дрег обнажил меч. Клинок с треском окутали молнии.
– Группа ближнего боя, войти под защитный купол, – прошипел сержант по воксу. В моей руке дернулся, оживая, молот, генератор которого заставлял его вибрировать от напряжения.
Дрег прошел сквозь купол первым, вскидывая меч для обратного режущего взмаха, его мускулы были готовы превратить инерцию атакующего движения в пробивающий броню удар. Фокрон начал двигаться за мгновение до того, как этот удар достиг цели. Я сражался всю жизнь и сходился со многими врагами клинок к клинку. Изучал ремесло убийства, профессиональное умение резать, дуэльное парирование, ответные выпады и прелесть идеально выверенного удара. Видел, как люди убивают друг друга бесчисленными способами. Для меня в искусстве смерти нет ничего тайного. Но, клянусь, я никогда не видел, чтобы смерть приносили с такой зловещей гениальностью как в тот миг.
В руке Фокрона оказался его меч. Длинный обоюдоострый клинок был украшен чешуйчатым узором, с гарды скалилась голова ящера. Он столкнулся с мечом Дрега с громовым треском сшибшихся силовых полей. Дрег был быстр и подготовлен к подобной контратаке годами войн, но в тот момент инстинкты погубили его. Он перенес центр тяжести, чтобы удар космодесантника прошел мимо, и враг открылся. Сержант не ожидал, что Фокрон бросит меч.
Не встретив сопротивления, меч Дрега опустился вниз и рассек воздух. Фокрон крутанулся мимо клинка сержанта столь близко, что их доспехи соприкоснулись. Рука в перчатке врезалась в броню Дрега в области горла. Я увидел, как голова сержанта откинулась назад, и его тело, обмякнув, рухнуло наземь.
Остальные из отделения Дрега не сильно от него отстали и, пройдя через защитный купол, открыли огонь. Фокрон уже несся к ним. Первый погиб, нажав на спуск. Рука Фокрона сомкнулась на хеллгане, раздавив предохранительной скобой пальцы штурмовика. Человек закричал. Фокрон развернулся, и оружие изрыгнуло прерывистую черту энергии. Огонь хеллгана попал в упор в двух ближайших штурмовиков, прожигая плоть и броню. Космодесантник быстро и изящно обвил вопящего человека рукой и ухватился за опоясывавший грудь того ремень с гранатами.
Меня отделял от края защитного купола всего шаг, когда я сообразил, что сейчас произойдет. Фокрон повернулся и швырнул кричащего человека в остальных штурмовиков. От силы броска позвоночник того сломался с резким хрустом. Я увидел в руке Фокрона блестящие чеки гранат. Мертвец упал на площадку перед своими товарищами и взорвался.
Разрастающаяся от взрыва сфера шрапнели разорвала остаток отделения. По моей броне застучали куски металла, мяса и костей. Сквозь завесу дыма и пыли я видел Фокрона и его одетого в теплый плащ спутника. Они бежали.
– Цель двигается, – выкрикнул я в вокс. – Догнать и уничтожить.
Я открыл огонь – плазма прочертила в пыльном облаке ионизированные следы – и побежал за двумя фигурами. За мной двигалась оставшаяся часть ударной группы. Двое беглецов были на краю площадки. Позади них пылал город. Они обернулись и посмотрели на пробегавший мимо останков Дрега и его отделения отряд. Те мчались, не обращая внимания на забытый на полу меч Фокрона.
Скрытый в клинке плазменный заряд сдетонировал, вспухнув сияющим шаром обжигающей, словно солнце, энергии. Я ощутил жар через броню, взрыв подбросил меня в воздух и швырнул на пол. В ушах зазвенели тревожные сигналы, системы доспеха зафиксировали повреждения. Обнаружив, что еще жив, я вдохнул, и в груди шевельнулось что-то влажное. На несколько мгновений я ослеп. Попытавшись приподнять голову, я понял, что мне мешает смотреть кровь. Я моргал, пока зрение не вернулось. Позади меня ярко сияла все еще пылавшая сфера плазмы. Фокрон стоял, в плазменном свете его синий доспех казался черным.
Я поднялся на ноги, вспыхнула боль, а внутри доспеха раздался скрежет сервоприводов. Молот исчез, от взрыва он разлетелся на куски по площадке. Двое находившихся рядом со мной штурмовиков начали подниматься. Фокрон застрелил их прежде, чем они смогли встать, гортанное рявканье болт-пистолета практически потерялось среди звуков бушевавшей в городе битвы. Я стоял на ногах, в руке визжал, накапливая энергию, плазменный пистолет. Прямо на меня смотрело дуло пистолета Фокрона, готовый изрыгнуть пламя темный кружок.
Над краем площадки, направляя вниз потоки воздуха, взлетела «Валькирия». Ее корпус был окрашен в грозово-серый цвет линейного флота «Гекуба». Я видел под кабиной полустертые отметки об убийствах и порядковые номера. Какое-то мгновение я ждал, что она откроет огонь из носового орудия, срезав Фокрона и его спутника. Затем машина стала разворачиваться, опускаясь вниз, пока открытые боковые двери не оказались на уровне площадки. Член экипажа в форме Имперского Флота протянул руку, помогая человеку в утепленном плаще забраться в дверь. Следом за ним вошел Фокрон, и «Валькирия» унеслась вниз. Мне казалось, что Альфа-легионер смотрит на меня изумрудными глазами, пока корабль не затерялся среди сотен других, роившихся над гибнущим городом.
Я вздохнул, давая выход боли и разочарованной злобе. Что-то не сходилось. Казалось, что Фокрон предчувствовал нападение и ожидал его, чтобы расправиться с нами. Нет, не просто расправиться. Это была демонстрация превосходства. Она означала — я могу победить тебя тысячью способов, могу убить, как захочу. А затем это внезапное бегство, оно не вписывалось в картину. Его войска были задавлены, город заполняли тысячи имперских солдат, но почему тогда он отступил сразу же, как только это стало очевидно? Разве что...
Я ощутил внезапный холод, словно под броней образовался лед. Я давил на вокс-коммуникатор, пробиваясь через разрешительные коды, пока в моем ухе не раздался голос командовавшего вторжением офицера. У генерала Беррикейда был неразборчивый голос, выдававший обширный живот и массивные щеки. Однако глупцом он не был.
– Лорд-инквизитор, – произнес он, голос прерывали помехи.
– Генерал, немедленно выводите из города все войска, – последовала пауза, и я мог представить, как Беррикейд таращится на вокс-приемник в стратегиуме висящего на орбите линкора.
– Господин, – осторожно начал он. – Если мне будет позволено осведомиться... – он так и не закончил, поскольку в этот миг Фокрон ответил на невысказанный вопрос. Плазменные реакторы города, хранилища прометия и химические заводы одновременно взорвались.
По всему городу в небо взметнулись пылающие облака, их вершины расширялись и сплющивались, встречаясь наверху с воздушными потоками. Ударные волны разнесли здания на бритвенно-острые обломки и облака пыли. Мгновением позже по улицам прокатились концентрические волны огня и горящего топлива. До меня звук и ударная волна докатились секундой позже и с ревом опрокинули наземь. Наверное, я ударился о пол, но так этого и не почувствовал. Взрывная волна уже отправила меня во мрак.
Позже, находясь на лечении, я узнал, что погибли десятки тысяч имперских солдат, еще сотни тысяч отступников и миллионы гражданских сгорели дотла или были раздавлены обломками. Мятеж пал, но Империум получил тяжкую рану, и уцелели лишь почерневшие руины. Однако Ониксовый Дворец устоял. Его плазменные реакторы не были перегружены, и это спасло мою жизнь. Когда мне об этом рассказали, первой мыслью было, что Фокрон хотел оставить в живых свидетеля того, как он вырвал из плоти Империума еще один окровавленный кусок. А затем я снова вспомнил о темной пасти болт-пистолета Фокрона и смерти, которую он придержал. Нет – подумалось мне – ему не нужен был хоть какой-то очевидец его победы, он выбрал для этого именно меня. И по сей день я не знаю почему.
Год назад
Корабль приблизился. Через полированный хрусталь иллюминатора мне было видно, как из его поврежденных двигателей в вакуум сочится светящийся пар. Это был небольшой корабль, чьего размера едва хватало для переходов в варпе, типичный катер из тех, которыми пользовались обитавшие на окраинах Империума торговцы и контрабандисты. По сравнению с ним тот, на котором находился я, был более массивным, будучи покрыт броней и орудийными бастионами. Хищный левиафан приближался к мелкой рыбешке. «Несокрушимая мощь» была линейным крейсером типа «Армагеддон», обладавшим достаточной огневой мощью, чтобы разносить другие боевые корабли на пылающие обломки. Против безымянного клипера потребовалась всего крупица этой силы. Единственный точный лэнс-выстрел сжег плазменные двигатели суденышка, оставив его дрейфовать лишенным энергии.
С пощелкивающим урчанием аугметики я отвернулся от окна. Мой взгляд из-под капюшона алой рясы сфокусировался на адмирале Велькаррине. Он был худым, словно щепка, на спину украшенной золотыми галунами формы ниспадали свисавшие с обтянутого серой кожей черепа перепутанные жгуты командирской аугметики.
– Запускайте абордажную команду, адмирал, – сказал я. Велькаррин поджал бесцветные губы, однако кивнул.
– Как пожелаете, господин, – он развернулся, чтобы отдать приказ ожидавшему офицеру.
– И, адмирал… – он повернулся обратно. – Пусть будут максимально осторожны.
– Да, господин, – Велькаррин коротко поклонился. Я был уверен, что его возмущает то, что я командую его флотом и экипажем. Его, должно быть, раздражала охота за пиратами и контрабандистами в то время, как среди звездных систем бушевала война. Какую-то часть меня немного веселило зрелище того, как гордость борется в нем со страхом перед Инквизицией. Другую – совершенно не волновало, что он чувствует.
– По возвращении я лично встречу абордажную команду, – Велькаррин отвесил еще один отрывистый поклон и пошел прочь, шипя подчиненным распоряжения.
Я повернулся и стал смотреть, как наша добыча приближается, глаза стрекотали, подстраивая фокусировку. После Геспасии меня воссоздали. Лица и глаз больше не было, на их место пришла аугметика с синими линзами и маска из искореженной шрамовой ткани, натянутая на собранный из керамики череп. Левая нога и часть торса были столь изуродованы, что их пришлось заменить. Керамитовая броня, пересаженные органы и латунная механическая нога означали, что я еще живу и хожу, пусть сгорбившись и спотыкаясь из-за шестеренок и поршней. После катастрофы при нападении на Геспасию я воспринимал свои раны как наказание за недостаток прозорливости, навеки написанную на моем теле цену невежества.
Получив этот урок, я многое сделал, чтобы разобраться всвоей неудаче. Война против мятежных миров многократно разрослась, втягивая в себя армии и ресурсы множества звездных систем. Империум вел уже не сдерживающую войну, а крестовый поход возмездия. По моей воле и властью Адептус Терра он получил название Эфизианской Травли. Я десятилетиями наблюдал, как наши силы сражаются, а все больше миров охватывает мятеж, и они поддаются влиянию Темных Богов. Мы проигрывали эту войну, поскольку бились с противником, для которого ложь была одновременно и оружием, и защитой. Десятки лет с момента сожжения Геспасии я работал над тем, чтобы понять врага.
Я развернул бурную деятельность, собирая информацию об Альфа-Легионе. Я просмотрел все: от закрытых докладов инквизитора Гирро до понятных лишь наполовину записей времен рассвета Империума. Я узнал своего врага. Узнал их природу, излюбленные способы ведения войны и уязвимые места. Порой мне приходило в голову, что я знаю их лучше, чем себя самого.
Их символом была гидра, многоголовая тварь из легенд, рожденных в первые дни человечества. Она была одновременно знаком их воинского братства и декларацией методов. Сражаться с Альфа-Легионом значит противостоять извивающемуся в твоих руках многоглавому чудовищу. Как только ты решишь, что прижал какую-то его часть, удар нанесет другая, незамеченная. Отсечешь голову, и на ее месте вырастут две.
Они распространяют ложь и секреты о себе, надеясь запутать и сбить с толку врагов. Их специализация – уловки, шпионаж, засады и неконтролируемая путаница партизанской войны. Они пользовались всем этим с помощью сети совращенных последователей, лазутчиков, шпионов и, иногда, собственного боевого искусства. Они были окутаны порчей Хаоса, погрузившись в злобу и предательство с тех пор, как их примарх и Легион изменили человечеству десять тысячелетий тому назад.
Враг, с которым я столкнулся сейчас, был одиночным отпрыском этого племени еретиков, но от этого не менее опасным. Имя Фокрона выползало, словно змея, на протяжении всей Эфизианской Травли. Мне было известно, что еще до того, как мы узнали его имя, он посеял семена мятежной идеологии на дюжине миров и взял под контроль культы ведьм и секты еретиков. И теперь он двигался от одной зоны боевых действий к другой, втягивая планеты в мятеж, совращая наши силы и карая Империум за каждую победу.
Эфизианская Бойня и сожжение Геспасии были лишь двумя из скрытных и опустошительных нападений, которые он проводил на Империум. Кружась в танце разрушения, он оставался вне досягаемости – скрытый в тени противник, сошедшийся со мной в поединке на десятках миров.
По ту сторону отражающего свет бронестекла к поврежденному кораблю, оставляя за собой след оранжевого пламени, устремился челнок. Вместо того, чтобы идти по следу Фокрона, я решил бить туда, где он был наиболее уязвим – по мобильности. У него не было боевого флота, он не захватывал планеты с помощью вторжения с орбиты или под угрозой бомбардировки. Он покорял их изнутри, незримо передвигаясь от одного к другому. Насколько я мог судить, под его командованием не было вообще ни одного боевого корабля. Из этого следовало, что для перемещения он пользовался катерами торговцев и контрабандистов, которые могли незамеченными пересечь неспокойную пограничную зону субсектора. Раздробленный экспедиционный корпус имперских кораблей без какого-либо результата выследил и взял на абордаж уже девятнадцать судов. Тот, на который смотрел я, должен был стать двадцатым.
Спустя два часа я стоял среди вони прометия и малоорганизованного хаоса одного из основных посадочных ангаров «Несокрушимой мощи». Похожее на собор помещение заливал яркий свет, отражавшийся от корпусов лихтеров, челноков и посадочных кораблей. По ним перемещались фигуры, трудившиеся над извлеченными из-под сервисных панелей механическими внутренностями.
Я стоял в сопровождении Велькаррина и караула из двадцати бойцов внутренней безопасности. Их бронескафандры цвета бронзы отражали яркое освещение. Адмирал стоял на расстоянии нескольких шагов, совещаясь с двумя офицерами-помощниками. Посланная команда сообщила, что корабль оказался всего лишь судном контрабандистов с экипажем из дезертиров и чужеземцев. Они обнаружили груз запрещенной руды, направлявшийся в какое-то пиратское прибежище на Окраинах Ореола. Сопровождавший команду лексмеханик опустошил банки данных корабля для дальнейшего анализа. Как и в девятнадцати предыдущих случаях, не было никакой связи с Фокроном и его тайной организацией. И все же мне хотелось встретиться с абордажной командой после их возвращения, чтобы проверить их записи на предмет деталей, о которых они могли не упомянуть. А после этого корабль контрабандистов должны были превратить в оплавленный шлак.
В док скользнул бронированный челнок, от его пассивного антигравитационного поля воздух наполнился ионизированным запахом. Челнок опустился на палубу с шипением гидравлики и потрескиванием холодного как лед металла. Он представлял собой грубый серый бронированный блок размером с тяжелый наземный тягач, его поверхность была шероховатой и покрытой вмятинами от полетов в атмосфере. Бронестекло кабины прикрывали противовзрывные щиты. Когда палубная команда двинулась присоединять линии питания и кабели передачи данных, я услышал отголоски их переговоров с пилотами. Аппарель в нижней передней части фюзеляжа откинулась, открыв темное внутреннее пространство. Велькаррин и бойцы повернулись в ту сторону, ожидая появления из мрака абордажной команды.
Что-то было не так. Я потянулся к поясу за плазменным пистолетом, моя рука сомкнулась на потертом металле рукоятки, и в этот же миг посадочный ангар погрузился во тьму. Нас окружила абсолютная чернота. Какое-то мгновение было тихо, а затем раздались взволнованные голоса. Пистолет был у меня в руке, зарядные катушки светились, пока он с пронзительным визгом накапливал энергию. В стороне челнока внезапно вспыхнули два зеленых глаза. Раздалось механическое рычание ожившего цепного оружия, а затем началась стрельба. Охранявшие нас бойцы внутренней безопасности открыли огонь, дула дробовиков вспыхивали, паля в темноту. Звук напоминал неровный и раскатистый рев. В рваном свете выстрела я увидел моего врага, стоявшего на аппарели. Его темный доспех испещрял чешуйчатый узор. В одной руке у него был зубчатый топор, а в другой – болт-пистолет. Мгновение он стоял неподвижно, глядя на нас светящимися зелеными глазами, от брони с грохотом срикошетил выстрел. Позади него виднелась фигура в серебряной маске и плаще с меховым воротником. На краткий миг мне показалось, что пустые глаза на серебряном лице смотрят точно в мои.
Безопасники сомкнули ряды вокруг Велькаррина и меня, образовав плотный круг бронзовой брони. Я прицелился и выстрелил, но Фокрон уже исчез, он двигался во вспышках выстрелов вихрем резни, видимым лишь на мгновения ока.
Он нанес первому из солдат удар сверху вниз. Я услышал визжание, с которым механизированные зубья встретились с металлом и плотью.
Он был на два шага ближе, у его ног лежал полукруг расчлененных тел. Я услышал неподалеку испуганное взвизгивание, узнав по звуку голос адмирала.
Болт-пистолет сверкнул и взревел, в маслянистой вспышке погибли трое безопасников. Он был в трех шагах. Я чувствовал запах внутренностей и мяса. Я услышал, как Велькаррин развернулся, побежал и рухнул на палубу, наступив на что-то мягкое и скользкое. В моей руке визжал плазменный пистолет.
Я вскинул оружие, на зарядных катушках плясали молнии. Фокрон стоял надо мной, занеся цепной топор, чешуйчатая броня блестела от крови. Он ударил топором наискось. Я нажал на спуск, и из ствола пистолета полыхнула плазма.
Я не попал, однако выстрел спас мне жизнь. Дернувшись вбок, чтобы уклониться,Фокрон промахнулся. Зубья цепного топора прошлись по руке, которой я держал оружие, ниже локтя, а обратный удар рассек пытавшегося подняться Велькаррина.
Зажегся свет, и я испытал шок. С изжеванного обрубка моей руки хлестала кровь. Я, шатаясь, сделал шаг, ноги подкосились, и я упал на пол под пощелкивающий стрекот шестеренок. Люди, крича, двигались. Я знал, что вокруг меня быстро собирается большое количество оружия.
Я огляделся, пытаясь сконцентрироваться в бледном тумане, который, казалось, застилал мой взор. В ярком свете блестела кровь. Аппарель челнока все еще была открыта. Позже мне сообщат, что с корабля контрабандистов не вернулся никто из экипажа и абордажной команды. Голоса в переговорах по воксу и сообщениях были превосходной подделкой. Не осталось ни следа Фокрона и человека в серебряной маске.
Месяц назад
На борту «Несокрушимой мощи» собрался военный совет командования Эфизианской Травли. По моему зову явились все: генералы, военные ученые, вице-адмиралы, магосы, палатины, епископы-милитанты, лорд-комиссары и капитаны Адептус Астартес. Стратегиум линейного крейсера представлял собой круглое помещение диаметром в двести шагов с рядами вырезанных из гранита сидений. Я ждал в центре под взглядами собирающихся важных персон, и наблюдал.
Они приходили небольшими группами, высматривая знакомые лица, решая, где они вправе сесть, кого надо избегать, а кого приветствовать. Зрелище напоминало миниатюрную модель работы шестеренок имперской политики и демонстрации силы. Вот спарсинский военачальник в блестящем боевом доспехе и белом меховом плаще, его сопровождает группа советников по тактике. А вот лорд псайканы, чье сморщенное белое лицо окружает капюшон из кабелей, он сидит возле облаченной в карминовое одеяние женщины с тонкими конечностями, на медной полумаске которой вычеканен череп-шестерня Адептус Механикус.
Над собирающейся толпой двигались сервочерепа, сканируя, записывая, вынюхивая угрозы и с хриплыми вздохами распространяя запах благовоний.
В толпе я увидел нескольких подобных мне: инквизиторов или же их представителей, которые перемещались среди остальных, словно надменные повелители, или же неподвижно и тихо оставались стоять в стороне. Я не приглашал никого из них, но они все равно пришли, им хватило одной лишь моей репутации. Некоторые даже обращались ко мне «лорд-инквизитор». Звания в Инквизиции – сложная вещь. В незримой руке Империума, повинующейся лишь воле Императора, нет формальной структуры. «Лорд» – это знак уважения и признания, этот титул равные дают тому, кто заслуживает его величием своих свершений. Моя война против Фокрона принесла мне известность и уважение, как пламя манит насекомых. По моему зову собирались величайшие мастера войны в этой области пространства, и я мог понять, почему некоторые из них называют меня лордом.
Я сел в кресло с высокой спинкой в центре зала. Под моей левой рукой покоился церемониальный молот, правая лежала на черном железе подлокотника, пальцы из полированного хрома мягко постукивали по темному металлу. Прошел год с тех пор, как я потерял правую руку, угодив в западню, в которой погиб адмирал Велькаррин, и чуть не расстался с жизнью я сам. Бионическая замена до сих пор мучила меня фантомными болями.
Этот год я не сидел без дела. После покушения на мою жизнь Фокрон буквально исчез. На корабле и клипере контрабандистов не обнаружилось никаких его следов. Это, вкупе со внезапно погасшим в момент нападения светом, могло означать только то, что его сеть предателей проникла гораздо глубже и выше в структуру наших войск, чем мне представлялось возможным. За работу принялись мои собственные доверенные аколиты и агенты, и теперь я собрал вместе лидеров Погони, чтобы поделиться тем, что обнаружил.
Некоторые знали, что должно было произойти, но большинство – нет. Я посмотрел, как солдаты в шлемах с черными забралами запирают двери помещения, и подождал, пока стихнет бормотание. После этого я встал.
– Необходимо многое обсудить, – произнес я, голос разнесся над рядами сидячих мест. Я заметил небольшое шевеление из-за отсутствия формального приветствия или же признания славы и должностей собравшихся здесь. От этой мысли я позволил себе улыбнуться. – Но прежде всего нужно решить один вопрос, – я слегка кивнул, как будто для усиления эффекта, и ожидавшие этого сигнала начали действовать все, как один.
Я готовился к этому, однако психическая ударная волна все равно заставила меня пошатнуться. Дюжина сидящих задергалась, когда телепатическая и телекинетическая силы сжали их, словно тиски. Я ощутил на коже маслянистое прикосновение статического разряда. Раздался звук, словно ветер прошуршал в высокой траве. В бившихся в конвульсиях мужчин и женщин вонзились иглы, и они один за другим затихли, когда седативные препараты подавили нервные импульсы. Последовало мгновение ошеломленного молчания.
– Не двигаться! – прокричал я, когда через толпу начали пробираться солдаты. Они окружили каждую из пораженных фигур. На шеях затянулись ошейники нулификаторов и путы из мононитей, и связанных поволокли по каменному полу, словно мешки с зерном. Шок оставшейся части толпы ощущался физически — они только что увидели, как дюжину их высокопоставленных товарищей, обладавших властью и наградами, свергли и утащили прочь. Можно было буквально почувствовать формировавшуюся в их разумах мысль: среди нас предатели. Бледный лорд псайканы кивнул мне, и я низко поклонился ему в знак благодарности. В помещении началось сердитое и испуганное перешептывание.
– Враг среди нас, – я поднял молот и обрушил адамантиевое навершие на гранитный пол. После того, как стихли отголоски удара, воцарилась тишина. – Он бродит меж нами, надев маску верности, – мой голос был мягок, однако разносился в неподвижном воздухе. – Противник использовал против нас нашу же силу, направлял нас в ловушки, топил в крови и сковывал нашу мощь ложью. Год назад на борту этого корабля враг был близок к тому, чтобы собственноручно оборвать мою жизнь. То, что это стало возможно, свидетельствует о его таланте и дерзости, – я сделал паузу, озирая смотрящие на меня лица, которые ожидали, что произойдет дальше. – Однако я выжил, и своей попыткой он открыл масштабы измены в наших рядах. – Я указал на дюжину пустых мест в ярусах. – Сегодня я отсек находившиеся среди нас головы гидры, – по аудитории пробежал шепоток, и я сделал паузу.
Трудно было выявить предателей, не вызвав у тех подозрений. Их поиск был тонкой работой, но еще более тонкой работой была подготовка к тому, чтобы убрать их всех в один миг. Двенадцать схваченных в зале были старшими, наиболее высокопоставленными агентами и марионетками Фокрона. Некоторые из них, несомненно, не знали, чему служат. Другие же, я уверен, стали предателями по собственной воле. В их числе были генералы, старший персонал Муниторума, астропат, исповедник и даже один дознаватель. В момент их захвата в войсках Травли начались параллельные операции по искоренению порчи в наших рядах. Большую часть агентов должны были убить, однако многих схватят и будут ломать, пока секреты не польются из них, словно кровь из вены.
– Враг ослепил нас и вел под руку, как детей. Но в то же время он вручил нам оружие, с помощью которого его можно уничтожить. Это оружие — знание, и мы получим его от гулявших среди нас предателей, – я встал и подобрал молот, поставив навершие к ногам и положив руки на рукоять. – И с помощью этого знания Травля выбьет почву из-под ног врага. Мы раним его и будем гнать, пока он не уползет в свое последнее убежище. И когда он, истекая кровью, станет обездвиженным, я отсеку гидре последнюю голову.
Двенадцать часов назад
Стать свидетелями нашей победы прибыла сотня боевых кораблей. Они окружили неровную звездную крепость, орудия полыхали, обрушивая на нее огонь. «Око Гидры» вращалось по орбите мертвого мира, словно оглушенный боксер, неспособный уклониться от ударов, которые расплющивают его лицо в кровавое месиво и осколки костей.
В конце концов, убежище Фокрона выдали слова изменника. Один из схваченных в стратегиуме «Несокрушимой мощи» знал другого агента в командовании флота. Тот, в свою очередь, тоже был арестован, и псайкер вырвал тайны из его разума. Эта информация добавилась к полученным от остальных фрагментам, и вместе они сложились в нить, которая вела к системе мертвых планет, где скрывалось «Око Гидры». То, что оно было текущим прибежищем Фокрона, было выявлено и подтверждено на основании многих источников. Узнав расположение базы Фокрона, я отдал приказ о немедленной атаке.
"Око Гидры" было действительно огромным, это была несимметричная звезда из сплавленных космических обломков, достигавшая в ширину пятнадцати километров. Ее корпус покрывали металлические лоскуты, с которых стекала светящаяся жидкость по мере того, как крупнокалиберные заряды и лэнс-выстрелы превращали защиту в раскаленный шлак. Вокруг несимметричной громады звездной крепости, словно мелкие рыбы возле глубоководного левиафана, собрались вражеские корабли. Большинство были пиратами, волчьими стаями маленьких машин с легким вооружением. Все они погибли за считанные минуты, осветив зубчатую громадину «Ока Гидры». Наши орудия умолкли, и к поврежденной звездной крепости устремилось облако десантных ботов и штурмовиков. Я не стал наблюдать за тем, как последний шанс Фокрона гибнет в огне. Это был конец моей войны, и я был готов лично нанести завершающий удар. Когда к звездной крепости устремилась первая волна штурмовых кораблей, я был там, облачив свое дряхлое тело в доспех, выкованный лучшими оружейниками Марса.
Зверь наиболее опасен, когда ранен и загнан в угол. Последователи Фокрона успешно напомнили нам это правило. Собранные на «Оке Гидры» силы были сборищем пиратского отребья и допущенных в ближний круг Фокрона отступников. Они без раздумий отдавали свои жизни, заботясь лишь о том, чтобы заставить нас многократно заплатить за каждого убитого. В каждом их действии я видел отвратительную гениальность Фокрона. Некоторые прятались среди труб под потолком или в боковых проходах, дожидались, пока наши бойцы не пройдут мимо, а затем нападали сзади. Другие тихо утаскивали гвардейцев во мрак, душили их и забирали форму с экипировкой. Одевшись как свои, отступники присоединялись к нашим силам, выжидая наиболее благоприятного момента, чтобы обратить оружие на окружающих. Само устройство крепости говорило об извращенном предвидении. Его запутывали тупики и потайные ходы. Коридоры и перекрестки, казалось, разделяют нас и направляют в нужную сторону, дробя и разобщая наши силы. У нас было достаточно людей, чтобы подавить любой проход. Мы, несомненно, должны были победить, однако за каждый дюйм платили кровью. Эти шаги по крови и привели меня сюда, в этот зал, к этой последней схватке.
Да, каждый шаг стоил крови. Каждый шаг на протяжении ста лет от строевого плаца Эфизии, через сожжение Геспасии и до этого места, где я в последний раз встречусь со своим врагом. Я в одиночестве, остальные имперские силы потерялись позади в кровавом клубке «Ока Гидры». Так что я встречусь с врагом один, но, возможно, так оно и должно быть.
Фокрон приходит в движение и делает выпад, столь стремительный и внезапный, что у меня нет шансов уклониться. Я вскидываю кулак, ощущая как доспех подстраивается под движения дряхлых мышц. Мой кулак встречает его удар со вспышкой света. Какую-то секунду его сила борется с моей, поля нашего оружия скрежещут друг о друга. Я вглядываюсь в его лицо, оно столь близко, что я могу различить узор из мелких и совсем крошечных чешуек на лицевом щитке. Патовая ситуация длится всего мгновение. За долю секунды до того, как он двигается, я стреляю из штурмболтера. Выстрел в упор попадает ему в грудь и опрокидывает на пол со звуком трескающегося керамита. Пока он пытается подняться, я поливаю его поверженное тело разрывными зарядами.
Делаю шаг ближе, и это ошибка. Раньше, чем я успеваю моргнуть, он оказывается на ногах и, вертясь, проносится мимо меня. Кончик меча скользит по моему левому локтю. Окутывающее кулак силовое поле исчезает, линии подачи питания рассечены с хирургической точностью. Я поворачиваюсь вслед за ним. Меч снова мелькает, с быстротой змеи нанося удар понизу. Острие вонзается мне под левое колено. На мгновение ногу пронзает боль, а затем она подкашивается. От удара разлетаются плитки. Враг исчез, сдвинувшись в слепое пятно позади меня. Я пытаюсь развернуться, системы наведения ищут цель. Он собирается убить меня, нанося за раз по одному удару. Несмотря на боль, я улыбаюсь. Альфа-Легион не просто убивает, они пускают кровь одиночными укусами, пока у тебя не останется никаких сомнений в их превосходстве. Но в этой гордыне их слабость.
Режущий удар рассекает локоть правой руки. Я даже не вижу, откуда он был нанесен. По алебастрово-белой броне бежит кровь, растекающаяся по разбитым плиткам. Правая рука бесполезно повисла, но, невзирая на боль, я продолжаю удерживать штурмболтер.
Он входит в поле зрения. В движениях легкомысленная медлительность. Он лишил меня силы, обездвижил и теперь, убивая, хочет заглянуть мне в глаза. Он останавливается на расстоянии двух шагов и смотрит зелеными глазами сверху вниз. Острие клинка поднимается на уровень глаза. Он переносит центр тяжести, готовясь вогнать меч мне в глазницу. Это смертельный удар и тот шанс, которого я ждал.
Я вскидываю левую руку ударом, который приходится ему под правое колено. У кулака больше нет силового поля, но это все равно бронированная перчатка, движимая искусственными мышцами. Удар попадает в цель, раздается сухой хруст расколотой брони и кости.
Фокрон падает, сжимающая оружие рука отклоняется в сторону. Я поднимаюсь на ноги, из последних сил сжимая штурмболтер. Нужно совсем немного. Мне надо всего лишь нажать на спуск. Выпущенные в упор разрывные заряды рвут его руку в клочья. Прежде, чем он успевает среагировать, я двигаюсь и высаживаю остаток магазина штурмболтера ему в левую руку.
Он барахтается в луже крови и кусков доспеха. Ставлю колено ему на грудь и хватаюсь левой рукой за рога на шлеме. Замки визжат и трещат, пока я сдираю шлем с головы. На какую-то секунду я ожидаю увидеть лицо чудовища, монстра, который меня породил и вынудил стать тем, кто я есть. Но под шлемом лишенное шрамов лицо космического десантника с резкими чертами, с него на меня смотрят темные глаза. Под левым глазом у него небольшая татуировка в виде орла, чернила выцвели до тускло-зеленого цвета.
Я поднимаю руку и снимаю шлем. В воздухе пахнет стрельбой и кровью.
– Фокрон, – говорю я. – За твою ересь и преступления против Империума человечества я приговариваю тебя к смерти.
Он улыбается.
– Да, ты победил. Сегодня Фокрон умрет.
На краю зрения происходит движение.
Я поднимаю глаза. Из углов комнаты за мной наблюдают фигуры. Они одеты в синие доспехи, часть из которых чиста и ничем не украшена, на некоторых вычеканены знаки змеи, а другие увешаны символами ложных богов. Они следят за мной светящимися зелеными глазами. Среди них человек обычного роста, завернувшийся в плащ с меховым воротником, его лицо скрыто за серебристой маской. В моей памяти мелькают образы человека в маске, стоявшего на фоне горящей Геспасии и появившегося во вспышках выстрелов на борту «Несокрушимой Мощи».
Человек делает шаг вперед. Его аугметическая правая рука сжимает иглометный пистолет с тонким стволом. Пока он идет ко мне, раздается пощелкивающее урчание шестеренок и пневматики. Фигура поднимает левую руку и снимает серебряную маску. Я смотрю на него. У него мое лицо.
Игольчатый дротик попадает инквизитору в левый глаз. Яд убивает его прежде, чем он успевает вздохнуть. Он медленно оседает, громада доспеха с грохотом бьется о плитки пола.
Мы двигаемся быстро. У нас всего несколько секунд, чтобы выполнить задачу, и мы не можем допустить ошибки. С тела инквизитора по частям снимают броню, фиксируя обнаруженные ранения. Пока мертвеца освобождают от доспеха, я снимаю собственную одежду и снаряжение. Раздеваюсь, пока здесь не оказываются двое почти одинаковых людей — один мертв и истекает кровью на полу, а другой стоит, пока его единокровные братья завершают свой труд. Моя аугметика и каждая деталь заново перелепленной плоти соответствуют человеку, который лежит на полу мертвым. Годы искусного изменения и подгонки плоти означают, что мой голос — это его голос, каждая моя привычка, каждое движение — все это его. Остались только раны, которые были аккуратно нанесены так, чтобы причинить боль, но не убить. Я не кричу, пока братья по Легиону режут меня, хотя это не менее больно, чем было для него — мертвеца, чье лицо я ношу. Раны — последний штрих. Моя кожа скрывается под скользкой от крови терминаторской броней, и между мной и мертвым инквизитором исчезают все различия. Мы едины, он и я.
Они забирают тело инквизитора. Оно сгорит в плазменной топке, чтобы стереть последние следы победы. Ибо это победа. Они уносят искалеченного брата, последним игравшего роль Фокрона. На его место приносят труп, его синяя броня изжевана зарядами болтера и смята ударами силового кулака. Лицо скрыто за рогатым шлемом, с плеч ниспадает мерцающий плащ. Это тело — окончательное доказательство, необходимое Империуму, чтобы поверить, что сегодня они одержали победу: мертвый Фокрон, сраженный своей немезидой. Сраженный мной. Империум будет считать этот день своим триумфом, но это ложь.
Фокрона никогда не было, его имя и история существовали лишь в представлении Империума и мании человека, чье место я занимаю. Фокрон существовал лишь для того, чтобы устроить эту финальную встречу. Его изображали многие из Легиона, играя эту роль, чтобы создать легенду, являвшуюся обманом. Я выйду из этой комнаты с победой, и моя слава умножится, а влияние и власть распространятся еще дальше. Десятилетия провокаций и подготовки вели к этому мигу перевоплощения, когда мы вручим Империуму победу и превратим ее в ложь. Это наша истина, средоточие нашей души, суть нашего ремесла. Мы — воины, не связанные узами правды, допущений и догм. Мы — отражение в вечном зеркале войны, непрерывно меняющееся, непостоянное и непобедимое. Мы служим лжи и властвуем над нею. Мы ее рабы, а она — наше оружие, способное победить любого врага, сокрушить любую крепость и принести одному воину победу над десятью тысячами. Я — тот, кто противостоит многим.
Я — Альфа-Легион, и мы едины.
— Я должен знать. Знать, что скрыто плотью, откуда человек берет силу, чтобы продолжать дышать, когда гораздо проще умереть. Я должен причинять боль, дабы оценить вас, вскрыть тайны и желания. Я должен показать вам себя, чтобы Я смог узреть ваши секреты.
— поговорка Истязателей
Аполлус вторил реву прыжкового ранца, который нес его вниз. Он жестко приземлился, разметав в стороны расчет мортиры и сокрушив наводчика под керамитовыми ботинками. Ребра противника сломались, фрагменты костей копьями впились во внутренности, и органы залило кровью. Аполлус усмехнулся. Остальные шесть членов его роты смерти, встряхнув землю, приземлились в четком строю вокруг него. Реактивные струи прыжковых ранцев сожгли плоть поверженных врагов, наполняя воздух мерзким запахом горелого мяса.
— Смерть им!
Аполлус открыл огонь из болт-пистолета, масс-реактивные снаряды унесли жизни трех врагов. Культисты Братства Изменения были повсюду. Огромная толпа в лиловых робах и ониксовых масках двигалась к нему с неудержимым рвением. Он переключил селектор огня на автоматический и снова открыл огонь. Кровавая просека пролегла в рядах культистов, их тела разорвало на куски разрывными болтами, но они не дрогнули. Не обращая внимания на потери, члены Братства набросились на Аполлуса будто одержимые. Острие шипа на конце длинного древка, с силой ударило в его наплечник. Он увернулся от удара, способного выпотрошить его, и вогнал ствол болт-пистолета в торс нападавшего. От выстрела на него посыпался град мяса и оторванных конечностей, окрасив его черный доспех в кроваво-красный.
Резкий запах крови стал удушливым. Для таящегося внутри убийцы он стал призывным зовом, манящим к стене плоти. Он отклонил удар еще одного клинка крозиусом и вдребезги разбил маску врага болт-пистолетом. От сокрушительного удара отлетел кусок черепа, болт-пистолет Аполлуса оказался забрызган мозгом. Отряхнув оружие, капеллан продолжил стрелять по бесконечно-огромной розовато-лиловой орде.
Когда-то члены братства были людьми, учеными мира-либрариума Онурис Сити, и их совета искали все, кто мог себе это позволить — от кардиналов до планетарных губернаторов. Но ситийцы отвернулись от Императора и Империума. Они принесли ужасные клятвы темным богам, сожгли свои либрариумы дотла и отвергли учение Экклезиархии.
Аполлус оскалился, расстреливая еще одну группу нападавших. Он чувствовал скверну варпа, насыщавшую их, она сочилась из их пор, будто нечестивый яд. Предупреждающая руна вспыхнули на дисплее шлема. У него остался один болт. С рычанием он сморгнул сообщение и снес голову нападавшему, луковицеобразное тело которого казалось несовместимым с костлявыми ногами, только юные аспиранты не смогли бы распознать количество боеприпасов в оружии по его весу. Аполлус закрепил болт-пистолет на магнитный зажим брони и вонзил свой боевой нож в растянутую шею ближайшего сектанта.
За спиной орудия 8-го Кадийского продолжали стрелять в отчаянной попытке удержать оборону под натиском Братства. Звуки ста тысяч лазганов трещали в воздухе, как молнии, а тысяча тяжелых болтеров продолжала свои громовые песни.
Впереди, рота смерти неумолимо продвигалась. Двуручными цепными мечами они прорубали себе путь сквозь ряды Братства. Отсеченные конечности, вращаясь, падали, подобно отвратительному граду, вырванные из искалеченных тел адамантиевыми зубами мечей космодесантников. Тем не менее, враг держался, хватая руками и ногами, царапая когтями и повисая на Расчленителях. Аполлус понимал, что, несмотря на всю ярость его братьев, в итоге они погибнут, погребенные под волной атакующей плоти.
Он дал рукам волю, его закованные в керамит кулаки крушили ребра и сносили челюсти. Им нужно было перехватить инициативу, чтобы сохранить натиск.
— За мной! — прокричал Аполлус в вокс.
Он согнул колени, целя сопла прыжкового ранца в сторону противника позади себя. Силой мысли, он активировал ранец. Культист за спиной умер в одно мгновение, испепеленный яростью пламени. Десятки других вокруг корчились, их плоть стекала с тел, превратившись в густое варево.
Бушующие двигатели швырнули Аполлуса вперед, в толпу культистов. Он прижал подбородок к горжету, используя наплечники, как таран. В полете сквозь ряды Братства он слышал лишь треск костей и хруст сломанных шей. Красные руны статуса моргнули на дисплее визора — топливо на нуле. Он нажал на крепление, и ранец слетел. Инерция пронесла его вперед еще на десять шагов. Аполлус перевернулся, опрокинув несколько нападавших, прежде чем подняться на ноги, чтобы продолжить бойню.
— Капеллан Аполлус, — протрещал в ухо голос полковника Моргольта.
Он проигнорировал его и двинулся дальше. Он поддался инстинктам и рубил врагов так, что его оружие стало размытым пятном. Кровь гудела в его жилах, двойные сердца стали хормейстерами, кричащими в танце смерти. Вот что значило быть Расчленителем. Потерять себя в радости бойни. Калечить. Убивать. Он выпотрошил одного противника, другого разрубил пополам, раскрошил сапогом череп культиста, которому мгновением ранее отрубил ногу. Густая кровь запятнала доспехи и скопилась в воротнике.
Без реактивного ранца прорубаться сквозь лес тел стало легче и быстрей. Но рота смерти уже была далеко впереди и рубила Братство в мелкие куски мяса, что соскальзывали с их брони подобно багровой слякоти.
— Капеллан, вы вышли за линию обороны. Отойдите назад к вашему сектору.
Аполлус едва замечал просьбы полковника, его внимание было приковано к чудовищному гиганту, который пытался сокрушить его парой потрескивающих молотов. У окруженного со всех сторон культистами капеллана не было пространства для маневра. Он заблокировал взмах молота крозиусом, оба оружия выпустили искры, столкнувшись друг с другом в дымке жгучей энергии. Аполлус почувствовал, что его ноги заскользили назад от силы удара. Земля была влажной и больше походила на густую пасту, взбаламученную постоянным обстрелом и двумя тысячами воинов, которые пробежали по ней. Он зарычал, перенося свой вес ниже, чтобы не упасть. Существо возобновило атаку и снова замахнулось. Аполлус шагнул ему навстречу, увернувшись от атаки, и ударил головой в челюсть. Он улыбнулся, услышав тошнотворный хруст костей. Капеллан остановился и с силой ударил существо лбом. От удара маска существа раскрошилась, и оно завопило от боли, когда осколки обсидиана впились ему в кожу. Оно выронило молоты, и потянулось руками к лицу в попытке извлечь обломки из плоти.
— А теперь умри!
Аполлус провел апперкот в грудь своего противника. Существо дико содрогнулось, кровь хлынула из разбитого рта, когда капеллан обхватил пальцами его сердце. Аполлус, ухмыляясь, сжал орган и раздавил его в кулаке. Он освободил руку и обезглавил другого культиста еще до того, как гигант рухнул на землю.
— Держать позицию! Император прокляни вас, держать оборону!
Голос полковника Моргольта стал похож на постоянное хныканье в ухо Аполлуса. В ответ он лишь рыкнул и отключил связь, одновременно вырвав крозиус из тела очередной пешки архиврага. Его обязанностью было вести роту смерти в бой, чтобы направить их ярость в сердце врага. Их гнев невозможно было удержать, но он мог быть утолен, насыщен кровью. Для них не было другого места, кроме как у глотки врага. Брат Люцифер ясно дал это понять перед отправкой на эту проклятую планету. Аполлус усмехнулся — главный библиарий Расчленителей никогда еще не говорил большей банальности. Отступить сейчас было бы равносильно тому, чтобы призвать гнев роты смерти на полковника и его солдат.
Руны предупреждения настойчиво мелькали на ретинальном дисплее Аполлуса, ауспик его брони обнаружил, что по нему стреляет артиллерия.
— Моргольт, — ощерился Аполлус.
Закрепив крозиус арканум на броне, он схватил ближайшее существо за голову. Неповоротливый предатель издал задыхающийся крик, когда Аполлус бросился на землю, увлекая за собой несчастного и прикрывшись им сверху. Звукогасители шлема активировались, чтобы защитить его слух, за один удар сердца до того, как вокруг отрывисто загрохотали взрывы.
— Я — орудие Его, Он — мой щит! — Аполлус проревел мантру сквозь стиснутые зубы, в то время как земля содрогалась от многочисленных взрывов.
Осадные снаряды взрывались с грубым ревом, раскидывая грязь и изуродованные тела в воздух, как искры от запаленного фейерверка. Пламя омыло его, сжигая кричащее существо, что послужило ему прикрытием, и закрепленные пергаменты с литаниями на его броне.
Жар расплавлял почву, его массивное бронированное тело стало погружаться все глубже в грязную землю. Биометрические данные прокрутились на его ретинальном дисплее, когда бомбардировка закончилась. Сверхмощная сила взрыва оказала воздействие на все его органы, но броня выдержала, и он уже начал исцеляться.
Пара поблекших идентификационных рун сказала ему, что Урим и Рашну попали прямо под снаряды и превратились в кровавый дождь под артиллерийским обстрелом.
— Покойтесь с миром, братья.
Когда бой закончится, Аполлус соберет все фрагменты брони, что от них остались, и отнесет их в Базилику Памяти. Они будут оплаканы, равно как и потеря их геносемени.
— Прекратить огонь! — рявкнул Аполлус в вокс.
Ответом была лишь очередь помех.
Ощерившись, он приподнялся из грязи, и выругался, когда его рукавицы скользнули в земляную кашу.
— Прекрати огонь, Моргольт, или клянусь кровью, я убью тебя!
Аполлус осмотрел разрушения. Трупы культистов устилали землю, как пурпурный камыш, скошенный ветром. Оставшиеся четыре члена его роты смерти были разбросаны в череде мелких воронок на левом фланге.
Лазерный огонь вспыхнул на краю зоны артиллерийского обстрела. Братство начало перегруппировываться. Снаряд автопушки скользнул по наплечнику, и опрокинул его обратно в грязь.
— Вперед! — взревел Аполлус, как только встал на ноги.
Но Рота Смерти уже неслась к Братству под градом лазерного огня, болтеры ревели в их руках.
— Мы — гнев! Мы — смерть!
Пламя разгорелось в конечностях Аполлуса, а ноги сами понесли его к врагу. Не обращая внимания на лазерные выстрелы, которые задевали его доспех, и твердотельные боеприпасы, которые вскидывали грязь на пути капеллана, он рвался к стене противников.
— Наш гнев не знает пощады!
Еще десять шагов, и он будет среди них. С его латных перчаток будут свисать кишки, как только он разорвет их предательские тела.
— Наши клинки не зна!..
Что-то невидимое ударило Аполлуса в грудь, опрокидывая его наземь. Он тяжело упал, извилистая трещина прошла вдоль его нагрудника. Он застонал, поднимая голову и щурясь в попытке прояснить взгляд. Болеутоляющие впрыснулись в организм, но не смогли унять палящую боль в голове.
Враг прекратил огонь.
Кряхтя, с усилием, капеллан поднялся на ноги. Он споткнулся и неровным шагом двинулся вперед, но земля подскочила ему навстречу. Голова ударилась оземь, рот наполнила кровь. Взревев от досады, он встал на четвереньки. Он поползет, если понадобится. Только смерть остудит его ярость.
Впереди ряды Братства стояли неподвижно, насмехаясь над ним.
Лицо Аполлуса, скрытое шлемом-черепом, застыло в оскале чистой ненависти. Он обвел глазами предателей, ища признаки его роты смерти. Вспышка зеркально-черных доспехов среди лиловых одежд привлекла его внимание. Он всмотрелся еще раз, но в то же мгновение его подбросило в воздух, швырнув обратно с сокрушительной силой.
Боль горела внутри его тела, а в череп будто впивались раскаленные иглы. Он не мог двигаться, руки и ноги были прижаты к земле, как будто попали под огромную невидимую массу. Налет инея покрыл его броню и начал с шипением трескаться и видоизменяться. Запах серы заполнил воздух.
Псайкер.
Эта мысль сформировалась у Аполлуса в кратчайшее из мгновений, но не раньше, чем он увидел зеркально-черную броню еще раз, и тьма поглотила его.
Мутная вода капала на лицо Аполлуса, и он очнулся. Его голова никогда так не болела, разве что после того, как Сет победил его в дуэльной клетке. С усилием он открыл глаза и увидел толстые железные цепи, петлей обвившиеся вокруг его лодыжек. Он был обнажен, вздернут, как освежеванный грокс, в метре над землей. Его запястья тоже были скованы и зафиксированы цепью, которая проходила сквозь кольцо в голом каменном полу. Аполлус напрягся, его мышцы заходили ходуном от усилий, но тщетно. Он не мог сорвать кандалы.
— Кровь дарует мне отмщение, — сплюнул он и зарычал от досады.
Камера была плохо освещена, а в воздухе висел слабый запах прометия, который распространялся от горелок. Капеллан напрягал зрение, выхватывая отдельные детали окружения в мерцающем свете ламп. Камера была около пяти метров в длину, стены были неровными, вероятно, высеченными из твердой скалы топором и киркой. Воздух был влажным. Стены облепили густые наросты водорослей и мха.
Ничего похожего на выход не было. Аполлус закрыл глаза, ухо Лимана отфильтровало шум воды, которая продолжала капать с потолка. Замедлив дыхание, он успокоил свое сердце, барабанный бой которого упал до шепота.
Дверь была за спиной. Его кожа почувствовала легкое дуновение, проникавшее в камеру в щели у косяков. Кто-то стоял прямо за ней. Он слышал равномерные вдохи и неизменные ритмичные удары сердца скучающего часового. Слышал…
Шаги.
Аполлус сфокусировался на звуке приближающихся шагов. Судя по походке, его посетители были людьми. Два человека, один из них хромает.
Пульс охранника участился. Аполлус улыбнулся, ощущая беспокойство тюремщика.
Шаги остановились у двери, и Аполлус услышал, как двое заговорили с испуганным часовым. Кощунственные псы говорили на языке архиврага. Аполлус сжал челюсти. Хотя он не мог расслышать, что они говорили, капеллан знал тон голоса достаточно хорошо. Это было «начальство» тюремщика, он понял это безошибочно.
Дверь открылась, звук тяжелого засова, сдвинувшегося в сторону, стал приятным облегчением после хриплого, изобилующего согласными говора этих людей.
Аполлус почувствовал знакомый запах переработанного воздуха, когда дверь открылась. Камера находилась под землей; системы вентиляции прогоняли воздух через весь коридор. Он сосредоточился на воздухе, когда тот коснулся его кожи, и решил, что ближайшая вентиляционная шахта была в десяти шагах от камеры. Дверь загремела, закрывшись вновь. Она была толстой, но Аполлус был более чем уверен, что с достаточным разбегом он сможет ее повалить.
— Приветствую, капеллан.
Голос говорящего вернул внимание Аполлуса обратно в комнату. Человек вонял серой и старой кровью.
Аполлус открыл глаза, но продолжал молчать. Это была его обязанность как капеллана — выслушивать грехи своих братьев и вычленять ложь, прежде чем она даже попробует появиться на их языках. Он слушал признания от лучших из людей, обладавших властью и великой силой. Он прислушивался к сорванным голосам людей ужасных, чьи махинации могли привести к гибели цивилизаций, во время их пыток в камере допросов.
Его гость не принадлежал ни к тем, ни к другим.
— Ты хранишь тайны, капеллан, — на этот раз заговорил второй посетитель. Его голос был более глубоким, чем у первого, речь давалась ему с трудом, как будто он с трудом издавал звуки. Он наклонился, когда заговорил, держа в руках длинное лезвие так, чтобы Аполлус мог видеть засохшую кровь на зазубринах, — тайны, которые наш владыка желает узнать.
Этот человек носил лиловые одежды Братства, хотя на нем не было маски. Вместо этого кожа его лица были окрашена в черный цвет нефти. Блестящие линзы из стекла находились там, где должны были быть глаза, сверкая даже в плохо освещенной камере.
«Брат-истязатель».
Аполлус узнал своего гостя по многочисленным отчетам, которые он изучал. Мастера допросов Братства были печально известны по всему театру военных действий Кхандакс. Рассказы об их злодеяниях распространялись от окопа к окопу, приглушенным шепотом, что полз вдоль траншей. Звание врага «брат-истязатель» стало синонимом ужаса. Офицеры в плащах из комиссариата использовали эти истории по-своему. Они держали солдат Имперской Гвардии в страхе и тревоге. Бдительность на дозорной линии была абсолютной. Попасть к ним в плен означало судьбу куда худшую, чем простая смерть.
Аполлус плюнул в лицо истязателю.
Человек упал с криком, царапая свое сожженное кислотой лицо. Его компаньон встал над ним на колени, но ничего не сделал, чтобы облегчить мучения, просто склонил голову и глядел, как кислота разъедала глаза.
— Твоя сила больше тебе не послужит, — сказал, наконец, истязатель, поднимая упавший клинок и нанося удар в бок капеллана, — долго она не продержится.
Боль была невыносимой, но Аполлус молчал.
Это было последней из его проблем. Боль — временное явления оканчивающееся отпущением грехов или смертью; небольшое повреждение его плоти и не более того. Но то, что боль вызвала в нем — гнев, жажда крови — это был кошмар. Они загремели в его жилах, угрожая утопить его тело в потоке ярости. Он не позволит себе поддаться проклятию; такая судьба не будет иметь конца.
Аполлус отгородил свой разум от боли. Он представил Высшую Базилику на Кретации, мире-крепости ордена. Десятки тысяч свечей горели вдоль каменного края прохода базилики. По одной в память о каждом Расчленителе, облачившемся в черный доспех смерти. Свечной воск использовали для крепления свитков с литаниями к броне для каждого нового космического десантника роты смерти. Когда Аполлус был капелланом-инициатом, он провел годы, присматривая за свечами, соблюдая катехизис почтения, десятилетиями его разум закалялся, лишь это позволяло ему ходить среди проклятых ордена и сохранить рассудок.
Капеллан ушел в себя, в воспоминания, одновременно наблюдая, как истязатель разрушал его плоть.
— Он молчит, владыка. Он не будет говорить, — истязатель поклонился, когда вошел в палату, не отрывая взгляда от изгибов черной брони на ноге его повелителя.
Абаси Аман в полном боевом доспехе сидел на огромном троне, вырубленном из богатого рудой камня пещеры вокруг него. Он сидел неподвижно, как краденая скульптура из великих залов монархов.
— Ничего!? — голос Абаси Амана прогрохотал по всей пещере. Металлический резонанс динамиков его шлема зазвучал машинными нотками в закрытом пространстве.
— Он не кричит, мой господин.
— Значит, ты подвел меня, — сказал Аман, встав.
— Нет, нет. Возможно... — истязатель начал запинаться, его рот пересох от страха смерти, — может быть, он ничего не знает.
Аман рванулся вперед, в мгновение ока пересек палату, как черное размытое пятно и поднял в мучителя за шею. Истязатель захрипел, его руки тщетно вцепились в латную перчатку Амана
— Он скрывает что-то, — одним движением запястья, Аман сломал шею истязателя, — я почувствовал это на поле боя, он скрывает что-то от нас, — Аман продолжал говорить с вялым трупом в руках, — я раскрою его тайны.
Аман приблизил труп к себе и прошептал.
— Они будут моими.
Боль. Аполлус проснулся, ожидая резкого поцелуя лезвия или жестокого внимания нейронных цепей. Но не было ни того, ни другого. Одинокая фигура стояла перед ним, скрытая в тени. Ломаный свет от горелки, казалось, избегал силуэта, мерцая по краям, но не освещая его.
Аполлус оскалился. Ему не нужно видеть своего врага, чтобы узнать его. Он слышал, как два сердца стучали, как неукротимый двигатель в груди. Тень перед ним — Адептус Астартес, величайших среди предателей, истинных пешек архиврага. Космодесантник Хаоса.
Кровь прилила к мышцам Аполлуса, когда он начал сопротивляться оковам. Запертая в его генетическом коде ненависть велела ему растерзать фигуру на части, чтобы он упал замертво. Он подавил рык. Было что-то еще, что-то вцепившееся в его разум, как роющиеся грызуны. Он чувствовал запах. За резко пахнущими жирными маслами, которыми десантник-предатель смазывал свои доспехи, ощущалось развращающее зловоние варпа
— Псайкер, — зарычал Аполлус.
— Ты наблюдателен для марионетки ложного бога, — десантник Хаоса шагнул вперед, отбросив тень с таким же усилием, как человек снимает капюшон, — пока ты взывал к крови, к вашему отцу-калеке за силой, я принял силу Великого Изменителя, — предатель размял руки, — его безграничное величие течет в моей крови.
Силовая броня воина была зеркально-черной, ее края скруглены, а поверхность отполирована до ярчайшего блеска. Но она не отражала ничего, что было в камере. Его полированная броня была лишена инсигнии ордена или других символов преданности. Аполлус отвел взгляд. На доспех было трудно смотреть. Он был сразу темным и бесформенным, но прочным, как каменная стена, окружающая их.
— Ты был там, в бою, — сказал капеллан, снова осмотрев врага.
— Я Абаси Аман. Как мне называть тебя, капеллан? — Космодесантник склонил голову в притворном уважением.
Аполлус посмотрел на нагрудник Амана и был удивлен, теперь он мог увидеть свое отражение, но истерзанная фигура на доспехе мало чем была похожа на то, каким он видел себя в последний раз.
Истязатели знали свою работу.
В распоряжении мастеров-мучителей была мощная смесь токсинов, которые приостанавливали работу клеток Ларрамана и не давали телу исцелиться, как оно бы сделало в любом другом случае. Сотни глубоких рваных ран и темно-синих гематом покрывали его тело. Несколько слоев кожи была срезано с его живота, обнажив мышцы. Его лицо было измождено и лишено прежней твердости черт. Аполлус встретил в отражении взгляд и посмотрел в собственные глаза. Его собственный взгляд прожигал насквозь, напоминая то, что он уже знал — он никогда не сдастся.
Аполлус посмотрел на тьму шлема Амана.
— Ты ищешь покаяния, предатель?
Аман засмеялся, вызвав гулкий звук, который казался неуместным от кажущегося нематериальным существа.
— Мои Истязатели сломили многих подобных тебе. Но ты… ты все еще держишься. Ты так близок к смерти, но не выдаешь своих тайн. — Аман зашел за спину Аполлуса. Он расстегнул свой шлем со звуком разгерметизации.
— Если твое тело не дает мне ответы, то я вырву их из твоего разума.
— Я предупреждаю тебя, предатель. Узнать мою тайну — значит отринуть свою жизнь, — прорычал Аполлус.
Аман схватил Аполлуса, пальцы обвились вокруг горла капеллана.
— Ты не в том положении, чтобы угрожать, капеллан, — Аман разжал хватку, — избавь меня от своей набожности. Это последние мгновения твоей жизни, — Аман снимал рукавицы, — я найду ответы, отдам твою душу своему хозяину и оставлю твое тело гнить, как царство твоего отца.
В глазах Амана потрескивали потусторонние молнии, перескакивающие в его вытянутую ладонь. Он вновь сжал пальцы. Энергии слились в мерцающем шаре белого огня. Аман пробормотал молитву на нечеловеческом языке, и температура упала ниже нуля. Кровь побежала из ран в теле Аполлуса, и его конечности начали покрываться инеем.
— Я не знаю... страха, — пробормотал Аполлус, заставляя свой язык работать в вязкой жидкости, заполнившей рот.
Огненный шар соскочил с руки Амана в туловище капеллана и рассыпался сетью молний, которые растеклись по плоти и скрылись под ней.
Аполлус закричал.
Аман ворвался в его разум. За мучительные мгновения ментальные барьеры, которые капеллан возводил десятилетиями, были разорваны. Разрушив преграды, Аман продолжил с большей осторожностью. Скорость или пренебрежение могли оставить от Аполлуса трясущуюся шелуху, и уничтожить его разум, вместе с искомыми тайнами.
Цепи, связывающие Аполлуса, гремели как оружейный огонь, вторя конвульсиям. Его кожа шла волнами, как поверхность воды, из ноздрей сочились сгустки наполовину свернувшейся крови.
Аман врывался глубже. Он вычищал поверхностные мысли, что возникали в сознании Аполлуса и расценивались сейчас как ложная память. Кровь побежала изо рта капеллана, который теперь исторгал почти непрерывный поток слов.
Оказавшись один во внутренних закоулках разума Аполлуса, Аман зарычал. Расчленитель был близок к смерти, но правда до сих пор ускользала от колдуна. Оставив свою прежнюю осторожность, Аман начал прожигал сущность капеллана. Он знал, что должен сделать.
— Здесь... — смертное тело Амана повторило это слово, когда его психические щупальца нашли истину, которую он искал.
Когда он коснулся ее, Аман понял, что ошибся. Капеллан не обладал знанием об имперских силах, он ничего не знал о диспозиции войск или планах обороны. Его секрет был гораздо более мощным, гораздо более смертельным. Он скрывал гнев, ярость в чистом виде. Огненный ореол пламени, который обернулся вокруг его души, как змея. Аман попытался сбежать, чтобы вывести свой разум в безопасность тела. Но было слишком поздно. Ярость нашла новый дом, новое вместилище, готовое принять кровавую жажду и не собиралась отказываться от своей добычи.
Абаси Аман закричал.
Дверь распахнулась. Ворвались двое членов Братства и нацелили лазганы на Аполлуса.
— Владыка Аман...
Абаси взревел и бросился на охранников, сбивая их на пол. Случайный лаз-выстрел попал в бедро Аполлуса. Другой же задел цепи, выжигая глубокие отметины в металлических звеньях.
Охранники закричали в дичайшем ужасе, когда Аман принялся за них. Он был голодным зверем, загнанным в угол, сгорбившимся на четвереньках. Он издал низкий и дикий рык, разрывая двух культистов голыми руками, и впиваясь зубами в их плоть.
— Пока я дышу — я есть гнев, — оскалился Аполлус, с усилием срывая цепи с запястий и рук и раскачиваясь, ломая цепи у ног. Его плечо захрустело и вспыхнуло болью как сухая растопка, когда он упал на землю.
Аман повернулся к нему, слюна и окровавленные куски плоти падали из его рта.
В полной боевой броне космодесантник Хаоса мог с легкостью одолеть истерзанного Аполлуса. Но в плену ярости предатель был взбешен и не сконцентрирован. Аполлус сражался среди таких воинов дольше, чем большинство людей жили. Он мог предсказать удары Амана, прежде чем враг нанесет их.
Скользящий правый хук, Аполлус развернулся, обмотал кулаки длинной цепью, свободно свисавшей с запястья, и ударил Амана в лицо. Кровь забила из носа, забрызгав алым лицо Аполлуса.
Космодесантник Хаоса ответил шквалом ударов. Капеллан отбивал их руками, выжидая подходящего момента, несмотря на острую боль, говорившую о переломе плечевой кости. Он с ревом рванулся вперед и нанес удар снизу вверх. Голова колдуна дернулась назад. Аполлус воспользовался моментом, нанеся еще два удара, а потом схватил Амана за затылок и ударил его головой.
Аман с криком отступил назад, размахнулся ногой и ударил Расчленителя.
Керамитовый сапог с хрустом врезался в лодыжку Аполлуса, и тот упал. Капеллан вскочил на ноги, хромая, чтобы не переносить вес на поврежденную ногу, проклиная себя за беспечность. Он не мог позволить себе этого, он должен держать свою жажду крови под контролем.
Аман рыча поднялся, из его рта тянулась нить слюны и с шипением падала на пол. Запах крови Аполлуса врывался в его голову как нож, он желал сожрать костный мозг капеллана, смакуя каждый клочок его плоти. Заорав, Аман понесся вперед.
Боль побежала по жилам Аполлуса как расплавленная сталь, когда он бросился вперед, избегая Амана и одновременно оборачивая цепь вокруг горла космодесантника Хаоса. По инерции он развернулся и оказался на спине предателя. Он затянул цепь горящими от усилий руками, пока Аман бился, пытаясь сбросить его.
Аман упал на одно колено, его булькающий рев затих в горле, когда цепь передавила трахею. Он бился у ног Аполлуса в смеси паники и ярости, пока зверь внутри боролся со смертью.
— Умри, предатель, — прохрипел Аполлус сквозь окровавленные зубы и вырвал голову Амана из плеч.
Даже после смерти, Аман продолжал бороться, его пропитанное адреналином тело содрогалось на земле.
— Твое место у глотки нашего врага, — всплыли в памяти капеллана слова Люцифера, пока он наблюдал за последними конвульсиями и спазмами врага.
— Будь проклята твоя кровь, — ощерился Аполлус, наклоняясь, чтобы взять клинок Амана. Он поговорит с хитрецом-библиарием, когда их пути пересекутся.
Покрытый кровью, как предателя, так и своей, Аполлус вспомнил красный цвет его брони, до посвящения в капелланы.
— В крови мы едины. Бессмертны, пока хоть один готов пролить кровь. Аполлус очистил палец зубами, окропил его едкой слюной, и выжег на груди символ Расчленителей — зазубренное лезвие.
Металлический лифт гремел шестеренками, пока не остановился. Аполлус распахнул дверь-сетку и вышел в коридор, оставив изувеченные тела двух членов Братства истекать кровью. Его пульс ускорился, когда он вспомнил, как его пальцы сомкнулись вокруг аорты первого врага, и удовлетворяющий хруст шеи второго. Это был третий патруль, с которым он столкнулся после побега. Капеллан надеялся, что этот патруль не последний.
— Его кровь — это сила, — Апполлус прошептал молитву одними губами, когда начал спотыкаться. Изматывающий побег избавил организм от большей части токсинов истязателя, адреналин исцелил его как очищающий огонь, темные струпья коркой крови покрывали его торс, где его плоть начала заживать. Но ужасная боль в костях никуда не делась, также как и едкий пот, покрывавший его тело.
Аполлус коснулся рукой головы, потирая загрубевшую кожу на висках. Боль от прикосновения псайкера тоже осталась. Но она была не единственной вещью, которую ему оставил Аман. Пока он боролся с яростью, космодесантник Хаоса был беспечен. В панике, он позволил своим поверхностным мыслям всплыть; бурная волна полусформировавшихся образов, обрушилась на нетренированный мозг Аполлуса. Психический шум был похож на суровые очереди статики, пропущенные через вой ветра. Тем не менее, капеллану удалось больше, чем просто сохранить рассудок. С несгибаемой преданностью и упорной решимостью, он сосредоточился на своих обязанностях, на своих братьях.
Аполлус остановился, достигнув поворота в коридор, узнавая отблеск руды в стене впереди. Закиэль, Ксафан, Геркил и Зиэль, четверо из роты смерти были живы. Если увиденное в мыслях Амана было правдой, то они томились в камере в конце коридора. Он прижался спиной к стене и прислушался, ощутив в мышцах нарастающее напряжение, когда камень врезался в его кожу.
В коридоре было два часовых Братства. Заскрежетав зубами, он почувствовал ярость, усиливавшуюся с каждым их шагом. Он прислушивался как к шагам, так и к стуку оружия висевшего на лямках. Его пульс ускорился, когда вонь немытой плоти попала в ноздри. Красная пелена затуманила его взор. Судорога прошла через его руки, превращая кулаки в жилистые шары. Жажда убийства становилась сильнее. Он посмотрел на символ Ордена на груди и медленно выдохнул, ожидая. Он еще не покорился ярости.
Он ждал. Он считал. Сфокусировав внимание на шагах охранников, он выжидал пока враги подойдут ближе.
— Я — смерть! — Аполлус завернул за угол и бросил нож в грудь ближайшего из них. На бегу, он закинул падающее тело на плечо и ринулся ко второму еретику. Культист дергано обернулся, и открыл огонь из лазгана. Аполлус почувствовал, как его труп-щит содрогается от полутора десятка выстрелов, зарычав, когда один из выстрелов срезал кусок плоти с его бицепса. Через мгновение он врезался в охранника, упав на землю вместе с ним. Встав первым, Аполлус врезал кулаком в лицо культиста. Он бил его снова и снова, не обращая внимания на треск костей и куски мозга, которые сочились из под маски сектанта. Апполлус закончил бить, только когда его кулак ударил камень.
Когда капеллан вошел в камеру, запах пыток ударил в его ноздри, как кулак. Он оскалился от отвращения, жалея, что на нем не было шлема с воздушным фильтром. Воины роты смерти свисали с потолка, прикованные так же, как и он. То, насколько истязатель сокрушил их тела, привело его в ярость. Зиэль был в худшем состоянии, кожа его левого предплечья была срезана до кости. Их глаза расширились, когда он подошел. Они хотели убивать. Даже за вонью он чувствовал запах их кровожадности. Он не будет заставлять их ждать. Подняв лазган, снятый со стражника Братства, он выстрелил по их цепям.
— Братья, — Аполлус развел руки, — я чувствую вашу жажду, — он указал мечом на дверь, — врагов много, но они лишь куски мяса. Мы — бессмертные владыки битвы. Мы — гнев! Мы — смерть!
Воины с ревом сбросили оковы и начали разминать тела. Они жаждали терзать врагов.
— Убивайте, пока не умрете. Не оставляйте никого в живых!
Аполлус смотрел им вслед, удивленный тем, сколько усилий потребовалось, чтобы не последовать за ними. Он страстно желал присоединиться к роте смерти в бойне. Братство поплатиться за то, что они совершили с ним и его воинами, он поклялся, что только реки крови смоют это оскорбление. Но он почерпнул из разума Амана больше, чем расположение своих братьев, и у него была более важная задача.
Эта пещера была самой большой из виденных Аполлусом. Люминационные сферы висели на обрывках цепей, на удалении от богатого рудой камня на потолке. Пласталевые панели были прикручены болтами к каменному полу, чтобы создать нечто напоминающее навес. Ржавые ящики со снабжением были свалены в небольшие груды возле стен. В дальнем конце зала устаревший десантный корабль «Грозовая птица» был зафиксирован на посадочной платформе. Его масляно-черные бока были очищены от инсигний. Броня на одном из крыльев была снята, обнажая пласталевый каркас внутри. Топливные кабели и напорные шланги обвили бока, подобно лозе. Кроме того, мерцающий энергетический щит отгораживал ангар от бесконечной пустоты космоса.
Аполлус смотрел сквозь электрическую дымку щита. Поверхность астероида растягивалась насколько хватало глаз — голый пейзаж каменных холмов и оврагов. Если то, что он узнал от Амана, было правдой, поврежденная «Грозовая птица» была единственным транспортом с астероида.
Вскинув к плечу краденный лазган, он направился к десантному кораблю. Это оружие было подобно детской игрушке по сравнению с обнадеживающим весом болтера. Лазган повторял его взгляд, выискивая цели. Корабль охраняли три культиста Братства. Не нарушив шага, Аполлус застрелил их. Он стиснул зубы, ему не хватало обнадеживающего приклада болтера, тихий треск лазгана был далек от зубодробительного рокота масс-реактивных снарядов.
Казалось, что тревога звучала отовсюду. Мерцающий красный свет заполнил пещеру и отбрасывал на скалы недобрые тени. Громкий стук ног в сапогах предупредил Аполлуса об угрозах сзади и слева. Члены Братства прибывали в пещеру со всех сторон.
Он зарычал, когда лазерный огонь стал заглушать клаксоны, разрезая воздух вокруг него. Стреляя в автоматическом режиме, Аполлус прикончил первых из культистов. Он мрачно усмехнулся, когда знакомый запах крови наполнил воздух, и продолжил двигаться в сторону корабля. Остальное Братство приближалось с большей осторожностью, прячась за теми небольшими укрытиями, которые удавалось найти. Он насчитал шестьдесят противников, как он и рассчитывал, и прицелился в них, вставив в лазган новую энергоячейку.
Слева от него поднялась рука, чтобы бросить гранату. Он отстрелил руку в локте. Владелец закричал за мгновение до того, как граната взорвалась. В воздух взлетели куски мяса и окровавленной одежды. Пятьдесят семь. Аполлус обновил счет, ныряя под клубок топливных шлангов.
Братство прекратило огонь.
Аполлус использовал момент передышки, чтобы оценить свои возможности. Враги создали периметр для стрельбы. Пару из них обнажили клинки и двигались к нему. Капеллан улыбнулся. Они ожидали, что он будет прорываться к «Грозовой птице», но он не собирался этого делать.
Аполлус открыл впускной клапан в ближайшем топливном шланге и снял фиксатор. Едкий прометиевый пар заставил его закашляться. Расчленитель достал энергоячейку лазгана и сильно ударил по ней рукояткой ножа.
— Он — мой щит!
Аполлус бросил сверкающую ячейку в топливный трубопровод и побежал. Он бежал так быстро, как позволяла его физиология. Он бежал, как человек, боящийся за своих близких, в единственном направлении, которое ему предоставило Братство — к энергетическому барьеру.
Закрыв глаза, чтобы защитить их от яркого щита, Аполлус бросился через барьер в пустоту.
Мгновением позже «Грозовая птица» взорвалась, прометий в топливных баках вырвался наружу в ореоле огня.
Братство слишком поздно осознало, что сделал Аполлус.
Ближайшие из них были испепелены, исчезли с тех мест, где стояли. Другие бежали, как могли. Горячие осколки преследовали их по всей пещере, разрывая плоть и кости со всей добротой обезумевшего мясника.
Аполлус видел, как катящийся ковер пламени вырвался через энергетический щит и исчез в безвоздушном пространстве, поглотившем его гнев. Он последовал за спадающим огнем, нырнув обратно через барьер и встав на ноги.
Пещера была полна осколков горящего металла, сломанные и разорванные трупы десятков культистов были разбросаны, как сломанные куклы. Некоторые из предателей все еще кричали, дергаясь, когда их маски из тонкого металла, перегревшегося от взрыва, вплавлялись в кожу их лиц. Запах вареной крови висел в воздухе, как нечто осязаемое, как земля под ногами Аполлуса.
Огонь и мерцающий красный свет сговорились с целью воссоздать Ад, описанный в древних мифах Терры. Аполлус улыбнулся, когда шел через бойню: это делало его Дьяволом.
Остальные члены Братства выползли из укрытий, их одежды были опалены и разорваны. Они двигались бесцельно, таращась на тлеющие останки корабля, не веря в произошедшее. Аполлус направился к ним. От его обмороженной в пустоте и обожженной энергетическим щитом кожи валил дым.
На капеллана смотрел истекающий кровью истязатель, на его лице застыла гримаса замешательства.
— Дурак! Это был наш единственный корабль, — истязатель указал на тлеющий кратер, заполненный беспорядочно разбросанным керамитом и пласталевыми пластинами, — ты сам заточил себя с ловушку, — он развел руки, приказав уже оправившимся членам братства приготовить оружие, — когда я закончу с тобой, вся боль, перенесенная тобой в твоей жалкой жизни, будет казаться вечностью экстаза. На твоей плоти, я переосмыслю искусство моего культа. Я буду слушать твои мольбы о смерти, капеллан.
— Нет, еретик, — Аполлус остановился в десяти шагах от ближайшего культиста. Он вздохнул и посмотрел на нож в своей руке. Расправив свои широкие плечи, он выпрямился во весь рост и направил клинок на истязателя, — ты ошибаешься!
В задней части пещеры, загремел лифт и, дернувшись, остановился, его железная решетка начала качаться при открытии.
— Это вы заперты в ловушке. С нами.
Истязатель оглянулся через плечо.
Закиэль, Ксафан, Геркил и Зиэль вошли в пещеру. Их окровавленные руки сжимали белые рукоятки клинков, обагренных о вражеские тела.
Апполлус почувствовал страх истязателя и улыбнулся.
— Не бойся, пыточник, — прорычал Аполлус, — ты не успеешь взмолиться о пощаде.
Часть первая
У нее не было лица.
По крайней мере лица, которое он бы смог различить.
Когда бы он ни пытался сфокусировать на ней взгляд, черты расплывались и размазывались, словно на чрезмерно увеличенном пикте. Сама попытка причиняла глазам боль. Если он смотрел вбок, мимо нее, то мог отчасти разглядеть лицо. Похоже, там не было ничего примечательного. В ноздри входили трубки воздуховодов, выражение отсутствовало. Однако когда взгляд вновь приближался, силясь увидеть больше, лицо тускнело и скрывалось.
Он был невесомым и нематериальным призраком, не сдерживаемым тюрьмой физической плотской оболочки. Он окружил себя защитными заговорами и провел ритуалы, которые скрыли его присутствие. И все же она повернула размытое детское лицо в его сторону.
Она его видела. Потрясающая сила. Она без всякого усилия преодолела щит.
– Daal’ak’ath mel caengr’aal, – произнесла она на давно мертвом наречии, которое он, тем не менее, понял.
– Гибельный лес разрастается.
По прикованному к земле телу на борту «Инфидус Диаболус» прошла сокрушительная судорога. Какое-то мгновение он одновременно находился в двух местах. Он чуял клубящиеся вокруг могучие благовония, слышал пение своего Воинства и ощущал вибрацию двигателей корабля. И в то же время он пребывал в бездонном нереальном океане, куда его привело видение. Вокруг была мутная тьма и мощное психическое присутствие этой девочки в пустоте.
Видение начало дробиться, словно кристалл с изъяном, угрожая обрушить его обратно в тело. Оно трескалось и раскалывалось, оставалось лишь нечеткое лицо девочки, которое приближалось к его собственному.
Он не мог отвести взгляд.
Теперь он видел ее глаза. Она позволила ему увидеть их. В бездонных черных глубинах сияли галактики. Она глядела сквозь него.
Он попытался бежать, желая вернуться в тело, но она держала его, опутав своей волей. Лицо было рядом, оно полностью заслоняло обзор, сильно дрожа, сотрясаясь и мерцая перед ним.
В его разуме заполыхали ошеломляющие образы и ощущения, потрясающая демонстрация. Она показывала ему это. Хотела, чтобы он увидел.
Позже, вернувшись в плоть, он не мог точно вспомнить то, чему стал свидетелем. Остались лишь неясные впечатления и ощущения: пылающие желтым небеса, давящий гул миллиарда меланхоличных демонических голосов, сияющее лунным светом и молочной белизной лицо стройной женщины, по которому катятся слезы. Она находилась во мраке, и вокруг что-то двигалось. Он видел один чистый и совершенный синий глаз с тремя зрачками, которые срослись воедино.
Вне контекста он был не в силах понять это и уловить смысл.
И последней он вспомнил ту фразу: «Daal’ak’ath mel caengr’aal». Гибельный лес разрастается.
Кем бы ни было это дитя, оно видело лик богов и не отступило перед ними.
А потом она оттолкнула его крохотными детскими ручками, и его дух, неуправляемо вертясь, помчался в пустоте. Вспыхивавшие, словно молния, изображения и ощущения оборвались.
Снова оказавшись на «Инфидус Диаболус», Мардук улыбнулся.
Черноглазые херувимы выдохнули дурманящий дым, и пробуждающийся после транса Апостол сделал вдох, позволив клубам заполнить легкие. Благовония убили бы более слабое существо, но Темному Апостолу они лишь служили подспорьем для бесед с Живущими Вовне. Содержавшиеся в них яды помогали открыть душу, чтобы боги лучше выразили свою волю через его плоть. И все же зачастую послания были запутанными и трудно распознаваемыми.
Кем была безликая девочка? Что за сообщение для него было у нее? Он был уверен в одном – он должен ей овладеть. Должен получить ее знания. Ее силу.
Воинство собралось на молитву в обширном каведиуме в сердце «Инфидус Диаболус», однако Темный Апостол пребывал в одиночестве, вдали от своей паствы, скрытый от глаз и незримый. Он стоял на коленях перед алтарем, который был уставлен свечами и курильницами. В глазах плясали пламя и вера. Вне досягаемости света свечей корчились тени.
Он молился в святилище, посвященном его былому господину, Ярулеку. Ему нравилось совершать там обряды – так он ощущал себя рядом с богами. Это он в конечном итоге оборвал жизнь Ярулека, что явно было предначертано Губителями.
Разумеется, никто в Воинстве не знал мрачную тайну гибели Ярулека, хотя многие, несомненно, имели подозрения. В их числе был и Корифей Мардука. Это доставляло Апостолу удовольствие. Ярулек был грозным воителем-жрецом, любимым Советом и богами. Воина, способного одолеть его, по праву следовало бояться.
Кроме того, теперь Мардук и сам заседал в Совете. Он превзошел Ярулека могуществом и влиятельностью. Боги воистину благословили его.
Вокруг Мардука раздавалось печальное пение Воинства, окутывавшее его и разносившееся эхом в замкнутом пространстве памятного святилища. На его фоне можно было различить и другие, едва слышимые звуки. Шипение, стоны, приглушенные вопли. Обитавшие за пеленой бытия подавали голос. Жители живого эфира присоединялись к молитве Воинства. Это было хорошим знаком.
Служба подошла к конечному этапу. Как всегда, тягучую клятву веры возглавлял Корифей. Недавно назначенный Первый Послушник Воинства завершил ритуальную проповедь и глориатус, и теперь близилась к концу доксастика.
Энусат. Новый Первый Послушник. Мардук лично избрал его, выделив из множества претендентов. На Сикарусе ему представили многих более перспективных кандидатов, выбранных из рядов Воинств других Темных Апостолов за великие свершения, однако он предпочел Энусата из собственных рядов. После предательства предыдущего Первого Послушника он бы никогда не позволил чужаку занимать влиятельный пост в Тридцать Четвертом.
Недостаток формального обучения и религиозных идей Энусат компенсировал иными способами, которым невозможно было научиться путем зубрежки и сколь угодно длительного изучения святых писаний Уризена. Его высоко ценили в Воинстве, и он пользовался всеобщим уважением. Более того, Мардук полностью и безоговорочно доверял ему, как мало кому еще. Подобную верность следовало ценить. Всему остальному можно научиться.
Большинство Первых Послушников скрывали мечты о власти и постоянно выжидали момента, чтобы свергнуть своего господина. Таков был принятый в Легионе порядок дел, и Мардук, безусловно, сам попал в этот лагерь. Но в отношении Энусата у него не было подобных опасений. Тот был яростным и предельно преданным бойцовым псом, благочестивым убийцей с непоколебимым чувством долга. Прикажи такому отпилить собственную руку, и он без вопросов и колебаний повинуется.
Мардук чувствовал присутствие слуги, ожидавшего при входе в святилище. Чуял зловоние гниющей плоти и слышал сбивчивый скрежет дыхания. Существо пряталось там уже какое-то время, но ему хватало ума не мешать медитации.
Нараспев прозвучали последние скорбные стихи доксастики, и раздался низкий и гулкий удар колокола.
Пустота погрузилась в безмолвие.
Мардук поднялся на ноги, сервоприводы почитаемого доспеха мягко заурчали. Броня была на нем с момента первого приема в Легион и стала его частью, словно собственная плоть.
Какое-то время после кампании у Боросских Врат Апостол носил древний терминаторский доспех, некогда принадлежавший Разжигателю Войны, однако с ним не получалось такой же связи. Отсутствие личной гравированной брони по ощущениям было сродни отсутствию конечности. К тому же терминаторский доспех был мощным, но Мардуку не нравилось чувство скованности движения.
Броня зудела под поверхностью, срастаясь с ним, сливаясь с плотью и костями. Возможно, она испытывала ревность и хотела сделать так, чтобы ее больше никогда не сняли. Это его не тревожило. Какая нужда ее снимать?
Мардук обернулся. Лицо было скрыто в тени, сзади его освещали курильницы и свечи. Виден был лишь один глаз, в котором пылало жутковатое колдовское пламя.
Воин навис над съежившимся сгорбленным слугой.
– Говори, – произнес он.
– Мы возле пункта назначения, о почитаемый, – прошипело закутанное существо, смиренно не поднимая глаз. – Близится время перехода.
– Хорошо, – сказал Мардук. – Пусть Корифей и Первый Послушник присоединятся ко мне на мостике.
– Как изволите, о почитаемый.
Жалкая тварь попятилась, кланяясь на ходу, но Мардук не обращал на нее внимания. Его разум уже был занят, обратившись к предстоящему сражению. Он слишком много времени провел взаперти в залах Сикаруса.
Левая рука сомкнулась на рукояти крозиуса, и Апостол ощутил, как улучшенный организм захлестнула волна возбуждения. Он жаждал убивать. Мучительно хотел этого.
Настало время вознести хвалу темным богам так, как им больше всего нравилось – убивая во славу их. Время провести обряд в очищающем пламени битв.
«Инфидус Диаболус» вырвался из ничто в реальность, оставляя за собой эфирный след своего рождения. Могучий корпус длиной в несколько километров был защищен толстой адамантиевой броней и мерцающими пустотными щитами. Борта щетинились рядами орудий, которые торчали в стороны, будто шерсть зверя, оказавшегося перед угрозой. Вдоль хребта располагались зубчатые стены, купола храмов и костистые шпили соборов.
На краю Ока пелена была тонкой, и пустоту окрашивали цветные вихри. Темные оттенки красного и оранжевого рассекали лиловые и синие ленты, свиваясь кольцами и сливаясь, будто топливо на поверхности воды. Три умирающих солнца освещали ударный крейсер Несущих Слово под разными углами, окрашивая его темнейшими оттенками алого.
Возле «Инфидус Диаболус» возник второй корабль. Их разделяли тысячи километров, но в пустоте подобные расстояния не имели значения. Большинство сражений кораблей в пространстве происходили на дистанции, значительно превышавшей пределы человеческого зрения. Медленные балеты завершались одновременной безмолвной смертью десятков тысяч.
Впрочем, эти два корабля не вели войну в пустоте. Они не были врагами. Тем не менее, в присутствии друг друга они не теряли осторожности, сохраняя почтительную и осмотрительную дистанцию, словно хищники, которые решили охотиться вместе во имя общего блага, зная при этом, что схлестнутся, как только добычи станет мало.
Вторым кораблем был «Вокс Доминус», рядом с которым «Инфидус Диаболус» казался карликом. Это был громадный линкор типа «Мертвечина». Ему недоставало скорости и изящества, однако он был предельно безжалостен в схватках на малых расстояниях и мог обездвижить и разорвать на куски любой крупный корабль, исключая лишь наиболее бронированные.
Грозный корабль был предметом гордости Третьего Воинства, он тысячелетиями нес слово Лоргара от края до края галактики. Когда-то он назывался «Вокс Домина», но имя сменилось вместе с верой Несущих Слово задолго до того, как другие Легионы смогли хотя бы понять сущность Живущих Вовне.
Колышущиеся волны живого варпа секунду мерцали на корпусах кораблей, словно прощальная ласка самих богов, а затем последние следы эфира исчезли.
Одна из сумрачных пусковых палуб «Вокс Доминус» озарилась вспышкой, и вперед рванулся челнок сопровождения «Люкс Этерна», который понесся через пустоту между двумя кораблями. Преодолевая расстояние между боевыми кораблями, он казался крохотным и незначительным, пылинкой в неизмеримом пустом пространстве.
– Приближается челнок, – прохрипел сервитор, встроенный в командную консоль «Инфидус Диаболус». – Атаковать?
На губах Мардука застыла кривая улыбка.
– Не уверен, что Третье Воинство оценит, если мы обратим оружие против их почтенного Темного Апостола, – произнес он.
– Атаковать? – повторило порабощенное создание. Его гниющая плоть конвульсивно задергалась.
Мардук вздохнул.
– Нет, – сказал он.
– Открыть посадочную палубу тринадцать-четыре, – произнес Кол Бадар. – Отключить автоматические защитные орудия.
– Принято, – пустила слюни еще одна полумеханическая тварь.
– Разве нам не следует встретить их, господин? – спросил Первый Послушник Энусат.
Его взгляд был абсолютно бесхитростен, но в нем не было слабости. В сущности, никто и никогда не смог бы обвинить Энусата в слабости, поскольку тот был лишен этого недостатка. Совсем наоборот – он был известен упорством и цепкостью и обладал безднами стойкости, которыми заткнул бы за пояс все остальное Воинство.
Его вера была тверже стали.
Мардук знал, что если он прикажет, Энусат вынет из ножен церемониальный нож кантанка и полоснет им себе по горлу. Он охотно сделает это, если таково будет желание Темного Апостола. А если гиперкоагулянты в крови полубога затянут рану до того, как она будет стоить ему жизни, он вскроет вены второй раз.
Не рассуждающий, бескомпромиссный и фанатично набожный Энусат являл собой воплощение самой сути Несущего Слово. Впрочем, помимо этого он был по-настоящему уродливым ублюдком.
У его лица был такой вид, словно его погрузили в кислоту. Оно так выглядело, поскольку его действительно погружали в кислоту. А еще простреливали, неоднократно разбивали, жгли и резали столько, что теперь оно походило на отдаленно имеющий форму головы кусок истерзанной плоти, с которого пристально глядели на мир два светлых глаза. Нос был распухшим и бесформенным, рот представлял собой воспаленный рубец. Зубы были сделаны из темной стали, поскольку его собственные давным-давно выбили.
С его запястий и пояса свисали молитвенные бусы и четки, на пластинах брони были вырезаны избранные священные эпистолы из «Книги Лоргара». На плечи была наброшена потрепанная и перемазанная кровью волчья шкура, сорванная с трупа побежденного жреца Русса, а на поясе болтался вырезанный из берцовой кости гекс-дьякона Ханнакнута чехол для свитков, в котором находилась иллюстрированная страница священного «Плача Предательства» – дар, сделанный ему Мардуком в день назначения новым Первым Послушником Воинства.
Доспех Энусата относился к старому типу и был обширно модифицирован. Поножи были крупнее из-за дополнительной брони и стабилизаторов, выдававшим в нем специалиста по тяжелому вооружению. Воин с могучим телосложением был одного роста с Мардуком, но казался крупнее благодаря широким плечам. Впрочем, их обоих затмевал Корифей, облаченный в терминаторскую броню.
– Пусть подождет, – сказал Мардук.
– Ему это не понравится, – заметил Энусат.
– В том-то и смысл, – отозвался Мардук. – Я теперь в Совете. Нарен должен усвоить свое место в нынешнем положении вещей.
– Понимаю, господин, – произнес Энусат, склонив голову.
– Мелкие игры и политика, – рыкнул Кол Бадар. – От нее никакого толка, только разносятся семена недовольства.
– Необходимое зло, – сказал Мардук. – Чего уважаемый Корифей не может понять, так это…
Темный Апостол запнулся, когда начала пульсировать предупреждающая лампа, которой вторил скрежет тревожного сигнала.
– В чем дело? – требовательно спросил Кол Бадар.
– Неопознанный всплеск эфира, – отозвался прикованный сервитор. – Квадрант Х.Р. Девяносто девять точка три точка два.
– Переход еще одного корабля? – произнес Мардук.
– Не думаю, – ответил Кол Бадар, изучая поток данных, поступавших на искривленные черные мониторы над командной консолью мостика. – Сигналы не похожи. Скорее варп-аномалия.
– Господин, – позвал Первый Послушник Энусат. Он подошел к широкому круглому окну и пристально глядел в пустоту. Марук приблизился к нему. – Вон там, – указал Энусат.
Пустота за «Вокс Доминус» бурлила. Размазанные по ней кричаще-яркие зеленые и лиловые вихри закручивались к точке, расположенной позади громадного боевого корабля.
– Выглядит плохо, – произнес Мардук.
Текучие цвета пустоты стягивались за «Вокс Доминус» все активнее, порождая у кормы калейдоскопическую воронку.
Двигатели громоздкого корабля заполыхали, он попытался уйти от опасности, но не был приспособлен для быстрого маневрирования. Сразу после выхода из варпа эффективность работы плазменных двигателей даже рядом не стояла с полной мощностью.
– Насколько оно близко? – поинтересовался Мардук.
– Слишком близко, – ответил Кол Бадар. – Всю энергию на основные ускорители. Уводите нас от этого.
Пустота заколыхалась. В центре кружащегося вихря позади «Вокс Доминус» образовался разрыв в ткани реальности, который, словно сифон, начал втягивать в себя материю и антиматерию. На краткий миг в зияющем просвете был отчетливо виден совершенно иной пейзаж с ядовитым желтым небосводом и умирающими мирами. В серных облаках извивались громадные щупальца размером с планету.
– Боги небесные, – выдохнул Энусат.
– Желтые небеса, – прошептал Мардук.
Энусат что-то почувствовал. Оно скреблось внутри черепа, на задворках сознания. Тревожное, но при этом не лишенное приятности ощущение. В голове как будто шептало множество непонятных голосов, и их звуки сливались в единое гулкое бормотание.
Хотя на двигатели направили всю энергию, «Инфидус Диаболус» неумолимо тянуло назад. Корабль протестующее стонал, притяжение варп-аномалии боролось с импульсом двигателей. Напряженный металл содрогался и визжал – корабль подавал голос от муки.
Воздействие затронуло не только его.
У находившегося гораздо ближе к варп-аномалии «Вокс Доминус» не было шансов уйти. Его безжалостно тащило к зияющей прорехе в реальности.
Энусат вцепился в шипастый поручень, чтобы сохранить равновесие, когда корабль отшвырнуло от центра. Первый Послушник продолжал смотреть в вакуум по ту сторону окна. Теперь в разлом затянуло уже почти половину «Вокс Доминус», и задняя часть пребывала в демоническом иномирье. Затем, сделав последний рывок, корабль перестал сопротивляться, и его целиком увлекло внутрь. Разлом схлопнулся, создав в пустоте волну, которая сотрясла «Инфидус Диаболус» до самого основания.
Загудели тревожные сирены. Обзорные экраны замигали, и на мостике померк свет. Все Несущие Слово на борту ударного крейсера ощутили в своих пропащих душах неуютную тягу, тошнотворную потерю равновесия, от которой у них закружилась голова.
Мардуку пришлось тяжелее, чем большинству остальных, поскольку его связь с варпом была самой мощной. Мир вокруг него завертелся, и Апостол упал на одно колено, вцепившись в командную консоль, чтобы удержаться. Он крепко зажмурился из-за пронзившей его сознание острой боли. К горлу подступила черная желчь, и он сплюнул ее на палубу. Решетка пола зашипела от контакта с кислотой, пошел пар.
Прошло мгновение, и питание мостика восстановилось. Энусат инстинктивно протянул руку, чтобы помочь Темному Апостолу, но в последний момент остановился.
– Весьма умно, – ощерился Мардук, увидев жест, и самостоятельно поднялся на ноги.
Корифей пристально глядел в пустоту. Мардук подошел к нему.
«Вокс Доминус» не было видно. Аномалия также исчезла, после нее осталось лишь пятно потревоженных красок, которое продолжало медленно вращаться, а затем вновь стало инертным, как будто ничего не произошло.
– Прибывающий челнок сел на палубе тринадцать-четыре, – нарушил тишину сервитор.
Мардук выругался. Он совсем забыл про Темного Апостола.
– Благодарение богам, что его не было на борту «Вокс Доминус», – произнес Энусат.
– Невелико счастье, – ответил Мардук. – Теперь мы должны сообщить ему, что все его Воинство пропало.
– Надо уходить, – сказал Кол Бадар. – Эта область Ока нестабильна.
Как будто его слова оказались пророческими, раздалось верещание очередной тревоги.
– Великолепно, – произнес Мардук.
Прореха во вселенной вновь открылась на том же самом месте, что и меньше минуты назад. «Инфидус Диаболус» снова боролся с усиливающейся тягой. Однако варп пришел не за кораблем. На сей раз разлом принес дар.
Из кружащихся красок возник тупоносый буксир, уродливый корабль, казавшийся едва пригодным для перемещения в пустоте. Он был небольшим, не крупнее корабля сопровождения, но обладал громадными для своих размеров двигателями и достаточной мощью, чтобы двигаться против притяжения варп-разлома. Под кормой была закреплена массивная цепь.
Он что-то тащил в реальность. Что-то крупное.
– Это… неожиданно, – заметил Кол Бадар, неотрывно глядя на невероятное зрелище.
Позади буксира из вертящегося разрыва вытягивался безжизненно накренившийся «Вокс Доминус» с отключенными двигателями и холодным плазменным ядром. Его волокли, будто труп, трофей после удачной охоты. Когда он вышел из варпа, разлом схлопнулся за ним.
– Немедленно проведите сюда Темного Апостола Нарена, – произнес Мардук. – Возможно, он захочет на это взглянуть.
Он пристально смотрел на корабль-буксир, словно глаза могли пробуравить корпус. Там что-то было… Что-то взывавшее к нему.
Ранее неподвижный сервитор, встроенный в контрольную панель, начал дергаться.
– Нас приветствуют, – сказал Кол Бадар.
– Вывести на экран, – распорядился Мардук.
Оккулус заполнился белизной статики и трескучих помех, а затем на нем появилось лицо, которое когда-то могло принадлежать человеку, однако теперь было настолько искорежено и поражено болезнью, что его едва ли можно было узнать. Глаза Энусата расширились.
– Гвардия Смерти, – прошипел Мардук.
Его худое и властное лицо было бесстрастным, словно камень. Он молчал. Не шевелился. Даже холодные черные точки глаз почти не выдавали пылающую внутри подлинную ярость.
Темный Апостол Нарен был свидетелем большего количества войн, чем все прочие Несущие Слово на мостике вместе взятые. Он сражался рядом с Уризеном и считался одним из самых верных воинов-жрецов святого ордена. Сам Мардук в бытность свою послушником проходил обучение у Нарена и знал того как бескомпромиссного, свирепого и чрезвычайно уважаемого Темного Апостола.
Особо зоркий наблюдатель разглядел бы, что его дыхание немного быстрее нормы и не так глубоко, а также едва заметное покраснение из-за прилива крови к обычно бесцветным щекам, покрытым иеретическими надписями. Эти красноречивые признаки смогли бы увидеть немногие, однако Энусат читал их, будто открытую книгу. Ярость Темного Апостола накалилась добела, и в любой момент мог произойти взрыв.
Усовершенствованный организм Энусата расценил эту злобу как угрозу насилия и отреагировал соответствующим образом, заполнив кровеносную систему адреналином и боевыми стимуляторами. Все присутствующие Несущие Слово ощущали висящую в воздухе агрессию, и их нервы балансировали на лезвии ножа. Все были готовы убивать, их генетически улучшенные тела готовились к бою.
Нарен, не мигая, глядел на искаженное лицо на видеоэкране.
– Что. Оно. Сказало? – произнес он. Его челюстные мышцы подергивались.
– Трофей, – ответил Кол Бадар. – Они говорят, что присвоили «Вокс Доминус» как трофей.
– Трофей, – неторопливо повторил Нарен, едва контролируя свой голос. – Трофей?
Энусат с восхищением наблюдал, как Темный Апостол силится сохранить спокойствие. Закованные в броню руки Нарена сжались в кулаки, издав визг сервоприводов и сгибающихся пучков волокон.
Зрелище подобного обращения с «Вокс Доминус» было непростительно оскорбительным. Первым порывом было уничтожить небольшой буксир. Будь его экипаж простыми пиратами, останки их корабля уже развеяли бы по четырем ветрам Хаоса.
С Воинством Нарена еще так и не установили контакта. «Вокс Доминус» казался полностью безжизненным.
Темного Апостола Нарена сопровождал почетный караул из пятерых безмолвных Несущих Слово – крепко сплоченной группы воинов, известных как Кровники. Энусату была известна их репутация. Ветераны Калта, элита Третьего Воинства, самые привилегированные его сыны. Пластины брони их доспехов были изукрашенными и старинными, стилизованными под изображения щерящихся демонов и горгулий. Воины были буквально увешаны трофеями, цепями и религиозными символами. Их рты были ритуально зашиты толстой освященной проволокой. Энусат не был псайкером, его связь с варпом была слабее, чем у многих в Воинстве, но он все равно ощущал присутствие связанных демонов, таящихся в душах Кровников. Несомненно, это были могучие воины. И их было лишь пятеро.
Пятеро ветеранов – возможно, все, что осталось от Третьего Воинства. Энусат хорошо понимал закипающую ярость Нарена.
Впрочем, удалось установить контакт с тупоносым буксиром. Тот назвал себя «Черепом», используя старые, еще доисстванские коды Легиона. По правде говоря, именно из-за этих кодов его господин удержал свою руку. Темный Апостол был заинтригован.
– Гвардия Смерти, объяснитесь, – произнес Кол Бадар по вокс-каналу. – «Вокс Доминус» – это святой корабль Семнадцатого Легиона. Объясните, чем вы оправдываете присвоение его как трофея.
Ответ последовал не сразу, его задержало расстояние и вмешательство варпа. Искаженное лицо на экране затрещало и размазалось, однако в те времена, когда изуродованное лицо еще было способно на подобное выражение, появившуюся на нем гримасу можно было бы истолковать как улыбку. Плечи поднимались и опадали, а из вокса раздавался ужасный булькающий хрип.
Хор-хор-хор.
– Я верно расслышал эту гнусную тварь? – осведомился Темный Апостол Нарен. – Она над нами смеется? Это так?
– У нас кончается терпение, Гвардеец Смерти, – сказал Кол Бадар. – Объяснись. Почему мы не можем установить контакт с «Вокс Доминус»? Как вы смеете объявлять святой корабль Семнадцатого Легиона трофеем?
Рот существа – или то, что от него осталось – зашевелился. Спустя мгновение из вокса затрещал скрежещущий голос, абсолютно не совпадавший с мимикой.
– Наипочтеннейшие братья из… Семнадцатого, – прокаркал голос. – Боюсь, вы… ошибаетесь. – Неторопливые и тягучие слова звучали низко и булькающе, напомнив Мардуку предсмертный хрип покойника. – Мои братья по духу и я… наткнулись на этот корабль, который… вы называете… «Вокс Доминус»… заблудившийся и дрейфующий. Безжизненный…
– Безжизненный? – взорвался Нарен. – Что ты хочешь этим сказать?
– Я… вижу, что наши… братья из Семнадцатого выглядят раздосадованными этим открытием, – произнес легионер Гвардии Смерти. Было трудно понять, влияет ли на его голос слабая вокс-связь, или же он действительно говорит так протяжно и страдальчески. Мардук почему-то подозревал второе. – И, тем не менее, я… угх… самым искренним образом заверяю вас, что сообщаю... истинное положение дел..
– Мы впустую тратим время, разговаривая с этим гниющим глупцом, – пробормотал себе под нос Нарен. – Давайте заканчивать и побыстрее.
Мардук примирительно склонил голову.
– Разумеется, Темный Апостол, – мягко произнес он. – Как только мы установим, при каких обстоятельствах эти мародеры наткнулись на «Вокс Доминус», то, безусловно, позаботимся о вашем скорейшем воссоединении с Воинством.
Легионер Гвардии Смерти продолжал говорить, не замечая или не обращая внимания на вмешательство.
-… наткнулись на корабль, дрейфующий в варпе… ничей… умирающий. Плавучий мусор, всего лишь плавучий мусор. Бродяга, плывущий… по волнам божественного моря. Все попытки… угх… предприняты, чтобы связаться с остатками экипажа… гнррр… Никакого ответа не последовало.
– Это существо невыносимо, – произнес Кол Бадар, понизив голос, чтобы слова не передались. – Подумать только, когда-то мы звали их братьями.
– Они все еще наши братья, – ответил Мардук. – Благословенные дети Дедушки Нургла, живые воплощения Его любви. Они заслуживают нашего уважения, хотя и явно ошибочно претендуют на то, на что не имеют прав.
– Что он имеет в виду под «дрейфующим в варпе»? – спросил Энусат. – «Вокс Доминус» отсутствовал считанные минуты.
– Минуту и двадцать семь секунд, если быть точным, – сказал Кол Бадар.
– Открыть канал вокса, – сказал Нарен. Кол Бадар бросил взгляд на Мардука, который едва заметно кивнул. На его губах появилась легкая улыбка, когда он увидел, как ощетинился Нарен. Никому из Темных Апостолов не нравилось, когда их приказы ставили под сомнение.
– Почему, – произнес Нарен, обращаясь к искаженному и мозаичному изображению воина XIV Легиона, – ты заявляешь, что «Вокс Доминус» безжизненно дрейфовал, если нам известно, что это ложь?
Гвардеец Смерти продолжал смеяться. Это был жуткий булькающий звук, как будто какая-то чудовищная амфибия издавала кваканье. Или умирала. Энусат не мог выбрать.
Хор-хор-хор.
– Оно над нами насмехается, – сказал Нарен. – Наводи бортовые орудия. У них нет пустотных щитов. Скоро они запоют по-другому.
– Не пытайся отдавать мне приказы, – произнес Мардук. – Ты гость у меня на мостике, Нарен, не более того.
Темные глаза Нарена встретились взглядом с Мардуком. Раздававшийся из вокса смех Гвардейца Смерти становился все ниже, пока не скатился в отрывистый влажный кашель.
Хор-хор-ургх.
– Почему ты смеешься, Гвардеец Смерти? – прорычал Кол Бадар.
– «Вокс Доминус» отсутствовал… ургх…гораздо дольше, чем вы, по-видимому, полагаете, – протянула заполнявшая собой обзорный экран мерзкая фигура.
– Как долго? – спросил Мардук, отворачиваясь от гневного взгляда Нарена.
После ответа Гвардейца Смерти на мостике воцарилась тишина.
– На протяжении… трех тысяч лет.
«Инвизус» был грубым и уродливым десантно-штурмовым кораблем, заметно уступавшим по размерам «Грозовой птице». Воинство присвоило его сто лет назад в ходе перестрелки с отступниками из Красных Корсаров на краю Мальстрема. Раскраска пошла пузырями, отслоилась и почернела от огня. Из корпуса, будто колючки какого-то зверя с дикой планеты, выступали ряды крючьев и шипов.
Вероятно, когда-то это был всего лишь грузовой транспорт, скорее всего, спроектированный для перевозки руды с миров, расположенных в рискованной близости от границ реальности. Впрочем, за прошедшие с тех времен годы он подвергся заметному усовершенствованию. Корсары оснастили его тяжелой броней и блоками щитов, хоть на нем и не было оружия, кроме пары выдававшихся под носом фронтальных лазпушек. Это был скорее челнок, а не боевой корабль.
Ему было далеко до самых изящных и мощных кораблей, однако он славно служил Воинству с момента захвата. Его удостоили названия «Инвизус» и сделали обиталищем демонической сущности из низшего пантеона, наделив ограниченным и агрессивным разумом.
Мардук питал к нему определенную привязанность, хотя и знал достаточно хорошо, чтобы не доверять в полной мере. Тот приучился бояться его, однако Темный Апостол не сомневался, что корабль обратится против него, если получит такую возможность. Фокус заключался в том, чтобы не давать подобного шанса. Идея его не слишком тревожила. Так сохранялся интерес.
По нижней части фюзеляжа «Инвизуса» размазали свежую кровь, и его двигатели издали гортанный рев. Жалкие слуги, отталкивающие тела которых были скрыты под грубыми черными плащами и рясами, тихо шипели и бормотали в ходе работы.
Несколько бойцов Воинства двигались вокруг «Инвизуса», монотонно распевая и раскачивая из стороны в сторону массивные кадила. За ними колыхались густые облака благовоний, настоянных на костной пыли и изменяющих сознание травах. Они клубились вокруг десантно-штурмового корабля, словно живые щупальца, лаская и будоража его.
Мардук сделал на левой ладони неровный порез, сжимая и разжимая кулак, чтобы потекла кровь. Нараспев произнося благословение, он наносил кровавый отпечаток руки на лица тех из Воинства, кого избрали для высадки на «Вокс Доминус». Все гадали, что же им суждено обнаружить.
Нарен, которому не терпелось отправиться, уже погрузился на собственный челнок «Люкс Этерна», но Мардук не собирался спешить.
Благословение Темного Апостола получили восемнадцать братьев-воинов, которые поочередно преклонили перед ним колени. Среди них не было Энусата, хотя новый Первый Послушник Воинства сопровождал абордажную команду. Он уже получил благословение Мардука и подключался к креслу пилота «Инвизуса», соединяясь с ним и готовясь к запуску.
Последним кровавый оттиск ладони Мардука получил Кол Бадар. Корифей шагнул вперед, на его мясистом лице, как обычно, было брюзгливое выражение.
Ранее Мардук сообщил о своем намерении также примкнуть к абордажной команде.
– Ты не можешь этого сделать, – с обычной прямотой сказал Корифей. – Ты Темный Апостол Воинства и член Совета. Мы уже потеряли Третье. Легион едва ли может себе позволить лишиться еще и двух Апостолов.
– Я ценю твою решимость, Мардук, – произнес Нарен. – Однако я согласен с Корифеем.
– Я не желаю, чтобы говорили, будто я не помог товарищу-Апостолу, – сказал Мардук.
– Я благодарен тебе за помощь, – ответил Нарен. – Позволь твоему Первому Послушнику отправиться вместо тебя. Воинству полезно будет увидеть, что ты веришь в него.
Мардук почтительно склонил голову.
– Да будет так, как ты предлагаешь, старый учитель, – произнес он. «Старый дурак», – подумалось ему. Это оказалось легче, чем он мог ожидать.
Кол Бадар закрыл глаза, чтобы получить благословение Мардука. Темный Апостол положил руку на лицо Корифея, шепча молитву. Кровавый отпечаток почти мгновенно высох на коже, гиперкоагулянты сделали свою работу.
– Говорю еще раз, это глупо, – сказал Кол Бадар, и Мардук убрал окровавленную руку с лица огромного воина.
– Согласен, – ответил Мардук. – Это фиглярский фарс. Однако нужно, чтобы все видели, что я предпринял попытку. К тому же на борту есть реликвии. Оружие. Доспехи. Боеприпасы. Мы не можем просто оставить корабль Гвардии Смерти.
– Из этого не выйдет ничего хорошего, – произнес Кол Бадар. – Помяни мое слово. Однако я сделаю, как ты приказываешь, Апостол.
– Если все так, как говорил Гвардеец Смерти, спасайте, что сможете. Если корабль все еще в рабочем состоянии, дадим Нарену костяк экипажа, и пусть тащится обратно на Сикарус, поджав хвост, – сказал Мардук. – Продолжим без него.
– Думаешь, Гвардия Смерти будет просто стоять без дела, пока мы этим занимаемся? – спросил Кол Бадар. – Четырнадцатый Легион упрям. Они не бросят добычу так легко.
– В таком случае ты должен их убедить, – отозвался Мардук. Он вытер руку о табард. Рана уже затянулась. Апостол принял шипастую перчатку, поданную сгорбленным слугой в черном облачении, и вновь закрепил ее на руке. Он почувствовал, как та соединяется с плотью, и вновь ощутил себя целым.
– Ты мне о чем-то недоговариваешь, – понизив голос, сказал Кол Бадар.
– А ты слишком хорошо меня знаешь, – произнес Мардук.
– Начинаю. Ну? Что ты задумал?
– Нечто такое, что принесет Тридцать Четвертому великое могущество.
– Тридцать Четвертому, или тебе?
– Это одно и то же, разве нет? – с улыбкой ответил Мардук. – Воинство сильно настолько же, насколько его Апостол.
Кол Бадар уклончиво фыркнул.
– Тебе лучше не знать, – перестав улыбаться, сказал Мардук. – Но будь начеку. Может статься, будет нужно пролить кровь братьев.
– Четырнадцатого? Или Нарена?
– Будет разумным готовиться к любому варианту.
Кол Бадар вскинул голову.
– Как пожелаешь, – произнес он.
– Ступай с богами, носитель слова, – сказал Мардук. Кол Бадар вновь поклонился, а затем повернулся и зашагал прочь. Штурмовая аппарель «Инвизуса» закрылась за ним с раскатистым грохотом, и гул двигателей десантного корабля перерос в разрывающий уши визг.
«Люкс Этерна» вылетел первым, без дальнейших проволочек помчавшись в пустоту. Раздался рев пламени. «Инвизус» поднялся над палубой и медленно развернулся к зияющему просвету стартового проема. Бурлящее снаружи безумие сдерживала лишь блестящая, почти невидимая пленка. Резко взревев, челнок рванулся вперед. Он легко проскользнул сквозь нематериальную преграду, и по ее поверхности пошла рябь. За ним последовали полдюжины истребителей, умчавшихся наружу в качестве сопровождения. Через считанные мгновения они исчезли, поглощенные пустотой.
Как только они пропали, Мардук подал сигнал Сабтеку, старшему из тех братьев-воинов, кто не отбыл с Нареном.
– Пора, – произнес Темный Апостол.
– Вы уверены, что она окажется на борту? – спросил Сабтек.
– Она там, – ответил Мардук. – И она ждет меня.
Челнок приближался, и «Вокс Доминус» заслонял собой весь обзор. Глядя на корабль с такого близкого расстояния, было нетрудно поверить, что он перенес три тысячи лет дрейфа в варпе, как и говорил Гвардеец Смерти.
По крайней мере, Первому Послушнику было нетрудно поверить. Темный Апостол Нарен упорно отказывался соглашаться с заявлениями Гвардии Смерти.
Толстая броня «Вокс Доминус» сильно проржавела. Местами обшивка корабля была полностью проедена, и виднелось темное внутреннее пространство. Видимые батареи были покрыты ржавчиной и патиной. Большую часть целиком скрывала странная рыжая поросль. Энусат подумал, что корабль выглядел бы примерно так же, если бы сотни лет пролежал в океане, а потом был поднят со дна – ветхой и жалкой тенью своей былой славы.
Первый Послушник пристально смотрел на корабль сквозь метровый слой бронестекла, управляя «Инвизусом». Искривленное окно странным образом искажало «Вокс Доминус».
– Никаких следов боевых повреждений, – заметил он.
– И никаких признаков жизни, – добавил сзади Кол Бадар.
– Это еще не значит, что Третье Воинство мертво, – сказал Энусат. – Темный Апостол полагает, что мы можем найти выживших.
– Не стану ждать этого, затаив дыхание, – произнес Кол Бадар.
– Я тоже, – отозвался Энусат.
Боевой корабль пребывал в серьезном упадке, однако на нем не было характерных подпалин от лазеров и зияющих прорех, которые могли бы остаться от пустотных торпед или бортовых орудий, указывая на произошедшую схватку. Похоже было, что все раны громадного корабля были вызваны течением времени.
Прямо перед «Инвизусом» катер Темного Апостола Нарена направился к правому борту, включив стабилизирующие двигатели. На сетчатке глаз Энусата вспыхнули целеуказатели, в затылке раздалось злобное жужжание. Темная душа челнока подбивала его дать залп по другому кораблю. Первый Послушник движением век убрал прицельную сетку, подтверждая свое главенство. С «Инвизусом» всегда так происходило. Ему нравилось испытывать Энусата.
Два корабля двигались вдоль нижних посадочных палуб «Вокс Доминус», поочередно проверяя их. Было похоже, что некоторые бортовые системы еще работают, и Нарен полагал, что удастся дистанционно убрать щиты одного из ангаров. Энусат удерживал «Инвизус» позади второго челнока, следуя за ним.
Первый Послушник считал маловероятным, что они найдут работающий ангар, однако он оказался неправ. Пройдя под гниющим остовом «Вокс Доминус, чтобы проверить нижние кормовые палубы, они обнаружили искомое.
Два корабля зависли перед щитом пусковой палубы в нижней части кормы. Поверхность была покрыта воронками и рубцами. К ней липла странная растительность, похожая на блюдца.
– Выглядит, как органика, – сказал Кол Бадар, и Энусат был вынужден согласиться. Мало что живое могло выдержать длительный контакт с пустотой, однако подобное не было совсем уж неслыханным, особенно на краю Океана Душ.
«Люкс Этерна» подал дистанционный импульс, и громадный посадочный ангар начал открываться. В пустоте движение было совершенно беззвучным, но Энусат мог представить себе стон истерзанного металла, который поднимается впервые за срок, ведомый одним лишь богам. Похоже, за тысячелетия.
К удивлению Энусата, мерцающее защитное поле палубы осталось нетронутым и не пускало вакуум в ангар, блестя, словно ртуть. «Люкс Этерна» прошел сквозь него, и оно заколыхалось, словно поверхность озера.
Энусат повернулся на кресле пилота, натянув ребристые кабели, которые соединяли его с управлением челнока. Кол Бадар стоял позади, его волчье лицо было озарено красным внутренним свечением почтенного терминаторского доспеха. Корифей медленно кивнул.
– Следуй за ними, – произнес он.
– Как прикажешь, – сказал Энусат, развернулся и снова откинулся в объятия потертого кресла из человеческой кожи. Он слегка повел рычаги управления вперед, ощутив в сознании жужжание мрачного духа корабля. «Инвизус» испытывал тревогу. Энусат задумался, не ощущает ли челнок что-то такое, что не могут засечь сенсоры. Мысль ушла так же быстро, как и появилась. Не в его правилах было предаваться сомнениям.
«Инвизус» проскользнул сквозь мерцающее поле. Посадочная палуба была обширной и темной, словно ямы Аида. Это была не пустая метафора. Энусат бывал в Аиде, и там действительно было довольно темно.
Подвижные прожекторы челнока качнулись влево и вправо. Воздух был насыщен какими-то частицами. Вероятно, пыль.
– И так Праведные вошли во мрак Киммерии, взыскуя Света Истины, – процитировал Энусат.
Кол Бадар фыркнул.
– Откуда это?
– Пятьдесят Седьмое послание Махнарека Зараженного, – ответил Энусат.
– Напомни-ка мне. Что случилось с «Праведными» в конце этой истории? – поинтересовался Кол Бадар.
– Их пожрали заживо, – сказал Энусат. – Но в ходе этого они достигли подлинного просветления.
– Очень успокаивает, – произнес Кол Бадар.
– Чисто, – протрещал в вокс-сети голос Кол Бадара.
Издав ворчание, Энусат ослабил хват автопушки. Удерживая оружие одной рукой, он закинул его на плечо, направив длинный ствол вертикально вверх. Второй рукой он снял решетчатый шлем Мк-3. Раздалось шипение, сопровождавшее выравнивание давления воздуха.
Первый Послушник глубоко вдохнул. Вопреки его ожиданиям, на борту «Вокс Доминус» был воздух. Он был горяч и мерзко пах, но тем не менее, это был воздух. Содержание кислорода было весьма низким, и неусовершенствованный человек продержался бы в лучшем случае несколько минут. Однако для жизни Легионес Астартес атмосфера подходила идеально.
Дискомфорт создавала влажность. По пластинам брони уже бежали ручейки влаги, и Энусат моргнул, стряхивая пот.
Ранее сделанное Корифеем предсказание оказалось ошибочным. На корабле была жизнь. Обильная зеленая жизнь. Просто это была не та жизнь, которую они искали.
Она липла к стенам и свисала с потолка. Пол под ногами был мягким, губчатым и неровным. Это был настоящий лес грибов, лишайников и мхов, который превратил внутреннее пространство «Вокс Доминус» в иномировые джунгли, больше похожие на мир смерти, чем на нутро боевого корабля.
Разнообразие ошеломляло. Над полом поднимались скопления бледных стеблей, которые тянулись к потолку, словно рвущиеся к солнечному свету побеги. Между похожих на опахала мягких, словно шелк, листьев выступали зловонные полипы цвета больной печени. Наверху пятнистых стволов росли покрытые пухом раздутые губки, напоминающие мозги. Коралловые кисти росли рядом со странными веселками и затьками, каждый из которых был еще более безумного цвета, чем предыдущий. В низинах скопились лужицы воды, заполненные яркими водорослями. Скорее всего, это и был источник того кислорода, которым дышал Энусат.
Единственными источниками освещения на палубе были рассеянное красно-оранжевое свечение пустоты и сумки светящихся фосфоресцирующих грибов. Их скопления напоминали морские анемоны, крохотные пальчики-протуберанцы мягко колыхались в воздухе.
Хотя палубу и объявили чистой, бойцы Тридцать Четвертого Воинства продолжали осторожно двигаться по преображенной посадочной зоне, держа наготове болтеры и цепные мечи.
– Здесь аура чумного бога, – произнес Кол Бадар. Его голос звучал резким рычанием из-за искажения клыкастым шлемом, который придавал трескучей механистичности.
Энусат бросил взгляд на Нарена, находившегося на другом конце палубы. Темный Апостол стоял неподвижно, озираясь по сторонам. На его лице была гримаса сдерживаемой ярости. Он крепко сжимал обеими руками свой громадный крозиус. Шипастое навершие потрескивало, словно олицетворяя ненависть хозяина. Казалось, Нарен готов размозжить кому-нибудь голову.
– Похоже, Темный Апостол Третьего Воинства пришел к тому же выводу, – заметил Энусат.
Телохранители Нарена, Кровники, образовали вокруг своего господина неровный круг. Все они носили рогатые шлемы с причудливо растянутой по забралам кожей с человеческих лиц. У них была эклектичная смесь вооружения: цепные топоры, силовые клинки, болтеры и плазмометы. Как говорил Мардук, некоторые из этих ветеранов были одержимы несколькими сущностями. Даже без оружия они стали бы опасными противниками.
– Будь на борту выжившие, они вышли нам навстречу, – произнес Кол Бадар.– Мы не найдем здесь ничего, кроме смерти.
Энусат был склонен согласиться.
-Идем, Первый Послушник, – продолжил Кол Бадар. – Посмотрим, о чем думает Апостол после того, как увидел это запустение собственными глазами.
Когда они приблизились, Кровники ощетинились и свирепо зарычали через вокалайзеры шлемов. Вероятно, с зашитыми ртами они могли издавать только этот звук, подумалось Энусату.
– С такими искусными собеседниками месяцы перехода в варпе пролетят незаметно, – тихо произнес он, и закованный в терминаторскую броню Корифей фыркнул. Шлем передал это как резкий всплеск помех.
Кровники встали перед своим Темным Апостолом, защищая его, и подняли оружие. Энусат, шлем которого был закреплен на бедре, поборол желание направить на них автопушку. Было бы неразумно вызывать вражду у Темного Апостола, или его телохранителей, которые и так уже были близки к срыву. Одна искра – и они бы взорвались. И все же он не желал, чтобы его запугивали.
На изуродованном лице Первого Послушника появилась отвратительная улыбка, обнажившая черные стальные зубы. Он не мог удержаться. Какая-то его часть жаждала испытать себя в схватке с этими ветеранами.
Он и Кол Бадар остановились в нескольких шагах от Кровников, которые глядели поверх стволов готового оружия. Если бы на Энусате был шлем, у него перед глазами светились бы предупреждающие руны, обозначавшие наведенные на него целеуказатели.
– Отзови своих щенков, Апостол, – прорычал Корифей, – а не то мне придется их приструнить.
Нарен уставился на Кол Бадара. Казалось, он готов ударить Корифея. Однако спустя секунду Апостол с враждебной неторопливостью приказал Кровникам остановиться.
Энусат был почти что разочарован.
Темный Апостол произнес приказ на языке демонов. Резкий и противоестественный звук был словно удар в лицо. Кровники мгновенно отреагировали, подавшись назад и отведя оружие от пары бойцов Тридцать Четвертого Воинства.
– Что теперь, Апостол? Я не желаю рисковать здесь своими воинами дольше необходимого.
– Трусость, – ощерился Нарен.
Энусат заметил, как лицо Кол Бадара застыло, а на виске задергалась жилка.
– Аномалия может снова возникнуть в любой момент и забрать нас, как уже забрала твое Воинство, – сказал Корифей.
– Мы не уйдем, пока я не получу ответов.
– Апостол, ты командуешь Третьим Воинством. Тем, что от него осталось. У тебя нет власти над Тридцать Четвертым.
– Мне известно мое место в Легионе, – огрызнулся Нарен, – и оно гораздо выше, чем у любого Корифея. Даже великого Кол Бадара. Мардук предоставил мне твои силы в виде жеста доброй воли. Не подвергай своего Апостола бесчестью, Корифей.
Тишину подчеркивал звук капающей где-то воды.
«Не ссорься с Нареном», – сказал Мардук перед отправкой с «Инфидус Диаболус». – «Даже без Воинства он опасен».
– Несомненно, есть вопросы, которые требуют ответа, – произнес Энусат, пытаясь уйти от нарастания напряженности.
– Я собираюсь послушать, как все это сможет объяснить Гвардия Смерти, – сказал Нарен, указывая по сторонам. – Хочу посмотреть, осмелятся ли они лгать мне в лицо. Спросим их, не правда ли?
Лицо Кол Бадара было мрачным, однако он с неохотой открыл канал вокс-связи с обтекаемыми истребителями, которые сопровождали их через пространство между «Вокс Доминус» и «Инфидус Диаболус».
– Приведите их, – произнес он.
– Вот они, – сказал Сабтек, указывая на светящуюся перед ними карту. – В точности, как вы предсказывали.
Он стоял рядом с Мардуком, глядя на небольшой портативный стратегический дисплей. Позади них готовилось к бою его отделение, которое проверяло оружие и боезапас, загружаясь в маленький и неброский челнок, некогда бывший кораблем контрабандистов. На борт грузили тяжелую аппаратуру и передвижной контейнер, который везли закутанные слуги.
Возле большой трехмерной проекции корабля Гвардии Смерти на стеклянном табло возник маленький рубиново-красный значок. Он замерцал, удаляясь от корабля-носителя.
– Хорошо, – произнес Мардук. – Готовьте двигатели. Я хочу, чтобы мы стартовали, как только Гвардия Смерти высадится на «Вокс Доминус».
– Все будет, как вы пожелаете, – ответил Сабтек.
– Мне нужно, чтобы «Череп» умолк, – сказал Мардук. – Не хочу, чтобы Гвардия Смерти знала, что мы делаем, пока все не кончится.
– Они не узнают, что мы приближаемся, до последнего момента, – отозвался Сабтек. – А тогда будет уже слишком поздно.
– Приближаются, – произнес Кол Бадар. – Готовьтесь.
Энусат встал за рокритовый барьер, построенный для защиты от реактивной струи двигателей. Позиция располагалась по центру, что позволяло ему держать почти всю посадочную палубу. Он принял упор, широко расставив ноги, стабилизаторы в поножах тихо загудели, удерживая его на месте и готовясь компенсировать чудовищную отдачу оружия.
Первый Послушник снова надел шлем, устав от тяжелого смрада и жары внутри корабля. Перед его глазами появился поток информации. Он заморгал, минуя показатели внешней диагностики, включавшие в себя температуру, влажность и химическое разрушение воздуха, затем прошел логистические данные: состояние теплоотвода, подсчет боезапаса и расход энергии. Перед его глазами возникла тактическая сводка, анализ темпа сердцебиения и жизненных функций братьев-воинов. Туда, где фокусировался взгляд, перемещалась прицельная матрица, жадно ищущая цель.
Длина ствола его любимого крупнокалиберного орудия достигала почти двух метров. Большая его часть была заключена в дырчатый охлаждающий кожух. Из-под широкого дула, выполненного в виде щерящегося демона, еще на полметра выступал пристегнутый цепной штык.
Автопушка была увешана амулетами и религиозными символами. Громоздкую ствольную коробку покрывали священные изречения из «Книги Лоргара». Ощутимый вес оружия принимала на себя тяжелая цепь, пристегнутая к плечу Энусата. Ей помогали внутренние сервоприводы.
Правая рука сжимала рукоятку оружия, большой палец расслабленно лежал на спусковом механизме. Первый Послушник наводил автопушку левой рукой, держась ею за ручку на ствольной коробке. Вес уменьшался за счет суспензоров, а встроенные в доспех сервоузлы позволяли удерживать огромное орудие столь же легко, как неусовершенствованный смертный держал бы винтовку.
Лента с боезапасом поступала в автопушку из увеличенного ранца Энусата, который одновременно служил и емкостью под боекомплект и источником энергии для доспеха. Ленту прикрывала гибкая оболочка. Не обладая таким высоким темпом стрельбы, как тяжелый болтер, оружие значительно превосходило его по мощности и могло рвать рокрит и броню техники, словно бумагу.
Остальные воины Тридцать Четвертого и Третьего Воинств заняли оборонительные позиции, окружив «Инвизус» и «Люкс Этерна» и пользуясь укрытиями на заросшей посадочной палубе. Они опустились на колени у краев наполовину скрытых грибной порослью бронированных валов, держа болтеры наготове.
Темный Апостол Нарен стоял на виду, ожидая прибытия приближающегося челнока Гвардии Смерти. Рядом с ним стояли Кровники и Кол Бадар – неодолимая преграда из тяжелой брони и злобы. Он ждал, пощелкивая длинными клинками силовых когтей.
Энусат разогнал пристегнутый к автопушке цепной клинок, и от мотора пошел черный дым.
Прошедший сквозь мерцающее защитное поле посадочной палубы корабль Гвардии Смерти напоминал какое-то отвратительное насекомое, раздувшееся до гигантских размеров.
Каждая пластина обшивки была серьезно изношена, испещрена воронками и вмятинами. Броню покрывала ржавчина и следы коррозии. Местами казалось, будто гниль проела корпус насквозь. Энусата удивило, что челнок вообще был пригоден для перемещения в пустоте.
Впрочем, орудия ветхого корабля выглядели весьма работоспособными. Они свободно вращались на турелях, обводя собравшихся на встречу Несущих Слово. Каждый раз, когда они наводились на Энусата, у того перед глазами вспыхивало множество предупреждающих рун. Первый Послушник услышал, как «Инвизус» зарычал, словно рассерженный зверь. Его орудия нацелились на новоприбывшего соперника, кораблю не терпелось утвердить собственное превосходство.
– Не стрелять, – произнес Энусат, обращаясь одновременно к Несущим Слово Тридцать Четвертого и десантно-штурмовому кораблю. Разумеется, он не мог ручаться за Нарена и Кровников.
Корпус челнока Гвардии Смерти напоминал луковицу, его держала на весу пара больших круглых двигателей. Сейчас они были обращены вниз, заставляя воздух мерцать от жара, пока корабль медленно плыл вперед, осторожно заходя на посадочную палубу.
Окна двойной кабины были выпуклыми и выпяченными. Казалось, они сделаны из тысяч крохотных восьмиугольных сегментов, что придавало сходства со сложными глазами членистоногого. Корпус челнока имел серо-зеленый цвет распухшего и пропитанного водой трупа, но эти глаза переливались насыщенным янтарем.
Изъеденный коррозией корабль сел на палубу между «Инвизусом» и «Люкс Этерна», развернув для опоры семь насекомоподобных лап. Те казались слишком тонкими, чтобы вынести его вес, металл на них проржавел и испачкался, однако они устояли, удержав корпус примерно в трех метрах над палубой.
Раздался вибрирующий стон, и на вздутом подбрюшье корабля появилась трещина. Изнутри повалил тошнотворный желтый дым. Он опустился вниз и распространился по сторонам, скрыв палубу в низкой дымке.
Ядовитые испарения вились вокруг ног Нарена, Кол Бадара и Кровников. Автосенсоры Энусата фиксировали высокий уровень кислотности и токсичности даже с расстояния пятнадцати метров.
Трещина в днище корабля продолжала расширяться, словно зияющая рана, постепенно превращаясь в медленно опускающуюся аппарель. Между расходящимися секциями тянулись толстые нити, напоминающие слюну, которые капали на палубу, словно вязкий сироп.
Аппарель опустилась с отчетливым скрипом. Раздалось резкое шипение открывающегося внутреннего шлюза, и воздух внезапно заполнился жужжанием насекомых. Из челнока выплеснулось густое облако.
Большинство насекомых были мелкими, однако некоторые отвратительные твари достигали размера человеческого кулака. Вздутые брюшки низко свисали под блестящими панцирями, с набухших хоботков капала грязь.
Облако расширилось, словно мрачная тень, и окутало братьев-воинов Семнадцатого Легиона. Энусат неожиданно порадовался, что надел шлем. Единственным Несущим Слово с непокрытой головой был Темный Апостол Нарен. Жирные ползучие мухи с блестящими фасетчатыми глазами садились ему на лицо, но Темный Апостол не обращал на них внимания. Отец Чумы был частью Губительного пантеона, и Несущие Слово чтили его так же, как и все Высшие Силы.
Туча мух продолжала расти, слегка рассеиваясь по мере распространения, хотя вокруг опустившейся аппарели продолжала гудеть плотная масса. Именно туда и вглядывался Энусат. Прицельные сетки следовали за движениями радужки, пока он выискивал цель среди надоедливого дыма и жужжащих насекомых.
А затем он увидел.
Перед ним вспыхнуло множество красных указательных символов.
– Контакт, – прорычал он.
– Вижу их, – произнес Кол Бадар.
Маркеры угрозы превратились в громоздкие силуэты в силовой броне, которые медленно спускались по аппарели. Энусат напряг палец на спуске.
Гвардия Смерти ступила на палубу «Вокс Доминус»
– Старт, – распорядился Сабтек, и обтекаемый черный челнок вырвался с посадочной палубы.
Когитаторы исступленно работали. Три прикованных к устройствам сервитора выгорели, органические тела не выдержали обширного субдурального кровоизлияния. Но расчеты прошли успешно – Мардук на это надеялся – и были заложены в навигационный контур челнока. И «Инфидус Диаболус» и «Череп» двигались, так что вычисления траектории должны были быть идеальными.
После трех кратких импульсов стабилизирующих двигателей, которые выводили их на верный курс, челнок замер, отключив все системы. Он превратился лишь в безжизненный кусок движущегося мусора, которых хватало в пустоте. Но этот прямым курсом шел на столкновение с «Черепом».
Они медленно двигались через свободное рыжеватое пространство, не желая оповестить «Череп» о своем приближении. До контакта оставалось несколько часов.
Несущие Слово устроились поудобнее и замедлили дыхание. Подача кислорода прекратилась, а температура начала стремительно падать.
Уголок губ Мардука искривился в намеке на улыбку.
Наргалакс. Так он им представился. Это было не то имя, с которым он появился на свет на родном Барбарусе, и не то, которое ему дали после приема в Гвардию Смерти. Скорее всего, это был дар Отца Чумы – имя, принятое после заражения.
Энусат признавал, что сам не слишком приятно выглядит, но, тем не менее, он являл собой воплощение классического изящества и благородства по сравнению с раздутым живым трупом, который называл себя предводителем этой пиратской банды пораженных болезнью легионеров.
Впрочем, его наружность не отталкивала Энусата. Все-таки это благословение Отца Чумы так изменило материальное тело Гвардейца Смерти. В сущности, он испытывал скорее восхищение, чем отвращение. Его поражало, что возможно быть настолько изъеденным болезнью и разложением, и при этом продолжать жить. Поистине, плоть Наргалакса благословили боги.
Должно быть, когда-то его доспех был цвета белой кости, но теперь он стал склизким от грязи и приобрел нездоровый оттенок цвета гниющего трупа. Тело чрезвычайно раздулось, броня потрескалась и разошлась, не в силах целиком вместить зловонную громаду. Поверхность покрывали язвы и нарывы, из которых сочилась смрадная кровь и гной. Из тела, словно жгуты внутренностей, выступали влажные и покрытые слизью сегментированные кабели. По краям доспеха выдавались костяные гребни. Сложно было сказать, где по-настоящему кончалась броня, и начиналась плоть. Энусат подозревал, что они уже стали единым целым.
На поясе висело несколько прогнивших голов. Их глаза, рты, ноздри и обрубки шей были зашиты и запечатаны воском. Рядом с ними висела булава – дикарское оружие, из тяжеловесного навершия которого выступал ржавый кривой клинок. К боку был пристегнут магнитами двуствольный комби-болтер.
Энусат заметил мутацию Гвардейца Смерти, лишь когда тот потянулся к шлему. Из дыры в броне на левом трицепсе росло толстое многосоставное щупальце. Оно имело цвет мертвой плоти и было покрыто толстым слоем слизи.
При помощи причудливого придатка, под тошнотворный хлюпающий звук сопротивления, Наргалакс снял однорогий шлем, и показалось его распухшее трупное лицо.
На имперской планете-мавзолее Церберус IV река Ахерус была завалена телами мертвых гвардейцев. К концу осады тел стало так много, что «Носороги» и «Лендрейдеры» Воинства смогли переправиться и войти в столицу, невзирая на разрушение моста-перемычки. Лицо Наргалакса своим цветом и раздутостью напомнило Энусату тех утонувших гвардейцев.
Его плоть была бледной и болезненной, под чешуйчатой кожей, словно пятна, тянулись темно-лиловые подтеки спекшейся крови. Большая часть рта и челюсти отсутствовала, ее заменяло множество трубок и шлангов. Левый глаз был раздут, деформирован и заполнен ячменями, помутнев и источая влагу. Как только Наргалакс снял шлем, стайка крохотных мошек устроилась там, питаясь этой жидкостью. Отмершая плоть колыхалась от происходившего под ней движения. Пока Энусат наблюдал, из уголка глаза, будто бледные слезы, появилось несколько извивающихся червей.
Другие питающие трубки и кабели были грубо вкручены в виски и затылок, точки входа окружала мертвая и смрадная плоть. На левой стороне гниющего черепа остались пряди клочковатых седых волос, возможно, последняя уступка тщеславию. По коже Гвардейца Смерти пробегала рябь – разложившуюся плоть пожирали черви.
Но, пожалуй, самым отталкивающим в чертах Наргалакса был его правый глаз. Он имел холодный синий цвет безупречного льда и был совершенно нетронут болезнью или порчей. Ясный и дерзкий, он указывал на то, как мог выглядеть воин до прикосновения Отца Чумы.
Тревожил не столько сам глаз, поскольку он был безупречен, а скорее его контраст с занимаемым местом в высохшей глазнице на лице распухшего трупа. Казалось, что из-за его совершенства все остальное выглядит еще более омерзительно.
Единственной странностью был зрачок, который больше походил на три пересекающихся и сросшихся зрачка. Невзирая на все беды, постигшие плоть Наргалакса, ясный глаз всегда смеялся, пусть даже на это не были способны остатки рта. В его уголке с готовностью складывались морщинки.
Зловонного капитана сопровождали семеро легионеров Гвардии Смерти – гниющая плоть, имеющая форму воинов Легионес Астартес. Энусат был уверен, что если бы их броню удалось снять, они бы опали бесформенной разлагающейся массой. Язвы на гнилых и мясистых пластинах брони сочились гноем, кровью и маслом. За сапогами с расколотыми носами оставались лужицы мерзких выделений, растекавшиеся по скользкому от тины полу.
В распространяемой ими грязи кормились насекомые и растения.
Каждый прижимал к груди изъеденный коррозией болтер. Энусата поразило, что оружие еще работает.
Еще до того, как Гвардейцы Смерти отдали себя во власть Нургла, они обладали репутацией непримиримых воинов, способных выдержать гораздо больший ущерб, чем прочие Легионы. Упорство, несокрушимость и неотвратимость накатывающейся волны – все это было определяющими качествами Легиона еще до того, как они массово поддались Отцу Чумы, и его прикосновение развило эти таланты еще сильнее.
Семеро были не одни. Гвардию Смерти сопровождали смертные, которые выползли из челнока следом за своими огромными хозяевами. Все они были жалкими и отвратительными существами на разных стадиях разложения. У Несущих Слово вызвало шок и омерзение то, что, похоже, это были не рабы или слуги, и Наргалакс говорил с ними отеческим тоном. Он называл их своей паствой, затронутыми. Темный Апостол Нарен не пытался скрыть презрение. Несущим Слово было свойственно смотреть на людей как на скот, который следует использовать и подчинять, даже близко не подходя к равенству во взаимоотношениях – а именно так, похоже, Наргалакс воспринимал эти никчемные мешки с мясом.
Смертных было много – оборванное ополчение с разнообразным примитивным оружием. У большинства были всячески отремонтированные автоганы и лазганы, другие же несли всего лишь стабберы и дубинки. Многие явно были одеты в имперские бронежилеты и каски. Несомненно, дезертиры. На всех были дыхательные аппараты, в основном черные маски на все лицо с круглыми очками, которые заполнял светящийся зеленый туман. Сквозь дымку глядели бледные разложившиеся глаза, полные катаракт и раковых опухолей.
Они все были людьми, или около того, за исключением одной твари, которая превышала ростом даже легионеров. Это была гора искусственно выращенных мышц и жестокости, на непропорционально маленькую голову был натянут увеличенный противогаз. Одну руку заменял громадный бур. Кол Бадар пристально смотрел на существо прищуренными глазами, сжимая силовые когти.
Хор-хор-хор.
Жуткий булькающий звук напоминал предсмертный хрип, и Нарен крепче сжал священный крозиус. Энусат напрягся, наполовину ожидая и наполовину надеясь, что Темный Апостол нанесет удар. Когда этого не произошло, он испытал легкое разочарование.
– Скажи мне, где мое Воинство, Гвардеец Смерти, – произнес Нарен.
Отвечая, Наргалакс продолжал посмеиваться.
– Если оно не покидало корабля, – медленно и тягуче протянул он, – стало быть, оно все еще тут.
– Тебе известно больше, чем ты говоришь, тварь.
– Капеллан не слушает, нет, – сказал Наргалакс, все еще смеясь. Его голос был пустым и страдальчески-медленным, с хрипом доносясь из встроенной в горло ржавой решетки вокса. – Это не наша работа, уверяю. Ни я, ни кто-либо из моих братьев не ступал на этот священный корабль до настоящего момента. Я могу поручиться за это… угх… и поклясться честью.
– Однако это дело рук вашего покровителя. Ты не станешь этого отрицать, не так ли?
– Похоже на то, похоже на то, – протянул Наргалакс с весельем в здоровом глазу. – Здесь тлетворное влияние Дедушки, да. Но оно везде, где есть гниль и разложение. Моих братьев и меня нельзя… считать ответственными за все Его великие творения, правда? Мы нашли ваш корабль брошенным, безжизненным и дрейфующим. Он не отвечал на вызовы по воксу. И потому… мы лишь хотели отвести его в более безопасное место, а затем провести дальнейшее изучение. В варпе произошло возмущение, и нас затянуло внутрь. И вот нас обвиняют в пиратстве, а то и хуже того, – он вновь низко и медленно засмеялся, содрогаясь всем телом. – Мне жаль, что это так… однако я знаю о местонахождении ваших сородичей не больше вашего.
– Ты лжешь, – произнес Нарен.
Наргалакс пожал плечами.
– Ты видишь то, что хочешь видеть, маленький капеллан, – сказал он. – Но я не лгу.
Энусат верил ему. А еще верил, что Гвардеец Смерти знает больше, чем говорит.
– Я должен попасть на мостик, – произнес Нарен, повернувшись от Наргалакса к Кол Бадару.
– Зачем? – спросил Корифей.
– Я должен узнать правду. Это существо, – Нарен сделал презрительный жест в сторону Наргалакса, – пойдет со мной. Если оно в чем-то солгало, то умрет первым.
Гвардеец Смерти только рассмеялся.
– Первый Послушник Тридцать Четвертого также присоединится ко мне, – добавил Нарен.
– Я, Апостол? – переспросил Энусат.
– Тридцать Четвертое не уйдет без меня, – произнес Нарен, полностью игнорируя Энусата и продолжая обращаться к Кол Бадару. – Я думаю, Мардук не захочет подыскивать себе еще одного Первого Послушника…
Они пробивались по коридорам, столь насыщенным грибной порослью, что легко было забыть, что они вообще находятся на корабле. Спустя считанные минуты они оказались отрезаны и потеряли связь с теми, кто остался на посадочной палубе.
В зараженные недра «Вокс Доминус» углублялась лишь небольшая группа: Темный Апостол Нарен, пятеро его безмолвных Кровников и Энусат, который обеспечивал им поддержку своей тяжелой автопушкой. И, наконец, с ними шел капитан Гвардии Смерти Наргалакс. Всего семеро.
– Благоприятное число, – сказал Наргалакс. – Дедушка Нургл… будет доволен.
Он был всего лишь заложником. Нарен посулил ему мучительную смерть, если обнаружится хоть какое-то свидетельство его участия в исчезновении Воинства и осквернении самого «Вокс Доминус».
Гвардеец Смерти лишь продолжительно и глухо рассмеялся – «хор-хор-хор» – и ответил, что ему нельзя причинить такую боль, которая бы доставила какое-то неудобство.
– Ты почешешь зудящее место, и я тебя за это поблагодарю, – сказал он. И все же капитан согласился на требование Темного Апостола. Охотно, как показалось Энусату.
Они шли одной шеренгой, но продвижение все равно было долгим и трудным. Местами путь настолько зарос, что приходилось прорубать себе дорогу, и вскоре с клинков закапали млечный ихор и жгучий сок. В остальных случаях они расчищали путь контролируемыми выбросами прометиевого пламени. Энусат гадал, не вызовет ли это у Наргалакса какую-либо реакцию, однако подобного не произошло. Капитан Гвардии Смерти выглядел безразличным, даже когда за ними визжали и корчились огромные многоножки и ползучие насекомые, внутренности которых пожирал огонь.
Сильнее всего продвижение тормозило присутствие Наргалакса. Он не торопился. Энусат сомневался, что он вообще мог торопиться. Каждый его шаг был тяжелым и вымученным, напоминая Энусату то, как двигались громадные машины Коллегии Титаника – медленно, но мощно и неостановимо. Наргалакс был массивным, невероятно массивным. Он давил все, что попадалось ему под ноги. Его движение было неумолимым, словно приливная волна. Там, где он проходил, грибы высыхали и становились бурыми. Энусат старался не наступать в остававшиеся за легионером ядовитые выделения.
Первый Послушник шел позади и снова радовался, что надел шлем. Вокруг капитана Гвардии Смерти висел плотный рой раздувшихся мух и жалящих насекомых, и Энусат был уверен, что тот источает омерзительный смрад. Он был не в силах понять, как это терпят Нарен и Кровники. Плоть последних уже покрылась множеством красных укусов и нарывов.
Минуты растянулись на часы, а они все еще продолжали двигаться во мрак, проталкиваясь по заросшим коридорам к пункту назначения. По мере углубления в недра «Вокс Доминус» становилось все более жарко и сыро. Было очевидно, что терпение Нарена подходит к концу из-за их медлительности, однако Темный Апостол мало что мог сделать, чтобы ускорить продвижение.
Наконец, они добрались до цели – мостика корабля. Ведущие внутрь огромные противовзрывные двери были закрыты.
– Быть может, это хороший знак, – сказал Энусат, хотя сам не верил в собственные слова. Двери были почти полностью скрыты мхом и свисающим лишайником. На их поверхности, словно опухоли, выступали колонии круглых грибов. Двери были спроектированы для отражения существенной внешней угрозы в случае абордажа. Без лазерных резаков и сеймических молотов отряду потребовалось бы определенное время, чтобы попасть внутрь.
Приходилось обходиться тем, что было. К счастью, Энусат знал, что эти двери по толщине и рядом не стояли с теми, что были на кораблях Имперского Флота или ксеносов. Этот корабль строился для Легионес Астартес. Мало кто осмелился бы отправить абордажную команду против Несущих Слово, и если бы это произошло с достаточным успехом, чтобы пробиться к мостику, то означало бы, что битва уже проиграна. Семнадцатый полагался на болтеры, клинки и веру, а не преграды из пластали и адамантия.
– Мелта-заряды, – распорядился Нарен. Несколько Кровников начали счищать с поверхности противовзрывных дверей грибную поросль и растения, обнажая щели и стыки. Остальные готовили и активировали висевшие на бедрах мелта-заряды.
Бомбы сработали одновременно. Все они были тщательно расположены так, чтобы выбить запорные механизмы. Перегретый металл потек, словно лава, однако двери остались заперты. Замки сгорели, но проем нужно было открыть вручную.
Кивнув головой, Нарен отправил поработать Кровников. Их тела внезапно изменились, размазавшись и замерцав. Долю секунды казалось, что на том месте, где стоял каждый из Кровников, живут две сущности. Кое-где их было трое и больше, образы накладывались друг на друга. Из голов выросли могучие рога, натянутая на шлемы человеческая кожа ожила, и с мрачных демонических лиц вперед уставились глаза, пылающие колдовским пламенем.
Тела размягчались и менялись, будто восковые фигуры у огня. Поверх нагрудников распахнулись зубастые пасти. Посередине лбов Кровников образовались горящие очи, которые моргали и злобно пялились вокруг. Из наплечников, наколенников и налокотников выступили кривые и неровные костяные шпоры и гребни. На руках взбугрились новообразованные мышцы, пальцы срослись в клешни и когти, или вытянулись в хлещущие отростки, утыканные шипами.
– Впечатляет, – произнес Наргалакс.
– Если я обнаружу в журнале корабля доказательства твоего участия во всем этом, то напущу их на тебя, – пообещал Нарен. Наргалакс лишь рассмеялся.
Тонкие клинки вонзились в оплавленную дыру в центре противовзрывных дверей. По обе стороны возникли крючковатые когти, которые крепко впились в твердую металлическую обшивку. Противоестественные мускулы вздулись, и одержимые Кровники рванули незакрепленные двери, напрягая все данные варпом силы. Выросшие из сапог когти цеплялись за решетчатый пласталевый пол, скрытый покровом лишайников и тины. Напрягая жилы так, что те едва не рвались, стая раздвигала двери.
Энусат снял автопушку с плеча и взял ее наизготовку, держа дверь на прицеле. Одни боги знали, что могло оказаться внутри.
Издав протестующий металлический скрежет, двери пришли в движение. Содрогаясь и визжа, они раздвигались, образуя четырехугольный проем, через который можно было разглядеть находившийся по ту сторону мостик. Яростно дергая и таща, Кровники сумели открыть двери достаточно широко, чтобы войти.
– Еще больше впечатляет, – сказал Наргалакс.
Черный челнок, словно клинок убийцы, приблизился к звероподобному «Черепу», все еще соединенному с «Вокс Доминус» громадной цепью.
Мардук мгновенно вышел из медитативного транса, бдительный и готовый. Сабтек и остальные тоже пришли в себя и проводили окончательную диагностику и проверку оружия. Время почти пришло.
Темный Апостол отстегнул удерживавшие его фиксаторы и аккуратно оттолкнулся от кресла. Искусственная гравитация была отключена вместе с прочими системами, и он полетел к носу корабля, управляя своим движением при помощи поручней.
Сабтек присоединился к нему в кабине. «Череп» приближался, увеличиваясь в размерах с каждой секундой.
– Похоже, расчеты были верны, – сказал Сабтек. – Благодарение богам, что они не сменили курс. Они нас еще не заметили.
Будто по сигналу, «Череп» слегка шевельнулся, почти незаметно повернув и начав менять позицию. Несомненно, экипаж принял их за какой-то обломок или астероид, и теперь уходил от столкновения.
– Теперь заметили, – произнес Мардук. – Вперед.
Когда «Череп» понял, что происходит, их разделяло меньше километра – слишком мало, чтобы что-то сделать. На «Черепе» могли лишь сидеть и ждать абордажа.
Всякая надежда, что мостик «Вокс Доминус» мог избежать судьбы, постигшей остальную часть корабля, рухнула, когда группа пробралась через полуоткрытые противовзрывные двери.
– Должно быть, споры распространились через воздуховоды до того, как мостик закрыли, – произнес Энусат.
Помещение освещали длинные и тонкие грибы, испускавшие бледное фосфоресцирующее свечение. Все поверхности были покрыты ярко окрашенной плесенью, вниз свисали мохнатые жгуты лишайника, соединявшие потолок с полом. Энусат водил автопушкой из стороны в сторону, выискивая цель, но единственное движение внутри создавали мириады потревоженных насекомых, клубившихся над грибной порослью. Первый Послушник расслабил палец на спуске. Мостик был так же мертв, как и весь корабль.
Нарен двинулся прямо к командной кафедре. Энусат осторожно вошел, пригнувшись под выступающими грибами цвета спекшейся крови. Он перешагнул через толстые корни, похожие на канаты, и подошел к заросшей глыбе, которую счел терминалом. Первый Послушник смахнул рукой яркую метровую многоножку и дернул за толстый покров мха. Легко сорвав его, он обнажил небольшой круглый экран. Поскребя еще, он открыл панель управления и начал щелкать переключателями и верньерами. Его не удивило, что экран не ожил.
Похоже, Нарен пришел к тем же результатам. Темный Апостол выругался и ударил кулаком по обзорному экрану оккулуса, в ярости расколов его.
– Безнадежно, Апостол, – сказал Энусат.
И в этот момент его схватил мертвый Несущий Слово.
– Гибельный лес разрастается, – произнесло существо.
Daal’ak’ath mel caengr’aal.
Часть вторая
Темнота была абсолютной. Еще несколько месяцев назад на «Инфидус Диаболус» отключили все системы, кроме минимального жизнеобеспечения. Чрезмерно переработанный воздух был затхлым, в нем не хватало кислорода. Без гула двигателей и пения Воинства в залах царило безмолвие, нарушаемое лишь скрипом корпуса корабля.
– Нам не следовало ступать на борт «Вокс Доминус», – раздался во мраке голос Мардука. – Ты меня отговаривал. Жаль, что я не послушался.
Ответа не последовало. В сущности, Темный Апостол его и не ждал.
– Нарен бы все равно настоял на том, чтобы отправиться на борт и лично увидеть правду касательно притязаний Гвардии Смерти. Это было его право. Не мне его разубеждать. Но нам не следовало идти за ним. Там были предупреждения. Но я не увидел их, будучи чересчур слепым.
Он сделал медленный шипящий выдох, стиснув кулаки во тьме.
– Нам нужно было обрушить огонь на гниющие останки «Вокс Доминус» и отправить Гвардию Смерти на вечные муки вместе с ним. Они за это заплатят. Это не наша судьба.
Слова прозвучали пусто и глухо.
– Это не наша судьба, – повторил он, на сей раз тише.
Ответом была лишь тишина.
Энусат не заметил сгорбившейся на кресле управления фигуры, поскольку та была настолько покрыта грибковой порослью и мхом, что стала единым целым с окружением. Но теперь он видел.
У существа не было глаз – они давно разложились – однако голова повернулась и уставилась прямо на него, буравя его взглядом пустых глазниц. Лицо было изнурено болезнью и иссохло, под воскообразной бледной кожей можно было отчетливо разглядеть череп. Губы растянулись в трупной ухмылке.
Оно держало его за руку. Он увидел, что под покровом мха и блюдец-грибов рука закована в кроваво-красную броню. Это был брат из Третьего Воинства.
Энусат попытался вырваться, но холодная хватка обладала смертельной силой и держала его, как тиски. Коричневые гнилые зубы раздвинулись, челюсть зашевелилась, и существо заговорило.
– Гибельный лес разрастается, мертвая сила, колдовское древо, слизь-роса, беда.
Daal’ak’ath mel caengr’aal, gol’akath, mor‘dhka, jakaeh’esh.
Первый голос доносился из глотки существа, некогда бывшего Несущим Слово. Из его рта выбралось несколько жуков, потревоженных скрипом голосовых связок. Этот голос был хриплым и низким, словно звук тяжелой скрипучей двери. Другой же тревожил куда сильнее. Это был голос демона – чего-то, превосходившего по возрасту и могуществу все, что когда-либо доводилось встречать Энусату. По коже поползли мурашки, живот свело.
А затем тварь ухмыльнулась ему и начала тащить к себе.
– Лес и труп, труп и лес.
Grink’ah’tok mal daeth’ma’gol, daeth’ma’gol mal grink’ah’tok
Мардук улыбнулся. Апостол с сырым хлюпающим звуком выдернул священный крозиус, навершие которого было погружено в голову смертного, и встряхнул оружие, избавляясь от большей части крови и мозговой ткани.
Он оглядел устроенную вокруг бойню. Внезапное нападение идеально удалось.
Кораблю критически не хватало экипажа, большую часть которого составляли смертные, забранные с планет или рожденные на борту. На нем оставалось лишь трое Гвардейцев Смерти. Их капитан, несомненно, взял с собой большую часть воинов в жалкой попытке произвести впечатление или напугать.
В течение минуты после обнаружения они высадились на корабль, и спустя считанные секунды уже убивали.
Сабтек ударом ноги спихнул с клинка труп, и тот безжизненно осел на пол, рядом с остальными.
– Сколько? – спросил Мардук.
– Тридцать два убийства, – отозвался Сабтек и опустился на колени, чтобы обтереть клинок о рубаху последней жертвы.
– У нас есть раненые?
– Ничего существенного.
– Я чувствую ее присутствие поблизости, – произнес Мардук. – За мной.
Сабтек мгновенно поднялся, двинувшись с Темным Апостолом вглубь корабля. Идти было недалеко, и это не заняло много времени.
Они вышли на темную складскую палубу, и Мардук замер, прислушиваясь. С пласталевых балок над головой свисали длинные цепи, которые вяло покачивались, музыкально позвякивая. Откуда-то капала вода. Мардук какое-то мгновение повертелся на месте, а затем опустил взгляд на решетчатый пол.
– Туда, – сказал он, кивнув на вделанную в пол рукоятку.
Сабтек распахнул люк. Тот с гулким грохотом ударился об пол, и показались спускавшиеся во мрак ступени.
Мардук двинулся вниз в темноту. Это была широкая и глубокая яма, единственный выходом из которой служил люк. В углу между металлических стен съежилась группа закутанных смертных. Дюжина или больше женщин, все действительно древние, с иссохшими хрупкими руками, больше похожими на когти, и спутанными длинными белыми волосами. Они были слепы, их глаза застилала молочная муть, и они хныкали и тряслись, прикрывая отвратительные дряхлые лица.
Покалывание в затылке подсказало Мардуку, что он нашел, кого искал. Сабтек зашипел, и он понял, что воин тоже это чувствует.
– Выходи, сладенькая, – произнес он с волчьей ухмылкой. – Я тебя не съем.
Стая гарпий запричитала, но расступилась, и осталась одна маленькая фигурка.
Это было человеческое дитя, девочка не старше четырех лет. Покалывание превратилось в неуютный зуд, бесплотное царапанье на затылке у Мардука. Он скрежетнул зубами, из глаз начала сочиться кровь – единственные слезы, на какие он был способен. Девочка обладала большей силой, чем он предвидел.
На ней было пыльное серое одеяние, скрывавшее большую часть крохотного тельца. Оно волочилось по полу позади. Руки были спрятаны в чрезмерно больших рукавах, а на голове и плечах был туго завязан темно-серый головной убор, оставлявший на виду лишь бледный овал лица.
Или, по крайней мере, того места, где должно было находиться лицо.
Энусат вогнал свой похожий на кирпич кулак в ухмыляющуюся пасть мертвой твари, раздробив зубы и запрокинув ее голову назад. Но та не разжимала хватку. Голова вновь наклонилась вперед, беззубо улыбаясь. Он снова ударил кулаком по лицу и почувствовал, как ломаются кости. Командирское кресло со скрипом повернулось, и существо рухнуло на пол, упав со своего места. Под ним остался отпечаток в виде человеческой фигуры. И все же оно продолжало держать его, будто сама смерть. Энусат со всей силы наступил ему на руку и, наконец, вырвался. Тварь пристально глядела на него с пола.
– Лес и труп, труп и лес.
Grink’ah’tok mal daeth’ma’gol, daeth’ma’gol mal grink’ah’tok.
Она начала подниматься. Энусат попятился, опуская автопушку.
По всему мостику началось движение и тревожные крики. Из заросшего окружающего пространства возникли другие разложившиеся Несущие Слово, которые вставали с кресел и выходили из стен. Покрывавшие их грибы создавали идеальную маскировку до начала движения.
Энусат навел автопушку на схватившее его существо. Оно ковыляло вперед с маниакальной ухмылкой.
Сзади, видимо, выйдя прямо из стены, возникло еще одно создание, которого он не заметил. Левую часть лица полностью закрывала грибная поросль. Оно схватило его сзади, руки сомкнулись на шее. Передний приближался. Первый Послушник вдавил спуск, отшвырнув тварь назад и разбрызгав позади нее большое облако сгустков плоти вперемешку с осколками черепа. Второй повалил его на колени. Руки существа обладали невероятной силой.
Спереди появился Нарен, лицо которого было искажено ненавистью. Крозиус был почти с него ростом, и Апостол занес его для мощного размашистого удара. Последовал резкий треск энергетического разряда, когда шипастое навершие святого оружия ударило в цель, и существо отлетело прочь. Нарен протянул руку, помогая Энусату подняться на ноги. Подстреленный Энусатом враг снова вставал, невзирая на отсутствие половины головы. По его боку стекала зловонная каша пораженной болезнью мозговой ткани. На месте части головы располагалось призрачное одноцветное видение лица Несущего Слово, каким оно было при жизни, не затронутого болезнью и разложением. Бесплотный призрак был прозрачен. Он уставился на Энусата с чистой ненавистью.
Один из Кровников прыгнул на существо, опрокинув его на пол. Громадная крабья клешня одержимого Несущего Слово сомкнулась на шее создания, отделив голову от плеч и оставив на ее месте лишь прозрачное лицо привидения. Но оно не замедлилось.
Тварь перекатилась, оказавшись над Кровником, и обрушила кулаки на его голову с двух сторон, круша шлем. Раз, еще раз. Обитавшая внутри воина демоническая сущность немедленно покинула его, вернув тело в прежнее неизмененное и теперь уже совершенно мертвое состояние.
Энусат услышал грохочущий смех Наргалакса «хор-хор-хор» и бросил взгляд вбок, на легионера Гвардии Смерти. Это было делом его рук? Похоже, что нет – раздувшийся воин рвал на части одного из разложившихся нападающих контролируемой очередью двуствольного комби-болтера и смеялся, когда тот, приплясывая, отступал под натиском огня. Гвардеец Смерти держал оружие одной рукой, подпирая его шишковатым щупальцем. В другой его руке был короткий меч с широким клинком. Лезвие обильно покрывали зарубки и сколы, с острия капала ядовитая слизь.
Пал еще один из Кровников, которого повалили наземь трое разложившихся Несущих Слово. Другой воин обрушивал на них лапы с когтями, расчленяя и врубаясь в мертвую плоть, однако враги не останавливались. Они продолжали атаковать, оторванные конечности заменялись призрачными, закованными в силовую броню. Один уже в большей степени был призраком, чем существом из плоти, но так и не падал. Он все еще мог убивать.
Один из призраков всадил бесплотную руку в висок Кровника. Кончики пальцев прошли сквозь кожу и кости, будто их там не было. Но Кровник явно ощутил прикосновение. Глаза воина залило кровью, она потекла у него из носа, и он упал на пол, страшно дергаясь и содрогаясь.
– Надо уходить! – заорал Энусат.
Нечестивая тварь бросилась на него, вцепившись в лицо, и он ударил ей в грудь крутящимся цепным клинком, пристегнутым под стволом автопушки. Жужжащие клинки распороли броню, которая разошлась, будто мокрая древесина, и разорвали сросшиеся ребра, разбрызгивая во все стороны гной. Но существо все еще не отпускало. Нажатие на спуск отбросило его прочь.
– Назад! Назад! – взревел Нарен, вбивая в пол очередного противника.
Энусат отступал, водя тяжелой автопушкой из стороны в сторону и вгоняя заряды во врагов. У входа на мостик он остановился, уперся ногами пошире и открыл огонь, прикрывая Темного Апостола и оставшихся Кровников.
К нему присоединился Наргалакс. Двуствольный комби-болтер закашлял, выпуская отрывистые очереди.
Темный Апостол рявкнул очередное распоряжение, на сей раз добавив приказ демонам, и Кровники прекратили бой. Из их ран капали кровь и ихор, в глазах светился колдовской огонь.
Потрепанные Несущие Слово один за другим покидали мостик, пробираясь обратно через наполовину открытые противовзрывные двери, пока не остались только Энусат и Наргалакс. Среди их противников не осталось ни единого целого. У большинства не хватало одной или нескольких конечностей, в телах многих зияли отверстия и разрывы – крупные воронки от автопушки Энусата, разрывы меньшего размера от болтеров и оплавленные дыры от мелт и плазменного оружия. Повсюду виднелась прозрачная серая плоть и броня призраков, демонстрировавшая Несущих Слово в расцвете сил. В общей сложности их было больше дюжины, и они неспешно приближались, двигаясь вперед.
– Уходи, – произнес Энусат, подталкивая Гвардейца Смерти к выходу.
– Мы уйдем вместе, – сказал Наргалакс, огрызнувшись очередной очередью, разорвав голову еще одного нападавшего.
Враги были уже рядом, и Энусат вдавил гашетку, выпустив залп в режиме автоматического огня. Он описал стволом оружия широкую дугу, вгоняя в неумолимо наступавших заряд за зарядом. Вокруг разлетелись стреляные гильзы, звеневшие, словно множество крошечных колокольчиков. Дульное пламя озарило комнату оранжевым стробоскопическим светом. Даже через компенсаторы шлема звук казался оглушительным.
Уголком глаза Энусат смотрел на число, быстро уменьшающееся, когда он расходовал боезапас. Рядом с ним находилась маленькая полоска, которая быстро заполнялась по мере роста температуры оружия. Даже ствол засветился красным от нагрева.
Масса залпа, выпущенного им, Наргалаксом и Кровниками, которые стреляли из-за пределов мостика, прошлась по врагам, откинув их назад и частично развернув тех, в кого попали заряды. Однако выстрелы не оказывали эффекта на призрачные тела. Буря огня проходила через них, не причиняя вреда.
Одному из разложившихся Несущих Слово отрезало ноги кипящим зарядом мелты, и существо рухнуло на пол. Призрак рывком отделился от безногого материального тела, оставил его позади и продолжил двигаться вперед.
Выпустив последний огневой шквал, Энусат рявкнул: «Сейчас!». Несущий Слово и Гвардеец Смерти, как один, убрали дымящееся оружие и прошли через полуоткрытые двери под прикрытием огня Кровников.
Они попятились, продолжая огрызаться выстрелами. Враги остановились на пороге мостика, пристально глядя им вслед. Энусату пришло в голову, что, возможно, те по какой-то причине не в силах пересечь эту черту.
В середине стоял воин, полностью оторвавшийся от плотского тела. Лишенную волос однотонно-серую голову обрамлял веер клинков. Руки висели вдоль боков. Он неотрывно смотрел на них. Лицо оставалось бесстрастным, однако в глазах, казалось, был укор.
Они как будто говорили: «Вы бросили нас здесь».
– Это был Дол Вэдел, – произнес Нарен. – Корифей Третьего Воинства.
Все мертвые Несущие Слово разом заговорили.
– Гибельный лес разрастается, – прохрипели они.
Daal’ak’ath mel caengr’aal.
– Давайте уходить, – горько сказал Нарен. – Нам нечего тут делать. Третье Воинство мертво.
Когда Мардук пытался сфокусировать взгляд на ее лице, оно расплывалось и размазывалось, становясь неразличимым, как будто его скрывал психический капюшон. Даже от попыток у Мардука болели глаза. Если он смотрел на нее искоса, направляя взгляд мимо, то видел, что у нее обычные, ничем не примечательные черты. Но стоило взгляду снова переместиться на лицо, как то опять исчезало, превращаясь в размытое пятно.
– Что это за мерзость? – выдохнул Сабтек. Его голос дрожал.
– Она прорицатель, и она изумительна, – сказал Мардук. – Ее зовут Антигана.
– Откуда вы знаете имя… этого ребенка… мой повелитель? – спросил Сабтек.
– От нее, – лицо Мардука озарилось улыбкой. – От ребенка у нее только это тело. В ней обитают души других прорицателей и скальдов. Их так много! Провидцы, ведьмы, мистики, старухи. Этот род могуч и чист. Перед ней была та, которую звали… Чаттор? Нет, Чаттокс, – поправился Мардук. – Ее сразили болты и пламя генных сородичей Имперских Кулаков, хотя вместо желтого те носили черное.
– Храмовники, – произнес Сабтек. – Ублюдочное потомство Дорна.
– Да, Храмовники, – отозвался Мардук. – Я вижу их. Она показывает мне свои смерти. До Чаттокс была Демедика, а перед той – Арабис с Давина. Я правильно понимаю?
Мардук тихо и изумленно рассмеялся.
– Давин? – переспросил Сабтек.
– О да, – произнес Мардук. – Ее кровь подлинна.
Я вас ждала, – передала импульсом девочка.
Наргалакс замер на месте, вынудив Энусата остановиться, чтобы не врезаться в него.
– Нет! – произнес капитан Гвардии Смерти. – Она моя!
– В чем проблема? – поинтересовался Энусат.
– Предательство, – сказал Гвардеец Смерти, продолжая смотреть прямо перед собой. Все его веселье испарилось, будто озеро в лучах восходящего солнца, правая рука потянулась к эфесу ржавого меча. – Она принадлежит мне!
– О чем ты? – спросил Энусат. – Чье предательство?
Нарен и двое уцелевших Кровников почувствовали, что что-то происходит, и оборачивались. Ощутив неладное, они начали окружать одинокого Гвардейца Смерти. Кровники пока еще не поднимали оружия, однако Энусат чувствовал их напряжение.
– В чем дело? – прорычал Нарен, развернувшись и топая обратно по неровному полу.
– Я не лгал, – произнес Наргалакс. – Когда мы нашли этот корабль, он был точно в таком же состоянии.
– Я верю тебе, Наргалакс, – ответил Энусат. – Но о каком предательстве ты говоришь?
Капитан Гвардии Смерти повернул голову к Первому Послушнику.
– Вы пытаетесь забрать то, на что не имеете права, – сказал он. Синий глаз больше не улыбался. Там была лишь холодная пылающая злоба. – Глупцы. Из-за своей жадности и жажды власти вы погубили себя.
– Мне не нравится твой тон, Гвардеец Смерти, – произнес Нарен. – Это вы забрали то, что вам не принадлежало: этот корабль.
– Я не лгал, – повторил Наргалакс. – К моменту, когда я нашел этот забранный Садом корабль, твоего драгоценного Воинства уже не было. Сила Отца Чумы растет. Его территории расширяются. Я выполнял свой долг. Был избран мир по ту сторону завесы. Я пошлю на него этот корабль, еще сильнее увеличивая владения Дедушки Нургла. Я не испытывал вражды ни к вам, ни к тем, кого уже забрал Сад. Но теперь вы присоединитесь к ним.
– Сад… Нургла? – спросил Нарен. – Ты говоришь так, будто он разумен.
– Так и есть, – сказал Наргалакс. – Несмотря на все ваши книжки и пение… ты ничего не знаешь, малыш.
– Не было никакого предательства, – произнес Энусат. – Ты ошибаешься.
– Нет, – отозвался Наргалакс. – Предательство… происходит даже сейчас.
– Мардук, – прорычал Нарен. – Что сделал этот глупец?
– Убил вас всех, – ответил Наргалакс, и все изменилось.
Последовало сбивающее с толку ощущение крена, нечто сродни дезориентации при переходе в варпе. На Энусата накатила тошнота, он почувствовал, как вздымается гортань, а кислота жжет заднюю стенку горла. Затем все прошло, и Первый Послушник увидел, что они уже не в трюме корабля.
– Во имя богов, что это? – произнес он, озираясь вокруг.
Они стояли в глубине гниющих джунглей – настоящих джунглей. Над головой сплетались перекрученные ветви разлагающихся деревьев, размеры которых противоречили здравому смыслу. Они образовывали непроницаемый полог, с которого в изобилии свисали лишайники, лианы и грибы. Через немногочисленные просветы в этом невероятном куполе можно было разглядеть желтые сернистые небеса.
В воздухе было полно мух, многие из которых раздулись до гигантских размеров, а земля была покрыта толстым слоем гниющего дерна, червей и ползучих насекомых. В подлеске виднелась зловонная река, наполненная трупами утопленников. Вдали скорбно звонили колокола, как будто созывая верующих на похоронную службу.
На лицевой щиток Энусата брызнул поток крови, заслонив ему обзор. Один из Кровников получил в висок попадание из комби-болтера. Воин упал, бесконтрольно паля из сжатого в уже мертвых руках болтера. Энусат зарычал, когда болт срикошетил от нагрудника и разорвался под левым наплечником. Перед глазами вспыхнули предупредительные символы, обозначавшие масштабы повреждений доспеха и тела, но Первый Послушник озлобленно отмахнулся от них движением век.
Нарен развернулся, обеими руками обрушивая свой тяжелый крозиус по смертоносной дуге, но Наргалакс остановил удар левой рукой. Эффект был такой, словно Темный Апостол ударил камень – оружие намертво остановилось.
Щупальце Наргалакса обвилось вокруг рукояти святого оружия Нарена, поймав его. Гвардеец Смерти жестким рывком подтянул Темного Апостола ближе к себе и всадил ему в бок свой широкий меч.
– Нет! – взревел Энусат, наводя автопушку на сражающихся. Он не выстрелил, поскольку Наргалакс развернул Нарена, закрываясь его телом от Первого Послушника. Энусат видел торчащее из поясницы Нарена острие силового клинка, с которого капали тлетворные яды.
Наргалакс повернул меч, и Нарен зашипел от боли, продолжая бороться за контроль над крозиусом. Последний названный брат из Кровников заходил слева, подняв к плечу плазмомет.
– Вы сами навлекли это на себя, Несущие Слово, – громко произнес Наргалакс. Его синий глаз горел холодным огнем. – Вы пытаетесь забрать то, что вам не принадлежит. И теперь вы никогда не покинете Сад.
Темный Апостол плюнул ему в лицо. Едкая слюна потекла по лицу Гвардейца Смерти, от оставляемых ей следов пошел пар. Темный Апостол убрал правую руку с рукояти крозиуса и в мгновение ока выхватил болт-пистолет, вдавив ствол под зловонные складки подбородка Наргалакса.
– Ты отсюда не уйдешь, Гвардеец Смерти, – сказал Нарен.
– Ты прав, Несущий Слово, – с булькающим смешком отозвался капитан. – Не уйду.
Нарен нажал на спуск болт-пистолета, выстрелив в гнилой череп Гвардейца Смерти. Болт должен был разнести голову капитана на куски, однако уже в момент выстрела тело Наргалакса превратилось в миллион ползущих и извивающихся жуков и червей. Те кратчайший миг сохраняли очертания фигуры Гвардейца Смерти, а затем упали на лесную почву мерзостной бурлящей кучей, которая растворилась в подлеске и исчезла.
Нарен рухнул на колени, схватившись за живот.
– Проклятье, – произнес Энусат.
На задворках сознания Кол Бадара что-то заскреблось, и он прищурил глаза, выискивая причину. Что-то шло совсем не так.
– Корифей! – раздался тревожный крик. Кол Бадар обернулся и увидел, как огромная грязная куча, состоящая из миллионов жуков, червей и тараканов, обретает форму тяжеловесного воина в доспехах. Наргалакс. С острия чумного меча капала кровь. Кровь Несущих Слово.
– Взять их! – взревел он.
Корифей совершил первое убийство, разнеся из комби-болтера голову одного из падших гвардейцев. Несущие Слово открыли огонь на ходу, двигаясь в укрытие, но враги тоже начали стрелять.
Отказавшись от какого бы то ни было прикрытия, Гвардейцы Смерти уперлись ногами и начали палить по Несущим Слово. Три заряда отшвырнули одного из братьев-воинов назад, оставив на нагруднике воронки, а четвертый попал в горло. Другой рухнул на пол, получив прямое попадание в колено, которое практически оторвало ему ногу. Встречный огонь Несущих Слово поразил одного из Гвардии Смерти, выдирая из его груди целые куски, но легионер даже почти не пошатнулся, сразив в ответ очередного Несущего Слово. Это поистине были сыны Мортариона.
Еще одного брата-воина зарубил Наргалакс. Ржавый силовой клинок прошел от ключицы до грудины. Рана за считанные секунды загноилась, став грязной и зловонной, и Несущий Слово с воплем умер.
Кол Бадар двинулся к капитану Гвардии Смерти, намереваясь отомстить за братьев. Ему в левое плечо попал болт, и Корифей зарычал, скорее от раздражения, чем от боли. Он ответил очередью, прикончив двоих смертных в противогазах.
Он увидел, как двое Несущих Слово атакуют воина Гвардии Смерти, обходя его сбоку. Они бомбардировали его болтерными зарядами, но тот выдерживал все, хотя от тела и отлетали куски плоти вместе с обломками брони. Легионер убил одного из Несущих Слово, нашпиговав его болтами, а затем развернулся ко второму. Брат-воин нырнул за укрытие, чтобы перезарядиться, и Гвардеец Смерти уверенно зашагал к нему, загоняя в свой болтер свежий диск с боеприпасами.
Кол Бадар оторвал чумному десантнику голову, и тот, наконец, осел на пол, превращаясь в жижу. Корифей зарычал от разочарования, осознав, что потерял Наргалакса из виду.
Он услышал механический рев, бросил взгляд на посадочную палубу и увидел, что одного из его воинов держит на весу и прижимает к стене за горло трехметровый абхуман. Рев издавал громадный бур, заменявший существу правую руку. Звук перешел в пронзительный визг, когда орудие вонзилось в тело Несущего Слово, с бешеной легкостью разорвав броню, плоть и кости, а затем на полметра углубилось в адамантиевую стену позади него.
Прицельная сетка зафиксировала абхумана, и Кол Бадар выпустил из когтей оторванную голову Гвардейца Смерти. Ощерившись, он зашагал к громадному зверю-огрину, на ходу выпуская шквал огня.
Болты погружались в плоть огромного абхумана не более чем на сантиметр и взрывались, обильно разбрызгивая кровь, но причиняя лишь поверхностный урон. Корифей понял, что в тело твари вставлены бронепластины.
Впрочем, раны привлекли внимание чудовища, и оно метнулось к нему. Толстый ребристый шланг маски болтался по сторонам, словно гротескный хоботок. Кол Бадар шел прямо ему навстречу, продолжая стрелять и не обращая внимания на проносящиеся мимо болты. Он высадил в громадного абхумана целый магазин, вдвое сбавив темп стрельбы. Тупое существо отмахивалось от болтов, словно это были мухи. Рев боли и ярости заглушала черная маска из толстой резины, пристегнутая к его голове. Через зеленоватые стекла очков глядели глаза-бусинки. Корифей увидел, как они сузились, наконец, уловив причину боли.
Издав приглушенный рев, существо неуклюже побежало к нему. Рука-бур вращалась. Тварь опустила плечо, намереваясь сбить его с ног. Это ему отлично подходило.
Используя всю силу генетически усовершенствованного тела, увеличенную мощью сервомускулов и волоконных пучков доспеха, Корифей нанес атакующему чудовищу удар тыльной стороной кулака с силовыми когтями, опрокинув его наземь. Создание пропахало на палубе глубокую борозду и остановилось у переборки, продавив ту своим весом.
Кол Бадар приблизился, тяжело шагая вслед за тварью. Та попыталась встать, зашаталась и снова упала. Наполовину сорванный противогаз болтался сбоку. Звериная челюсть была сломана в дюжине мест. На месте пасти находилась отвратительная беззубая полость. Носа не было, только пара щелей, из которых выходило скопление скользких от слизи кабелей и шлангов. Из влажных глаз текли тонкие струйки.
Существо снова попробовало встать, на сей раз успешно, но Кол Бадар уже был рядом и сжал силовые когти на его шее. Сделав свирепый рывок, Корифей выдрал ему глотку. Тварь попыталась взреветь, однако изо рта только брызнула кровь. И все же она упорно не падала. Либо огрин слишком привык к боли, либо был слишком туп, чтобы понять, что уже мертв.
Он всадил бешено жужжащий бур в бедро Кол Бадара. Какое-то мгновение изукрашенная терминаторская броня держалась, но затем поддалась, и вертящееся сверло прошло через пучки волокон и плоть, раздирая мышцы и перемалывая кость.
Сомкнув когти на механической руке абхумана, Кол Бадар с усилием отвел бур от ноги, и из раны хлынула темная кровь. Он выстрелил твари в лицо из комби-болтера, круша подобный адамантию череп, ослепляя и превращая плоть в кашу. Но существо продолжало сражаться.
Сжав массивную руку, которая могла бы обхватить тело смертного, в гигантский кулак, чудовище ударило в боковую часть шлема Кол Бадара. Удар смял шлем, сломал два клыка, и Корифей, покачнувшись, отшатнулся на шаг. В него как будто попал артиллерийский снаряд.
Теперь тварь стояла на коленях. Кол Бадар пристегнул комби-ботер к бедру и, хромая, шагнул вперед. Он сжал руками голову огромного монстра и резко крутанул. Раздался тошнотворный хруст, и огрин, наконец, рухнул наземь.
Не обращая внимания на боль в ноге и стрельбу вокруг, Кол Бадар спокойно перезарядил комби-болтер.
В вокс-сети затрещал голос Мардука.
– Я получил то, за чем пришел, – сказал он. – Пора уходить.
– Нарен еще на корабле, – произнес Кол Бадар.
– Брось его, – донесся трескучий ответ. – Он не имеет значения.
– С ним Энусат.
На этот раз Мардук отозвался не сразу.
– Насколько они далеко?
– Не знаю, с ними нет связи.
– Уходите, – сказал Мардук. – Его жертва благородна. О нем будут помнить.
Кол Бадар собирался поспорить, однако битва шла плохо. Прошло всего несколько минут, но палубу устилали тела. Пролитая кровь привлекла летучих насекомых, которые питались и откладывали яйца в растерзанной плоти. Уже погибло шестеро Несущих Слово на всего двух Гвардейцев Смерти. Количество смертных не играло роли.
– Несущие Слово, – взревел Корифей. – Уходим!
На нижних ветвях, будто множество гниющих плодов, были подвешены за волосы тысячи разложившихся и облепленных мухами голов. Они глядели на новоприбывших, из глаз сочились слизь и гной. Рты распахнулись.
– Гибельный лес разрастается, – хором произнесли они.
Daal’ak’ath mel caengr’aal.
Сквозь тело мертвого Кровника уже проросли смрадные лианы и ползучие жгуты корней. Из кожи на лице вырвались крохотные грибы, а рот и глаза заполнились червями и насекомыми. За считанные мгновения воин врос в подлесок, став пищей разложения.
Энусат подошел к Темному Апостолу и помог тому подняться на ноги.
– Со мной все будет в порядке, – произнес Нарен.
Внезапно с высоты упало что-то странное. Оно пробило гнилые ветви и рухнуло перед Энусатом, Нареном и последним из Кровников. Это был зловонный перепончатый утробный мешок, ударившийся об землю с глухим шлепком. Внутри него что-то корчилось и извивалось. Энусат навел автопушку, но Нарен оттолкнул дуло в сторону.
– Нет, – сказал Темный Апостол. – Негоже вызывать гнев Отца Чумы в Его владениях.
– Стало быть, порченый сказал правду? – спросил Первый Послушник. – Мы действительно в Саду Нургла?
– Посмотри вокруг, – произнес Нарен. – Перед нами величие.
Бьющийся перед ними утробный мешок пронзил изогнутый рог. Наружу хлынул поток околоплодной жидкости, крови и слизи. На отвратительное пиршество слетелся рой насекомых, однако Энусат не отводил глаз от поднимающегося перед ними существа.
Из его лба рос единственный рог. Оно выбиралось из липкой оболочки, тонкие конечности были скользкими от утробных жидкостей. Создание было долговязым. Если бы оно распрямилось, то оказалось бы на две головы выше любого из Несущих Слово, однако его спина была перекошена и ссутулена. Отчетливо виднелся хребет, выпиравший сквозь плоть, которая подошла бы утопленнику. У существа был раздутый живот жертвы чумы и открытые язвы. На голове мигал один огромный глаз циклопа, который заполняли катаракты и сочащиеся слизью ячмени. Грудь поднялась в первом тяжелом вдохе.
Оно увидело их и заморгало. Мясистые червеподобные губы раздвинулись, обнажив гнилые клыки и похожие на могильные камни зубы. В горле извивались черви.
– Раздватричетырепятьшестьсемь, – прохрипело существо. Оно неуклюже шагнуло в их сторону. Его ноги дрожали, словно желе. – Раздватричетырепятьшестьсемь, семь, семь, семь.
Оно сделало еще один шаг, на сей раз более уверенно, будто привыкало к этому занятию, и протянуло к ним руку. Ногти покрывала грязь.
Позади них о землю ударился еще один мешок. Неподалеку упал третий. Сквозь ветки пробивались и другие, увлекая за собой гниющие листья и червей.
– Думаю, нам лучше отсюда уходить, – сказал Энусат.
– Не уверен, что это будет легко, – отозвался Нарен.
Кол Бадар слишком поздно заметил корчащихся под ногами червей и многоножек и понял, что позади него что-то обретает форму. Он с рычанием развернулся, ударив когтями, но не смог вовремя остановить выпад меча.
Клинок Наргалакса попал в плечо. Зазубренное злое оружие пронзило его, заскрежетав по кости. Плоть вспыхнула, когда в организм попали яды и токсины.
– Она моя, – произнес Наргалакс. – Вы не имеете права.
Он повернул клинок, заставив Кол Бадара зашипеть от боли.
– Знаешь… это тебя убьет, – сказал Гвардеец Смерти так, будто эта мысль запоздало пришла ему в голову. – Но эта смерть не будет быстрой.
У Кол Бадара поплыло в глазах. Раздались крики, и мимо него пронеслись болты, попавшие в Наргалакса, но Корифей это едва заметил, а капитан Гвардии Смерти лишь рассмеялся, выдернув клинок. Корифея наполовину втащили на борт «Инвизуса», который тоже вел поддерживающий обстрел, и штурмовая аппарель челнока захлопнулась. Но смех Гвардейца Смерти все еще был слышен.
Хор-хор-хор.
Когда они высадились, потрепанные и окровавленные, Мардук ждал их.
Лицо Кол Бадара было бледным и влажным от пота. Он ковылял по палубе, опираясь на Сабтека.
Возле Мардука стояло дитя без лица. Кол Бадар бросил взгляд на девочку, силясь сконцентрироваться.
– Надеюсь, оно того стоило, – сказал он сквозь зубы.
– Еще как стоило, – ответил Мардук.
А затем взвыли сирены, и с лица Темного Апостола исчезла улыбка.
– Прощайте, – произнес Наргалакс.
Гвардеец Смерти стоял на палубе «Вокс Доминус» в окружении плодоносной поросли и остатков своего отряда. С холодной ненавистью в синем глазу он смотрел на далекий «Инфидус Диаболус».
Он даже не моргнул, когда бурлящая аномалия втянула корабль Несущих Слово в пульсирующий портал и захлопнулась за ним.
Все кончилось.
Энусат поддерживал Темного Апостола. Единственный Кровник, оставшийся от свиты Нарена, ушел вперед, разведывая дорогу. Они шли уже… сколько? Недели? Месяцы? Невозможно было сказать. Впереди тянулись огромные и не поддающиеся измерению непостижимые джунгли, и они двигались все дальше.
Они видели такое, что Энусат плакал от отчаяния и благоговения. Но теперь это уже не имело значения.
Рана Нарена не затягивалась. Они часто прикрывали ее примитивными компрессами, которые держались на грязи и листьях, и всякий раз, когда Энусат осматривал ее, она источала зловоние. Кожа Темного Апостола стала бледной и серой, вены почернели и пульсировали.
Время от времени Несущие Слово видели низко висящие на орбите неподвижные и явно безжизненные корабли. Их были десятки всех форм и размеров. В некоторых Энусат признал линкоры и крейсеры, созданные людьми, другие же – корабли ксеносов – выглядели странно и неестественно. Кое-где они находились столь низко, что их обволакивал полог леса. Вися над ядовитой чумной планетой, они напоминали древние руины, покрытые грязью и увешанные вьющимися лианами. Тонкие ветки, похожие на костлявые руки, тянулись к тем кораблям, которые еще не оказались в их власти.
Чуть раньше они видели, как пара меньших по размеру кораблей тащит прочь один из остовов, освобождая его от цепких деревьев и скрученных небесных корней. Однако воины не задержались, чтобы понаблюдать. Из насекомоядного растения-переростка вырвался выводок крохотных луковицеобразных демонов, которые рассыпались по джунглям, хихикая и щелкая зубами. Переваливаясь, они ковыляли и катились к Несущим Слово. Они едва ли представляли собой угрозу, но привлекали более крупных существ размером с гору, которые давили джунгли своим весом, так что воины торопливо двинулись дальше.
Глянув вверх через прореху в пологе, Энусат увидел, как возник новоприбывший корабль. «Несчастные глупцы», – подумалось ему – «Осознают ли они уже свою участь?».
На мгновение ему в голову пришла мысль, что это может быть «Инфидус Диаболус», но затем корчащийся купол сомкнулся, и корабль пропал.
– Что… там? – слабым голосом спросил Нарен.
Энусат покачал головой. Должно быть, он ошибся.
– Ничего, – отозвался он, и они продолжили пробираться вглубь Сада Нургла.