— Шрамы бывают лишь у плоти, — сказал однажды Дурун Аттик. — Они — признак слабой ткани, которая легко рвется и плохо поддается починке. Если плоть рубцевата, ее надлежит удалить и заменить более подходящим материалом.

«Считает ли он так до сих пор?» — задавался вопросом Антон Гальба.

Эту речь, как он помнил, капитан произнес после кампании против Диаспорекса, в те последние дни иллюзий, когда тень измены уже легла на Империум, но Железные Руки еще думали, будто сражаются на стороне Детей Императора, что они среди братьев. Та битва оставила немало ран. Больше всего досталось «Железному кулаку», но и ударный крейсер «Веритас феррум» не вышел из боя без единой царапины. Залп из энергетических орудий попал ему в мостик. Жизненно-важные системы продолжали функционировать, но Аттик, незыблемо восседавший на командном троне, получил обширные ожоги кожи.

Корабль отремонтировали. Как и Аттика. Казалось, он пришел не из апотекариона, а из кузницы. На нем не осталось шрамов. Равно как и плоти. Вот когда он произнес ту памятную речь. Гальба, имевший немало рубцов на лице, которое по большей части еще оставалось настоящим, понимал — Аттик говорил в метафорическом смысле, предаваясь гиперболизации в качестве награды за победу. У «Железного кулака» также остались свои клейма ожогов после сражения, но со временем от них избавятся. Это Аттик и имел в виду.

Так они все полагали.

А затем была кампания на Каллинедесе. И предательство. Разгром флота. Темный час Х легиона.

Так они все полагали.

Но Каллинедес был не более чем прологом. Его название вытеснили из пантеона позора. Кто вспоминал о Каллинедесе-4 после Исствана-5?

Исстван. Слово было шипением и клинком, приставленным к позвоночнику. Это был ядовитый свист, который никогда не стихнет. Это была рана, что будет гноиться, пока в Галактике не погаснут последние звезды.

Это был шрам. Не поверхностный, оставшийся после зажившей раны. Он был глубоким, местом боли, что никогда пройдет, гнева, что никогда не угаснет.

«Это слабость? — спросил Гальба у Аттика из воспоминаний. — Как мы удалим эту изорванную плоть? Рана ведь в самих наших душах».

Он оглянулся на своего капитана.

Аттик, сложив руки на груди, стоял за кафедрой перед командным троном. Он был неподвижен, неотрывно следя за фронтальным окном. На его лице не читалось никаких эмоций. Их не было со времен Кароллиской системы и сражения против Диаспорекса. С помощью аугметической реконструкции Аттику заменили большую часть черепа. Из всех воинов 111-й роты он был ближе всего к полному превращению в машину. Гальба знал, что внутри металлической оболочки капитана продолжала течь кровь и биться сердца. Но внешность его была такой же темно-серой, как доспехи легиона. Его профиль оставался человеческим, но лишенным характерных черт, обезличенным. Теперь Аттик походил скорее на железную скульптуру, нежели на живое существо: несгибаемый, беспощадный, холодный.

Но внутри него остался гнев. Гальба, столь же недвижимый, как и капитан, ощущал его ярость, и не только потому, что у него в крови кипела та самая ненависть. Левый глаз Аттика был органическим. Гальба не знал, зачем он сохранил его. Утратив либо заменив так много плоти, почему капитан оставил напоминание о ней? Он не спрашивал. Но остаток человеческого наследия был тем более выразительным в своей изолированности. Он взирал в пустоту, почти не моргая, едва двигаясь. Он был воплощением ярости. Гальбе приходилось видеть Аттика во всем его расплавленном металлическом гневе. Но сейчас та ярость застыла, став холоднее, чем отражаемая в нем пустота. Эта ярость была глубокой, как рана, и она дала ответ на вопрос Гальбы. Был лишь один способ исцелить Х легион: уничтожить предателей. Всех до единого.

Гальба снова повернулся вперед. Его левая бионическая рука была неподвижной, безучастной, но пальцы на правой сжались от отчаяния. То, что могло помочь Железным Рукам, им не достать вовек. И никакая выучка или боевые умения не могли изменить этот факт. Исстван позаботился об этом. Гор сокрушил их, как Саламандр и Гвардию Ворона. Теперь они были тенями былых себя, все они.

«Мы — призраки, — подумал Гальба. — Мы жаждем мести, но мы бесплотны».

Он не был пораженцем. Он не был нелояльным. Просто он был искренним с самим собой. От трех верных легионов, что сражались на Исстване, остались лишь осколки. Они были рассеяны. Им не хватало сил. Побег «Веритас феррум» с Исстванской системы был чудом. Иметь в своем распоряжении функционирующий ударный крейсер — немало. Но, в другом смысле, это было ничто. «Веритас» был просто еще одним кораблем. Что он мог сделать против целых флотов?

Что-то да сможем, пообещал Аттик. Мы что-то сделаем.

— Капитан, — отозвался мастер ауспика Аул. — Навигатор Страссны докладывает, что мы достигли пункта назначения. Госпожа Эрефрен просит, чтобы дальше мы не шли.

— Отлично, — ответил Аттик. — Останавливаемся.

Перед окном пролетела каменная глыба размером с гору. «Веритас» был прямо у границы системы Пандоракс. Внешний край системы был окружен необычайно плотным астероидным поясом. Когда вращающийся планетоид исчез в ночи, Гальба заметил слева по борту еще один — движущееся серое пятно в отраженном свете Пандоракса. Сенсоры «Веритас» засекли десятки целей в непосредственной близости, все достаточно крупные, чтобы в случае столкновения повредить крейсер.

Это были не остатки аккреционного диска. И не куски льда и пыли. Это были камни и металл. Когда-то здесь было нечто другое, подумал Гальба. Нечто огромное.

«Нечто величественное?»

Мысль была невольной, вызванная его грустным настроением. Он понял, как важно держаться за свой гнев. Он не давал ему погрузиться в пучину отчаяния. Гальба отогнал темные думы о растоптанной славе. Вопрос об астероидном поясе никуда не делся. Он смотрел на обломки. Здесь что-то было, и его уничтожили.

Но чем?

По правому борту виднелась грязно-коричневая сфера планеты Гея. Ее орбита была глубоко эксцентричной, под острым углом к плоскости эклиптики. Она пересекалась с орбитой Киликса, следующей планеты системы, и в течение своего года кратковременно проходила за пределами астероидного пояса. Сейчас она находилась в границах пояса. Ее поверхность была испещрена накладывающимися друг на друга кратерами, в разреженной атмосфере еще плавала пыль после недавнего удара. Гальба подумал о столкновении планет. Но нет, Гея походила скорее на крупную луну. Возможно, она и была ею, а после разрушения родительницы просто вращалась по вычурной орбите.

Здесь произошел катаклизм, но какой именно, оставалось загадкой. Как и то, что именно было разрушено. Гальбе невольно захотелось увидеть знамение в усеянных обломками вратах к Пандораксу. Он поборол соблазн. Мимолетный порыв был опасно близок к суевериям, а подобное попустительство было предательством всего, за что он стоял. В последнее время предательств было больше чем достаточно.

«Ты хочешь увидеть урок? — спросил он у себя. — Тогда вот он: то, что прежде было здесь, уничтожено, но оно все еще опасно».

— Есть вести от наших братьев? — спросил Аттик.

— Астропатический хор сообщает, что пока нет, — ответил Аул.

Двери на мостик открылись. Вошли двое воинов, но ни один не был из Железных Рук. Доспехи одного были темно-зелеными, цвета Саламандр. Кхи'дем, сержант. Другой носил черно-белую броню Гвардии Ворона. Он был ветераном по имени Инах Птеро. При их прибытии атмосфера на мостике заметно изменилась. К ярости, раздражению и скорби вплелась нить неприязни.

Аттик обернулся. Движение было настолько холодным, как будто он навел на двух космических десантников болтер.

— В чем дело? — резко спросил он.

Ониксовое лицо Кхи'дема, казалось, потемнело еще сильнее.

— Тот же вопрос мы собирались задать вам, капитан, — сказал он. — Мы бы хотели знать, зачем мы здесь.

Аттик подождал несколько секунд, прежде чем ответить, и в его словах ощущался концентрированный гнев.

— Твое звание не позволяет задавать вопросы мне, сержант.

— Я говорю от имени Восемнадцатого легиона, который присутствует здесь на борту, — ответил Кхи'дем спокойным, но твердым голосом, — как и ветеран Птеро от имени Девятнадцатого легиона. Таким образом, мы имеем право знать о ходе войны.

— Легионы? — выплюнул Аттик. Эмоциональный звук, выданный его бионической гортанью, казался очень странным. Гортань могла воспроизводить разные тональности и громкости, к тому же звучала похоже на прежний голос капитана. Сейчас же его голос казался жутким, как будто Аттик пытался подражать себе, но не вполне успешно. — Легионы, — повторил он. — Даже вместе вас насчитается не больше дюжины. Это не…

— Капитан, — вмешался Гальба, решив прервать Аттика, чтобы не дать командиру произнести слова, от которых он уже не сможет откреститься, — с вашего разрешения.

— Да, сержант? — даже не запнувшись, ответил Аттик, и в его словах поубавилось яда, словно он сам наполовину желал, чтобы его остановили.

— Возможно, я смогу ответить на вопросы наших братьев.

Аттик одарил его долгим испытующим взглядом.

— Только не здесь, — проговорил он тихим от едва и временно сдерживаемого гнева голосом.

Гальба кивнул.

— Пройдетесь со мной? — обратился сержант к Кхи'дему и Птеро. К его облегчению, они согласились без лишних пререканий.

Гальба повел их с мостика, по коридорам из железа и гранита, обратно к казармам, в которых было так много свободного пространства. Слишком много пространства.

— Ты пытаешься уберечь нас? — спросил Птеро.

Гальба покачал головой.

— Я пытаюсь сохранить мир.

— Так я и подумал, — произнес Кхи'дем. — Ты прервал своего капитана. Что он хотел сказать?

— Я не читаю его мысли.

— Дай угадаю, — вставил Птеро. — Это не легионы. Это остатки.

Гальба поморщился от правды.

— Как все мы, — отозвался он. Так оно и было. Железных Рук на «Веритас» теперь насчитывалось всего несколько сотен вместо многих тысяч. Они были тенью былой мощи.

— Твоя честность делает тебе честь, — сказал Птеро. — Но нам все равно хотелось бы услышать ответы.

Гальба подавил вспышку раздражения.

— Вы их получите, как только они появятся.

— Так плана кампании нет?

— Мы здесь, чтобы узнать его.

Птеро вздохнул.

— И что, твоему капитану доставило бы невыразимые мучения так нам и сказать?

Гальба обдумал следующие слова. Легкого пути не было. Дипломатического также, хотя, если начистоту, он не стремился следовать по нему. Достаточно и того, что он увел их с мостика. Здесь, вдали от командного трона, необратимое насилие могло случиться с куда меньшей вероятностью.

— Капитан Аттик, — произнес он, — не склонен делиться оперативной информацией.

— Со всеми? Или только с нами?

Этого момента было не избежать.

— С вами.

— Почему? — спросил Саламандра.

— Из-за Исствана Пять, — они хотели знать? Ладно. Он скажет им. Он выскажет им все, что накипело у него на душе. Гальба остановился и повернулся к легионерам.

— Что с ним? — спросил Кхи'дем. — Все мы пережили собственные трагедии.

— Потому что вы бросили нашего примарха.

— Феррус Манус ринулся в самое сердце безумия, — ответил Кхи'дем. — Мы с тем же успехом сами можем сказать, что это он бросил нас.

— Он заставил Гора отступить. Тогда он мог закончить войну.

Кхи'дем медленно покачал головой.

— Он угодил прямиком в ловушку. Все мы в нее попались. Он просто забрался чуть глубже в ее сети и тем самым сделал отступление еще тяжелее.

— Вместе, трем легионам хватило бы сил, — продолжал стоять на своем Гальба.

— Если бы Манус остался, — сказал Птеро, в его голосе чувствовалась не злость, но грусть и, как ни удивительно, мягкость, — думаешь, мы бы отбили зону высадки у четырех свежих армий?

Гальба хотел ответить утвердительно. Хотел настоять, что победа была возможной.

— Три легиона против восьми, — сказал Кхи'дем прежде, чем Гальба успел ответить. — И эти три оказались между молотом и наковальней. Иного исхода просто не могло быть. Единственное бесчестие было в самом акте предательства.

Логика Кхи'дема была неумолимой. Но одной ее было недостаточно. Злость, что окисляла кровь Гальбы, злость, которую разделял каждый воин Железных Рук, была столь необъятной, как трагедия, постигшая Империум. Рана была слишком глубокой, слишком тяжелой, чтобы вылечить ее озвучиванием реальности. Факты, которые предоставлял Кхи'дем, лишь все усугубляли. Ярость схлестывалась со сводящим с ума бессилием, разрасталась и находила новые цели. Гальба знал, что Кхи'дем прав. Гвардия Ворона и Саламандры также были окровавлены в первых фазах сражения. Они поступили верно, отправившись в зону высадки за подкреплениями. Но Феррус Манус обрушился на Гора всей своей мощью. Больнее всего становилось при мысли, что с поддержкой двух других легионов удар мог бы оказаться достаточно сильным, чтобы сокрушить планы Магистра Войны. И, кроме вопросов тактики, кроме вопросов стратегии, был еще вопрос принципа: Железные Руки бросили клич своим братским легионам, и те отказали им в помощи. После поражения и гибели примарха как они могли смотреть на их уход как не на очередное предательство?

Только одно удерживало Гальбу от того, чтобы броситься на стоявших перед ним воинов. Это было осознание еще одной причины своей злости: ненависть к самому себе. Железные Руки потерпели поражение, и за это им не будет прощения. Он столкнулись с самым важным испытанием за всю историю своего легиона и провалили его. Избавиться от слабости? Гальба желал предать свою плоть забвению, заменить ее механической безотказностью и кулаками раздавить черепа всех предателей. Он осознавал свое желание, его тщетность и природу. Он понимал, что смотрел на мир через призму направленного на самого себя гнева. Поэтому Гальба не доверял своим порывам. Он заставил подождать себя один удар сердца, прежде чем ответить. Заставил себя подумать.

Но что насчет Аттика? Что насчет воина, у которого не осталось плоти, которую бы можно было проклинать? Капитан чувствовал злость во всех ее формах. В этом Гальба не сомневался. Но осознавал ли Аттик, насколько она ядовита? Понимал ли он ее вырисовывающуюся природу? Этого сержант не знал.

Но знал он другое: как бы жестоко ни обошлись с Железными Руками на Исстване-5, Саламандр и Гвардейцев Ворона выжило еще меньше. И еще Гальба знал, что если они хотели сохранить надежду на победу, то вцепляться в глотки других лоялистов было не лучшей затеей. Возможно, они допустили фатальные ошибки еще до самого сражения. У него кровь стыла в жилах от мысли, что они собственноручно разделили флот Х легиона, и более быстрые корабли рванули до Исстванской системы, оставив «Веритас феррум» и других позади. И, возможно, даже это решение не стало решающим. Возможно, против верных воинов Императора собралось слишком много сил. Среди астропатов ходили разговоры, будто тайные планы строили не только предатели. Множество вероятностей, множество ошибок и стечений обстоятельств и стали теми каплями крови, что наполнили чашу судьбы.

Все это осталось в прошлом. О будущем он знал лишь одно: лоялисты, как бы мало их ни осталось, должны действовать сообща.

Если ему удастся сохранить хотя бы этот уголек надежды, он сумеет раздуть его.

Гальба вздохнул и перекинулся взглядом с Птеро и Кхи'демом. Он сумел натянуть на лицо перекошенную гримасу. Это было ближайшее, что могло сойти у него за улыбку.

— Что мы делаем? — тихо спросил Птеро. Ветеран имел в виду не стратегию.

Гальба грустно покачал головой, соглашаясь.

— Я буду информировать вас, — сказал он. — В свою очередь, не окажете мне услугу? Обращайтесь лучше ко мне, а не к капитану.

Будь он на их месте, подумал сержант, то вполне мог бы счесть подобную просьбу за оскорбление. Но Кхи'дем понимающе кивнул.

— Вижу, что это будет к лучшему.

— Спасибо, — он направился обратно на мостик.

Птеро поймал его за руку.

— Железные Руки не одиноки, — произнес он. — И не совершайте ошибку, полагая, что это не так.

Страх был обычным ее состоянием, когда дело касалось варпа. Он был необходим. Ридия Эрефрен постоянно держала его возле сердца. Она превратила его в неизменного спутника. Он был другом, на которого она могла положиться. Ридия даже научилась впадать в ужас, стоило страху немного отступить, ибо это означало, что она осталась без защиты и находится в огромной опасности.

Эрефрен верила в светскую Вселенную, провозглашенную Императором. Она радовалась свержению богов. Искоренение в человеческой расе всего иррационального было грандиозным начинанием, и она всеми силами и пылом верила в его необходимость. Невзирая на непоколебимую преданность заповедям Империума или, возможно, благодаря ей, Ридия также ведала благоговение, принявшее форму священного ужаса. Она боялась мощи варпа. Он был тем, против чего стоял Империум, но он был и предусловием для распространения света Императора. Варп был невозможностью, которая обрела несуществующую реальность. Он был отрицанием пространства, но при этом был главным средством для путешествий. Он обольщал, дабы разрушать.

Сегодня варп был обольстительным, как никогда прежде, и с каждой секундой он становился все более увещевательным. Он манил Ридию своей ясностью, поднимая одну завесу за другой, наполняя ее голову знаниями о ближайших системах и обещая даже еще больше. Он намекал, что всезнание скрывается прямо за горизонтом. Все это станет ее, если она проведет «Веритас» немного ближе к определенной точке в системе Пандоракс. «Иди к Пифосу», бормотал варп. Он обещал показать ее ослепшим глазам так много зрелищ, обещал нашептать так много тайн. Пока женщина стояла за кафедрой, управляя астропатическим хором, нарастающая отчетливость становилась своего рода экстазом. Сияющая заря захлестывала ночь варпа. Обернуться, чтобы найти солнце, было несложно. Разве могло бы быть иначе? Главное — не потерять в нем себя. Ведь так просто отпустить сознание, позволить ему утонуть в свете знания.

Ее удержала стальная дисциплина. Дисциплина, верность и сила воли. Она была астропатом Железных Рук, и ей предстояло вести собственную войну.

Прошло меньше пяти секунд после приказания Аттика. Задержка Гальбы уже была непростительной. Но она еще лишь могла стать фатальной. Здесь было не во что стрелять, нечего колоть, не с кем сражаться. Возможно, мох можно было сжечь, и двое легионеров Саламандр уже готовили огнеметы. Но ненасытный мох был стеною в целую просеку. Чтобы его остановить, потребовался бы тяжелый огнемет, вроде тех, что устанавливали на «Лендрейдерах».

— Уходите! — проорал Гальба.

Прошла еще секунда. Сержант увидел в позе Кхи'дема обозленную ярость. Мысль о побеге от бездумного врага, даже не отомстив за гибель боевых братьев, была попросту неприличной. Но любое другое действие было чистой воды безумием.

— Отходим, братья, — провоксировал Кхи'дем, и каждый его наполненный ядом слог был полон горечи.

Они побежали, и Гальба разделил гнев Саламандр. Они были легионес астартес, и отступление было для них немыслимым, но, тем не менее, они бежали, а у них за спинами бушевала изумрудная буря. Волна стала еще выше. Просеку накрыла тень. Она упала на лежащие впереди джунгли. Звук был еще более ужасающим, чем рев хищников, который предшествовал появлению мха. Это был свистящий, чудовищный выдох, «хххсссиииххх» сносимого ураганом леса, вот только без ветра. Но сам воздух двигался. То было дыхание чудовища, перемещение воздушных масс, вызванное движением нижнего яруса джунглей. Безмерность поднялась, и в ней ощущалось стремление — слепое, бессмысленное, но всепоглощающее вожделение, и она потянулась, чтобы сокрушить плоть и раздавить надежду. Ее призвала кровь, и она откликнулась на зов.

Когда Гальба почти покинул просеку, у него под ногами задрожала земля. Сержант бросился вниз по склону, надеясь, что деревья замедлят волну, но он невольно задавался вопросом, насколько большое на самом деле растение, и не могло ли случиться так, что они бежали сейчас прямиком в его объятия? Вокс-переговоры остальных легионеров были многоголосным хором безотлагательности, но сообщений о потерях пока не поступало.

— Твоя позиция, сержант Гальба? — снова спросил Аттик, его бионический голос был столь же холодным и четким, что и всегда, но в его скрежет каким-то образом вплелась острота ярости.

— Приближаюсь к вам, капитан. Вы видите, что позади нас?

— Хватит об этом. Мы продолжаем движение. Догоняй.

Они продолжали бежать. Дорога была легче, ведь раньше по ней прошли другие. Кустарники были затоптаны, лианы и низкие ветви — разрублены. Здесь также рос мох, но пока он не успел пробудиться. Миллионы крошечных смертей, которые были неизменной реальностью джунглей, не могли вызвать в нем безумную ярость. И тут Гальба услышал, как зеленая волна врезается в первые деревья. Это был грохот мощного прибоя и тяжелого удара, мягкого телами, крепкого змеями. Сержант представил, как мох движется между исполинских стволов, как волна превращается в неукротимый поток. Шипение, шорохи и треск преследовали их. Но дрожь ослабевала. Они постепенно увеличивали расстояние между собой и неутолимым голодом. Его подпитываемое кровью движение замедлялось.

А затем вокруг снова воцарилась неподвижность. В джунглях никогда не бывало настоящего безмолвия. Неизменно жужжали насекомые. Пока Гальба не видел птиц, но слышал вдалеке крики и взвизгивания охотников и их добычи. За пределами зрения что-то шуршало. Но спокойствие, пришедшее на смену погоне, было почти таким же гнетущим.

Голод ушел назад в землю, так и не утолив свою жажду. Теперь о нем знали. Куда бы Гальба не бросил взгляд, он видел потенциал для его следующего возникновения. Он с сожалением вспомнил о смертоносности Медузы. Сержант скучал по чистоте ее хладного безучастия. Пифос был нечистым. Он был чем угодно, но только не безучастным. Планета была вожделением в самом откровенном и изначальном смысле. Подобное бесстыдство органической жизни заслуживало лишь одного: пламени.

Он воссоединился с остальными отделениями внизу склона. Подлесок и мох здесь успели выжечь. Между деревьями не осталось ничего, кроме пепла — участок, созданный Железными Руками на своих условиях. Теперь у них появился шанс перегруппироваться.

В конце пути их ждал Аттик. Гальба невольно задался вопросом, как абсолютная неподвижность может быть такой красноречивой. Едва они приблизились, капитан резко развернулся на пятках, словно он был распахивающейся стальной дверью цитадели. Он, подумалось сержанту, выглядел достаточно внушительным, чтобы походить на таковую. Он был колоссом войны, существом, которого помыслы о жалости трогали не больше, чем танк «Разящий клинок». Те, кто осмеливался пройти мимо капитана, делали это только с его молчаливого согласия. Зная, что его ждет, Гальба замедлился, пропустив Саламандр вперед. Кхи'дем кратко кивнул командиру Железных Рук. Аттик ему не ответил. Гальба приблизился к нему и остановился. Он открыл приватный вокс-канал.

— Капитан, — начал он.

— Сержант, — не брат. А затем тишина. По крайней мере, подумал Гальба, он ответил ему по тому же каналу. Что бы ни произошло дальше, оно останется только между ними.

Молчание затянулось. Гальба внезапно понял, что отсчитывает секунды. Он начал видеть болезненное значение в их количестве.

— Шесть секунд, — наконец произнес Аттик. — Большой промежуток времени, верно?

— Так точно.

— Когда я отдаю приказ, то не просто жду немедленного подчинения. Я требую его.

— Да, мой лорд.

— В моих словах есть что-то непонятное? Что-то, требующее уточнения? Открытое для толкований?

Последнее слово прозвучало особенно осуждающе. Толкования и прочая роскошь артистичного созерцания были уделом Детей Императора. То, что прежде служило темой для шуточных перепалок и братских острот, после измены у Каллинедеса стало признаком развращения. Толкования и ложь были суть одним и тем же. То, что обладало более чем одним бесспорным значением, явно было создано со злым умыслом в сердце.

— Нет, брат-капитан, — ответил Гальба. — Вы были предельно ясны.

Аттик развернулся.

— У меня нет ни времени, ни возможности для дисциплинарных наказаний, — сказал он. — Но не подведи меня снова.

Тон механического голоса не оставлял сомнений — второго шанса Гальба не получит. Ему дали ультиматум.

— Не подведу.

Аттик оглянулся на сержанта.

— Я не привык объяснять свои приказы.

Гальба смутился.

— Вы и не должны, мой лорд.

— Тем не менее, я хочу, чтобы ты кое-что прояснил для меня. Ты полагаешь, что я приказал тебе бросить Саламандр. Ты полагаешь, будто я руководствовался злостью, а не стратегической целесообразностью.

— Нет, брат-капитан, — Гальба в ужасе замотал головой. — Но о чем подобном я даже не думал.

— Тогда почему ты колебался?

У него должен был найтись ответ. Должна была найтись причина. Ему не стоило встречать вопрос мертвенным молчанием. Гальба ощутил в груди вакуумную пустоту, бездну, в которой могло скрываться губительное сомнение, и в глубины которой он не решался заглянуть. Но Аттик подвел его к самому ее краю. И вновь потянулись ужасные секунды, а Гальба все не мог дать ответ. Вместо этого ядовитые вопросы капитана родили другие, столь же ядовитые.

Гальба посмотрел на стоявшего перед ним легионера, на существо, истребившего плоть до той степени, когда было уже почти невозможно отличить броню от тела под ней. Он подумал о человеческом глазе, который еще взирал с металлического черепа, и в этот момент ему показалось, что уступки Аттика своей человеческой сущности были не чем иным, как символом его презрения. Из темноты сознания выполз вопрос, который прежде сержант никогда не озвучивал но, возможно, выражал посредством выбора собственных бионических улучшений. Если полный отказ от плоти был конечной целью, тогда почему Феррус Манус так и не закончил это путешествие? Метаморфозы примарха заканчивались руками из посеребренного металла. Что значило то, что Аттик зашел настолько дальше него по этому пути?

Шесть секунд. Гальба моргнул. Он прогнал такие абсурдные мысли. Если он будет и дальше задумываться о подобном, то в итоге подвергнет сомнению фундаментальные учения Железных Рук. А в них сержант не сомневался. Как ничто иное, хаотичный взрыв органической жизни, свидетелем которой он только что стал, только укрепил веру Гальбы в разумные и рациональные принципы машины. Когда к нему вернулась ясность ума, он почувствовал, что у него есть ответ. Это было просто признание стыда.

Но прежде чем он успел высказать это, Аттик заговорил снова.

— Что ты выиграл своим промедлением? Спас ли хотя бы одного воина, неважно из какого легиона?

— Нет, мой лорд.

— Что полезного сделали те, кто оставался на поле боя еще шесть секунд?

— Ничего.

— А что случилось бы, если из-за твоего выбора госпоже Эрефрен причинили вред?

— Катастрофа, — Гальба не пытался выгородить себя жалкими оправданиями, что он передал заботу об астропате своим подчиненных. Он не искал прощения своим действиям. Он найдет искупление в деяниях будущих.

Плавно, словно орудийная турель, Аттик кивнул.

— Ничего, — повторил капитан. — Я не испытываю особой теплоты к нашим братьям из других легионов, Гальба. Но я действую во имя Императора. Всегда. И то, что я велю, по моему мнению, ведет нас к победе. Всегда. Я ясно изъясняюсь?

— Да, брат-капитан.

— Хорошо. Тогда узнаем, что госпожа Эрефрен скажет нам о дальнейших поисках посреди этого непотребства.

Астропат стояла рядом с Вектом.

— Прими нашу благодарность, брат, — произнес Аттик.

— Это мой долг, брат-капитан, — ответил польщенный Вект и оставил их одних.

Гальба был благодарен Аттику за то, что тем самым он намекнул, будто Вект действовал согласно приказам вышестоящего командования. Подобная человечность в выборе слов капитана удивила его, и это удивление вызвало у него стыд. Он загнал сомнения обратно в породившую их бездну.

Осанка Эрефрен была такой же прямой, как всегда, но от напряжения у нее на лбу проступили глубокие морщины. Из левого глаза текла тонкая струйка крови.

— Мы уже близко, — сказала она. В ее голосе не чувствовалось никаких эмоций. Он был не слабым, а скорее тихим, как будто на самом деле астропат говорила с ними откуда-то издалека.

— Варп утягивает тебя, — заметил Аттик.

— Он пытается, — согласилась женщина. — Но ему не удастся. Не бойтесь, капитан, — она улыбнулась, и ее лицо напомнило Гальбе древний символ смерти. — Но вы и так не боитесь, так ведь?

— Я нисколько не сомневаюсь в ваших силах, госпожа, — ответил Аттик, воплощение металла обращалось к триумфу решимости над смертной плотью. — Ведите нас.

Она указала направление, и Аттик повел их вперед. Дальше на восток, глубже в джунгли. Местность была ровной, без каких-либо особенностей, по которым эту дорогу можно было бы отличить от других. Деревья, росшие здесь еще плотнее, чем на склоне, сомкнулись вокруг Железных Рук зеленой темницей.

— Брат Гальба, — провоксировал Кхи'дем. — Знаю, что помощь, которую ты пытался нам оказать, дорого тебе обошлась.

Гальба не ответил. Его это не волновало. Поле из крови и зелени осталось позади.

— Я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Кхи'дем, — что хотя твои приказы были верны, твои действия были верными также.

Затем сержант Саламандр со щелчком отключился, избавив легионера Железных Рук от необходимости отвечать.

Гальба хотел отвергнуть утверждение Кхи'дема. Он хотел назвать свой поступок остаточной слабостью плоти, которую ему со временем надлежало искоренить.

Но он промолчал.

Базу основали на месте высадки. По земле к ней можно было подойти только с востока, но Аттик все равно велел возвести стены по всему периметру возвышенности. С «Веритас феррум» на лихтере спустили модульные укрепления и здания, а также строительные бригады из числа сервов легиона. Еще к ним выслали подкрепления. К приходу ночи на Пифосе выросла крепость. Она стала железным ответным ударом на необузданность планеты. Если джунгли пытались очистить поверхность Пифоса от Железных Рук, им это не удалось. Легионеры пробудут тут столько, сколько решат сами.

Эрефрен осознавала, что вокруг нее вырастает твердыня. Хотя астропат не видела самой стройки, она ощущала ее тяжеловесность. Она была в ответе за появление стен, командного пункта, спален, склада боеприпасов и прочего. В немалой степени база была ее творением. Именно ее поиск заставил легионеров отправиться в джунгли, и за это они дорого заплатили. Именно по решению Ридии базу решили заложить здесь, а не рядом с колонной, и она была благодарна за то, что окончательный выбор предоставили ей.

— Вы уверены? — спросил ее Аттик, когда они возвратились к месту высадки. — Мы могли бы занять местность вокруг колонны, если вам необходима близость с ней.

— Капитан, — ответила она, — та территория непригодна для обороны.

Астропат до сих пор ужасалась мысли о том, сколько потребовалось жизней, чтобы захватить и удержать тот низинный участок джунглей. Перспектива оставаться вблизи от колонны вселяла в нее настоящий страх.

— Нет такой территории, которую нельзя было бы удержать, — произнес Аттик. — Если нужно, мы сделаем это.

— Нет, первичного контакта было достаточно, капитан. Этой близости вполне хватит. То, что необходимо, я смогу сделать и отсюда.

В командном блоке находилась небольшая лишенная окон комнатушка, в которой едва хватало места для трона астропата. На нем и восседала Эрефрен, и пока снаружи шло строительство, она внутренним взором изучала колонну в нескольких километрах от них.

Женщина не стала рассказывать Аттику, что ощутила во время прикосновения к колонне. В тот миг варп раскрылся перед ней, словно внезапно распустившийся бутон. В сознание хлынули откровения, видения безумия и безграничности невероятного слились воедино. И прежде чем убрать руку, она мимолетно заметила нечто за горизонтом новоприобретенных познаний. Дворец, крепость, лабиринт и сад. Нелепые образы, она понимала это. То были всего лишь ее интерпретации бесформенного, необходимостью разума придать осмысленность тому, чего не существовало в реальности, словно видеть в облаках некие фигуры. Не более того. Ничем другим они быть не могли. И все же ужас от появления тех образов заставил ее отдернуть руку от колонны.

Ей не хотелось думать о том, свидетелем чему она стала, но иного выбора не было. Это была сингулярность, угнездившаяся в центре ее разума, и теперь все мысли астропата крутились вокруг нее. Она не могла избежать ее притяжения, но боялась разрушить свое «Я», сдавшись перед ее свитым в спирали очарованием. Этот страх, надеялась Эрефрен, а также физическое расстояние придадут ей таких нужных сил, чтобы читать варп и при этом не сгинуть в его пучинах. А ей требовалось читать его, ибо в миг контакта она узрела проблеск чего-то другого.

Она увидела флот.

— Мы знали, что будут галлюцинации, — сказал Аттик собравшимся офицерам. Они находились в командном модуле базы, скудно обставленной комнате, служившей сугубо для тактических целей. Одну стену занимала вокс-система, в центре стоял большой гололитический стол. Вот и все. Аттик возвышался перед столом. Рядом с ним стояла Ридия Эрефрен. Гололитический проектор работал, но Аттик пока не включил дисплей. Сначала он решил избавиться от всего, что могло их отвлечь.

— Мы знали, что такое будет, — продолжил капитан, — и оно случилось. Эта система и эти планеты опасны для людей со слабым разумом.

— Он имеет в виду тебя, — шепнул Даррас Гальбе. Они расположились у внешней стены модуля.

Гальба не ответил. Он вспомнил изувеченный труп и выражение подавленного ужаса на лице Каншелла. Чудо, что серв все еще оставался в своем уме.

— Таковы риски и цена этой миссии, — сказал Аттик. — Пифос враждебен для плоти и рассудка. Таковы простые факты здешних земель. Местные формы жизни таят опасность, а варп близок к поверхности.

— Скольких сервов мы потеряли? — спросил Вект.

— Один погибший, — сказал Аттик апотекарию. — Четверо лишились рассудка, их прогноз неутешительный. Тот, который погиб, на момент самоубийства был один. Его товарищ добрался до него слишком поздно. Поэтому я распорядился, чтобы ни один серв больше не оставался один, неважно, как долго. Одиночество — благодатная почва для безумия.

Гальба нахмурился. От ответа Аттика веяло скорее целесообразностью, нежели убеждением. Действительно, мертвый серв какое-то время пробыл один. Но, судя по словам Каншелла, до тех пор, пока они оставались связными, прежде чем лишиться рассудка, жертва находилась в спальне, и вовсе не одна. Гальба до сих пор помнил то, что пережил он сам. Сержант понимал, что объяснение Аттика его состояния было верным. В Галактике исключительного видения Императора не было места для любых других вероятностей. Он знал это. Но Гальба ощущал нечто совершенно противоположное, и этот иррациональный инстинкт тревожил его. Ему не было места внутри легионера Железных Рук. Но инстинкт тот был достаточно силен, чтобы атаковать Гальбу вопросами, ответов на которые он найти не мог.

— У нас были жертвы, — сказал Аттик. — И будут еще. Но они не станут напрасными, — капитан повернулся к астропату. — Просветите нас, госпожа Эрефрен?

— Я увидела флот, — произнесла она. — Корабли принадлежат Детям Императора.

Выражением ненависти могла служить и мертвая тишина. Теперь Гальба это понял. Его сомнения испарились. Он окунулся в ярость. Ее чистота выжгла в сержанте всякую слабость. Она выковала неумолимый металл.

— Продолжайте, — сказал Аттик. В одном этом слове таилась не просто ненависть. В нем чувствовалось рвение. Капитан «Веритас феррум» поймал жертву в сокрушительную хватку.

— Небольшая эскадра отделилась от основной группы. В ее составе три корабля. Их пункт назначения — сектор Деметер. Система Хамартия.

— Назовите корабли, — попросил Аттик.

— Два корабля сопровождения — «Бесконечное великолепие» и «Золотая середина». Еще боевая баржа, «Каллидора».

Глаза Гальбы расширились. Даррас, стоявший рядом с ним, ошеломленно застыл. Откуда у Эрефрен такие подробные сведения? И все же она говорила с непоколебимой уверенностью. И «Каллидора»… Теперь он действительно понял тот огонь в настоящем глазу Аттика. «Веритас феррум» следовал за боевой баржей в совместных операциях III и Х легионов. Этот корабль был отлично известен всем собравшимся. Однажды он озарил вакуум космоса сверкающим сиянием братства.

Он открыл по ним огонь в пустотной войне над Исстваном-5.

— Вам известно, когда они достигнут пункта назначения? — спросил Даррас.

— Да.

— Мы будем там первыми, — произнес Аттик.

— Капитан, — начал Гальба. — Моя вера в «Веритас феррум» нерушима. Но он ранен. Нас одолеют числом…

— И какое же безумие толкнет нас атаковать боевую баржу? — закончил вместо него Аттик.

— Я бы не сказал «безумие», — хотя он об этом подумал, всем сердцем надеясь, что окажется неправ. Он пристально посмотрел на капитана. Сержант мог поклясться, что лишенное эмоций лицо Аттика улыбалось.

— Брат-сержант Гальба поступил верно, озвучив свои сомнения, — заявил Аттик присутствующим легионерам. — Без полученных госпожой Эрефрен сведений, то, что я предлагаю, было бы хуже безумия. Это было бы преступлением. Но враг нам известен. Мы знаем его состав. Знаем, где и когда он появится. Он же о нас не знает ничего. И он будет оставаться в неведении, пока не ощутит наш клинок в сердце.

Абордажные торпеды врезались в командный остров и пробили себе дорогу внутрь, словно многочисленные удары гладием, оставляя колотые раны в горле «Каллидоры». Обезглавливающая стратегия Аттика требовала одновременного проникновения всех легионеров в верхнюю четверть структуры — так они могли сокрушить оборону Детей Императора, атакуя по множеству направлений. При этом Железные Руки будут оставаться достаточно близко друг к другу, чтобы отделения могли быстро объединиться. Капитана не интересовал захват инжинариума или ангаров. Он хотел заполучить мостик, и цели миссии были воплощением простоты, своеобразной формой совершенства: убить всех, уничтожить всё.

Торпеда Гальбы прогрызла дорогу через броню «Каллидоры» уровнем ниже большинства остальных. С шипением открылся люк, и легионеры бросились наружу, минуя по пути головную часть, почти добела раскаленную учиненным ею насилием. С Железными Руками бежали Кхи’дем и Птеро — Аттик снизошел до позволения Саламандрам и Гвардейцам Ворона немного восстановить свою честь. Но не более того, и на поле отмщения было допущено только по одному представителю каждого из легионов.

Антон вел бойцов по палубе, оказавшейся галереей. Как и корпус снаружи, внутреннее пространство корабля освещалось уже знакомым аметистовым сиянием — хотя теперь, когда свет окружал Гальбу, ему казалось, что оттенок больше напоминает не драгоценный камень, а кровоподтёк. Мраморный пол скрывался под ковром, материал которого странно ощущался при ходьбе. Что-то было не так с его поверхностью.

Галерея, двадцать метров в ширину и больше тысячи в длину, вела к левому борту. Её спланировали для принятия сотен посетителей, чтобы представленными здесь чудесами могло насладиться как можно больше глаз. В дальнем конце галереи виднелись громадные двустворчатые двери из бронзы, вчетверо выше космического десантника. Отделение продвигалось к ним, проходя под свисающими с потолка знаменами и минуя настенные гобелены, но Антон, сосредоточенный на дверях и ожидающий возможных угроз, уделял произведениям искусства лишь малую толику внимания. Он отмечал их присутствие, и ничего более.

Маниакальная тяга Детей Императора к картинам, скульптурам, музыке, театру и литературе не интересовала Гальбу. Во времена братства с III Легионом — как давно это было? Несколько недель назад? Вечность? — Антон провел какое-то время с воинами Фулгрима и всегда находил пышность их кораблей удушающей. Везде, куда ни повернись, оказывался какой-нибудь шедевр, требующий его внимания. Излишняя нагрузка, какофония ощущений, угрожающая ясности мышления. Именно в такие моменты Гальба ближе всего подходил к пониманию действий Аттика, систематически отбрасывавшего всё, что делало капитана человеком. В машине была чистота, и она укрепляла, ожесточала Железных Рук там, где Дети Императора давали себе послабления.

В те дни Антон думал об этих отличиях всего лишь как об эстетических разногласиях, но теперь сержант ощущал инстинктивное отвращение к искусству вокруг себя и отказывался замечать его.

И всё же, в ковре было что-то неправильное.

— Брат-сержант, — обратился к нему Вект. — Видите, что сотворили предатели?

Тогда Гальба посмотрел и увидел. Антон предположил, что знамена вывешивались в память о триумфах на поле боя — на них имелись какие-то эмблемы, но не было ни стягов, ни гербовых щитов, вообще никакой узнаваемой символики. Зато повсюду встречались руны, угловатые очертания которых выглядели чужеродными, а смысл ускользал от понимания — но продолжал извиваться под тонким льдом отрицания и рассудка. Постоянно повторялись два сочетания — первое из них напоминало пучок копий, пересеченных в виде восьмиконечной звезды, второе же выглядело как маятник, увенчанный серповидными клинками. Последний заставил сержанта скривиться в отвращении — Гальба не мог отвязаться от чувства, что символ улыбается ему, причем с самым омерзительным желанием. Любая плоть, на которую падала изогнутая ухмылка этой абстракции извращения, оказывалась загрязненной, и Антона охватило стремление очиститься от всех органических частей, остававшихся в нём. Лишь так он сможет избавиться от порчи, пытавшейся проникнуть вглубь его сущности.

Сержант оторвал взгляд от полотнищ. Продолжая бежать, он осознал истинную суть остальных произведений искусства — Железные Руки двигались вдоль галереи, посвященной болезненной остроте ощущений, картинам разложения, бреда и пыток. Гобелены живописали резню в виде услады для чувств — создания, некогда, быть может, имевшие в себе нечто человеческое, погружали пальцы в органы жертв и в свои собственные. Они пожирали живые черепа, купались в крови, словно та воплощала любовь. Худшим оказалось то, что гобелены были тем, что они изображали. Созданные из кожи, переплетенной с шелком, картины были преступлениями, которые восхваляли. Сотни жертв превратились в иллюстрации собственных смертей.

И тогда Гальба понял, что казалось ему неправильным в ковре. Покрытие пола оказалось воплощением тех же зверств, что и гобелены — плоть, мышцы, связки и сухожилия, превращенные в ткань существами столь же даровитыми, сколь и чудовищными. Ноги утопали в ковре, и то, что должно было ощущаться как дубленая кожа, обрело, благодаря добавлению волос, изящную мягкую податливость хлопка, сохранив при этом гладкость живых тканей, подобную мокрому шелку. Рисунок покрытия был абстрактным, в его образах и переходах слышалась музыка, порождавшая всё крики в мире. Над созданием ковра трудилось множество рук, и Антон не сомневался, что их обладатели один за другим стали частью своего творения. Их тела обратились подписями художников, возведенными в абсолют, и ткачам навсегда было суждено остаться внутри своего шедевра.

Конечно, мертвые не могли чувствовать боли, так почему Железным Рукам, увесисто топающим по галерее, казалось, что ковер извивается под ногами? Всё дело в материале, сказал себе Гальба, в ужасной гениальности его сотворения. Невозможно было найти иного объяснения, если только не позволить бреду запятнать разум, и Антон не мог позволить предателям и их кораблю одержать над ним такую победу.

Вместо этого сержант приготовил врагу абсолютное уничтожение. Он и его братья сокрушат это насилие иным, ясным и очищающим насилием машины. Бионическая рука превратилась в крепостную стену, сдерживающую чумные волны безумия. Болтер стал чем-то большим, нежели простым продолжением тела — Антона влекло вслед за оружием, словно стрелку магнита к железной горе. В конце этого пути Гальбе предстояло стать идеальнейшей машиной войны.

Каждое деяние сержанта на борту этого корабля, совершенное во имя Императора и примарха, приближало космодесантника к обещанному совершенству, чистому, не запятнанному безумием окружающей его плоти. Совершенству, которое должно было уничтожить иллюзию, обожествляемую Детьми Императора.

— Что случилось с этим Легионом? — задался вопросом Вект.

— Пока ничего, по сравнению с тем, что мы с ними сделаем, — ответил Гальба.

— Такое нельзя не заметить, — вмешался Кхи’дем. — Я никогда не видел подобного безумия, здесь кроется нечто большее, чем обычное предательство.

— В предательстве нет ничего «обычного», — огрызнулся Антон. — И нет преступления тяжелее.

— Я хотел сказать, — пояснил Саламандр, — что в увиденном нами скрывается ужасный смысл. Твой брат совершенно верно спрашивает, что случилось. Нечто и в самом деле произошло, и мы отворачиваемся от этого вопроса на свой страх и риск.

— Как только мы убьем их всех, у тебя будет сколько угодно времени на изыскания, — отозвался сержант, но ему самому ответ показался пустым и необоснованным.

До бронзовых дверей оставалось лишь несколько сотен метров, и рельефные изображения на них стали различимыми. Даже с такого расстояния стало ясно, что орнамент выполнен из тел, покрытых расплавленным металлом. С другой стороны дверей доносились звуки боя — низкое громыхание болтеров, рычание и визг впивающихся в кость цепных мечей, яростные крики сражающихся легионеров. Над белым шумом возносился могучий, менторский голос, хотя слова говорящего оставались неразборчивыми. Затем громкость рева взмыла, словно приливная волна, и двери распахнулись с оглушительным грохотом. В проём ринулись Дети Императора, готовые дать отпор тем, кто вторгся в их владения.

Несясь сломя голову, они встретили горячий прием от Гальбы.

Сержант атаковал во главе Железных Рук, построившихся «наконечником стрелы» — галерея оказалась достаточно широкой, чтобы всё отделение смогло рассредоточиться, и каждый боевой брат получил чистый сектор огня. Лоялисты открыли огонь ещё до того, как двери открылись полностью, и оттуда хлынули Дети Императора. Предатели не носили шлемов, то ли из высокомерия, то ли не успели надеть их, захваченные врасплох — Гальба не знал, да его это и не волновало. От попаданий масс-реактивных зарядов черепа бегущих впереди врагов лопались, словно перезрелые фрукты, но бойцы из задних рядов уже открывали ответный огонь. Наступление Железных Рук замедлилось.

— Уклоняемся, но продолжаем сближение, — скомандовал Антон по воксу.

В галерее не было укрытий, и они могли избежать уничтожения, только добравшись до врага и сокрушив его в ближнем бою.

Построение лоялистов утратило чистую симметрию, и легионеры начали двигаться случайными зигзагами. Продолжая бежать вперед, они метались влево-вправо, лишая врага возможности прицелиться, и вели огонь на подавление. Хоть сколько-нибудь точно стрелять в таких условиях было невозможно, но поток зарядов оставался смертоносным. На глазах Гальбы один из предателей упал, задыхаясь с разорванной глоткой.

Огонь Железных Рук подарил им несколько драгоценных секунд и ещё немного метров, и воины оказались намного ближе к противнику, когда ответная стрельба началась по-настоящему. Впрочем, Дети Императора как будто столь же неистово жаждали ближнего боя. Не останавливаясь для прицеливания, предатели бросились в атаку, и в их голосах равно звучали крики наслаждения и вопли ярости.

Две силы сошлись вплотную, и Антон сумел лучше разглядеть лица предателей. Трансформации, которым подверглись его бывшие братья, оказались, самое меньшее, столь же отталкивающими, как и почитаемое ими искусство. Дети Императора терзали собственную плоть — Гальба видел руны, складывающиеся из ран, скальпы, разрезанные в лоскуты и поднятые над черепами на металлических каркасах. Шипы, витки колючей проволоки, искаженные фрагменты скульптур и прочие болезненные порождения извращенного воображения уродовали легионеров, смеющихся над собственной болью.

К сержанту неслись воплощенные мрачные насмешки над единением органического с неорганическим, принятым в его легионе. Там, где Железные Руки заменяли слабость плоти силой металла, Дети Императора использовали одно, чтобы разрушить другое, и наоборот. Десятый легион искал чистоты. Порождения Третьего утопали в адских наслаждениях. Там не было места разуму, только лишь ощущениям, всё новым, и новым, и новым. То, что предатели прибегали к самоистязанию, радовались причиняемым себе мукам, означало лишь одно — их терзал неутолимый голод. Ныне Дети Императора поклонялись ощущениям, и состояние абсолюта чувств пытало их, оставаясь близким и вечно недоступным.

Все эти мысли промелькнули в голове Антона, пока воин несся навстречу резне. Они не были итогом логических рассуждений, но инстинктивным, пробуждающимся знанием, атавистической реакцией, которую появление врага вызвало из глубин того, что в прежние, непросвещенные времена могли бы назвать душой. Ярость, направленная на предателей, теперь смешивалась с отвращением. Честь требовала сокрушить клятвопреступников; нечто, менее рациональное, жаждало вычистить их без следа.

Ещё несколько секунд болтерные заряды рассекали воздух между двумя отрядами. Легионеры с обеих сторон пошатывались от попаданий, и Гальба заметил, что ещё двое Детей Императора рухнули, убитые выстрелами в голову. Все братья Антона по-прежнему сражались, кулак отмщения не разжимался.

А потом воины двух легионов встретились, две волны столкнулись, и по галерее пронеслись громовые раскаты, рожденные надрывающимся ревом воинственных великанов, ударами брони о броню, клинка о клинок и кулака о кость.

В самый последний момент сержант повесил болтер на магнитный замок у бедра. Выхватив цепной меч, Гальба обеими руками взмахнул им над головой, вкладывая момент своего движения в последующий удар сверху вниз. Ближайший к нему сын Фулгрима попытался отразить атаку, но, слишком увлеченный экстазом рывка к сражению, забыл перейти на оружие ближнего боя. Болтер в его руках оказался скверной защитой от выпада Антона, цепные зубья с воем отбросили ствол в сторону, и раздался влажный, дробящий, приятный «чанк» клинка, вгрызающегося в череп предателя. Так Гальба пролил первую кровь в этой войне, начал оплачивать долг, висевший над ним со времен предательства у Каллинидеса. Наконец-то он мог своими руками наносить удары во имя павшего примарха.

Зрачки врага расширились в агонии, но тут же, пока сержант распиливал его голову надвое, сверкнули от возбуждения, рожденного крайней новизной ощущений. Потом глаза легионера мертвенно потускнели, и лишь это действительно имело значение. Вырвав цепной меч из трупа, Антон парировал удар космодесантника, перепрыгнувшего тела павшего товарища и взмахнувшего воющим клинком, нацеленным в горло Железной Руки. Пригнувшись, Гальба ударил предателя плечом, лишив его равновесия, и следом произвел собственный выпад. Цепной меч глубоко вонзился в тело под кирасой.

Железные Руки и Дети Императора кромсали друг друга, сержант тонул в вихре гремящего керамита и брызжущей крови. Время сжалось, теперь Антон мыслил секундами и не думал ни о чем, кроме того, что делать в текущее мгновение. Он двигался вперед шаг за шагом, убийство за убийством. На броне остались следы от десятков ударов, но Гальба каждый раз будто стряхивал их, снова и снова поражая врагов цепным клинком. Сержант превращал лица в месиво, прорубался через доспехи и укрепленные грудные клетки к бьющимся чёрным сердцам — и останавливал их.

Вдруг, требуя его внимания, через грохот прорвался новый, всё нарастающий шум. Им оказался голос, поднятый вокс-динамиками на оглушительную высоту. Он звучал механически, в жестких, неизменных интонациях не было ничего человеческого — и всё же речь казалась проповедью, произносимой с отвратительной страстью.

— Пределов нет! — провозглашал голос. — Живите в полноте чувств, в их необъятной широте. Расширьте собственное постижение, братья, уйдите глубже в извращенность. Чем несусветнее и позорнее наши деяния, тем грандиознее наши ощущения и тем ближе мы к совершенству. Как звучит заповедь? «Всё разрешено»? Нет! «Всё обязательно!»

На последнем слове громкость достигла пика.

— То, что запрещают ничтожные, мы должны познать до конца! Живите по заповедям пророка Саада! Хорошо лишь то, что чрезмерно! Единственно истинное знание скрыто в ощущениях!

После этого голос принялся читать непристойные литании, и казалось, что он впадает в такое неистовство, которое не могли распалить одни лишь слова. Звук приближался, и вместе с ним раздавались тяжкие, громыхающие шаги по палубе. Услышав отчетливые «бум», «бум», «бум» неподалеку, Антон понял, что идет к ним.

Дредноут.

Сержанта сбивали с толку поучения голоса. В его словах звучал голод и восхваление худших искажений плоти, чего Гальба никак не ожидал услышать от дредноута. Тем не менее, голос не умолкал, спускаясь ещё глубже в бездны порока. Почти лишившись тела, дредноут мог лишь в мыслях и на словах участвовать в безумии собратьев, поэтому он разражался тирадами, как будто желал, выразив абсолютное совершенство насилия, ощутить нечто высшее, сверхъестественное.

Напор Детей Императора внезапно ослаб, их строй разделился. Антон, разумеется, не стал бросаться вперед, к дверному проему, заполненному гигантским корпусом. Дредноут явился, продолжая атаковать разумы лоялистов словами. Против плоти у него было припасено намного больше орудий — тяжкая поступь, острые когти и сдвоенная лазпушка, несущая последнее просвещение. Древний двинулся по галерее к Железным Рукам, ни на секунду не прерывая чтение чёрных псалмов, на его фиолетовом корпусе поблескивала золота филигрань, расползшаяся, словно зараза. Сложный орнамент отрицал попытки осознания, линии свивались в образы, раскинутые концы которых шевелились, словно пульсирующие жилы.

Гальба узнал гиганта даже в новом, гротескном облачении. Древний Курвал, некогда бывший философом войны, рассуждавший о совершенстве и горечи потерь в равной мере. Теперь же его вокс-динамики приветствовали Железных Рук скрипучим, монотонным смехом — дредноут превратился в ходячий алтарь, икону безумного поклонения.

— Я ищу блаженства в вашем отчаянии, — произнес Курвал и открыл огонь.

Во время ближнего боя Железные Руки вынужденно сомкнули ряды, но сейчас, увидев возникшую угрозу, бросились в разные стороны. Отделение избежало полного уничтожения лазерным залпом, но на командном дисплее в шлеме сержанта руны трех его братьев вспыхнули красным и погасли.

Окруженный собратьями-легионерами, дредноут шествовал вперед, накрывая галерею непрерывными потоками огня от стены к стене. Нечестивые гобелены и участки ковра исчезали, превращенные в пепел. Бросившись на палубу, Гальба перекатился, уходя от залпа, и лазерные лучи опалили верх силовой установки доспеха. Ещё один боевой брат сгорел дотла.

У лоялистов не было бойцов или тяжелого вооружения, чтобы идти на Курвала в открытую, но его требовалось убрать с поля боя. Сорвав с пояса мелта-заряд, Антон швырнул бомбу под ноги дредноуту.

— Сбросим его! — воксировал сержант.

Отделение среагировало ещё до того, как Гальба отдал приказ — воины увидели, что делает командир, и поняли его замысел. Всё Железные Руки были смертоносными деталями одной военной машины. Секунду спустя ещё четыре гранаты приземлились возле Курвала, и дредноут замедлился, пытаясь остановить следующий шаг. Он почти замер с одной ногой в воздухе. Тут же линзы шлема Антона закрылись створками, реагируя на взрыв гранат, столь яркий, что на мгновение весь мир исчез во вспышке.

Палуба, впрочем, исчезла на самом деле, сокрушенная немыслимым жаром. Камень и сталь расплавились, и перед Курвалом возник провал двухметровой ширины.

Дредноут попытался сразиться с инерцией и гравитацией, но проиграл, и его ступня оперлась на пустоту. Накренившись вперед, древний рухнул и исчез, падая на нижнюю палубу. Пролетев двадцать метров, Курвал рухнул, словно метеор, и раздавшийся вопль ярости оказался столь же монотонным, как и проповеди философа. Вместе с ним свалились ещё несколько Детей Императора.

— Плоть слаба! — проревел Гальба, поднимаясь на ноги и бросаясь в атаку. Боевой клич Железных Рук звучал, словно выпад, парирующий низменные экстатические вопли врагов. Бойцы отделения понеслись за сержантом, огибая провал с разных сторон, а в это время дредноут неприцельно палил вверх, выбивая отверстия в палубе. Пробегая рядом с дырой, Птеро сбросил ещё один мелта-заряд, и, после шипящего взрыва, разгневанный вой древнего сменился электронным визгом. Стрельба Курвала стала ещё более беспорядочной, напоминая конвульсии раненого зверя.

Дети Императора пытались перегруппироваться — их ряды смешались, и легионеры не могли удерживать оборонительные позиции пред лицом непредсказуемых и смертоносных залпов измученного дредноута, терзающих галерею. Железные Руки обладали скоростью, и она обратилась в силу. Лоялисты, обогнув дыру, вновь сомкнули строй и тараном врезались в разрозненных защитников корабля. Гальба врубался в противников, и они падали пред ним. Пусть развращенные, предатели оставались легионес астартес по силе и крепости тела, но рука Антона разила их с мощью правосудия и возмездия. Чистота машины сокрушала уродства плоти.

Потрепанный, уменьшившийся, но непреклонный, отряд сержанта пробился через врагов и выбрался из галереи. Снаружи оказалось обширное помещение, радиальный узел, в котором сходилось ещё с полдюжины основных, жизненно важных коридоров боевой баржи. В центре располагалась широкая, способная вместить двух легионеров плечом к плечу, спиральная лестница из мрамора с прожилками фиолетовых цветов Детей Императора. Увидев это, Гальба подумал о гнилой крови вырожденца-аристократа, просвечивающей сквозь бледную кожу. На верхней половине лестницы сражались легионеры, тесня друг друга — защитники «Каллидоры» пытались пробиться на другую палубу и дать отпор захватчикам, собравшимся там.

Преодолевая три ступени зараз, сержант повел своих воинов вверх. Вместе с братьями, сражавшимися там, они поймали Детей Императора в западню. Остановившись в нескольких ступенях от врага, Гальба и Вект пригнулись, уходя с линии огня бегущих сзади бойцов. Заговорили болтеры, обрушивая на врага сконцентрированный ад.

Ловушка захлопнулась.

— У нас ещё полно мин, — указал Даррас.

— А у них полно кораблей, — возразил Гальба.

Аттик стоял над ними, за командной кафедрой «Веритас феррум». Чистые, безликие обводы капитанского мостика радовали глаз после извращенных украшений на палубах «Каллидоры». Прямо за спиной Дуруна ждала Эрефрен, снова призванная из покоев астропатического хора.

— Итак, госпожа?

— Простите, капитан, — она покачала головой, — но ясность моего взора была рождена близостью к аномалии. Я могу сообщить о размере флота, увиденного мною перед отлётом сюда, но если вы спросите, сколько кораблей сейчас направляется к нам…

Эрефрен подняла левую руку раскрытой ладонью вверх, словно показывая, что знание ускользает из хватки.

— …ответить я не сумею.

— Но что-то приближается, — утвердительно произнес Аттик.

— Судя по возмущениям в варпе, именно так.

— Сколько времени у нас осталось?

— На это я тоже ответить не смогу.

— Брат-капитан… — хором начали Гальба и Даррас.

Аттик поднял руку, прерывая сержантов.

— Вы оба правы, — произнес он, обратив холодное металлическое лицо к Даррасу. — Не думайте, что я не вижу полученных нами стратегических преимуществ. Да, эта победа только усилила жажду отмщения, но мы не всесильны. Хоть и без удовольствия, но нужно признать — будь оно так, Железные Руки одержали бы победу на Исстване-5. Мы уходим из системы.

Когда капитан, наклонившись вперед, продолжил речь, вокс-коробка с трудом смогла передать взятый им тон. Голос Аттика захрипел над мостиком, и Гальбе показалось, что он слышит гневное шипение огромного электронного змея, предвещающее погибель врагам. Антон преисполнился радости при этой мысли

— Но могу обещать тебе вот что, брат-сержант — на Пифосе мы узнаем больше и нанесем новый удар. А затем ещё и ещё. Мы пробудим в Детях Императора страх и заставим их видеть кошмары, — Дурун повернул голову к Гальбе. — Верно, сержант, мы должны выбирать свои битвы, и я решил перед отбытием оставить врагу прощальный подарок. Ещё один урок.

Данные с ауспиков поступали в гололитическую проекцию над центром капитанского мостика. Изображение демонстрировало более ста кораблей, расположенных так близко друг к другу, что флот напоминал рой. Гальба наблюдал за ним, не видя смысла в подобном построении. Когда начала поступать информация о скорости и тоннаже судов, сержант окончательно зашел в тупик.

— Капитан? — подал голос рулевой.

— Подведи нас ближе, я хочу получше рассмотреть этих… нарушителей, — приказал озадаченный Аттик, уже выключивший сирены.

— Как прикажете, — отозвался тоже удивленный Эутропий.

— Вы собираетесь атаковать? — спросил Гальба.

— Они намного превосходят нас числом, — заметил Даррас.

Даже его энтузиазм немного угас при виде стократного перевеса неизвестного флота.

— Пока не знаю, — ответил капитан, после чего отдал новые приказы. — Подходим бесшумно, без моей команды огня не открывать. Всем ясно? Это не построение, а скопление кораблей, в котором нет никакого порядка, никакой тактики. Разброс по тоннажу весьма странный, и, кроме того, все суда тихоходные.

«Веритас феррум» двинулся к внутренним мирам системы, без проблем сблизившись с медленно плетущимся флотом. Начала поступать более детальная информация, и стало ясно, что классы судов разнятся точно так же, как и их тоннаж. Хотя среди них оказались несколько имперских транспортников, ни одного боевого корабля обнаружено не было — по большей части гражданские, от небольших торговцев до древних, неуклюжих колониальных гигантов. Новых среди них нашлось немного, да и те, кое-как залатанные, едва ковыляли. Согласно энергетическим засветкам, двигатели некоторых судов вполне могли пойти вразнос и взорваться, а другие корабли выглядели так, что непонятно было, как на них вообще можно летать. Судя по их виду, ни один бы не перенес варп-переход.

— Как они добрались в такую даль? — поразился Антон.

— Считая откуда? — уточнил Даррас.

— Откуда угодно. Совершенно точно, что этот флот не с одной из здешних планет. Если перед нами корабли, уцелевшие в переходе, сколько погибло по пути сюда? Потребовалось бы много времени, чтобы добраться до Пандоракса из ближайшей обитаемой системы.

— Меня гораздо больше интересует, зачем они здесь, — бросил Аттик.

Отследив вокс-переговоры между кораблями, Гальба получил немного ответов. Передачи в основном состояли из рутинных обменов навигационной информацией, при этом шли явно не по форме и без всякого порядка. Те, кто управлял судами, не были военными или хотя бы профессиональными пилотами, и они до сих пор не обнаружили «Веритас феррум». Чем ближе становился Пифос, тем сильнее в передачах ощущалось радостное волнение.

— Их появление здесь неслучайно, — заключил Антон.

— Как и наше, — произнес Аттик.

— Вы думаете, что флот тоже притянуло к Пифосу?

— В этой системе, определенно, имеется одна вещь, привлекающая внимание издалека.

Гальба ещё раз просмотрел информацию по лоскутному флоту, не представляя, какую пользу потрепанная группа гражданских может извлечь из аномалии.

— Что же им от неё нужно?

— Меня заботит не это, — мрачным и безразличным тоном ответил капитан, — а то, что им вообще нужна аномалия.

Обменявшись взглядами с Даррасом, Антон заметил, что брату-сержанту не по себе.

«Я не голос совести Аттика!» — хотел закричать Гальба. Впрочем, вместо этого он спросил то, о чем не желал и думать.

— Мы ведь не можем атаковать их?

Воцарилось пугающее безмолвие.

«Не можем», — повторил про себя Антон. Путешественники явно были нонкомбатантами, имперскими подданными, и не совершали никаких преступлений. Не существовало стратегических соображений, способных оправдать их уничтожение. Никакая, даже самая бессердечная арифметика войны не поможет воинам очиститься от пятна на чести клановой роты, если они учинят подобную резню.

«Мы не такие, — думал Гальба, — не такие. Мы не должны превратиться в собственных врагов».

— Нет, — наконец ответил Дурун, — мы не такие.

Антон вздрогнул, решив, что произнес свои мысли вслух. Нет, конечно. Облегченно выдохнув, сержант ощутил умиротворение — впервые со дня предательства. Одной фразой Аттик убедил его, что Х легион не поступится честью ради военных побед.

— Следуем за ними и наблюдаем, — приказал капитан. — Пока на этом всё.

Когда флот достиг Пифоса, крупнейшие суда заякорились на геостационарной орбите над аномалией, а более мелкие начали спуск. Лихтеры совершали челночные рейсы, перевозя пассажиров с кораблей, неспособных совершить посадку, и не обходилось без происшествий. Модули ауспиков «Веритас» регистрировали тепловые колебания от взрывов транспортников, потерпевших катастрофу, но эти отдельные трагедии совершенно не снижали энтузиазм, звучащий в перехваченных сообщениях — вокс-переговоры стали ещё более взволнованными. Постоянно повторялось слово «дом».

Гальба, занятый прослушкой, сомневался, что большая часть приземлившихся кораблей сумеет подняться с поверхности.

— Они пришли, чтобы остаться, — заключил Антон.

Аттик промолчал.

Прошлые битвы на Пифосе были скорее стычками, чем настоящими сражениями — слишком велика была несоразмерность сил. Ящеры численно превосходили разведгруппу. Обезлесивание стало механической процедурой — после испепеляющего обстрела с воздуха выжившие существа не представляли угрозы для танков.

Но в этот раз битва была настоящей — истинным противостоянием, в чём, как подумал Гальба, было нечто почти приятное.

Первый этап стал молниеносным наступлением по дороге с возвышенности. Его возглавил почтенный Атракс, дредноут-пренебрегатель 111-й роты, и два «Поборника», «Машина ярости» и «Медузанская сила», следом за которыми бегом наступала пехота. Сопротивление было слабым. Сдвоенные тяжёлые болтеры дредноута разносили на части рептилий, преграждавших путь. Других, слишком медленных, чтобы бежать, давили и размазывали по земле танки. Железные Руки добрались до ближайшей части толпы меньше чем за час после того, как Кхи'дем убедил их вступить в бой.

Там механизированное наступление разделилось на два клина. Пока Атракс продолжал наступать по центру, «Поборники» разошлись по обе стороны от него. Машинам преградили путь джунгли — дом теней и клыков, защищающих их тайны. Но танкам на это было плевать. Каждый выстрел из орудий-«разрушителей» разносил в щепки стволы, повергая великанов и давя всё, что таилось под ними. Эти орудия были разработаны для поражения крепостных стен, и они изничтожали джунгли. Каждый выстрел был не просто разрушительным, но и метким, ведь падающее под неудачным углом огромное дерево бы раздавило колонистов. Над головой проносилось оказывающее поддержку с воздуха «Железное пламя», осыпающие глубокие чащобы джунглей зажигательными снарядами и поражающее крупные скопления ящеров боевыми орудиями и сдвоенными тяжёлыми болтерами на спонсонах.

Гальба находился вблизи от передового края левой колонны. Его поле зрения загораживал массивный силуэт «Машины ярости». Его уши наполнял рёв двигателей и медленный и ритмичный грохот орудий. Сквозь громыхание выстрелов, казавшихся ударами исполинского барабана, от чьего эха дрожало мерцающее небо, доносился треск падающих и раскалывающихся деревьев и животные вопли. Решившую противостоять им планету ждал наглядный урок о безрассудности таких действий.

Сквозь рёв артиллерии и зверей Гальба едва слышал колонистов, но их песня всё ещё была здесь и взмывала, ликуя, несмотря на ярость голодных рептилий. И теперь, когда грозные Легионес Астартес повергали чудовищ Пифоса, в её торжествующем гимне была истина.

Танки вклинились между хищниками и колонистами, давя тяжёлыми гусеницами всё новых и новых зверей. Они стреляли по бесчинствующим ящерам в упор, забрызгивая растения кровавым туманом. А следом за «Поборниками» наступающие Железные Руки осыпали джунгли болтерным огнём, тесня зверей, гибнущих после каждого захода «Громового ястреба».

Внезапность первой атаки застала ящеров врасплох. Между смертными и охотники образовалась брешь, и в неё ринулись легионеры. Пока наступление уводило их от аномалии, Железные Руки строились по сторонам тропы керамитовой цепью, в которой каждый из космодесантников становился звеном, охраняющим несколько метров по обе стороны от себя. Они стали путём к укрытию.

Стоявший в люке «Машины ярости» Аттик обратился к колонистам. Его вокс-передача разносилась через все громкоговорители, а речь казалась обращением настоящей машины, словно «Железное пламя» и «Поборники» внезапно обрели голос.

— Граждане Империума! Ваша отвага делает вам честь! Но настал час вашего спасения. Следуйте по созданному нами для вас маршруту. Этот путь ведёт к безопасности. Бегите или умрёте на месте.

Гальба, продолжавший бежать за «Поборником» и разрывающий хищников болтерными снарядами, кивнул своим мыслям. Слова Аттика были милосердными, но укреплёнными дисциплиной и сталью. Железные Руки пришли спасти этих людей, но не нянчиться с ними. Если колонисты будут глупцами и упустят возможность, то они действительно слабы и не заслуживают снисхождения.

Гальба осознал, что мысленно продолжает спорить с Кхи'демом. Он заставил внутренние голоса умолкнуть и сконцентрировался на битве. Колонисты начали подниматься на холм. Аттик подгонял их, и они перешли на бег, проносясь между легионерами. Вместе с толпой бежали Саламандры и Гвардейцы Ворона, сдерживая ящеров, отбившихся от стай и пытавшихся догнать бегущую добычу.

Эта было крупнейшей планетарной операцией, проведённой воинами «Веритас Феррум» после штурма Каллинида. Сто одинадцатая клановая рота десятого легиона стала тенью себя былой, но она по-прежнему насчитывала сотни воинов, и кулак Аттика обрушился с силой астероидного удара. Легион был ранен, но продолжал сражаться. Легион — вот кем они были здесь и сейчас, и величие этой войны было поразительным зрелищем. Гальба ощутил прилив гордости, а в сердцах его билась жажда битвы.

— Пусть планета узнает, чего мы стоим! — воззвал к воинам Аттик. — Пусть она поймет, что мы идём! Пусть ощутит наш гнев! И пусть она познает страх!

Чем ближе ряды наступающих Железных Рук приближались к эпицентру аномалии, чем гуще становилась толпа, и тем яростнее атаковали ящеры. Когда Гальба оказался рядом со скальной колонной, атаки зверей стали такими яростными, что казалось, будто на месте джунглей вырос водоворот из щёлкающих пастей. Гальба противостоял настоящей стене из когтей, клыков и мускулов. Большинство зверей было двуногими ящерами, напавшими на них при обнаружении колонны. Но были и четвероногие, а также несколько других видов. Были и те, которые выделялись и охотились сами по себе, а не в стаях. Это были настоящие чудовища, десятиметровой высоты и двадцатиметровой длины. У них были длинные и мощные передние лапы, вдоль которых через спины от затылков тянулись ряды костяных шипов. Они прокладывали себе путь через меньших сородичей, пронзая соперников ударами шипастых локтей.

Четвероногий зверь, бросившийся на Гальбу, завыл и рухнул на землю, когда через его глаз прошёл шип длиной с цепной меч. Его огромный убийца взмахнул передней лапой, метя в сержанта. Тот увернулся. Смертельный удар прошёл над его головой, но замах существа был столь сильным, что он обрушился на легионера позади Гальбы. От силы удара кираса раскололась, и шипы впились в грудь. Ящер поднял к пасти пронзённого воина, захлёбывающегося кровью из пронзённых лёгких и сердец. Пасть с затуплёнными клыками длиной с руку Гальбы сомкнулась на пояснице легионера, разорвав его пополам.

Крича нечленораздельные проклятия, Гальба прошил тварь болтерными снарядами с брюха до шеи. Кровь хлынула из рваных ран. Зверь заревел, глубокий басовитой рёв слился с бешеным, полным страдания воплем. Он ударил головой вперёд. Торчавший изо лба шип вонзился в плечо Гальбы. Треснул керамит. Разорвались мускулы. Он рухнул на землю. Зверь поднял когтистую лапу, чтобы его раздавить. Сержант перекатился в сторону, продолжая стрелять. Земля содрогнулась, когда ящер опустил лапу. А затем выстрелы Гальбы пробили его нижнюю челюсть, и передняя половина головы чудовища просто исчезла. Сержант подумал, что последовавший вопль способен сорвать с небес облака. Зверь пошатнулся, хватая когтями воздух там, где только что находились его челюсти, а затем со звучным грохотом рухнул на землю.

На тело уже карабкались меньшие двуногие твари. Звери лишились лёгкой и вкусной добычи, и теперь они были злы. Они пришли убить космодесантников, наказать за дерзость тех, кто вторгся на их территорию и помешал охоте. Их бездумная ярость была столь сильной, что сержант почти мог поверить, что в зверях может существовать зло.

Ящеры были неутомимы. Как и прежде, их численность казалось бесконечной. Но Железных Рук тоже было много. И у них были танки. И штурмовой корабль. Продолжали падать зажигательные снаряды. Грохотали орудия-«разрушители». Горели растерзанные джунгли. Многие рептилии пали прежде, чем добрались до ненавистной добычи. Другие погибли от бесконечных болтерных очередей. Железные Руки удерживали позиции, и будут удерживать их, пока не выполнят своё задание.

Или пока не кончатся патроны.

Застрелив очередного ящера, Гальба проверил, сколько осталось рожков. Этому он научился после первого боя здесь, как и все легионеры. Они брали с собой много боеприпасов, но не бесконечное количество, и Гальба уже потратил половину. Бесконечно он сражаться не мог.

— Бегите! — приказывал колонистам Аттик, не переставая стрелять, меткими выстрелами обезглавив двух ближайших длинношеих двуногих. — Мы не будем ждать ради вашего удовольствия. Бегите и будете жить. Ждите и вы покажете, что вы недостойны наших усилий. Заслужите нашу помощь, ведь без неё вы умрёте.

И колонисты бежали. Гальба чувствовал, как толпа позади уменьшается. Люди уходили. Они уводили тысячи от колонны к безопасности. И колонисты продолжали петь. Этот звук, смешанный со звериным ревом, предсмертными воплями и рычанием орудий был гротескным. Восхищение Гальбы испарилось, необъяснимая радость колонистов казалась сущим безумием. Неужели они так глупы? Неужели у них нет никакого уважения к боевым братьям, сражающимся и умирающим ради них?

Кого мы спасаем? Задумался Гальба, и сделал шаг назад. Огромные челюсти сомкнулись на расстоянии волоска от лицевой пластины шлема. Он выстрелил ящеру между глаз. Достойны ли эти люди спасения?

Он мог предположить, что бы ему ответил Кхи'дем. Саламандр бы сказал, что действия ценны сами по себе, и неважно, ради кого они совершаются. Если люди беззащитны, если он нуждаются в помощи, то да, они достойны спасения.

Справа от него пара четвероногих обрушилась на легионера. Он не успел выхватить цепной меч прежде, чем рухнул под напором и весом зверей, раздавивших его череп, а затем выстрел «Машины ярости» стёр их из бытия.

Не стало ещё одного брата. Ещё одна потеря ослабленной роты верных воинов. Ради чего? Что эти колонисты могут дать в войне, охватившей Империум? Сколько их жизней оправдает гибель одного из Железных Рук?

Внутренний голос, звучавший как его капитан, сказал, что всех их жизней будет недостаточно.

Но и сам Аттик был здесь, сражаясь за жизни смертных с той же целеустремлённостью и жестокой грацией, что и на борту «Каллидоры». Он согласился с Кхи'демом — отчасти. Согласился хотя бы в том, что защита истинной сущности десятого легиона достойна потерь.

И тогда, на базе, Гальба был доволен этим решением. Но теперь песнь резала его уши. Празднование казалось насмешкой. Теперь он предпочёл бы честную дикость зверей, с которыми сражался. Сержант выплёскивал свой гнев через болтер в уничтожаемую плоть. Убив очередного зверя, он с гордостью подумал о том, как величественная полная мощь роты…

Сражающейся со зверями — напомнил ему горький внутренний голос.

Эти люди. Они того стоили?

Стоили они того или нет, но колонистов загнали на склон. Их было слишком много, чтобы укрытия внутри стен базы хватило на всех. Там укрыли раненых и слабых, а также пришедших первыми. Остальные собрались на плато, толкаясь у склонов. Но эту позицию можно было оборонять. «Поборники» заняли позиции ниже смертных и начали обстрел джунглей. «Железное пламя» продолжало вылеты, выжигая джунгли, пока не появилась возможность удерживать верхние пределы возвышенности относительно небольшими подразделениями.

Обстрел продолжался и после наступления вечера. Дикие звери Пифоса отказывались бросить добычу. Отдельные ящеры, чей неистовый гнев оказывался сильнее инстинкта самосохранения, атаковали каждые несколько минут. Их уничтожали, но всё новые наступали, постепенно истощая запасы боеприпасов.

Строительство началось с новых разрушений. Для создания поселения было выбрано низкое плато рядом с местоположением колонны. Этого настойчиво требовали колонисты, и Аттик согласился, что там находились наиболее пригодные для обороны позиции. В этом был и стратегический смысл — оттуда стало бы возможно протянуть зону усмирения к самой аномалии.

— Возможно, что Саламандры были правы насчёт стабильности, — сказал Даррас Гальбе, когда они следили за ходом работы.

— Они знают, как удерживать позиции, — признал Антон.

Плато было зачищено новыми сбросами зажигательных бомб с «Железного пламени». Бомбардировка была плотной, пламя пожаров взвилось так высоко, что его было видно с базы. Огни мерцали и сверкали под покровом дыма, протянувшегося под облаками, отчего серое небо Пифоса стало грязно-чёрным. Ударно-штурмовой корабль кружил над плато, используя орудия и ракеты, чтобы пробить круговую траншею. Между траншеей и вершиной плато остался лишь узкий участок деревьев. Этот круглый лес станет источником строительных материалов.

Когда пламя погасло, то Железные Руки вместе с отрядом колонистов из нескольких сотен человек вернулись туда, откуда пришли вчера. Это путешествие было более организованным, чем беспорядочное бегство. Группа уменьшилась до размера, при котором её было легко защитить. Но даже так были потери. Ещё трое боевых братьев и пятнадцать колонистов погибли по пути вниз. Пять других смертных убили хищники, рискнувшие забраться на вершину плато.

С «Веритас феррум» были сброшены временные баррикады для создания безопасной зоны на западном краю плато, где началась вырубка леса. Тяжёлые стволы были разделаны на одинаковые части, а затем началось возведение постоянного частокола.

Железные Руки обеспечивали безопасность и валили самые тяжёлые деревья. Само строительство поселения было занятием для колонистов, однако большому контингенту сервов было поручено оказать им помощь, поскольку они обладали навыками, необходимыми для быстрого возведения крепости и недавним опытом.

И их необходимо было чем-то занять.

Каншелл был одним из посланных на плато. Он вызвался с разрешения Гальбы. Йерун находился на борту «Веритас» при Хамартии, что избавило его от нескольких ночей на Пифосе. Путешествие обратно через варп было тяжёлым и полным кошмаров, но Каншеллу удалось подавить страх возвращения на планету. Первая ночь была терпимой, возможно из-за тесноты на базе. Само количество людей внушало большую уверенность.

Но некоторые всё равно погибли. Два человека, каким-то образом оказавшиеся наедине со своим ужасом.

Ошибки сделали их уязвимыми к галлюцинациям, и они убили себя. Это ведь объясняло всё, не так ли?

Каншелл думал о Георге Паэрте, о том, как кричали его глаза, и сомневался.

Танаура пыталась поговорить с ним, но Каншелл не хотел её слушать. Он цеплялся за Имперскую Истину всеми силами своей ослабевшей воли и разума. Йерун не хотел, чтобы она разрушила остатки его уверенности. Поэтому серв попросил о работе. Тяжёлом труде, от которого будет ломить спину, и который, как он надеялся, вымотает его достаточно, чтобы мгновенно заснуть от усталости и не видел никаких снов.

Солнце не появлялось из-за облаков. Ничего, кроме постепенно слабеющего света, не говорило ему, сколько прошло времени. Каншеллу казалось, что темнеет быстрее, чем на самом деле. Ему хотелось верить, что темнеет медленнее, чем на самом деле. Он бросил себя в работу, таща колоды, связывая вместе поленья, строя стену. Он работал так, словно верил, что его тело использует энергию, нужную разуму для тревог. Он видел, что не один в этом стремлении. На лицах других сервов была такая же решимость, но в глазах их плескался страх. Их челюсти были сжаты, а шеи — напряжены.

Но колонисты ликовали. Они вновь пели, как и во время пути на базу. Однако сегодня в воздухе плыли разные напевы. Каншеллу казалось, что песни были предназначены для разных занятий — для ходьбы, для разрубания деревьев, для строительства. Слова были неразборчивыми, но их смысл был вполне понятным. Они звучали почти торжественно. Серв подозревал, что песни были хвалебными гимнами. В колонистах определённо было больше радости, чем разума. Они взмывали к ней на крыльях веры в сверхъестественное. Он не одобрял.

Он завидовал.

По краям плато тянулись низкие холмы, не замеченные до сноса леса. Они находились примерно в двадцати метрах от края и сами были не более чем четырёхметровой высоты. Вершины холмов были ровными кругами примерно десятиметровой высоты. Один оказался в первичной безопасной зоне. Колонисты, не строившие стену, возводили на вершине холма остов. Здание поднималось быстро. Оно было приземистым, с островерхой крышей.

Каншелл, вырубавший из полена заострённый кол, помедлил. Он смотрел, как колонистка лезет на вершину крыши здания. Там женщина закрепила в центре один из украшенных посохов жреческой касты. Ске Врис стояла у подножия холма, говоря что-то воодушевляющее и одобрительное женщине. Наконец, та слезла вниз, и послушница захлопала.

Массивная фигура прошла перед Йеруном и направилась к Ске Врис. Это был Даррас. Сержант навис над послушницей, глядевшей на него с улыбкой. Каншелл наблюдал, как они говорили, но сквозь шум и грохот не мог услышать, о чём. Ске Врис выслушала легионера, а затем покачала головой, продолжая улыбаться. Она показала на здание, а затем начала что-то говорить, обильно жестикулируя. Она закончила, разведя руками так широко, словно собиралась обнять мир. Затем Ске Врис поклонилась, приглашая Дарраса следовать за ней. Сержант поднялся наверх и пригнулся, чтобы заглянуть в дверь.

Ночью за Эрефрен явились тени. Внезапно напав, они застали астропатессу врасплох, поскольку её защита была рассчитана на отражение атак из эмпиреев. Фильтры, через которые Ридия смотрела в безумие, никак не могли спасти женщину от того, что управляло тенями. Эта сила, полуприсутствующая на Пифосе и влияющая на него, уже начала просачиваться сквозь барьеры, искажая реальность. Бешенство варпа обретало измеримую форму — оно ещё не ходило свободно по поверхности планеты, но уже приближалось. И авангард безумия уже набрался сил.

С растущей тревогой Эрефрен наблюдала за варп-штормами. Вечно бурлящий океан взъярился столь могучей бурей, что астропатесса рисковала всем, изучая её. Источником непокоя оказался Мальстрим — голодный, беснующийся от внезапного притока сил, он распростерся за бескрайние горизонты. Ридия разглядела несколько кораблей лоялистов, попытавшихся проникнуть в кипящий котел, и то, как все они потерпели неудачу. Некоторые погибли, и женщина увидела их агонию во всех деталях, другие исчезли во вздымающихся волнах нереальности. Ей не хотелось думать, что останется от разумов людей на борту, даже если суда вернутся из шторма.

В отчаянии Эрефрен безуспешно искала отблески Астрономикона. Её психическое зрение не подводило, просто великий свет скрыли поднявшиеся волны.

И, когда астропатесса взирала на бурю, на неё напали. Враги проникли в покои Ридии, и женщина в тот же миг ощутила их не-совсем-присутствие. Эрефрен была сильна и быстра — она затворила от варпа психические чувства и вырвала сознание из его когтей; она подняла свой щит.

Но скорость, сила и умения ничем не помогли Ридии. Астропатесса была готова к появлению тех ужасов, что бродят на краю размытых границ реальности, но они не имели постоянной формы, воли и разума — в отличие от теней.

Нападавшие разбили её щит, смеясь, и их хохот отдавался бритвенными порезами на коже. Тени взревели, провозглашая небытие, и вопль отправил Эрефрен в забвение.

Железные Руки спускались на тросах по склону, а впереди мелькали Гвардейцы Ворона. Штурмовые десантники Птеро впервые пользовались прыжковыми ранцами, отдавая дань своему истинному призванию. Два отделения десятого легиона возглавляли Аттик и Гальба. Даррасу же крайне не понравилось, что его отделению приказали стоять на страже у спуска в яму.

— Я не хочу проявить неуважения, брат-капитан… но почему?

— Потому что это разведывательная операция, а не штурм. А также потому, что сержант Гальба из всех нас был ближе всего к врагу. Если нас атакуют снизу, то я хочу, чтобы это заметили как можно раньше.

«Он всё ещё думает, что я какой-то… псайкер» — подумал Гальба. Сама эта мысль была для него оскорбительной, но если Аттик думает, что он пригодится, то пускай. Сержант знал свой долг.

Антон оттолкнулся от каменной стены. Дёрнулась ли она под его сабатонами? Погрузились ли носы в неё на мгновение, словно эта была плоть? Видел ли он рельефный узор, похожий на гнездо змей? Нет, ничего этого не было. Антон не был уверен, но надеялся, что это не так. Однако он чувствовал странное отвращение — словно всё произошло именно так.

Он спрыгнул ещё на десяток метров, оттолкнулся вновь и опустился на широкий выступ, где его уже ждали брат-капитан и его отделение. Яма спускалась во тьму, мрачную и безмолвную. Выступ был своего рода террасой перед проходом в стене.

— Это творение больных разумов, — сказал Аттик, глядя на вход. — Истребив их, мы послужим всей галактике.

Вид входа тревожил так же, как и всё в этом месте. Гальба не мог понять, видит ли он окно или дверь. Вход тянулся вверх, словно заострённая арка, но стороны были ассиметричными и петляли, то сближаясь, то отдаляясь. Если посмотреть прямо, то проход казался рваной раной в каменной плоти. Однако при взгляде боковым зрением казалось, что его стороны скачут. Арка была узкой и слабо склонённой вверх. Это резало глаза, и лишь через мгновение Гальба осознал всю глубину этого извращения архитектуры.

— Стороны не сходятся, — указал он. Арка была асимптотой. Её стороны сближались друг с другом, сходились, так, что друг от друга их отделяло меньше волоска, но не соединялись. Арка была ложью.

— Это невозможно, — оскорблённо выдохнул технодесантник Камн. — Должно быть это разлом.

— Нет, — возразил Аттик. Раздалось едва заметное жужжание, когда его бионический взгляд прошёлся по внешней стене, меняя длину волны для восполнения недостатка света и увеличивая предметы. — Брат Гальба прав. Разделение становится частью орнамента. Оно тянется до самого верха.

— Здание разделяется надвое? — задумчиво произнёс Камн, направив собственные искусственные глаза на арку.

— Всё ещё хуже, — сказал сержант. Он указал налево, а потом направо, на другие проходы. В каждом имелись особенные искажения, словно после окончания строительства стены начали плавиться. В виднеющихся во мраке арках был такой же бесконечно малый пробел. Стену, на первый взгляд казавшуюся цельной, покрывала сеть крошечных трещин. Это была трёхмерная мозаика.

— Невозможно, — вновь повторил Камн, но на этот раз в его словах слышался ужас.

— Оно было встроено в склоны холма, вот и всё, — сказал Аттик. — И всё это удерживала земля, когда здание в неё погрузилось.

Шире всего утёс был прямо напротив входа. На другом его краю находился выгнутый заострённый конус высотой с двух легионеров. Он казался огромным клыком, вцепившимся в пустой воздух ямы. Камн сделал два шага вперёд, чтобы его оглядеть. Его серворука направила луч на чёрные камни, а на них проступили те же микроскопические трещины. То, что выглядела как арабеска из разломов, замерцала. Ничто не мешало клыку развалиться на части, если конечно эти разъёмы не обладали собственным притяжением.

— Брат-капитан, — обратился к Аттику Камн. — Мне не приходит в голову ни одного внятного объяснения того, что мы видим.

— Это варп, — ответил Аттик. — Ещё одно последствие его истечения в регион. Нам не следует удивляться подобной мерзости.

— При всём уважении, меня больше тревожит не их существование, — заметил Гальба. — А то, насколько они выглядят организованно. Нечто придало субстанции варпа эту форму.

— Если нечто может воздействовать на материальный мир, то оно может и быть им уничтожено.

Гвардейцы Ворона, продолжавшие спуск, вернулись, рассекая тьму вспышками прыжковых ранцев.

— Ну? — спросил капитан. Он принимал воинов других легионов так же неохотно, как и раньше. Он отказывал им даже в простейшей вежливости. Но он работал с ними. Гальба радовался, что на этот раз ему не придётся быть дипломатом.

Нет, — раздался непрошенный голос в его голове. — Ты больше не дипломат. Ты — псайкер.

— Глубже в расщелине примерно такая же архитектура. Однако часть строения по-прежнему погребена. Мы не можем сказать, какая, — ответил Птеро.

— Есть ли проходы, выглядящие более важными, чем другие?

— Нет. Напротив… — Ворон помедлил. — Каждый проход отличается по форме от других. Но у меня сложилось впечатление, что при этом они являются копиями.

— Копиями?

— Я не хочу говорить, что это здание создано путём повторения.

— Но ты только что это сказал.

— Невольно.

— Такие размышления могли бы заинтересовать летописцев, — Аттик издал электронный рык, заменявший ему усмешку. — Нам же они никак не помогут.

Он направился к входу. Отделения последовали за ним.

Шаг через порог казался проникновением через мембрану. Гальба ожидал, что он окажется в узком коридоре, ожидал, что стены сожмутся, а затем дёрнутся, словно в кашле, желая вытолкнуть чужаков. Вместо этого легионеры оказались в обширном зале. Снаружи казалось, что там абсолютная тьма, но внутри виднелся тусклый свет — слабое красное сияние, кровавые отблески которого наполняли пространство, поглощая проникающие снаружи лучи. Потолок был далёким сводом, опирающимся на тянущиеся к нему колонны. Стены уходили на сотни метров налево и направо. Через пятьдесят метров впереди была глухая цельная задняя стена, совпадающая с подъёмом плато и покрытая рядами искажённых арок.

— Ауспик, — скомандовал Аттик.

— Ничего, — ответил Камн.

— Энергетические источники?

— Ничего.

— Естественно. Что ты можешь мне сказать, технодесантник?

— Капитан, даже пространство здесь невозможно точно измерить — показания противоречивы и постоянно меняются.

— Что было правильным мгновения назад, остаётся правильным и сейчас, — кивнул Аттик. — Здесь действует варп. Однако то, что он создал, стабильно, и мы можем использовать это, чтобы найти спрятавшегося врага.

Они направились дальше. Прямо впереди у дальней стены скат опускался на следующий уровень. Его склон был ровным. Резкий диагональный спуск привёл легионеров в зал, во всём совпадающий с верхним. Там тоже был скат, ведущий их в новый зал, к новому двойнику. А затем следующий скат.

Вскоре проступила сбивающая с толку система. Если бы не различия в углах искажённых колонн, то Гальба бы подумал, что они спускаются в один и тот же обширный зал снова и снова. В повторении помещений была странная целесообразность. Там было значение, хотя он не мог себе даже представить, какое. Антон хорошо осознавал размер помещений — замкнутых, но обширных, воплощений идеи пространства. Повторяясь, они указывали на бесконечность. В них не было никакой явной функции. В них ничего не хранилось. Но они что-то значили. Здесь были голоса, придававшие форму камню. Здесь было намерение, купающееся в одинаковом, лишённом теней багрянце.

Аттик не намеревался слушать эти голоса. Он хотел лишь идти и убивать. Он намеревался принести смысл на Пифос в виде непоколебимого разрушения. Гальба не был доволен. Сержант хотел понять. Если они не знают, с чем сражаются, то как могут надеяться это уничтожить? Возможно, если он услышит слова, то сможет заставить их умолкнуть?

Если он поймёт, для чего предназначено это здание, то сможет предугадать атаку.

Они достигли подножия. В нескольких этажах выше внешние проходы были уже загорожены землёй и скалой. Отделение находились в погребённых глубинах здания. Мерцание оставалось неизменным. Этот зал был похож на другие, через которые они проходили, но в нём не было окон. Вместо этого в каменной стене был единственный круглый проход, ведущий в каменный туннель к центру плато. Его очертания напомнили Гальбе скорее трубу, чем ход, трубу, шедшую на примерно пятнадцать метров до места обвала, преграждавшего путь. Идти было больше некуда, путь окончился.

— Всё ещё никаких показаний, — сказал Камн прежде, чем его спросил капитан.

Аттик молчал. Линзы его шлема словно вспыхнули ярким красным светом, раздражённо пронзая внешнее мерцание.

— Эти развалины были раскопаны неестественными средствами. Нечто действует здесь. Его источник должен где-то быть.

— Но, возможно, не здесь, — предположил Камн. — Возможно, враг действовал издали.

— Откуда? И ради чего? — голос Аттика звучал так, словно он не ожидал ответов.

Гальба вглядывался в изгибы стен трубы. В их расположении и работе по камню было нечто, привлекавшее внимание. Он пригляделся. Там была настоящая каменная кладка, а не невозможные конструкции из верхних развалин. Стыки были почти невидимыми, камни сходились под идеальными углами так, что не было нужды в цементе. И на каждом камне было вырезано изображение зала, такого же, как те, через которые они прошли. Там были колонны, ряды окон, обширное пространство такое сдавленное, что казалось лишь абстрактными линиями.

Связанными линиями.

Соединенными, словно электропроводка.

Пришло озарение.

— Это машина, — сказал Гальба.

— Машина… — повторил Аттик так, словно Гальба сказал богохульство.

— Смотрите, — он указал на стены. — Мы видели столько повторения, столько залов, в которых не было видного смысла. Они должны работать вместе. Как ячейки.

— Для чего? — спросил технодесантник.

— Не знаю, — признался Гальба. — Но мы все видели энергию, наполнявшую их.

— Я не видел ничего, что не могло быть объяснимо причудами варпа, — проворчал Аттик. — Если это и машина, то выведенная из строя, а потому это знание для меня бесполезно. — Он направился обратно по трубе к залу. — Более того, вся эта операция кажется мне бесполезной. Здание мертво. Враг затаился где-то в другом месте.

Гальба помедлил. Он провёл рукой по перегораживающим путь булыжникам. Они поддались при прикосновении — легче, чем он ожидал, хотя разобрать завал было бы нелегко. Он заметил, что Гвардеец Ворона тоже не спешит уходить.

— Что? — спросил Птеро.

— Ничего.

— Ты что-то почувствовал? — Ворон снял шлем и внимательно смотрел на Гальбу.

— Нет, — от пристального взгляда Птеро Антону стало не по себе, — а ты?

— Я тоже, — казалось, что Гвардеец Ворона о чём-то умалчивает. Гальба направился обратно к своему отделению. Он сделал три шага, когда Птеро заговорил вновь, завершив ответ. — Похоже, что мы должны?

— Нет, — ответил ему Гальба, быстрее и с большей выразительностью, чем собирался. Нет, повторил он себе, идя вперёд. Нет.

Пока легионеры поднимались по последнему склону, слова повторялись в ритм с ударами сабатонов по камню. Они казались пустыми. Гальба не был уверен, что именно имел в виду Птеро. Но у него были подозрения. Неприятные, отрицаемые им подозрения. Но Антон также чувствовал, что в чём-то, чего никто из них не понимал, Гвардеец Ворона был прав. Гальба должен был что-то почувствовать. Все они были должны. Аттик ошибался. Машина не была выведена из строя. Возможно, она была отключена, но Гальба подозревал, что она включена. За больным сиянием крылась энергия. Должна была. В этом он соглашался с капитаном — открытие здания само по себе свидетельствовало о действиях некой силы. Теперь боевые братья шли через её владения. Они не нашли врага, которого ждали. Возможно, они были внутри него.

«Что ты скажешь капитану?» — спросил себя Гальба. — «Как ты убедишь его, что это враг? Скажешь ему, что это какой-то титан? Ты в это веришь?»

Антон не знал. Он не был уверен, о чём думает, но когда Железные Руки вошли в первую из верхних ячеек над самым нижним уровнем, то его наполнило странное чувство срочности, тревоги. Здесь была угроза. Аттик должен был отнестись к ней со всей серьёзностью.

Он не ощущал ничего, когда говорил с Птеро, но чувствовал теперь. «Оно идёт», повторял его внутренний голос, и слова были такими же ясными, словно он произносил их вслух. Голос звучал чужим. «Предупреди их», повторял он. Скрип ржавых петель, трещащие черепа, горькие камни. Предупреди их. Существо из мыслей и железного убийства растянуло губы в предвкушающей усмешке. Желание Гальбы отрицать что-то испарилось. Звук собственного дыхание под шлемом оглушал его. Гнилые зубы цеплялись за его сознание. «Предупреди их», повторил шёпот. «Оно идёт», сказал шёпот, и вновь он увидел это, парящее прямо за багровым сиянием. Вкус теней наполнил его рот. Взгляни направо.

Он взглянул. Он увидел закрытые окна. Там нечего было видеть.

«Предупреди их».

— Капитан! Внешняя стена! Нас атакуют!

Легионеры развернулись все как один, вскинув болтеры. Там было пять рядов арок, в каждом из которых — по десять проходов. Стволы болтеров качались и двигались, пытаясь охватить огромное поле атаки. Ничто не показалось из красного сияния. Не было ни звука.

— Брат-сержант? — спросил Аттик по боевому каналу. — Ты что-то засёк?

Гальба помедлил. Чувство тревоги нарастало. Нечто мчалось на них со скоростью магнопоезда.

— Я… — выдавил он из себя и умолк. Он не мог сказать ничего точнее. Он не мог указать на источник атаки.

Раздался звук. Копошащееся шуршание камня и скрежет земли, словно на стену обрушилась огромная волна булыжников. Весь зал содрогнулся. Затем из арок во все стороны полетели осколки. А за ними следовали нападавшие. Твари напоминали личинок — бледных, длиной в рост человека и широких, как космодесантник в силовых доспехах. Хотя у них не было глаз, у тварей было нечто похожее на голову, над и под которой виделись пары форципул, коротких лап, склонявшихся друг к другу и выступающих прямо над круглыми пастями с клыками, похожими на зубья пилы. Они били ими со скоростью, с которой размахивают крыльями бабочки. Их бока тёрлись друг об друга, создавая шум, похожий на тысячи сабель, вечно выхватываемых из ножен.

Личинки казались корчащимся, копошащимся потопом. Они падали на пол — голодный свирепый поток цвета выбеленной кости. Сквозь скрежет тел доносилось мокрое, булькающее шипение лезущих друг по другу тварей. В первое мгновение и Железные Руки и Гвардейцы Ворона стреляли в штормовой прилив всепожирающей жизни. Личинки взрывались, истекая ихором, но зал наполнялся всё сильнее. Прилив копошащихся тварей был бесконечным. Легионеры стреляли в восходящую волну.

— Наверх! — отдал приказ Аттик. Отделения побежали по скату, посылая очереди назад, пытаясь хотя бы на несколько мгновений задержать потоп. Прикрывавшие тыл Гвардейцы Ворона бросали осколочные гранаты. Взрывы звучали тихо, приглушённо. Белые разорванные мускулы разлетались, словно гейзеры из кратеров взрывающейся плоти. Но уже через мгновения на место погибших вползали мчащиеся твари. Одного из братьев Птеро поглотил нарастающий прилив.

Когда воины приблизились к вершине ската, то услышали сверху такой же шелестящий и надвигающийся рёв. Там тоже прорвались личинки. Легионеры ворвались прямо в их удушливую толпу. Стрелковое оружие было бесполезным. Гальба едва успел сменить болтер на цепной меч, прежде чем на него бросились твари. Он сражался вслепую — океан плоти поглотил весь свет. Твари мелькали повсюду и набрасывались на него, словно зыбучий песок, стягиваясь вокруг ног и тела. Вспыхнули предупредительные руны, давление было таким, что броня не выдерживала. Зубы скрежетали о керамит. Клинок рассекал личинок.

Он едва мог двигать руками, но всё, к чему прикасался его меч, разрывалось на части, и одно это позволило Антону сделать вперёд один шаг, а затем другой. Его словно сжимал кулак, чьи пальцы сжимались, разжимались, а затем сжимались вновь. Кровь покрывала всё. Цепной меч рычал, давясь клочьями плоти и густеющей кровью. Тела личинок под ногами тянули его, будто болото, некоторые лопались под напором, отчего устоять на ногах в жиже становилось ещё сложнее. Если бы Гальба упал, то он бы погиб.

Не было ничего, кроме вцепившихся тварей, ничего, кроме кулака и зубов. Гальба рубил, пилил, разрывал и шёл наверх — один тяжёлый шаг за другим. Антон понятия не имел, как далеко зашёл. Он сражался в одиночестве и не мог пробиться даже к ближайшим братьям. Единственным признаком, что они вообще были рядом, были руны на ретинальном дисплее и крики по воксу.

И, конечно, присутствие Аттика. Голос капитана был слышен всегда. Он приказывал и вдохновлял, он проклинал врагов со всей изобретательностью и жестокостью, а его голос никогда не менялся, оставаясь спокойным и смертельно непоколебимым. Сражаясь во главе наступления, он всегда первым пробивался к следующему уровню. Кому, как не капитану, следовало находить следующий скат по одному лишь наитию и направлять воинов? Гальба зарычал от негодования, когда это произошло вновь, подавив слабую надежду на то, что верхние уровни чисты. Он зарычал вновь, уже от злобы, когда услышал череду резких трещащих звуков, а затем опознавательная руна брата Энния вспыхнула красным и погасла. Прежде, чем воинам удалось прорваться до вершины следующего ската, погасли ещё три руны.

— Вперёд, братья! — приказывал Аттик. — Им не победить нас. Мы не можем проиграть, ведь мы сражаемся с плотью, а плоть слаба. Узрите плоть во всей её мерзости. Вот над чем мы вознеслись навеки. Подобным отвратительным тварям не одолеть машины. Пусть они придут. Пусть они наполнят разлом до вершины. Им не остановить нас, ведь они — отродья прошлого, а мы идём к будущему благодаря чистоте и механической силе, — в речи капитана не было пауз, не был тяжёлых вздохов, Аттик говорил так, словно работал метроном. Каждый звук отмечал удар, каждое слово означало гибель новой личинки, каждое предложение было шагом ближе к победе. Вслушиваясь в слова, даже подсаливаясь и едва не падая на корчащихся телах, Гальба чувствовал, как его захватывает уверенность в неизбежной победе. Ибо как могли порождения плоти одолеть волю Аттика, выкованную и закалённую, ставшую крепче плоти? Невозможность подобного давала Антону сил устоять на ногах, рубить сдавливающие его пальцы кулака и идти вперёд.

Каждый пройденный легионерами шаг был битвой. Каждый метр был одинаков. Кулак никогда бы не отпустил их…

Но отпустил.

Они добрались до уровня, который не был похоронен, до которого ещё не добрался надвигающийся прилив беспозвоночных. Гальба сорвал овившуюся вокруг его груди личинку, вонзил клинок в пасть другой, а затем он вырвался наружу. Он мог видеть. Он мог свободно двигаться. Он задержался достаточно долго, чтобы помочь остальным из арьергарда, а затем бросился наверх вместе с выжившими братьями.

«Мы — победители» — сказал себе Антон. — «Мы не просто выжившие, мы — победители»

А позади них мчались личинки, бурлящая пена вскипевшего котла. Космодесантники были быстрее. Они удалялись всё дальше от потока голодной плоти. На бегу Гальба слышал, как Аттик вызывает Дарраса, приказывая ему спустить вниз больше тросов. Они добрались до верхнего уровня залов и выбежали на утёс. Тросы были прочными, но недостаточно прочными, чтобы выдержать вес более чем двух легионеров за раз, и теперь пришла пора ждать.

— Мы уходим последними, — сказал Птеро.

Аттик помелил перед ответом, ощутив явное отвращение от возможности задолжать другому легиону. Но у Гвардейцев Ворона были прыжковые ранцы. Они могли уйти в последнюю секунду. Капитан резко кивнул, учтя необходимость, и приказал остальным боевым братьям подниматься. Гальба стоял на пороге комнаты, также решив ждать до последнего. Он вглядывался в багровый мрак. Пока в нём не было видно ничего, но он слышал приближающийся прилив личинок. Звук, скрежет, визг непристойно излишествующей жизни заставил его пожалеть о собственной плоти, позавидовав почти полной чистоте своего капитана. Он ощутил обновлённую любовь к машинам, к порядку и логике. Плоть была слабостью и хаосом. Она была угрозой, такой же, как были черви, пусть и гротескно преувеличенной в них.

Он задумывался, не пожертвовал ли Аттик слишком многим в пути к абсолютному механизму. Не отсёк ли от себя слишком много плоти. В это мгновение его сомнения исчезли. Стать машиной значило стать порядком. Это значило противостоять всему извращённому. Личинки были жизнью, такой, какой она оказывалась слишком часто. Аттик был жизнью, какой она могла быть: безупречной, непреклонной, ясной и свободной от двусмысленности. Аттик был воплощением осколка мечты Императора. И эта мечта была в опасности. Гальба не знал, возможно ли ещё спасти весь великий замысел, но можно было сохранить его части. Такие, как несокрушимая воля капитана. Его долг был абсолютно ясным. Он должен пройти по такому же пути. Он тоже должен стать порядком. Стать мечтой.

Нет другого пути в победе над кошмарами.

Камн и последние воины Железных Рук уже карабкались наверх. Ещё через несколько минут они покинут эту проклятую землю. Суетливое шипение и скрежет личинок приближались. По камням шла дрожь.

— Ты знал.

— Капитан?

— Ты предупредил нас о нападении. Прежде, чем появился хотя бы один признак. Ты знал.

— Я не… это…

— Как ты узнал?

Шёпот. Усмешка. Повелительный голос. Открыть всё это, но что тогда?

— Я не уверен, — сказал Гальба. Хотя бы это было правдой.

— Тогда будь уверен, — приказал ему Аттик.

Появились личинки. Они ворвались на скат, покрыв пол копошащейся толпой. Стоявшие прямо перед ними четверо уцелевших Гвардейцев Ворона бросили в тварей осколочные гранаты, линия взрывов создала огневую стену, а затем Птеро и его братья выпустили очереди болтерного огня, замедлив поток на несколько секунд.

Но лишь на несколько. Личинки приближались, карабкаясь друг на друга, устремляясь вперёд надвигающейся волной.

— Капитан Аттик, — сказал Птеро. — Пора.

Аттик молча посмотрел на Гальбу. Сержант шагнул назад и смотрел на стену. Камн и другие были уже близко к вершине. Конечно, они добавят ненужный груз на тросы, но Птеро был прав. Они задержались так долго, как могли. Сержант ударил латницами по нагруднику, показав аквилу, и начал карабкаться. Поглядев вниз, Антон увидел, что капитан ещё стоит на утёсе, рядом с другим тросом.

— Прими мою благодарность, Гвардеец Ворона, — сказал Аттик. — Твои обязанности здесь исполнены.

Он всё ещё не брался за трос. Помедливший Гальба ждал. Облачённые в чёрное воины XIX-го легиона взмыли вверх. Вспыхнули сопла прыжковых ранцев, поднимая их к небу. Лишь тогда Аттик взялся за трос и начал карабкаться. Его ноги оттолкнулись от земли в то же мгновение, когда волна ворвалась через арку, но Аттик не смотрел вниз, отказываясь дать врагу что либо, кроме величественного презрения. Он поднимался, подтягивая одну руку за другой, пока не поравнялся с Гальбой. Два легионера начали карабкаться вместе.

Гальба посмотрел вниз. Напор личинок был таков, что они падали из проходов, словно непристойный водопад. Но мало-помалу падение замедлилось, а затем твари начали карабкаться наверх.

— Они с нами не закончили.

— Хорошо, — усмехнулся Аттик. — Потому что я не закончил с ними. Сержант Даррас, готовь огнемёты.

— А нам хватит прометиума? — спросил Гальба.

— Если понадобится, то я буду давить их своими руками.

Прежде чем они поднялись на половину троса, напряжение ослабло — остальные Железные Руки вылезли наружу. Больше не боясь порвать тросы внезапными рывками, Гальба и Аттик стали карабкаться быстрее, удаляясь от личинок, копошившихся на склонах так, словно те ожили. Когда они добрались до вершины разлома, Даррас и ещё двое воинов уже ждали с огнемётами.

Теперь Аттик посмотрел вниз. Он склонился над краем, оценивая движение внизу.

— Стойте на краю, — приказал он. — Держитесь вместе и оставайтесь на виду. Будьте добычей. Дайте им цель. Это не позволит им расползтись.

Железные Руки подошли к нему. Гальба увидел, что капитан был прав. Хотя у червей не было глаз, они всё равно как-то чувствовали присутствие легионеров и собирались вместе, образуя колеблющийся блеклый клин, а не карабкались повсюду.

На Пифосе опускались сумерки. Впрочем, из-за вечного облачного покрова на нём не было восходов солнца, лишь медленная смерть дня, когда тени сгущались, погружая всё во мрак. Во время последнего вздоха света, когда стоявшие на стенах и в построенном поселении факелы уже были зажжены, но ещё не рассекали полную ночь, личинки добрались до поверхности.

— Поприветствуйте их, — приказал Аттик.

Вспышка огнемётов обжигала глаза. Едкая вонь горящих тварей терзала ноздри. Гальбу это не волновало. Это был запах возмездия, очищения. Это было свидетельство, что вся порченая плоть будет изгнана из вселенной согласно требованиям порядка. Даррас и его воины нацелили огнемёты в едином порыве, посылая далеко в клин потоки горящего прометиума. Личинки горели хорошо, некоторые из них раздувались и лопались, когда внутри воспламенялись горючие газы. Корчась и шипя, твари падали, поджигая своих сородичей. Железные Руки выпускали смертоносные потоки короткими очередями, поджигая один за другим участки склона, водя стволами по дуге, принося смерть всем наползающим тварям. Пламя быстро распространялось, уходя далеко за зону поражения огнемётов. Но личинки, гонимые безумным голодом, надвигались. Они рвались навстречу гибели.

— Возможно, стоит запустить ракету «Адской ярости» со штурмового корабля, — предположил Камн.

— Мы уже скоро закончим, — ответил капитан.

И в ответ на его волю пламя разошлось шире, поглощая тварей. Когда опустилась ночь, всю яму охватило кольцо огня.

— Зачищено, — сказал Аттик, повторяя мысли Гальбы. Он отвернулся от умирающих врагов и отошёл от края. — У нас зрители…

Гальбе обернулся и увидел большую толпу собравшихся колонистов. Их глаза сверкали, отражая пламя, мерцавшее на краю разлома.

— Вы понимаете, что вы видите? — спросил их Аттик. Его суровый электронный голос рассёк ночную тишину. — Вы — подданные Империума. Вы — подданные воли Императора. Такова судьба всех, зверей, ксеносов или людей, осмелившихся бросить нам вызов. Трудитесь достойно, сражайтесь упорно. Заслужите нашу защиту. Или же вы заслужите нашу милость.

Последнее слово стало презрительным шёпотом, но Гальба не моргнул. Глядя на толпу смертных, он видел собрание плоти. Чем они отличались в своей слабости от испепелённых насекомых? Какую настоящую пользу в них видел Кхи'дем? Если они не смогут сами защитить поселение, то будут растратой драгоценных ресурсов. И вот смертные стоять здесь, наблюдая за войной со стороны. Видел ли он на их лицах рвение? Да, пожалуй.

— Вы услышали меня!? — потребовал ответа Аттик. Его голос ударил, словно электронный хлыст. Капитан стоял неподвижно, словно разгневанный бог войны, освящённый пламенем призванного им ада.

Люди отшатнулись. Но когда они закричали, что услышали, в их голосах было больше предвкушения и меньше страха, чем ожидал Гальба. Он ощутил, как ширится разрыв между ним и смертной разновидностью человечества. Плоть становилась для него необъяснимой.

Но затем перед его мысленным взором возникло лицо Каншелла. Он видел непоколебимую верность серва и его смертельный ужас. Презрение угасло, а жалость выросла, даже при виде стоящего перед ними стада. Разрываемый между ненавистью к плоти и необходимостью её защитить, Антон заметил, что капитан смотрит прямо на него.

— Будут ли другие? — обратился к нему Аттик. Его голос был тихим, явно предназначенным только для ушей Гальбы, холодным.

— Другие?

— Будут ли в ближайшее время другие нападения?

— Брат-капитан, я не знаю.

— Внизу ты знал.

— Да, — признал Гальба. — Но не знал, почему.

— Слушай меня внимательно, брат-сержант, — склонился к нему Аттик. — Уведомляй меня немедленно о любой полученной информации.

— Конечно, но я…

— Однако запомни вот что. Каким бы ни было состояние Империума, наш легион останется верным повелениям Императора. Я не потерплю нарушений Никейского Эдикта. Я не потерплю колдовства в наших рядах. Это понятно?

— Я не псайкер, капитан. Я…

— Это понятно?

— Да, мой господин, — Гальба услышал голос воина-машины и понял его. Он задумался, какие ещё голоса услышит вновь, и чего ему это будет стоить.

— Яркая речь, — заметил Кхи’дем.

— Возможно, ещё и показательная, — кивнул Птеро.

Легионеры стояли возле частокола, наблюдая, как толпа расходится после тирады Аттика.

— Он не любит смертных, — признал Саламандр, — здесь нет ничего нового. Но теперь ты считаешь, что эта неприязнь переходит в нечто более опасное?

— Нет, — чуть помолчав, ответил Гвардеец Ворона. — Пока нет, а ты?

— И я — нет.

Кхи’дем мысленно говорил себе, что это не наивный оптимизм — легионер знал, какие последствия могут ожидать тех, кто закрывает глаза на признаки опасности. Также он понимал, что, случись худшее, уцелевшие Саламандры и сыны Коракса немногое смогут поделать. У ноктюрнца осталось четверо боевых братьев, в отряде Птеро — на одного больше.

— Аттик недвусмысленно требовал верности Императору, — продолжил Кхи’дем. — А я слышал в его словах презрение и видел лидера, явно настроенного править подданными с помощью страха. Но капитан не делает ничего преступного, и, хоть мне не нравятся его методы, в целях я не могу найти изъяна.

Саламандр криво улыбнулся Ворону.

— Пожалуйста, скажи мне, что это был голос разума, а не надежды.

Птеро смеялся очень сухо и недолго.

— А как ты можешь знать, что мои слова поддержки основаны на чем-то более веском?

— Тогда нам остается то же, что и всегда — верить в нашего брата.

— «Верить», — пробормотал Гвардеец Ворона. — Император приучил нас относиться к этому слову с подозрением. Может, если бы мы строже следовали Его повелениям, Империум не докатился бы до такого.

— Он сокрушил веру в ложных богов, — мягко поправил Кхи’дем, — а не в близких нам людей или в мечту об Империуме. Император верил в своих детей.

— И вот как мы отплатили за это, — в словах Птеро не было цинизма, только невероятная горечь.

— Мы ещё покажем себя достойными — должны показать.

— Согласен, — отозвался Гвардеец Ворона, и с минуту легионеры молча смотрели на угасающее пламя.

Затем Кхи’дем откашлялся.

— Я сожалею о твоем погибшем брате.

— Спасибо. Жизнь на этой планете… — Птеро покачал головой. — Её абсолютная враждебность уже, казалось бы, никого не может удивить, но всё равно находит способы. В этом нет никакого смысла, и я повторю, что подобное неестественно.

— Если жизнь выведена искусственно, то идея Аттика о том, что против нас тайно действует враг, становится более весомой.

— В этом-то я уверен.

Следующие слова Саламандр подбирал с осторожностью.

— Значит, у тебя есть доказательства, которые большинство из нас не сможет воспринять?

— Да, брат, — улыбнулся Гвардеец Ворона. — Когда-то я был одним из библиариев легиона, но никогда не нарушал Никейский эдикт.

— Не сомневаюсь.

— Я не хочу скрывать свою сущность, в конце концов, после Никеи это уже не имеет значения. Просто мне кажется… разумным… не голосить о ней перед Аттиком.

— Мутации не очень хорошо вписываются в его правильную, регламентированную вселенную, — согласился Кхи’дем. — Уверен, что капитан считает их огромным недостатком.

— Плоть нестабильна, а значит — слаба.

— Браво, восхищен твоей мудростью. Но всё же, расскажи о схватке с теми насекомыми…

— Не думаю, что это была спланированная атака. Просто ещё один пример общей враждебности Пифоса, — ответил Птеро.

— Ты как будто не совсем уверен.

Гвардеец Ворона состроил гримасу.

— Не до конца, да. Наш враг, кем бы он ни был, использует силы имматериума — это понятно из нападений на базу. По ночам в варпе случаются такие завихрения… Простое удержание способностей под контролем становится болезненным. А сегодня я ощутил всего лишь слабую рябь, ничего, что могло бы управлять настолько масштабной атакой.

— Но…?

— Но сержант Гальба предупредил нас о нападении прямо перед его началом. До того, как насекомые выдали себя хоть слабейшим звуком.

— Так он…?

— Не думаю.

— Но как это возможно?

— Никак, — на лице Птеро даже в темноте читалось сильное беспокойство. — Меня намного больше волнует не то, как это произошло, а почему.

Огонь в яме угас. В поселении не имелось электрогенераторов, и единственными источниками света остались факелы, расставленные здесь и там. Из провала выплывали клубы жирного, гнилостного дыма, стелившиеся над плато; воняло тухлыми водорослями.

Кхи’дем тем временем размышлял о раке, убивающем мечты, надежды и братские узы.

— Всё, что мы делаем — ждем и наблюдаем, — заговорил он. — Если что-то проглядим, то так и будем ждать и наблюдать, пока не станет слишком поздно. Мы оба знаем, что здесь творится нечто очень скверное, а значит, нужно действовать.

Думал же Саламандр вот что: «Громкие слова, дурак ты несчастный. Ну давай, вперед, действуй. Ах да, ты же не знаешь, что делать!»

Но Птеро кивнул, соглашаясь.

— Здесь творятся колдовские дела, и этому нужно противостоять.

— Будь осторожен, — предупредил Кхи’дем.

— Я не пойду против воли Императора, но среди нас есть один санкционированный псайкер, и, возможно, она окажется в силах помочь.

— Астропатесса, — понял Саламандр.

— Планета обращается против нас, — заметил Гальба.

— Твоё заявление иррационально и бессмысленно! — рявкнул капитан.

— Я не подразумевал никакого наличия рассудка.

— Действительно? И ты не припадал ни к какому тайному источнику знаний?

Гальба вздохнул. В отличие от Аттика, он ещё мог это делать.

— Нет. Мне было достаточно наблюдений, — он указал на джунгли за стеной, покрывающие восточные склоны возвышенности. Огни базы освещали узкую полосу стволов и листьев, окрас которых менялся от зелёного до серебристого. Позади была лишь беспросветная тьма, содрогающаяся от беспредельного, растущего гнева обитающих там чудовищ.

— Тебе не следует видеть в этих зверях настоящую угрозу, — объявил капитан. Его замечание было окончательным, словно прямой приказ.

Гальба обернулся к Даррасу, ожидая помощи, но брат-сержант молчал, сверля взглядом джунгли. Он редко говорил с Гальбой после боя в развалинах. Подозрения Аттика окутывали Антона, словно болезненный саван. Среди воинов роты ходили слухи, что один из них мог использовать запретные искусства, силы, одновременно нарушающие веления Императора и противоречащие духу машины. Интуиция сама по себе вызывала подозрения в колдовстве, а колдовство было недопустимым.

— Что я вижу в них, брат-капитан, так это изменение модели поведения. Каким бы бездумным не был наш враг, следствия его действий являются такими же, как если бы они проводили хорошо скоординированную кампанию.

— Я знаю это, сержант. Я осведомлён обо всём, что подвергает опасности наше задание. Но это, — он указал на джунгли, — не является для нас основной угрозой.

— Нет, — согласился Гальба. — Не является.

Они замолчали. Позади них из казарм сервов доносились крики ночных ужасов. Никто из Железных Рук не обращал на это внимания. Душераздирающие вопли были ожидаемым явлением. Они не могли сделать с ними ничего, кроме как принять во внимание причиняемые потери. Но Гальба всё равно не мог выкинуть крики из головы — он отчасти понимал, что чувствуют смертные. Он сочувствовал им, даже видя в их страданиях слабость плоти. Аттик, как подозревал сержант, слышал лишь напоминание о тщетности.

— И всё-таки я не считаю, что мы можем и дальше игнорировать угрозу со стороны ящеров, — продолжил Гальба.

— И что же ты предлагаешь? Сжечь джунгли?

— Нет, — это было бы всё равно, что пытаться осушить океан. Зелёное море и таящиеся в нём чудовища казались бесконечными. Но слово «сжечь» крепко засело в голове Гальбы. Оно мелькало в его разуме. Оно что-то подразумевало. Оно было семенем для идеи, чьи очертания Антон пока не мог разобрать, но со временем он поймёт всё, если будет терпеливым.

«Сжечь» — звенела мысль, отдаваясь эхом, становясь навязчивой. — «Сжечь»

Аттик вернулся в командный пост. Даррас, стоявший на карауле, ждал, когда Гальба направится в патруль, но Антон стоял на месте. Наконец, он заговорил.

— Я не псайкер.

— Думаю, что ты не врёшь мне, брат, но в этом-то и вся проблема, — повернулся к нему Даррас. — Ты обманываешь себя, — Гальба открыл рот, чтобы заговорить, но поднятая рука брата-сержанта заставила его умолкнуть. — Ты не следуешь разуму. Ты слушаешь то, что хочешь верить. Это слабость плоти.

— Ты не доверяешь мне.

— Да, не доверяю. Ты отказываешь логике. Ты сходишь с пути, показанного нам Феррусом Манусом, и порываешь с Имперской Истиной так же верно, как если бы ты намеренно занимался колдовством. Поэтому я тебе не доверяю. И тебе не следует доверять ни себе, ни любому принятому тобой решению, — он вновь обернулся к джунглям. Отказывать брату было тяжело, но необходимо. В битвах нет места ошибкам.

— Но что, если я прав?

— Тогда это вселенная наполнена ужасающей бессмысленностью и в ней нет места рассудку. Это твоё безумие, брат. Не надо втягивать в него меня.

Сжечь их.

«Это ведь моя идея, верно?»

Пока они поднимались на поверхность, Гальба задавал себе один и тот же вопрос. Он мучил воина и во время полета к базе на «Несгибаемом». Аттик пока держал свое мнение при себе, возможно, давая Антону время подобрать доводы или отказаться от безумной идеи. Сержант не передумал, он по-прежнему считал, что руины нужно уничтожить. Это было совершенно очевидно: развалины создают помехи, мешающие Эрефрен наблюдать за варпом. Стереть их с лица земли, и проблема исчезнет.

Логично.

Но ведь Антон думал о сожжении до того, как астропатесса объявила о своих выводах. Легионер пытался обосновать свою уверенность, восстановить рациональную цепочку наблюдений и умозаключений, приведших его к такой идее. Именно к этим словам.

Сжечь их.

Безуспешно. Обоснования превратились в оправдания, и Гальба досадливо отбросил их. Антон был честен с самим собой — мысль пришла к нему ночью, а во тьме Пифоса ничему нельзя доверять.

Как оказалось, даже нынешней дилемме. Сержант ещё сильнее утратил уверенность, когда Аттик позвал его для беседы, проходившей в покоях капитана, небольшой модульной комнате, пристроенной к командному центру. Помещение не имело окон и вообще почти никаких отличительных черт — только голые пластальные стены, да стол в центре, на котором лежали звездные таблицы и растущая коллекция карт Пифоса. Капитан не отказывался от намерения отыскать вражеский лагерь и отправлял штурмовые корабли на разведывательные миссии, охватывающие всё большие участки побережья. Итогом становились наброски безбрежных джунглей на пергаменте. Карты были исписаны пометками, по большей части раздраженно перечеркнутыми.

Сидений и вообще мебели, кроме стола, в помещении не оказалось. Закрыв дверь, Аттик снял шлем и положил его на карты, после чего начал мерить комнату медленными, сдержанными шагами. Увидев это, Гальба понял, как Дурун использует свои покои — для бесконечных размышлений.

— Значит, ты бы предпочел, чтобы я сжег руины? — произнес Аттик.

— Я всем сердцем чувствую, что вы должны так поступить, брат-капитан.

Это был самый чистый, наичестнейший ответ, который только мог дать Антон. Он надеялся, что Дурун обратит внимание на выбор слов.

Так и произошло.

— Чувствуешь, верно?

— Да.

— А что тыдумаешь по этому поводу?

— Я не уверен.

Остановившись, Аттик оказался лицом к Гальбе, отделенный от сержанта столом. Ощутив на себе холодный, точный, всепроникающий взгляд капитана, Антон почувствовал, что его оценивает интеллект столь же нечеловеческий, как у когитатора. Так же, как левый глаз был единственным видимым отголоском плоти, оставшейся в Дуруне, последней живой эмоцией в разуме капитана оказалась ярость.

— Объяснись, — произнесло чудовище войны.

— Моим первым порывом стало желание сжечь руины. Их уничтожение — неизбежный результат данного действия, но я хочу именно сжечь их. Я должен сделать это, капитан, и не могу думать ни о чем другом, но…

— Но выбор способа уничтожения цели не был результатом логических умозаключений.

— Совершенно верно.

— Это разумная стратегия, — помолчав несколько секунд, задумчиво произнес Аттик. — Наиболее эффективный способ уничтожить данную структуру — использовать огонь в той или иной форме. Сержант, когда тебя обуяло желание сжигать?

— Прошлой ночью.

— Понятно. Ты не приходил к выводу, что руины — источник помех, до того, как об этом сообщила госпожа Эрефрен?

— Нет.

— Что же может быть источником твоего вдохновения?

— Не имею понятия.

— Правда?

В бионическом голосе Аттика почти не осталось интонаций — капитан только менял уровни громкости и решал, растягивать или нет гласные. Этих вариаций хватало, чтобы передать широкую гамму чувств, и Гальба без труда уловил скепсис командира в одном-единственном слове. Впрочем, сержант не отступился.

— Я не знаю об источнике, но точно знаю, что он не связан с варпом. И я не псайкер — как бы мне удалось столько времени скрывать такое от вас и всех моих братьев? Капитан, — взмолился Антон, — разве я когда-либо давал повод усомниться в своей верности?

Голова Аттика наклонилась вправо на долю градуса.

— Такого не было, — признал Дурун, — но порой твое поведение на этой планете с трудом поддавалось объяснению.

— Я озадачен не меньше вашего.

Электронное хмыканье прозвучало уклончиво — не враждебно, но и не милосердно.

— Пойми, сержант: какая бы слабость не одолевала тебя, я озабочен лишь тем, каким образом это отзовется на общем положении дел. Повредишь ли ты миссии, и насколько серьезно? Повредишь ли ты роте, и насколько серьезно?

— Я бы никогда…

Аттик поднял руку, прерывая Гальбу.

— Если ты не понимаешь, что происходит с тобой, если всё случается помимо твоей воли, то твои намерения не имеют значения. Как, соответственно, и твоя верность.

На это Антон ответить не сумел. Логика капитана оказалась безжалостно, и, вместе с тем, неопровержимой.

— Как вы намерены поступить со мной? — спросил Гальба.

— Я не уверен — и я не люблю неопределенностей, брат-сержант, и особенно не терплю их в себе. Но таково наше положение, и, каким бы ни был источник твоих знаний, в руинах ты сумел предупредить нас об атаке червей. Полезное, хоть и необъяснимое деяние.

Дурун постучал пальцем по столу.

— Опиши в точности, что тогда произошло.

— Я почувствовал, как что-то приближается.

— «Почувствовал» каким образом? Интуитивно?

— Нет. — Антон помолчал. — Я услышал шёпоты.

— В ночь первой атаки ты говорил, что унюхал шепоты.

— Так было, — кивнул Гальба.

— Я решил, что это галлюцинация, вызванная воздействием варпа. — палец отстучал «тук-тук-тук». — Последующие события указывают на ошибочность диагноза. Шёпоты, о которых ты говоришь, были разборчивыми?

— В руинах — да.

— Что они говорили?

— «Предупреди их. Оно приближается. Посмотри направо».

Стук прекратился.

— Весьма разборчиво. Слова произносились твоим голосом?

— Нет, — с отвращением выплюнул Антон, когда в памяти вновь проскрежетали ржавчина, камни и черепа.

— А что сейчас? Шёпоты говорили с тобой после этого?

— Не так, как тогда, но жажда сожжения развалин выражена ярко. Слова «сжечь их» повторяются у меня в голове.

Молчание. Неподвижность. Глубокая задумчивость воина-машины. Затем, слова.

— Отчетливость этих сообщений соответствует теории о разумном противнике. Природа технологии, способной обеспечить их передачу, мне неизвестна, но пока отложим это в сторону. Необходимо разобраться с содержанием посланий — ведь шёпоты не навредили нам в руинах, а помогли.

— Вы считаете, что у нас тут не только враги, но и союзники? — спросил Гальба, чувствуя, что это не так.

— Я уже устал выслушивать рассуждения о невидимых созданиях, — ответил Аттик.

— Со всем уважением, капитан, я вдвое сильнее устал, выслушивая их самих.

На это безэмоциональный череп отозвался звуком, отдаленно напоминающим смешок.

— Могу себе представить, — заметил капитан, и это замечание перекинуло мостик через пропасть, растущую между двумя легионерами. Гальбе стало заметно легче дышать.

— Что нам следует предпринять? — спросил сержант.

Аттик снова замер, а затем решительно стукнул кулаком по столу, так, что помялась крышка.

— У меня мириад дурных предчувствий, но первое сообщение в руинах оказалось ценным, поэтому игнорировать второе было бы глупо. К тому же, его содержание совпадает с моими стратегическими выкладками.

— Значит, нам нужно уничтожить развалины?

— Нам нужно сжечь их.

Кхи'дем даже не пытался сдержать свой ужас.

Он ворвался в командный центр прямо перед рассветом. Аттик запретил туда входить всем, кроме своих офицеров, пока до удара не осталось лишь несколько минут. К тому времени «Веритас Феррум» вышел на позицию. Рулевой Эутропий был на связи и ожидал лишь приказа обрушить свой гнев. Гальба оставался рядом во время всех приготовлений. Ему нечего было бы сказать Аттику, чтобы переубедить его. Он знал, что должен заставить капитана изменить решение. Он был убеждён, что не должен этого делать.

Он не мог думать. Внутри командного центра он не мог слышать крики и стоны сервов, страдающих от прикосновения теней. Вероятно, он не услышал бы их, даже если бы стоял в центре общежития. В его голове гудело бесконечное желание сжечь, сжечь, сжечь, сжечь! Размеренный стук этого желания бился в разуме, словно стук сердец. Антону удавалось сохранять внимание на какое-то время. Он даже смог пробиться сквозь навязчивые мысли, когда с ним заговорил капитан. Гальба смог выслушать его и ответить. Но через мгновения он не смог вспомнить, что ему говорили или что он слышал. Было лишь одно желание. Если бы у него был выбор, то он предложил бы нанести удар прямо сейчас.

Час скорбного серого рассвета Пифоса приближался. Гальба был этому рад. Желание слабело, превращаясь в мрачное предвкушение. Вскоре Железные Руки будут действовать. Вскоре больше не будет развалин, а машина будет уничтожена. Скоро буря в его черепе прекратится.

Скоро, скоро, скоро…

И всё-таки он обрадовался, увидев пришедшего Кхи'дема, чьё лицо дрожало от ярости, а намерения были очевидными. Возражения сына Вулкана были такими же необходимыми, как и удар. Губы Гальбы скривились, когда он всем своим телом ощутил противоречие. Антон вновь винил свою плоть за пришедший парадокс. Он проклинал её. Он хотел, чтобы плоти не стало.

Скоро.

— Это убийство, — сказал Кхи'дем.

— Отнюдь, — возразил Аттик, спокойный и безразличный к гневу Саламандры. В его голосе не было ни злобы, ни жалости. — Мы предложили им безопасность, но они отказались. Мы не запирали никого в зоне удара. Они могут уйти, когда захотят. У них ещё есть для этого несколько минут.

— Ты намереваешься сознательно истребить гражданское население, не являющееся врагом. Это неправильно. Чем ты тогда будешь лучше Пожирателей Миров или Повелителей Ночи?

Гальба напрягся от оскорбления. Аттик не отреагировал на него никак.

— Абсурд, — вот и всё, что он сказал. Похоже, что он разобрался в Кхи'деме. Целую жизнь назад, над Исствааном V, всё было иначе. Саламандр убедил Аттика подобрать бегущие «Громовые ястребы», воззвав к чему-то в капитане, что не было частью холодной логики войны. Он пытался сделать это вновь, но наткнулся на глухую стену. Кхи'дем обращался к чему-то в Аттике, чего уже больше не было в нём.

Капитан склонился над гололитическим столом. Изображение «Веритас Феррум» зависло прямо над координатами этого поселения. Кинжал был готов обрушиться прямо в сердце вражеских замыслов.

— Брат Эутропий, — вызвал Аттик.

— Что прикажете? — голос рулевого трещал от помех, но связь между поверхностью и кораблями была яснее, чем было за многие дни. Даже истечение варпа в реальное пространство вокруг Пифоса не могло остановить грядущий удар.

— По моему сигналу начинайте отчёт с пяти сотен.

— Приказ получен.

— Капитан Аттик, — взмолился Кхи'дем, — прошу вас, подумайте о…

— Начинайте.

— Отсчёт начат, — доложил Эутропий.

— Благодарю вас, кормчий, — Аттик отключил стол. Гололиты исчезли во вспышке жёсткого снега.

— Что ты наделал? — выдавил Саламандр.

— Избавь меня от сентиментальности своего легиона. Я нахожу её совершенно не представляющей интереса, — Аттик направился к входу в командный центр. — Братья, пройдёмте?

Гальба моргнул. Побуждение оставило его в то же мгновение, как Аттик отдал приказ. Он ясно слышал всё, в первый раз за много дней. Ничто не говорило его. Не было ни предупреждений, ни настойчивых мыслей. Их отсутствие было даром. Антон подумал, что возвращение ясности было знаком, что удар был правильным делом.

Он последовал за Аттиком наружу. Небо было ещё тёмным, но когда они забрались на стены и взглянули с парапета на восток, в направлении поселения, начали проступать очертания джунглей. Сияние медленно пробивалось через облачный покров. Вдали были видны навигационные огни «Несгибаемого». Корабль летел вокруг плато под управлением Дарраса.

Повсюду на Парапете стояли воины Х легиона, пришедшие увидеть грядущее сожжение. Там были и Саламандры, и Гвардейцы Ворона. Аттик кивнул им. Гальба увидел, как Кхи'дем переглянулся с Птеро.

— Ты согласен с этим? — спросил Саламандр.

— Эта постройка должна быть уничтожена.

— Такой ценой?

— Не знаю, — похоже, что Птеро было неприятно это говорить. — Есть ли у нас выбор? Я не могу его отыскать.

— Но это же преступление…

— Сержант Даррас, какие новости? — спросил Аттик по ротному каналу связи.

— Колонисты собираются.

— Возле своих лож?

— Нет. Они собрались вокруг места нанесения удара.

— Безумные самоубийцы, — проворчал Аттик. — Благодарю, брат-сержант.

— Что ты собираешься использовать? — спросил Кхи'дем. Его голос звучал глухо. — Вихревые торпеды?

— Слишком разрушительны. Мы должны сохранить варп-аномалию. Удар должен быть точечным. Проницательность сержанта Гальбы оказалась нам весьма полезной.

— Действительно? — Саламандр пронзил Гальбу взглядом.

— Капитан слишком высоко меня ценит, — сказал Антон.

— Ты сказал, что мы должны сжечь его, — сказал Аттик, а затем повернулся к Кхи'дему. — Так мы и сделаем. Концентрированный залп излучателей, достаточно мощный, чтобы пробить землю и уничтожить все следы здания. Мы зачистим землю и прижжём рану.

— Так это была твоя идея? — Кхи'дем был готов наброситься на Гальбу. — Я думал о тебе лучше.

— Значит, ты тоже слишком высоко меня ценил, — прошептал Антон. Он смотрел за огнями «Громового ястреба» и ждал ослепительной вспышки выстрела. Его наполняло отвращение — направленное на себя, на колонистов, на грядущую резню, на всю эту бессмысленную, противоречивую, сводящую с ума слабость плоти. Он хотел бы, чтобы очищение произошло и с ним.

— Отсчёт приближается к сотне, — сказал Аттик. — Сержант Даррас, пусть смертные знают. Мы достаточно благородны, чтобы дать им последнее предупреждение.

— В этом нет нужды, капитан. Они знают.

— Что ты хочешь сказать?

— Они смотрят наверх. Все. Они ждут его.

— Благодарю, сержант. Отлети на безопасную дистанцию, — Аттик обратился к Кхи'дему, — Успокойся, Саламандр. Это не убийство, а самоубийство.

Кхи'дем свирепо уставился на него, но промолчал.

Аттик посмотрел на небо, где едва начал проступать облачный покров.

— Мы не ответственны за безумие слабаков. Долг и клятвы призывают нас уничтожить врагов Императора. Такова наша задача. Всё остальное — детали. Время.

Гнев рассёк облака, залп излучателей «Веритас Феррум» обрушился вниз. На несколько мгновений землю и небо соединил огненный столп. Грохот удара достиг базы через несколько мгновений после вспышки. Мир содрогался от энергетического разряда и глубоко медного рокота очищающего разрушения. Такова была война, величие обезглавливающего удара: железная рука X Легиона обрушивалась с небес, чтобы сокрушить орудия врага.

Залп прекратился. Пламя исчезло, оставив гаснущее мерцание, яркое как свежий шрам на рассвете. Но грохот не прекратился. Он нарастал. Звук становился всё громче, пока не превратился в рёв приливной волны. Гальба нахмурился. Был ли это звук осыпающихся развалин? Нет, он был слишком громким

— Доклад? — голос Аттика был резким и тревожным,

Треск помех. Однако Гальба видел огни «Несгибаемого». Он продолжал лететь.

Звук становился всё громче. Волна обрушивалась вниз. Гальба пошатнулся. Он не носил шлема, поэтому ничего не могло бы защитить его от перегрузки. Затем свет вернулся.

Сжечь.

Пламя вырвалось из джунглей — ответный залп, идущий с местоположения плато. Это была вся разрушительная мощь удара излучателей, собранная, преображённая и усиленная в нечто запредельное. Это было возмездие столь ужасное, что казалось, будто удар нанесло само расплавленное ядро планеты. Ослепительная вспышка, столь же яркая, сколь и узкая и направленная, пронзила облака. Небо вспыхнуло яростным оранжевым светом. Облака вскипели от торжествующего гнева. А затем сквозь тучи пробилась новая ослепительно яркая вспышка, свидетельствующая об ужасающем взрыве за пределами атмосферы. Гальба знал, что это. Его тело содрогнулось от безмолвного воя отрицания, но он знал, что видит. Грохот продолжал накатывать на базу, но теперь в его рёве слышалась насмешка, хохот пылающего неба.

Гальба знал. Он знал. Знал. Но он не мог не пытаться отрицать увиденное изо всех сил своей воли, отвергая то, что сейчас увидит. Нечто царапало его слух, нечто едва различимое сквозь рёв ветра. Отстранённо он понимал, что это вокс-бусина. Там звучал голос, голос его капитана, вызывающего рулевого «Веритас Феррум», требующего ответа, требующего того, чтобы ему показали реальность, отличающуюся от видимой. Затем раздался другой голос, Дарраса, каким-то образом пробившегося сквозь помехи на достаточное время, чтобы закричать «Что ты наделал?!» Его ярость была направлена на Гальбу и лишь на него. Разряд прекратился, исполнив свою задачу. Яростное мерцание небес потускнело, став красным, словно тлеющая кровь. А затем облака забурлил, когда сквозь них начало падать что-то огромное — что-то, состоящее из нескольких отдельных частей, несущих с собой опаляющий свет свежего пламени.

«Нет, нет, нет…» — но железная истина была глуха к мольбам Гальбы. Вот показался расколотый корпус великого ударного крейсера. «Веритас Феррум» падал, словно град из разбитых соборов. Разбитые части корпуса сверкали, раскалившись от жара входа в атмосферу, следы выпотрошивших корабль ударов тлели. Крейсер был разбит на обломки в сотни метров длиной. Они были такими длинными, что словно не падали, а парили. Это было настолько зловещее и величественное зрелище, что время словно застыло. Гальба прожил каждое мгновение, перешёл через все страницы мрачнеющей истории 111-й клановой роты, но это был их самый чёрный час. Это была смерть надежды. Это был рок всей роты, написанный на небе словами из пламени и металла.

Обломки корабля рухнули на землю. Ни один из них не упал на плато или рядом с базой, словно насмешливая судьба решила, что все они должны стать свидетелями своего отчаяния. Обломки падали со всех сторон, ближайший рухнул едва в километре от Железных Рук. Каждый взрыв казался ударом погибельного молота, барабанным боем страшного суда, которому нет дела до желаний людей.

Земля содрогнулась и продолжала содрогаться с каждым ударом, оставляющим кратеры и воронки. Гальба осел и вцепился в край пластального парапета. Мир пытался сбить его с ног. Со всех сторон налетали ураганные ветра. Они выли над базой. Они вцеплялись, разрывая друг друга. Оказавшихся снаружи зданий сервов разбрасывало во все стороны. Легионеры стояли на ногах, сгибаясь и держась за стены. Лишь Аттик стоял неподвижно, бросая вызов ярости, пытавшейся разорвать базу. Он был непоколебим. Даже перед лицом катаклизма он отказывался признать саму идею поражения.

Удары, ветра… пламя и пепел. Облака пыли и золы взмывали к небу с каждым ударом, и рассвет вновь сменился ночью. Волны пламени расходились по джунглям. Возвышенность стала островком над пылающим океаном. Вой ветров и рёв огненной бури возвещали смерть железных истин. Пыль, дым и пепел душили воздух, разносясь по небу, убивая день навечно и опуская на землю смертный саван.

И сквозь неистовый грохот, сквозь рёв погибели, сквозь вихри и пламя холокоста в голову Гальбы серповидными когтями вцеплялся смех — смех, похожий на проклятие, на саркофаг из слов, смех, похожий на повторяющийся, монотонный, насмешливый напев.

Смех, который будет его вечным спутником.

Сжечь.

— Мы умрем здесь, — произнес Аттик.

Гальба понимал, что капитан не оплакивает их судьбу, а просто констатирует факт, срывая бесполезные, успокаивающие иллюзии. Эту истину должна была осознать вся рота.

Дурун стоял на посадочной платформе перед «Несгибаемым», уцелевшим в вихрях ударной волны и вернувшимся на базу. Он обращался к стройным рядам легионеров — поредевшим рядам. В передней линии Антон ещё ощущал силу братства воинов, чувствовал мощь стены доспехов, но воспоминания о полном составе роты на борту «Веритас феррум» были по-прежнему яркими. Сержант представлял себе ушедших братьев, офицеров, ветеранов. Из дредноутов остался только почтенный Атракс; погиб железный отец и ещё очень многие легионеры — целые сотни. Их отсутствие рождало фантомные боли, словно в ампутированной конечности.

«Мы все ещё сильны», подумал Гальба, и это было правдой. Но затем перед его мысленным взором возник расколотый «Веритас», и пришло сомнение.

«Сильны, но недостаточно».

На этот раз Антон не мог винить злобный разум, шепчущий в его голове — мысль принадлежала самому воину.

«Для всего, что нам потребуется исполнить здесь, этого хватит», — избавился от неё Гальба.

— Мы не можем покинуть планету, — продолжал Аттик. — Не можем связаться с нашими братьями или иными имперскими силами за пределами системы. А если бы и смогли, то я не разрешил бы вызвать их сюда. Риск слишком велик, а польза слишком мала.

— Мы умрем здесь. Вы из числа Легионес Астартес, вы — Железные Руки, и я знаю, что смерть не страшит вас. Однако же, поражение способно ужаснуть любого — мы проигрывали, мы несли потери, и только плохой воин сделал бы вид, что это не привело к соответствующим последствиям. Тому, кто станет утверждать, что его не ранила гибель нашего корабля, нет места под моим началом. Я говорю так, чтобы вы смотрели в будущее незамутненным, разумным взглядом.

— Мы умрем здесь. Даже наше геносемя будет потеряно навсегда, и рота сгинет бесследно. Наша история подходит к концу, и мы не оставим наследия. Но мы не погибнем напрасно! Мы найдем неприятеля и растопчем его в пыль — и, прежде чем обратимся в прах, от нашего врага не останется и воспоминаний, — капитан возвысил голос. — Мы уничтожим его с такой жестокостью, что вырвем из истории! Его прошлое, настоящее и будущее исчезнут!

Мог ли Гальба поверить этим словами? Ощутив, как сердца наполняются гордостью, Антон понял, что да. Он видел, как Аттик непреклонно стоял пред лицом худшей катастрофы, которую смог обрушить на легионеров этот мир. Капитан не оплакивал «Веритас феррум», его просто обуяла ярость, рожденная холодным рассудком. Дурун не собирался сдаваться, и воинам действительно уже нечего было терять. Железным Рукам предстояло сражаться до тех пор, пока враг не сгинет в забытье вместе с ними.

— Вы спросите, как нам повредить неприятелю, которого мы не можем найти, — говорил Аттик. — Задумаетесь, какое безумие заставляет меня воображать погибель врага сейчас, когда ещё не угасли огни крушения нашей последней попытки. Вот оно: если то, что мы пытались уничтожить, защищается с такой силой и яростью, то его важность критична. То, что не удалось с дальней дистанции, мы совершим в ближнем бою. То, что отразило энергетический поток, поддастся иному оружию — даже если мне придется расколоть каждый камень этого порождения ксеносов своими кулаками!

Помолчав, капитан продолжил уже заметно тише.

— Итак, разделите ли вы мое безумие, братья?

И они пошли за Аттиком. Гальба и все остальные взревели и в унисон застучали латными перчатками по болтерам. Да, боевые братья разделяли безумие командира. Да, они готовы были следовать за ним.

«Плоть слаба, — думал Антон. — И пусть она сгинет так, брошенная мною в горнило войны. Пусть сгорит дотла, и останется лишь мощь неудержимой машины».

Позади легионеров собирались сервы, опустошенные, травмированные создания. Гальбе становилось не по себе при мыслях об их дальнейшей судьбе. Слуги не проходили психологической подготовки космодесантников, им был знаком страх смерти, многократно усилившийся за время, проведенное на Пифосе. После гибели корабля для сервов не оставалось ничего, кроме безбрежного ужаса, за которым ждал кошмарный финал, и Антон уже слышал всхлипывания сквозь треск лесного пожара.

— Слуги Десятого легиона, — обратился к ним капитан, — вам выпал самый жестокий удел. Но вы приносили клятвы, и никто не отменял их. Я не стану освобождать вас от службы, но, в благодарность за преданность, сделаю нечто иное, нечто лучшее. Я вооружу всех вас и позволю сражаться рядом с нами. Вы нанесете ответный удар тому, что мучило вас, и будете биться изо всех сил. Вы перенесли тяжкие утраты и горькие страдания, но честь останется с вами до конца, а это уже немало.

Новая пауза.

— Слуги Десятого легиона! Что ответите вы?

— Мы идем! — закричали они в ответ на металлический хрип воина-машины.

— Да, — понизив голос, Аттик заговорил вновь, наполняя воздух электронной дрожью возмездия. — Мы идем. Мы идем крушить.

Болтерные снаряды попали в Ци Рекха. Некоторые пробились сквозь мускулы, сухожилия и плоть и убили других давинитов, стоявших у дальней стены ложи. Один попал в кинжал, разнеся его не железные осколки. Другие снаряды, врезавшиеся в тело жреца, взорвались. Из ран хлынули фонтаны крови. Крошечные частицы того, что было костями, разлетелись во все стороны. Раны были ужасными, они казались воронками. От тела Ци Рекха осталось окровавленное мясо. Его тень распалась.

Но он продолжал стоять.

Остальные воины отделения Гальбы начали стрелять меньше чем через удар сердца после сержанта. Железные Руки осыпали культистов очередями. Они работали методично. Командующий офицер отреагировал на возникшую угрозу, и воины действовали соответственно. Не было сомнений, что культисты являлись врагами, и неважно, что у них не было оружия — происходило некое нападение. Гальба знал, что это так, хотя природа атаки пока что ускользала от него.

Легионеры превратили ложу в мясницкую лавку. Сам воздух взмок от крови. Басовитый стук орудий колотился о влажные всхлипы тел, разрываемых их огневой мощью. Плоть была слаба, и она разлеталась на части перед непоколебимыми воинами. Культистов истребляли, всё новые давиниты умирали с каждым мгновением, с каждой долей секунды.

Но они продолжали петь.

Хор возносил хвалу с новой силой, не сбиваясь, не дрожа, отвратительное ликование становилось всё сильнее. Кровь текла по ложе. Она покрывала Каншелла, прижавшегося к полу и дрожащего. Жизненные соки Ци Рекха смешивались у его стоп с соками его паствы. Жизнь кровавым водопадом хлестала по его ногам, обмазывая книгу. У него почти не осталось тела, видимой формы.

Но он продолжал стоять. И улыбаться.

Гальба перестал стрелять. Бронированная туника Ци Рекха была разорвана в клочья, а в туловище были пробоины настолько широкие, что Антон мог видеть сквозь них. Жрец не мог быть живым. Гальба не знал, какая сила заставляла его стоять. Он знал лишь, что он должен повергнуть мерзкую тварь. Сержант примагнитил болтер на пояс и взмахнул цепным мечом. Если потребуется, то изрубит останки Ци Рекха на части, но не позволит твари и дальше насмехаться над собой.

Он шагнул вперёд, прогревая мотор клинка, и поднял меч над головой. Смертоубийство вокруг почти закончилось. Большая часть давинитов погибла, лишь немногие из них, в том числе Ске Врис, бросились на землю, спрятавшись за изувеченными трупами. Они больше не пели. Но это было неважно. Песнь продолжалась. Её возносила сама ложа, эхо, отдающееся от забрызганных кровью стен, и гул вибрирующих лучей, которые, как Гальба понял только сейчас, лишь казались светом.

У Ци Рекха не было носа. Из зияющей пустоты посреди его лица сочились клочья чего-то чёрного и мозгового вещества. Но его глаза были живыми, красными, обжигающими. Они смотрели на Гальбу с отвратительным торжеством. Когда цепной меч замер, взревев, а затем опустился по смертельной дуге, Ци Рекх широко открыл рот. Его челюсть была наполовину отстреленной — одни зубы пропали, а от других остались лишь неровные осколки. Грудь была разбитой и раздавленной. От лёгких не осталось ничего. Но из изувеченного рта всё равно послышалось кашляющее шипение. Гальба услышал его сквозь рёв цепного меча, сквозь грохот болтеров братьев, сквозь жуткую песнь. Жрец смеялся.

Гальба опустил клинок на череп Ци Рекха. Кружащиеся зубья впились в кости. Они разорвали мозг в клочья, а затем так, что остался лишь туман. Гальба разрубил голову жреца пополам. Его удар был быстрым и яростным, а тело давинита никак не могло устоять перед оружием и силой сержанта. На смертельный удар вообще не потребовалось времени.

Но само время было похищено, растянуто. Гальба словно двигался навстречу свирепому течению, и единственное действие стало галерей застывших гололитов. Цепной меч опускался целую вечность. Каждый шаг уничтожения становился скульптурой из металла и плоти. Когда череп раскололся на части, глаза не умерли. Они торжествующе сверкали и смотрели на Гальбу. Мгновение тянулось, тянулось и тянулось. Нечто ждало, когда же Гальба всё поймёт.

И тогда он увидел всю картину отчаяния. Его заманили в ложу. Его и воинов его отделения заставили перебить культистов. С пробирающей до костей уверенностью он понял, что от нанесённого им сейчас удара будут такие же ужасные последствия, как от огня излучателей с «Веритас Феррум».

Кровь повсюду. Изобильное кровопролитие. Восхваление крови, текущей и смердящей. Ликующая служба в храме, перед алтарём. Умащение иконы, созданной первейшим из предателей.

Подношение.

В это мгновение, когда умерли заблуждения, Гальба увидел и смерть реальности. Глаза ослепительно вспыхнули, и время возобновило свой смертоносный ход. Багровый свет принял смерть от цепного меча. Он вырвался из глаз, поглотил череп, а затем, когда труп расхохотался в последний раз, и всё остальное тело. Это был старый свет, слабый, испортившийся как умирающая звезда, но пылающий с ядерной силой. Гальба вырвал клинок и отшатнулся назад. Свет истекал из жреца, но это не был настоящий свет. Это было то, что сочилось через узоры сети. То была энергия, нематерия, безумие. Гнев самого варпа.

Буря вырвалась за пределы храма. Гальбы слышал, как раскалываются доски. Ложа разлеталась на части, но он не видел её разрушения. Антон не видел ничего, кроме безумно воющей крови. Она ослепляла его, но шлем не обнаруживал в сиянии видимого света, и потому не мог защитить чувства воина от яростной атаки. Песнь стала ещё громче, оглушительней. Гальба слышал скрежет по воксу, но не мог разобрать слов. Оглушённый яростью чудовищного события сержант пошатнулся.

Он стоял в считанных метрах от разрыва в ткани вселенной. Рана в реальности открылась ещё шире, и Гальба присел, не желая падать, но не в силах сделать ничего более. Буря молотила его, вцепляясь когтями в глаза, уши и разум. Мир готов был распасться на части.

Но вместо этого воплотилось нечто иное. Оно выросло из бури, похитив стабильность физического плана, исказив чистую материю реальности для своих целей. Нечто собиралось в оке вихря, используя всё ещё стоявшие останки Ци Рекха как основу, вокруг которой нарастало нечто огромное. Тьма корчилась, проступали очертания, сливающиеся в силуэт. Тень стала формой, а затем начала набирать вес. Перестали меняться очертания, хотя что-то продолжало корчиться, и в силуэте проступали зловещие извивы и изогнутые шипы.

Аттик не слышал звуков битвы, пока Железные Руки не добрались до цели, но дело рук врага он заметил задолго до этого. Пока рота всё глубже спускалась по спиральной рампе, капитан смотрел на строение ксеносов в новом свете, воспринимал его не просто как новый участок структуры. Этот объект уничтожил корабль Дуруна, и Гальба оказался прав — руины были машиной, которая атаковала лоялистов.

Шахта напоминала оружие куда отчетливее, чем остальные фрагменты развалин. Аттику казалось, что он спускается по огромному нарезному стволу — рампа служила составляющей установки, точно так же, как и руны. Кроме того, они были частью источника энергии, капитан принял это, как очевидный факт, осознав эффект от надписей. Даже когда Дурун закрывал человеческий глаз и смотрел на мир исключительно через фильтры имплантата, руны всё так же извивались на краю поля зрения, всё так же шептали неслышимые мерзости. Теперь легионер мог воспринимать их, улавливать смысл через клубящийся туман кошмарных образов перед своим мысленным взором.

Сейчас Аттик начинал понимать, с чем столкнулся Гальба, но все ещё отвергал идею о том, что с врагом на Пифосе невозможно справиться путем тактически грамотного применения военной силы. Всё, что использует оружие, может быть уничтожено им же. Если руны — источник энергии, то Дурун сотрет их со стен. Но капитан сознавал, что здесь действуют и силы иного рода — одну из них использовала Ридия Эрефрен, возможно, действуя более агрессивно, чем могла себе позволить.

Аттик согласился, что Гальба не является псайкером, но при этом сержант был более восприимчивым к энергиям варпа, чем капитан, более склонным к непрямолинейному мышлению. Именно поэтому командир направил Антона разбираться с колонистами и их культом — не представляя, какую роль эти люди сыграли в гибели «Веритас феррум», Дурун всё же не сомневался в их соучастии. А у Гальбы было больше шансов проникнуть под завесу тайны.

Капитану подумалось, что он мог бы объяснить Антону, почему доверил это задание именно ему. Обработав соображение, Аттик признал его истинность, а затем отложил в памяти.

— Есть идеи, технодесантник? — спросил он Камна на полпути вниз.

— Простите, капитан?

— Это явно нечто большее, чем ствол орудия.

— Согласен, но я не могу определить его истинное предназначение, — воин указал серворукой на извивающиеся руны. — Сияние беспокоит меня.

— Мы видели его прежде.

— Но здесь оно значительно интенсивнее, и сконцентрировано в рунах.

— Каков твой вывод? — поинтересовался капитан.

— Ничего определенного сказать не могу.

— Тогда сделай предположение.

— Наш неудачный залп был не просто отражен…

— Я и сам это видел! — огрызнулся Аттик.

— Я хотел сказать, что конструкция поглотила часть энергии.

— Безумие, — возразил капитан, вспоминая, что луч, поразивший корабль, был намного мощнее лэнс-залпа.

— Согласен, — отозвался Камн, — но я всё равно уверен, что это так. Нам нужно готовиться к худшему.

Аттик проклял варп, проклял расу, которая нашла способы использовать его энергию в реальном мире, и проклял этот сплав здания и механизма.

Вниз и вниз, в каменные лабиринты. Грязный свет пифосского дня вскоре угас, сменившись медленно мерцающим сиянием рун, и, наконец, легионерам открылось то, что лежало на дне шахты — словно распахнулись слипшиеся веки. Железные Руки увидели округлый объект, того же диаметра, что и колодец, помеченный единственной руной, самой крупной и замысловатой во всей ксеноструктуре. Пульсации этого знака задавали ритм мерцанию всего света в шахте; он словно смотрел на воинов.

— Вот оно, — объявил Дурун легионерам, взирая на руну в ответ, — то, что мы пришли уничтожить.

Гвардейцы Ворона, ушедшие вперед, ждали на краю последнего витка рампы.

— Капитан Аттик, — воксировал Птеро, — прикажете ли вы начать установку зарядов?

«Надо же, как дипломатично», — подумал Дурун, но всё же увидел в этом знак уважения.

— Немедленно, легионер, — ответил он. — Благодарю тебя.

И тогда-то сверху донеслись отголоски выстрелов. Попытавшись вызвать Гальбу, Аттик не услышал ничего, кроме белого шума.

— Завершим выполнение задания, — скомандовал капитан своим воинам. — Наши братья знают, что делать.

Дурун повел легионеров дальше вниз, но их спуск не завершился у гигантского знака. Шахта перешла в громадную полусферическую пещеру, почти целиком заполненную каменным куполом — именно сюда вели подземные туннели, упираясь в изогнутую поверхность объекта. Выходя из колодца, спиральная рампа раздваивалась и оббегала каверну по окружности, приникая к изогнутой стене. Через равные промежутки от неё спускались зигзагообразные лестницы, с площадками через каждые три метра. Быстро оглядев пещеру, Аттик понял предназначение лестниц — с их помощью архитекторы ксеносов вырезали руны в стенах пещеры. Сам купол, за исключением гигантского символа на вершине, состоял из ровного, нетронутого тёмного камня. Капитан не мог разглядеть на объекте ни единого шва — словно какой-то гигантский пузырь магмы, застыв, образовал сферу, более гладкую, чем лёд, и чёрную, словно обсидиан.

— Мы не смогли повредить её основание, — напомнил Камн.

— Значит, попробуем крышу, — ответил Аттик.

«У всего есть слабые места, — подумал он, словно обращаясь к строению. — Могу поспорить, что твой глаз уязвим».

Спрыгивая с рампы, легионеры с глухим стуком приземлялись на вершину купола. Только они начали устанавливать соединенные заряды, как звуки боя наверху изменились — наступило краткое затишье, а затем что-то взревело с дикой яростью, нарастающей волнами. Отголоски накладывались на отголоски, становясь всё громче.

А потом засиял свет, приближаясь к ним.

В ответ на дьявольский призыв из глубин воды и земли раздался звук — удар, столь страшный, что он разорвал реальность. Грохот донёсся со стороны монумента. Звук рябью разошёлся от его центра, охватив весь мир. В то же мгновение высвободилась энергия, приняв обличье направленного заражённого света, вырвавшегося из лезвий чернокаменных клинков. Сходящиеся лучи поднимались по шахте.

Удар обрушился на мир с такой силой, что поверг с небес едва взлетевших из ямы Железных Рук и Гвардейцев Ворона. Птеро рухнул на землю, перекатился и мгновенно вскочил на ноги. Его брату Юдексу и одному из Железных Рук повезло гораздо меньше — их задел луч. Этого оказалось достаточно. Там, где их коснулась энергия, доспехи и тела переставали существовать в материальном смысле, смываемые потоком нереальности. Из ран выползало и растекалось безумие, росли когтистые лапы, вздувались глаза и клыки. Два легионера умерли ещё до того, как с тошнотворным хлюпаньем рухнули на землю. Их трупы продолжали пожирать себя, пока от них не осталось ничего, кроме ползущего бесформенного месива из хлещущих кишок и стонущих, свистящих осколков кости.

Энергия монумента продолжала изливаться из шахты, и Птеро чувствовал, как растёт ужасающий разлом — разлом, который, как он теперь понял, был не просто случайным смещением, искажением природы вещей, но выбранным местом. Это была ждущая своего часа зараза, имевшая источник — место в реальности столь порченое, что через него могли вырваться отродья варпа.

Инфекция уже распространялась. Повисшее над демоном пятно ночи растекалось, подчиняя небо. Щупальца того, что казалось паром, но двигалось со скоростью молнии, тянулись в небо, сменяя облака, и чернота расходилась, словно нефть по воде. На Пифосе день, никогда не заслуживавший такого имени, умирал в мучениях.

Небосвод поглощало нечто гораздо худшее темнейшей ночи. Чернота была глубокой, абсолютной и всепоглощающей — не пеленой, закрывшей свет разумной Галактики, но кражей. Небо исчезло. Звёзды исчезли. Над Пифосом не осталось ничего, лишь пустота, ужасающая отсутствием всего, что должно было быть, и пугающая ещё сильнее чувством жуткой возможности, нависшей угрозы. Нечто заполнит пустоту. Нечто, чего не должно быть.

И из подножия шахты доносился шум, гам, рёв надвигающейся какофонии, возвещающей пришествие великого кошмара.

Когда день сошел в могилу, и явилось каменное солнце, затапливающее землю холодом мертвого мрамора, Каншелл посмотрел на Танауру. Женщина не отреагировала, стоя, как вкопанная, на одном месте — но затем шаги великих ящеров зазвучали ближе, и островок спокойствия исчез. Лихорадочное безумие вернулось, и Агнес, колеблясь, сначала взглянула на стену, а затем вниз по склону. Йерун ощутил панику, рожденную нерешительностью: не было ясного пути, понимания, чего требует долг, и в любой момент их могли растоптать или сожрать.

Прибывали новые чудовища, твари столь огромные, что Каншелл снова ощутил касание величия — и заплакал от того, что оно приняло формы столь ужасные.

— Возвращаемся, — решила Танаура и припустилась вниз по склону, направляясь к небольшому просвету между хищниками. Сервам сопутствовала удача — или отблески ауры последней ступени ритуала, — так что ни один из ящеров не заметил их. Рептилии были заняты пожиранием друг друга или сильно поредевшей толпы колонистов, добровольно отдающих себя на съедение.

— Почему? — крикнул Йерун, стараясь не отставать.

— Здесь битва окончена, а в поселении, возможно, ещё нет.

Больше они не разговаривали, только, как и прежде, дергано останавливались-срывались с места-бежали-прятались среди ног и мимо щелкающих пастей. Но теперь кое-что изменилось — по пути к базе Каншелл кипел от гнева, стремясь отомстить Ске Врис, у него была задача, позволявшая сосредоточиться и не думать об окружающих ужасах. Сейчас у серва не имелось целей, только ужас и жажда избежать его клыков хотя бы на ещё один удар сердца. Йерун следовал за Агнес, но поддерживало его лишь одно — вера в Императора.

И этого хватало.

Каншелл не отчаивался, зная, что каждый шаг, сделанный им в борьбе с нечестивыми врагами Императора, становится праведным свершением. Если в следующую секунду он погибнет, то умрет как истинно верующий — возможно даже, станет мучеником, хотя и невозможно представить, как кто-нибудь сможет узнать о произошедшем на Пифосе.

За спиной сервов раздавался грохот войны и уничтожения: богочудовища атаковали базу.

Довольно далеко спустившись по склону, они с Танаурой услышали знакомое завывание двигателей «Громового ястреба», и сердце Йеруна радостно забилось. Поражение не было полным, рота всё ещё могла крепко бить врага. Раздалось яростное, полнокровное рычание орудий «Железного пламени», и Каншелл понадеялся, что отмщение прокатится по всей ширине холма, положив конец ужасающей жизни вокруг. Серв не боялся гибели в этом огне, надеясь, что ему суждена достойная смерть от оружия легиона, а не терзания в зубах рептилии.

А потом раздался могучий удар, и рев двигателей превратился в прерывистый визг. Пушки замолчали, и самолёт пронесся над сервами, снижаясь и волоча за собой огненный хвост. Йерун заметил «Громовой ястреб» лишь краем глаза, они с Агнес продолжали спасаться от рептилий-убийц, наседающих со всех сторон. Затем спереди донесся грохот, перешедший в бедственный скрежет, и ночь осветилась ярким, горячим сиянием новой катастрофы. Отклонившись в сторону, Танаура побежала в направлении взрыва, и Каншелл сделал то же самое. Он уже не следовал за женщиной, оба серва спешили к вновь обретенной цели — место падения «Железного пламени» стало их следующим полем боя. Слуг легиона призывал долг.

В потоке дикой ярости что-то изменилось, и некоторые твари зашагали в том же направлении. Они также услышали призыв, зов многочисленной и беспомощной добычи.

Аттик был удивлён тем, что кто-то из сервов легиона ещё остался в живых. Он не думал, что смертные могут прожить на новом Пифосе дольше нескольких секунд. Он кивнул Танауре, когда первые отряды роты строились вокруг Эрефен.

— Ты хорошо справляешься.

— Император хранит, — ответила Агнесс.

Аттик не сказал ничего. Её открытое пренебрежение Имперскими Истинами не столько разгневало, сколько разочаровало капитана. Он посмотрел на Каншелла и увидел тот же пыл в его глазах. Суеверия давали им обоим силу продолжать сражаться. Дурун отвернулся, чувствуя отвращение от их слабости и не желая верить, что она может послужить опорой.

Затем Аттик встал во главе строя. Обломки «Железного Пламени» до сих пор окружал сужающийся оазис покоя. Демоны и ящеры ещё не закончили свою игру, но передышка почти завершилась. Гиганты, сдерживаемые крупнейшими демонами, были в считанных шагах от них. Впечатление Аттика об этих чудовищах было обрывочным. Они вышли из шахты, когда Железные Руки ещё пробивались через руины, и оставались огромными тенями вдали. В этой породе порождений варпа было нечто иное, отличавшее их от остальных, кроме огромного размера. Их движения выдавали не просто извращённость рождённой имматериумом нежизни, но и механическую природу. Аттик чувствовал одновременно далёкое родство и отвращение, нежелание его признавать. Он предпочёл не вглядываться в эти силуэты — это не дало бы ему никакого полезного знания. Важно было лишь уничтожение всего, что встанет на их пути во время последнего наступления.

— Мы идём! — закричал он.

И Железные Руки направились дальше, оставив позади «Громовой ястреб». Они шли в направлении плато, по прямой линии через орду сцепившихся чудовищ. Хотя их темп и был медленнее, чем во время прорыва к штурмовому кораблю, неясно, откуда находила в себе силы идти дальше Эрефен. Она шла по изувеченной земле, словно призрак смерти, её шаги были выверены и обдуманы. Слепую астропатессу не заботил окружающий со всех сторон пандемониум. Однако своим иным зрением она видела образы, которые Аттик не мог себе представить.

Два серва бежали рядом со строем. Воины легиона не защищали их, они этого и не ждали. Но вместе с сервами шёл Кхи’дем, последний воин 139-й роты Саламандр, верный неуместному желанию своего рода оберегать тех, кто не был достаточно силён, чтобы защитить себя.

Когда они пересекали последние десять метров открытой местности, взгляд Дуруна привлёк свет с севера — кровоточащее сияние, глубокие оттенки фиолетового, синего и красного, смешивающие и пятнающие друг друга, свет разложения. Он становился всё ярче. Там, где он сиял, демоны прекращали свою праздничную войну с ящерами. Они что-то строили. Что-то огромное, возводимое из бесчисленных частиц.

Нет, понял Атттик, не строили, а призывали в бытие, совокупной силой тысяч дьявольских отродий. Он видел, как зазубренные обломки металла взлетали на места, словно части исполинской мозаики, поднимаясь повсюду, куда он смотрел. Обломки были лишь частью строения. Там были кости и разорванная плоть ящеров и людей. И сами демоны. Они бросались на своё творение, становясь жутким ползущим цементом, скрепляющим его части воедино и придающим форму.

И форма ужасала больше всего. Перед глазами Аттика всё поплыло от гнева, угрожающего поглотить рассудок и не оставить ничего кроме воющей машины разрушения. Он знал эти очертания. Он видел перед собой воскрешение. «Веритас Феррум» вновь воплощался в мире. Но вместо горделивого и возвышенного ударного крейсера возникало нечто искажённое, вздутое, мертвенное. На носу вырастала фигура длиной во многие сотни метров, покрытая рогами и зяющей пастью с острыми зубами-иглами и двигающаяся. Живая. У неё были глаза, побелевшие от безумия, и она смеялась. Корабль был трупом, а эта тварь — падальщиком, готовым пожрать любое неиспорченное существо, встреченное на своём пути.

И скоро она отправится в путь. Аттик знал это. Корабль вновь будет рассекать пустоту — благодаря ему демонические легионы покинут Пифос и смогут разнести своё проклятие по галактике. Аттик с отвращением осознал, как долго Железные Руки плясали под дудку Мадаила. Все их действия после прибытия в систему Пандаракс были совершены ради этого мига. Даже их прибытие было не случайным. Их заманили сюда, а затем заставили скакать ради удовольствия дьявольского кукловода.

И, словно в ответ на его отчаянную ярость, появилось само чудовище — Мадаил, едущий на огромном кургане из костей, текущих по земле, словно волна. С останков была содрана вся плоть, но они сверкали от капель крови и дрожали от муки. Демон остановился в десятке метров от Железных Рук и взмахнул рукой, указывая на возрождающийся корабль.

— Узрите моё искусство.

Позади роты донёсся грохот, когда огромные ящеры подошли на шаг ближе. Аттик не сбивался с темпа, Железные Руки не останавливались. Холм тел полз следом за ними. В грудных глазах Мадаила сверкали голод и предвкушение.

— Машина и дух. Такова ваша цель, хотя и думаю, что вы вряд ли поверите словам. Да, думаю, что не поверите, — язык хлестнул по воздуху, пробуя собственные слова демона. — Придите же. Воссоединитесь с кораблём. Станьте полным выражением своего бытия. Станьте неделимыми вместилищами Хаоса.

— Нет, — сказал Аттик. Он говорил тихо, обращаясь скорее к себе, чем к демону. Довольно игр. Его рассудок рассёк туман гнева, и капитан ясно увидел погибель, которой их манил демон. Соблазн в словах Мадаила был ложью. Дьявол не верил, что Железные Руки так быстро поддадутся порче. Он не ждал, что они сдадутся. Он ждал их ярости. Он ждал тщетной атаки. Если рота бросится в бой, то встретится не просто с мощью Мадила, но и с многотысячной армией демонов и уже разумной мерзостью, в которую превратился «Веритас Феррум». Уничтожение будет неизбежным.

Значит, нет. Нет.

И если Мадиал так желал их атаки, то, возможно, он в некоторой степени боялся альтернативы.

— Ввести в замешательство врага! — закричал Аттик. — Вперёд, к победе! — он чувствовал предвкушение, желание использовать ошибку демона, шагая всё быстрее. Оглянувшись назад, он увидел, что Эрефен не отстаёт. Она спешила так, словно была наполнена энергией самой смерти. Астропатессу ждала встреча с судьбой, но не здесь, не сейчас.

Аттик вёл воинов вперёд, не сбиваясь с пути, направляя их к плато и к башне, чью силу они должны будут вырвать у врага.

— Вы остановитесь! — провозгласил Мадаил.

Аттик не слушал его. Впереди их ждала стена демонов, но тонкая, хрупкая стена — слишком много отродий варпа ещё сражалось с ящерами или было поглощено возрождением «Веритас». Стена была слишком тонкой. Железные Руки открыли огонь, осыпая врага болтерными снарядами, а затем обрушились на него. Они стали неудержимым тараном, и в этом была их суть. В этом было их предназначение, а не в сдаче чистоты машин порче варпа. Цепными мечами и кулаками они крушили демонов. Даже сервы бились без страха. Их оружие было слабым, но имели значение все удары и выстрелы, а двигались сервы с поразительной ловкостью, будто отчаяние уводило их от когтей и лезвий.

— Остановитесь! — закричал Мадаил, и впервые Аттик услышал в голосе демона нечто похожее на напряжение.

Легионеры пробили строй врага и устремились вперёд. Путь был открыт.

— Остановите их! — взревел посланник ада. Волны демонов отхлынули от возведения корабля и на ветрах безумия ринулись в контратаку.

— Братья… — произнёс Кхи’дем, — вы многим пожертвовали ради остатков моего легиона. Благодарю вас, — он отступил от сервов и побежал обратно вдоль колонны.

— Что ты делаешь? — потребовал ответа капитан.

— Добываю время, — Саламандр остановился рядом с Экдуром и забрал ракетную установку легионера, а затем отошёл в сторону и направился прямо к Мадаилу, чей поднятый посох сиял с нарастающим жутким светом. «Безумие», — подумал Аттик, но передние демоны уже обрушились на них. Багровые и вооружённые клинками кошмары прокладывали себе путь к передним рядам через гротескных и грациозных тварей, в которых сочеталось подобие человеческой женственности с жуткими когтями и клешнями.

— В пламя битвы, — произнёс Кхи’дем, подходя к подножию ползущего холма. Он вскинул ракетную установку на плечо одной рукой и выстрелил. Ракета пролетела мимо демона. Мадаил захохотал, насмехаясь над одиноким космодесантником, и высвободил накопленную энергию посоха. Когда пурпурное пламя поглотило задние ряды колонны Железных Рук, сжигая воинов дотла и расплавляя доспехи, ракета достигла истинной цели. Кхи’дем не промахнулся, он попал в уголок глаза исполинского ящера и прошептал последние слова. — На наковальню войны…

Гигант зарычал и обернулся навстречу нападавшему. Прямо перед его глазами оказался огромный демон. Напрягшись и зарычав, хищник расшвырял своих соперников и обрушил весь свой огромный гнев на Мадаила. Стопа, превосходившая размером сверхтяжёлый танк, разнесла холм на части. Она раздавила Кхи’дема и погребла Мадаила под сотнями тонн плоти.

Демоны завыли и бросились на чудовище, осмелившееся совершить такое богохульство. Поток омерзительных тварей захлестнул ноги ящера. Его собратья, взревев, устремились на помощь. Наступление на Железных Рук дрогнуло. Теперь у Аттика было время, и он использовал его. Расстояние всё сокращалось, легионеры прорвались на плато прежде, чем их настигли новые волны демонов, а затем рота отбросила их. Порождения варпа обрушивались на них вновь и вновь, казалось, что им не было числа. Однако их предводитель исчез и, возможно, был уничтожен, поэтому демоны становились жертвами собственного Хаоса. Гнев делал их безрассудными, и они бились друг с другом за превосходство. Твари не могли остановить наступление.

Но сама численность порождений варпа делала исход неизбежным. Они разъедали строй. Дисциплина обеспечивала слаженность действий Железных Рук, но с каждым метром легионеров становилось всё меньше. А затем появились и крылатые демоны. Отделения Птеро и Лацерта бились с ними, но и этих тварей было бесконечно много. Они обрушивались на роту с такими пронзительными воплями, что Аттик видел, как на лицах сервов появлялись раны. Демоны летели по воздуху, словно плывя, и при этом напоминали морских тварей. Одна из них устремилась в изящное пике и обезглавила Танауру. Её тело пробежало ещё несколько шагов, словно удерживаемое верой, придававшей сил даже после смерти, и рухнуло перед Каншеллом.

— Император… — потрясённо выдохнул Йерун. — Император хранит. — Он выстрелил вверх, опалив лазерным огнём брюхо демона. Тот завизжал и свернул в сторону, прямо на поток болтерных снарядов Дарраса, а затем рухнул на землю, бьясь в судорогах.

— Император… — повторял вновь и вновь Каншелл. Его глаза расширились и не моргали. — Император… Император….

И Аттик понял, что слышит молитву, единственные слова, на которые у Каншелла ещё хватало дыхания и мысленных сил. Религия маленького человека позволяла Йеруну продолжать сражаться, и это вызывало у капитана отвращение. Значит, так выглядит верность смертных Императору? Суеверное поклонение, насмешка над истиной, ради которой Император и его Легионес Астартес пожертвовали столь многим? Если так, то какой во всем этом был смысл?

У Аттика был долг. У него была война. У Аттика были факты и верность тому, что делало его легионером Железных Рук. Хотя бы этого было достаточно.

На плато за шахтой наступление продолжалось через развалины поселения, а затем рота начала подниматься по последнему склону. Монолит ждал Аттика. Он казался спокойным, возвышенным настолько, что ему не было дела до жалких тревог существ на земле. Безразличным. Монолит пульсировал сиянием великого неистовства, буйства Хаоса.

Позади вспыхнул другой, ослепительный свет, словно Пифос впервые за все времена озарил истинный восход, но он нёс не жизнь, а обещание крематория. Аттик обернулся. Свет исходил из одного из огромных ящеров. Он рассёк чудовище, а затем разнёс на части. И из самого сердца взрыва на тёмной комете вылетел Мадаил.

Выжившие воины штурмовых отделений и Гвардейцы Ворона бросились навстречу демону, и тот отмахнулся с безразличным нетерпением. Луч из посоха угодил в Лацерта. Пепел сержанта ещё только падал на землю, а демон уже убивал его братьев.

До пророка варпа долетел лишь Птеро. Он приземлился на шею Мадаила и вонзил молниевые когти в правый глаз твари, не отрывавшей взгляда нагрудных глаз от целей на земле. Чудовище просто протянулось правой рукой и, подражая атаке Птеро, вонзило огромные когти в его нагрудник. Гвардеец Ворона содрогнулся, но ударил вновь в пробитый глаз. Рука Мадаила сжалась в кулак, а затем, вырвав сердца космодесантника, раздавила их. Птеро упал, и считанную секунду спустя приземлился Мадаил, раздавив и испепелив всё вокруг на расстоянии пяти метров. На мгновение от брата Камна остался лишь механический силуэт, а затем и он исчез.

Демон изверг смерть, но он промахнулся мимо цели. Эрефен перешла на бег в последние мгновения перед ударом.

«Она видит тебя, — подумал Аттик, — тебе не застать её врасплох».

Настало время последней расплаты. Они добрались до монолита. Эрефен пробежала мимо Аттика.

— Время, — прошептала она. Движения астропатессы были странными, дикими рывками, вновь напомнившими Аттику о марионетках. Он видел, как воля Эрефен становится кукловодом её тела.

Демоны обрушились на последних выживших воинов 111-й клановой роты.