Второй сборник рассказов из серии Warhammer Horror. Включает в себя произведения как по Warhammer 40000, так и по миру Mortal Realms (Age of Sigmar).

Непента / Nepenthe (Кассандра Хоу) - Warhammer 40000

The Widow Tide (Ричард Страчан) - Age of Sigmar

Не делай добра / No Good Deed (Грэм Макнилл) - Warhammer 40000

Crimson Snow (Лора Грей) - Age of Sigmar

Last of the Blood (К. Л. Вернер) - Age of Sigmar

Хищность орла / Predation of Eagle (Питер Маклин) - Warhammer 40000

Последний взлет Доминика Сероффа / The Last Ascension of Dominic Seroff (Дэвид Аннандейл) - Warhammer 40000

Неисполнение обязательств / Triggers (Пол Кейн) - Warhammer 40000

A Darksome Place (Джош Рейнольдс) - Age of Sigmar

Налетчица жива / The Marauder Lives (Дж. С. Стернс) - Warhammer 40000

The Nothings (Алек Уорли) - Warhammer 40000

В варпе лишь мертвые могут видеть сны.

– Не лучшая твоя работа.

Марк бросает взгляд на брата. Его глаза прикрыты накладками, третичные оптические системы покрывают катаракты новых экранов. От них у него до сих пор болит голова. Вселенная отображается в виде сот, изображение в высоком разрешении параллактически смещено бесконечными математическими операциями, прокручивающимися и уходящими в базу хранения.

Данные. Постоянно все больше данных. Постоянно, постоянно. Их передадут следующему поколению и поколению за ним, сохранив в цифро-буквенных иероглифах и машинных гимнах. Но что же их вместилища? Их пастыри? Ничего, кроме заменяемых электронных схем, анонимизированных и безымянных, значимость которых не превышает исполняемых ими функций. О, как же это ненавистно Марку.

– Нож подходит к ритуалу, – раздается переливистый, мальчишеский тенор Корнелия, выдергивая Марка из меланхолии.

Марк пожимает плечами, наблюдая, как брат счищает кожу со своего лица, аккуратно все документируя. Из них двоих Корнелий всегда обладал более сноровистой хваткой, более твердой рукой.

– Я не понимаю, почему это вообще необходимо, – вздыхает Марк. – Кожа пористая. Существует технология микроволокна. Я… Корнелий, просто это настолько неэффективно.

– Ритуал, Марк. – Сам Омниссия не превзойдет твердостью выдержку брата. – Дело в ритуале.

– Трата времени. Нам следовало бы готовиться к «Непенте»… – когда это название расплетается на языке, по нему пробегает дрожь. То, что говорили об этом корабле; о том, что происходит в его чреве; о том, что делалось внутри, что делалось с ним. – …к прибытию «Непенты». Нам следовало бы проводить исследования. Нам следовало бы заниматься чем-то полезным.

– Мы сделали все, что от нас требовалось сделать. Мы ведь здесь, не так ли? Если бы мы потерпели неудачу, Велес не проявил бы к нам такой милости. Мы бы так и находились в недрах корабля, надрываясь над мелочами.

«Это еще не изменилось», – кисло думает Марк. Они все еще гниют в чреве своего звездолета, направленные в самую мелкую из лабораторий, так и пребывая в забвении. Марк разминает руки, отмечает комкование жидкостей в запястьях и уже не в первый раз чувствует, что стал стариком.

Ему лгали. Ему говорили, что в машине можно найти вечность, но там не было ничего. Ничего, кроме ржавчины, гнили и гибели. Однако «Непента» могла бы изменить все.

– Хотел бы я знать, так же ли она прекрасна в реальной жизни, – вздыхает Корнелий. Его щеки раскраснелись от жары. В лаборатории поддерживается невыносимая влажность ради его изысканий – он специализируется на микрофауне, дополняя область компетенции Марка, завороженного монолитами.

– Если ее действительно создали в Темную Эру Технологий, то сомневаюсь. Идея всего была еще так внове для человечества. У них не было бы времени сделать ее прекрасной. – Марк встает, неожиданно рассвирепев. Что-то в романтизме брата уязвляет его. Он поочередно разминает плечи, а затем сгибает матрицу протезов, гребнем выступающую в области поясницы. Демонстрация угрозы, как ему кажется. – И ты слишком многого ожидаешь от того, что скорее всего окажется мертвой мерзостью.

– В твоем сердце нет поэзии, – давно отработанный вздох, провоцирующий раздражение.

– У меня несколько сердец, – парирует Марк. – Уверен, в каком-то из них поэзия есть.

Брат не отвечает ему, лишь ухмыляется, а затем прилаживает респиратор поверх обнаженного черепа.

– Ты знаешь, что если магос узнает, нас заклеймят предателями, еретехами. Обратного пути нет, – шепчет Корнелий невнятным голосом. Марк мысленно представляет, как под маской уже начинает метаморфоза: гортань и двигательные нервы, носовые пазухи и зрительный аппарат, слуховая функция – все поочередно подвергается проверке и исправлению, при необходимости вскрывается и изменяется. Библиотека эвристических алгоритмов оптимизирует предстоящую передачу данных к мозгу.

– Мы просто исполняем свой долг. Мы идентифицировали возможную угрозу. Мы направляемся устранить ее.

Знакомый менуэт аргументов и противовесов, повторенный столько раз, что ритуал превратился в рефлекс.

– Я уверен, никто не может поставить нам в вину то, что мы хотели дождаться уверенности в легитимности наших притязаний.

Брат молчит.

– А если мы правы, оставишь ли ты ее одну во тьме еще на тысячу лет? Она звала нас. Она умоляла нас. Спустя столько времени, когда мы подобрались так близко, ты обратишься в бегство и бросишь ее?

В шесть длинных шагов он пересекает лабораторию и подходит к своему брату Корнелию. Тот моложе и гораздо выше. Конечности как у марионетки и грудная клетка соединяют сходящиеся торсы, один из которых органический, а другой – полностью синтетический. Он хлопает брата рукой по плечу.

– Возможно, мы ничего не найдем. Это так. – Голос Марка понижается до шепота. – Но также возможно и то, что мы найдем ее живой на этом корабле. Ожидающей. Нашу собственную мадонну из мяса и механизмов. И способен ли ты вообразить, брат, какие тайны мы сможем добыть из ее костей?

Огромная тень магоса Велеса Корвинуса стелется за ним, как края его бордового плаща. Его подчиненные наблюдают. Их механизмы издают симфонию из аритмичного щелк-щелк-щелк движущихся частей. Телеметрические устройства протоколируют настроение магоса. За годы они приучились следить за его эмоциональными состояниями.

– Здесь ничего нет, – шипит его голос. Респиратор преобразует звук в нечто чудовищное, диафрагмы зрачков раскрываются: внимание сосредоточено на лице Корнелия.

По крайней мере, так сообщают пиктеры Корнелия. Сам он не уверен. Хотя новая реальность и трансцендентна, от нее кружится голова. Лимбическая система все еще не убеждена в пользе недавно нанесенных увечий. Нейронные схемы бунтуют против этой темноты – негативного пространства на том месте, где в преддверии неокортекса когда-то заправляли хеморецепторы, описывавшие мир электрическим стаккато. Ныне они освобождены от работы, сделаны избыточными посредством технологии, и мозг, пусть это и всего лишь складки съежившейся ткани, этому не рад.

– Это наши наиболее приближенные оценки. Временной континуум едва ли является нормой в имматериуме. Кроме того, корабль…

– Довольно.

Корнелий умолкает.

– Принимая во внимание погрешности, каков ваш текущий прогноз?

– Согласно записям, «Непента» находилась в пути, – Корнелий вызывает свои записи: образы, насыщенные таблицами с данными. Математические теоремы выписывают пируэты среди вероятностей, пока Корнелий сверяется со звездными картами и натриевыми иероглифами расшифровок «черных ящиков». Фоном ко всему этому его зовет ее рассеянная в пространстве песнь. – Со времен Темной Эры Технологий.

– Не будет ли более разумно привлечь к этому внимание Адептус Астартес? Рота Ультрадесанта находится на мире-улье, отдаленном всего на одну солнечную систему. Им не понадобится много времени.

Вмешавшийся голос звучит тихо и почтительно, но только идиот вроде Велеса может принимать подобные льстивые напевы за искренность.

«Опять этот проклятый машинный провидец», – думает Корнелий, резко отрываясь от своих расчетов. Именно из-за него они упустили прошлое окно возможностей. И еще одно перед ним. Уже десять лет Люпус Агеласт оказывал им сопротивление в каждый ключевой момент, используя как оружие протоколы и законы. Здравомыслие труса. Если бы не алчность самого Велеса, эту миссию зарубили бы на корню.

И все же…

– У нас нет времени, – произносит в ответ Корнелий и запускает макрос для регулировки выработки кортизона. Он не злится, пока что, однако необходимо принять меры предосторожности. Инстинктивно действующий мозг лишается веры, подчиняясь лишь заложенной в него программе, и по прошествии стольких лет нужно совсем немного, чтобы сорваться. Подобная ошибка ударит по махинациям братьев сильнее, чем все, что мог бы сделать Люпус. Так что Корнелий делает вдох. Делает выдох. Сохраняет интервал и зацикливает его, ограничивая им респираторные функции. – По словам лексмехаников, у нас есть в лучшем случае шестнадцать часов. Еще меньше, если учесть внутреннюю нестабильность варпа. Магос, прошу вас. Судите согласно логике. Игнорируйте вмешательство Агеласта. Если мы будем дожидаться Адептус Астартес, то рискуем потерять корабль…

– Космический скиталец. Генетор, мне хотелось бы, чтобы вы перестали игнорировать то обстоятельство, что это брошенная пустышка, сотни лет дрейфовавшая в варпе. Для таких вещей существует специальный термин. Они называются космическими скитальцами, и практика показывает, что…

– Корабль полностью работоспособен.

– Как и многие космические скитальцы, судя по рапортам.

– А чего хотите вы, Агеласт? – Корнелий поворачивается к оппоненту, стиснув зубы. Лучшие планы на свете, ну конечно. Мясо всегда найдет себе лазейку. – Нам больше не представится такой возможности. Это ясно по параболе траектории «Непенты». Если не воспользуемся шансом сейчас, то уже не увидим корабля при жизни. Прежде чем он снова войдет в реальное пространство, пройдут тысячелетия, и к тому моменту от нас останутся лишь ошметки.

Взгляд машинного провидца безмятежен.

– По крайней мере, от вас.

Как же Корнелий его ненавидит. Приземистый, вечно закутанный в слишком длинное для него красное одеяние, механодендриты сделаны небрежно, без малейшего намека на эстетику. Никаких амбиций. Ничего, кроме голого формализма биологических функций. Люпус – это трата ресурсов, нереализованный потенциал. Всего лишь шестеренка. Однако сгусток крови может задушить даже самый острый ум. Вот и здесь узелок бесполезной массы готов был стать причиной смерти.

– Магос, выбор полностью за вами, – Корнелий склоняет голову в сторону Велеса. – Если вы настаиваете, чтобы мы отступились…

– Нет.

– Вы же не можете говорить всерьез, – ощетинивается Люпус. – Магос, будьте благоразумны. Я понимаю, что вы желаете признания для нашего флота эксплораторов. Но вы, разумеется, понимаете абсурдность ситуации. То, что предлагает Корнелий – вы же не можете всерьез рассматривать эту катастрофу.

– Ваши возражения будут приняты во внимание, машинный провидец Агеласт. Если желаете подать формальную жалобу, предлагаю вам следовать соответствующему протоколу. – Тембр голоса Велеса совершенно не скрывает пренебрежения, и Корнелий едва удерживается от смеха. – Это не ваша юрисдикция, машинный провидец. Если вы так хотите избежать возможных последствий ваших пророчеств, то вам, возможно, следует потратить следующие несколько часов на оценку состояния нашего оборудования.

– Магос…

Пальцы Корнелия раздваиваются и складываются в призму из проволоки и разжиженной кремний-органики.

– Магос, – эхом повторяет он, прибавив интонации окраски. Примирительность, даже сочувствие к заклятому врагу. Как он усвоил, чтобы выжить, необходимо мастерски владеть политикой, сколь бы неприятный привкус та не имела. – Я полагаю…

Ему не дают закончить.

– Вы оба. Тихо.

Велес сжимает переносицу пальцами перчатки.

– Магос, – шипит Корнелий.

– Магос, – отзывается Люпус.

Велес никак сразу не показывает, что подтверждает слова кого-то из них. Периферией чувств Корнелий видит, что мостик пустеет. Никому не хочется попасть под руку. Только когда в помещении стихают все разговоры, и остается лишь гул навигационных когитаторов, Велес распрямляется, опуская руку к боку.

– Целью эксплораторов всегда было познание неизвестного. Там, где иные оступаются, мы пробиваемся вперед. Мы не можем отказаться от подобной возможности. Это противоречит нашей сути.

– Магос, я понимаю это. Но Ультрадесантникам не понадобится много…

– Они разрушат все до основания, – вмешивается Корнелий. Он не в силах сдержаться от чистого ужаса. – Им не будет важно, если на корабле не окажется врагов, или даже если на нем есть экипаж живых техножрецов, сохраненных дланью Омниссии. Они его уничтожат.

«И ее», – думает он на долю мгновения.

– Прискорбная возможность, – парирует Люпус, делая шаг вперед. – Однако в обратном случае весь этот корабль будет подвергнут риску.

– Проклятье, разве не в этом суть? – рявкает в ответ Корнелий. – Все предназначение Культа Механикус? Восстанавливать и сохранять знания? Сейчас у нас есть возможность изучить нечто – нечто такое, к чему никто не прикасался столетиями. Мы не можем бояться. Плоть – это всего лишь носитель. Если мы должны умереть во имя дела, да будет так.

– Ваш пыл… – громада тела Велеса подается к ближайшей панели. Несмотря на размеры, его пальцы искусны. На оживших мониторах возникает целый мир расчетов, и при виде их у Корнелия перехватывает голос. Мысли дергаются скачками от удовольствия. Велес слушал. И что еще более важно, они его заполучили. – …всегда создавал вам с братом проблемы, не так ли?

– Это было необходимо, магос. – Он едва заметно склоняет голову. – Мы выросли на мире-кузнице. От наших родителей не было толку, но мы всегда знали, что должны стать чем-то большим, нежели скотом на бойне. Мы трудились без устали, чтобы нас заметили, и за свою прилежность были вознаграждены вниманием Адептус Механикус.

Не вполне правда. Но и не совсем неверно.

Корнелий пересказывает историю, словно опытный священник. Мышечная память сглаживает рассказ, превращая его в безупречную истину. На середине Люпус громко выдыхает, чтобы создать паузу.

– Мы все это уже слышали. Нет нужды возвращаться к этому еще раз. Магос, есть ли в этом суть? Или вы хотите, чтобы мы так раз за разом и слушали, как этот хвастун повторяет свою историю?

Велес отмахивается от возражения.

– Я не просил прерывать. А что касается тебя, Корнелий… Он ведь прав, знаешь ли. В твоих речах нет смысла. Не все подряд является поводом излагать свою историю. Достаточно было бы более краткого ответа. Как бы то ни было, я принял решение. Когда «Непента» вернется в реальное пространство, туда будет направлена абордажная команда. Ее возглавишь ты, Агеласт и твой брат.

Корнелий бросает взгляд на Люпуса, переключая пиктеры на микромир его лица. Однако если это заявление и злит машинного провидца, или как-либо его огорчает, по лицу этого не сказать.

– Как вам будет угодно, магос, – произносит Агеласт.

– Хорошо. – Велес рубит по воздуху ладонью. – Как мне видится, вам понадобится по меньшей мере четыре манипулы боевых сервиторов. Берите все, что нужно.

Раздается сирена, которой вторят темно-красные огни. Вопреки ожиданиям, «Непента» появляется раньше, входя в мир, словно чудо. Словно предупреждение о грядущем.

– Если это и не космический скиталец, – признается брату Корнелий, – то очень на него похоже.

Марк не отвечает, его нервирует расходящаяся по позвоночнику тревожная дрожь. Размеры корабля превышают первоначальные оценки. По своим пропорциям он ближе не к простому крейсеру, а к боевой барже. Он считал, что они составили полную карту корабля, но здесь столько неучтенного пространства – бастионы и пролеты, не попавшие на изображения. Как же они могли так ошибиться?

А что, если это не их неудача? Что, если нечто – нечто живое и разумное – мешало их исследованиям? Изменяло отчеты о структуре? На мгновение техножреца охватывает порыв отменить миссию, сообщить, что операция под угрозой, но здесь вариантов быть не может. Это будет означать лоботомию и официальное рабство до тех пор, пока не откажут сгнившие мышцы.

Он бросает взгляд на приданных им сервиторов. Их тела бездействуют, безвольно вися в обвязках, опущенных с потолка челнока. «Совсем как мясо», – думает Марк. Трупы, покачивающиеся на крюках мясника.

– Ты когда-нибудь… – начинает Марк. Каждое слово дается ему медленно и с трудом. – …думал, каково быть одним из них?

– В наши дни процесс лейкотомизации безболезнен. В прошлом врачи вводили орбитокласт сквозь кость в углу глазницы и делали надрез. – Корнелий постукивает по своей маске в месте, где сплавной панцирь изгибается в форме страдальчески приподнятой брови. – Теперь же это оперативная сверхстимуляция интерфейсной сети, по крайней мере в случае Адептус Механикус. Чрезвычайно гуманно.

– Это едва ли ответ на мой вопрос.

Корнелий опускает плечи.

– Нет. Но теория завораживает. Если быть до конца честным, мне кажется, что это может отчасти ощущаться как передышка. В конце концов, разум – это страх. Вместе с самосознанием приходит и понимание, что в итоге умрешь, что конец неизбежен. Вся наша биология поставлена на службу этому экзистенциальному ужасу. Все, что мы делаем, и все, чем мы являемся, вертится вокруг импульса предотвратить этот исход. На самом деле это весьма неэффективно. Посмотри на род Tyranidae. Они возложили бремя автономности на свои разумы ульев. И взгляни, чего они достигли.

– Вымирание бессчетных солнечных систем. Целые галактики сожраны до основания, – Марк прикрывает лицо ладонью, снова выглядывая в смотровое окно. Снаружи, в хтонической бездне, плывет «Непента», не поддающаяся никакой классификации. Матовая обшивка, никаких иллюминаторов, никаких турелей – нет ничего, близкого к привычным атрибутам корабля. Она представляет собой прямоугольный кубоид, как будто кто-то вырезал корабль целиком из самой пустоты.

– Да, но это не личное. – Корнелий беспокойно встает и идет осмотреть сервиторов, пока Марк наблюдает, как «Непента» увеличивается в размерах, превращаясь из чего-то невероятного в неоспоримый факт. Вокруг ее обсидианового массива кружат зонды, похожие на магниевые капельки, которые каким-то образом не отражаются в маслянистых глубинах поверхности. Марк сводит воедино их передачи. До сих пор нет никаких указаний на то, где может располагаться швартовочная зона. Если так и будет продолжаться, им придется самим пробивать себе дорогу. – У тиранидов нет программы действий. Их мотивы чисты. Просто незамысловатый животный голод.

– Осторожно, брат. То, к чему ты ведешь – это ересь.

Открывается дверь. В комнату шеренгами входят гипасписты, безмолвно и бдительно выстраивающиеся по бокам от братьев.

– Как и все, во что мы верим. – Марк уверен, что под маской брат улыбается. – Ты ведь не трусишь сейчас, правда?

Возможности ответить не представляется. Раздвигается еще одна дверь, братья оборачиваются и видят, что Люпус загоняет в помещение фалангу боевых автоматонов. Стражи-сциллаксы, все до единого. Марк невольно впечатлен. Кто бы мог подумать, что их экспедиции выделят столь прославленную защиту? Заметив его внимание, машины останавливаются. Получерепа покачиваются, проводя триангуляцию его местоположения, и его отражение повторяется во множестве стеклянных зеленых глаз.

– Магос настоял, – поясняет Люпус, сердито глядя на них. – Он считает это хорошей идеей.

Модуляция слов подразумевает обвинение, но Марк уходит от ответа при помощи полу-улыбки. Он поднимается на ноги и мягко подходит к машинному провидцу.

– И как мне видится, так и будет. Космический скиталец…

Фраза вьется, ускользая с языка. Космический скиталец. Марк так настойчиво запрещал использовать эти слова, но теперь они даются ему без труда, вырываясь из легких без осознанного решения. Однако Люпус никак это не комментирует, он занят сперва своими автоматонами, а затем зрелищем, которое разворачивается за окном.

«Непента» медленно покрывается сетью пылающих жаром нитей. Линии настолько тонкие, что Марк мог бы их и не заметить, не светись они настолько ярко. На его глазах корабль расчленяет себя на части, расходясь по аксиальным точкам, которые понятны только его собственному алгоритму. Создаются двери, петли – объекты, типичные для флотской морфологии. На фронтальной части корабля открывается манящая внутрь шахта, зев которой усажен оранжевыми сигнальными огнями.

Точка входа в точности совпадает по размерам с их челноком.

– Доложите.

Искаженный помехами голос Велеса звучит выше, чем в жизни. Сциллакс, к шейным позвонкам которого подключено устройство магоса, издает раздраженный треск. Обитающий в нем машинный дух явно недоволен паразитом. Марк без жалоб выдерживает его взгляд, пока машинный провидец пытается успокоить автоматона.  Вокруг них царит тишина, нарушаемая лишь биометрическими показателями их шагов, отображающими общую массу, позиционирование и количество. Перед авангардом виднеется Корнелий, которому сумрак придает восковую бледность.

– Пока что ничего.

Марк был бы рад иметь в сопровождении одного или двух псайкеров – кого-то, способного предсказать засаду, или хотя бы пустоту. И все же, она должна существовать. Братья общались с ней годами.

– Насколько мы можем судить, вся эта посадочная секция… новая.

На самом деле она рождена настолько недавно, что конструкционные леса, которых касается Марк, еще теплые.

Туннель представляет собой концентрические круги, ограниченные ганглиями оголенной электроники, к которой не дает прикоснуться толстое стекло. Единственный вариант входа, единственный путь выхода. «Бойня», – приходит Марку мысль, и он содрогается от собственной формулировки.

– Такое ощущение, что ее построили специально для нашей высадки, или как минимум модифицировали на основе морфометрики.

Климат экваториальный. Достаточно влажно, чтобы на автоматонах образовывались стекающие капельки конденсата, которые так же падают и с сервиторов, неуклюже шагающих перед операторами. Воздух пригоден для дыхания, хотя и имеет слабый привкус выхлопных газов.

– Инфраструктура поразительна. Насколько я вижу, она полностью модульная. Не могу распознать задействованные здесь полимеры. Нам потребуется взять образцы. Жаль, что вы этого не видите, магос.

– Поверьте, генетор, меня полностью устраивает такое опосредованное восприятие.

Проход расширяется и переходит в открытое пространство, имеющее неожиданно коммерческий облик. Сервиторы высвечивают нерабочий фонтан, в центре которого, как предполагает Марк, раньше располагалась сцена. Конструкция в стиле рококо обильно пронизана проходами. С верхних уровней на тросах спускаются диагональные механические лестницы, в общей сложности шесть пролетов, а сверху помещение венчает купол-небосвод. Дисплеи преломляют идиллическое изображение ночного земного неба, на котором в ускоренном темпе чередуются космические феномены. Повсюду скрупулезно поддерживаемая чистота.

Вот только так быть не должно.

Непрактичный облик корабля, его явное предназначение для досуга – нормы эпохи, когда межзвездные странствия являлись объектом благоговения. Воздух должен был быть удушливым от пыли, в залах должен был стоять смрад утечек, ржавой воды и разлагающегося белка. Такой чистоты быть не должно. Марк снова обводит глазами место высадки, неуверенно что-то выискивая.

Вопреки всему, вопреки фактам и логике кажется, будто они вломились внутрь стоп-кадра, и в любой момент анимация снова заработает, в поле зрения замелькают тела, заиграет музыка…

– Вам следовало обратиться в бегство.

Марк дергается от звука голоса, который, как он запоздало понимает, передается стереоскопично, перескакивая между старомодными преобразователями. Созвучия обрезаны, верхние регистры полностью отсутствуют. Впрочем, сообщения это не нарушает. В углу срастается воедино гололитическая проекция: худой как проволока мужчина, сидящий верхом на кромке фонтана, подтянув колено к груди.

Марк с дрожью возбуждения осознает, что с кого бы ни срисовали образ, этот человек жил еще до Империума. Его черты совершенно незнакомы.

Пока Марк таращит глаза на фигуру, та отчетливо улыбается и проводит пальцами по безупречно напомаженным волосам. К изумлению техножреца, кератиновые волокна реагируют, сопротивляясь в полном соответствии с физикой, и фигура вздыхает.

– Право же. Вам следовало обратиться в бегство.

– Оборонительное построение! – уже вопит Корнелий. Он более осторожен, более приземлен в практическом отношении. Гипасписты устремляются вперед, сервиторы движутся параллельным строем. Но уже слишком поздно.

Корабль вокруг них пробуждается.

Когда-то, в ту пору, когда он был слишком молод, чтобы представить себя стариком, Корнелий прижался носом к поверхности заляпанного стекла и наблюдал за ползущим по дну сосуда головоногим. Сперва оно было такого же грязного цвета, как и осадок на дне, но по мере продвижения резиноподобная плоть посинела и стала ярче. К тому моменту, как существо набросилось на добычу – умирающую рыбу, из которой сочились газы и нитки отходов – оно уже пылало, словно плазма.

Метахрозис. Это слово он узнал гораздо позже и вспомнил о нем только во мраке «Непенты».

Моргающие, колеблющиеся спирали огней вьются среди силуэтов тел, которые он должен был увидеть, должен был заметить давным-давно. Корнелий наводит оружие, стреляет, стреляет еще раз, а все вокруг него взрывается криками.  Должно быть, маскировка включает в себя какую-то разновидность нейротоксина – специальный феромон, предназначенный для замедления кода памяти. Что-то в этом роде, что угодно. Как иначе он мог их пропустить?

Что-то массивное с визгом несется на Корнелия сквозь двуцветную светотень: темноту и красные вспышки энергетического оружия. Он оборачивается. По его оценке, их разделяет около двух метров, может меньше, может больше. Для точного определения дистанции нужен разум, который не пребывает в состоянии войны сам с собой.

Что фиксируется успешно: зияющая пасть, в которой хлюпают щупальца. Каждая псевдоподия покрыта зубами и испещрена крючками. Двуногий облик, слегка сгорбленное. Панцирь, который когда-то мог быть кожей, но теперь представляет собой щербатую шкуру. Что не удается сформировать: название.

Корнелий знает, что ему знакома фантасмагория, которая с воем приближается к нему с каждым ударом сердца. Какой-то удаленный вектор сознания содержит в себе название этого кошмара. Но он не способен произнести это вслух, даже когда лапы твари раскрываются крючьями. Уже шесть конечностей, семь. Последняя, вне всякого сомнения, и должна пронзить его, словно острога – рыбу.

Мозжечковая железа буквально кричит об отказе, а разум Корнелия сжимается, но нечто более древнее, базовый инстинкт, вырезанный прямо в костях, снова вскидывает оружие и стреляет, пока ячейка не пустеет.

Его артиллерия молчит.

Рука Корнелия безвольно опадает, оружие с лязгом летит на пол. Он неотрывно глядит перед собой. Тварь резко запрокидывает голову, под кольцом напрягшихся щупалец становится видна пасть головоногого, и при виде нее из легких Корнелия вырывается слово:

– Генокрад.

Один из гипаспистов перехватывает существо на ходу, сбивая генокрада в сторону и наземь. Оба падают. Мир окрашивается сверхъяркими мазками, перенасыщенные чувства сдерживаются криками и визгом раздираемого металла. Прежде чем Корнелий успевает восстановить равновесие, генокрад всаживает когти в грудь техностража и тянет.

Треск ребер. Из раны вываливаются внутренности, в которых едва можно узнать печень, кишечник, гланды и поджелудочную железу – генетическая оптимизация и аугметика, предназначенная для упрощения строения. Воин не кричит, лишь бьется в конвульсиях, истекая кровью и маслом. Его тело обмякает. Генокрад приподнимает добычу, щупальца зарываются в изуродованную плоть.

– Генокрады, – повторяет Корнелий, тяжело ворочая языком. «Нет, – думает он. – Неверно. Нет, не совсем. Почти».

Наконец-то.

– Разновидность Имгарла. Омниссия их побери, я думал, они вымерли.

Боль не может обойти программу. Даже находясь на полпути к смерти, гипаспист продолжает свою службу. Он бьет генокрада ногами и проталкивает лазган в нужное положение, пока существо оплетает его лицо своими отростками. Теперь воин издает крик – тонкий, животный звук. Он стискивает пальцы и вгоняет лазерные заряды под мандибулы схватившей его твари. Снова и снова, пока череп кормящегося генокрада не раскалывается под напором.

Бледная творожистая ткань мозга, крутясь от выстрелов, брызгает на одеяния техножреца. Паралич Корнелия разом проходит, ужас сменяется инстинктом, который толкает его вверх и гонит вперед, прочь от произошедшего.

Корнелий впервые по-настоящему видит всю картину.

С момента их прибытия не могло пройти больше двадцати минут. Однако стены пропитаны влагой, а пол покрыт мозаикой из такого количества мяса, что Корнелий уже не в состоянии вспомнить, имела ли зона высадки какую-либо окраску. Корнелия изумляет, сколько же тут всего – каждый комок бездушных мышц пронизан проводами и разорванными трубками, как будто множество червей-паразитов выгнали из их обиталища.

Сервиторы продолжают гибнуть группами – они тугоумны и подчинены подпрограммам нахождения цели, которые попросту слишком медленно работают, чтобы быть эффективными против ксеносов. Впрочем, они по крайней мере выполняют свою функцию, отвлекая генокрадов от более умелой добычи: гипаспистов и сциллаксов, которые смыкают ряды позади своих однозадачных собратьев. Увы, на все тел не хватает.

– Генетор. Вы в опасности. Мы должны идти, – раздается неестественный голос из-под хромированной обшивки. Он обильно перемежается взвизгиваниями и щелчками – гортань отказывает, становясь бесполезной. Корнелий переключает внимание на гипасписта справа от себя. Киборг весь залит кровью. – Генетор, вы не вооружены. Вы должны исправить ситуацию.

Не секрет, что войска Адептус Механикус подвергаются хирургическим операциям для подавления эмоций, но нагоняя шеренгу, Корнелий невольно задается вопросом, сколько же вырезано из теменной доли. Что требуется, чтобы животное умирало, но продолжало волочить ноги, не издавая ни единого всхлипа. Из гипасписта вываливаются серые жгуты внутренностей, лазган уперт в пустоту обнаженной брюшной полости, однако он не выказывает никакого неудобства, лишь невнятную бдительность.

– Генетор, вы не вооружены…

– Нам нужно найти моего брата.

Нужно найти ее. Эта вторая фраза складывается практически одновременно и с большим пылом, чем все запросы на поиск отсутствующего сородича Корнелия. С момента приближения он не слышал ее, ни единой гармонии, которая успокоила бы его страхи, его горе от того, сколь неизмеримо он одинок: обладающий самосознанием пузырь нервной ткани, управляющий гниющим трупом.

Гипаспист делает ножницеобразное движение и, хрустнув костями, вытягивается, наклонив голову под углом двадцать семь градусов.

– Генетор Марк…

Прежде чем он успевает закончить, Корнелий слышит крик брата – убийственный звук, которому придает остроты резкий треск электричества. Он оборачивается и обнаруживает, что Марк и Люпус, по бокам окруженные автоматонами, отступают из не замеченного им ранее коридора. А над ними, цепляясь за балюстрады и свернувшись в форме перевернутых капель, готовится к прыжку извивающаяся масса генокрадов.

«Непента»… моргает.

По сосудам корабля растекается голос – женский, слегка гнусавящий.

– Вы находитесь в защищенной пустой сфере, – произносит он без интонации. На поверхности «Непенты» вспыхивают светящиеся как магнезия белые точки, а странный голос льется из каждого динамика, из каждого фрагмента пространства на корабле эксплораторов. – Вы находитесь в защищенной пустой сфере. Уходите, иначе мы расценим ваше бездействие как проявление агрессии.

– Уходите, – сквозь монотонность что-то пробивается. – Или от вас не останется ничего, способного уйти.

– Марк! – крик Корнелия раздается как раз вовремя, чтобы брат успел отскочить в сторону, но Люпус приходит в движение на полсекунды позже, чем нужно.

Гидра механодендритов Люпуса поднимается навстречу спускающимся генокрадам. Серворуки покрыты острыми гребнями и щелкают в воздухе пастями, словно мурены. Однако усовершенствования машинного провидца инструментальные, предназначенные для тонкой работы, а не боевого применения. Они ломаются о шкуру, которая должна выдерживать и худшее. Двое генокрадов хватают Люпуса за плечи и тянут на себя, словно борющиеся за кость псы. Машинный провидец кричит, а третье существо склоняется над ним, оплетая изможденное лицо щупальцами.

Что-то ломается.

Треск.

Корнелий не тратит время на сострадание или страх, даже когда горло Люпуса растягивается и рвется, и сквозь кожу пробивается один из малых щупов генокрада – глянцево-красный кератиновый вырост. Ему известно, что будет дальше. Сциллаксы издают хоровой вопль, их начинку коротит из-за сбоев работы синапсов Люпуса. Его агонию невозможно выразить посредством синтаксиса, боль не перевести в связное руководство к действию. Единственный вариант – симфония криков бьющихся в судорогах машинных духов.

Пока они продолжают кричать, Марк рассекает надвое руку генокрада. Хлыст бьет по параболе так точно, что раздирает даже эту прочную плоть. Марк бежит к брату, а Корнелий в это время через ноосферу соединяется с интерфейсами сопровождающих. Они оба полуслепы, но в этом царстве проклятых на счету каждая мелочь.

– Беги, – тяжело дыша, выговаривает Марк. У него течет кровь из сотни ран, лицо располосовано на ленты.

– Генеторы, держитесь позади меня, – нараспев произносит гипаспист Корнелия, шаркающей походкой выдвигаясь между братьями и генокрадами. Последние уже снова подбираются, между ними валяется расчлененный труп Люпуса, лишенный костей и разделанный на составляющие. И все так же ничего, никаких признаков голоса корабля, только этот мир смерти. Корнелий подстраивает макросы, чтобы выровнять прицел гипасписта, оптимизировать его рефлексы, сделать хоть что-то, лишь бы выиграть им время. Ничего, ничего, совсем ничего.

– Генетор Корнелий, рекомендую вам вооружиться.

Братья не спорят.

– Где Велес? Где наша поддержка? Предполагалось, что он будет руководить сервиторами, но мы тут одни! – вопрошает Марк, волоча брата мимо множества мертвецов. – У нас два варианта: вернуться на корабль или найти узел управления этим местом. Должен быть путь. Не может все кончиться вот так.

– Что-то отрезало коммуникации. Не знаю, когда это произошло, но весь корабль превратился в нуль-зону. Никакие сигналы не проходят ни внутрь, ни наружу. Должно быть, она не хочет, чтобы мы ушли. – Корнелий выдыхает и на мгновение его всего охватывает ужас от собственных выводов. Быть может, некоторые вещи клеймят как техноересь не просто так.

– Если вы ищете КИС, вам, вероятно, нужно двигаться быстрее. – Гололит, эта анахронистическая проекция, снова материализуется между бегущими среди резни техножрецами. Его ноги скользят по полу, будто по масляной пленке. – Они уже почти закончили с остальными вашими друзьями.

Электромагнитные системы вокруг нагревают воздух, создавая рисунки. Парейдолическая иллюзия придает искажениям форму. В любых иных обстоятельствах Корнелий бы с удовольствием проанализировал технологии, стоящие за этим образом.

– Запустить протоколы идентификации. Отчет.

– Я – МШК. Я – игрушка КИС. Я ее помощник. Я ее руки и ноги. Я ее хранитель. Я ее противоположность. Я – то, чем она не является.

Воспроизводится даже скорость ветра. Волосы голограммы шевелятся на ходу, флуоресцентные пряди хлещут, словно плети.

– Ее здесь нет, но есть я.

– Генеторы. – Общее приветствие разделено на два голоса. В поле зрения, шаркая, входят последние из гипаспистов. С их огнеметов капает горючая смесь. – Выход там.

Один из них указывает назад, на побоище, где разбросаны тела и стихают крики. Даже сциллаксов вскрыли и выдрали из них все задействованное внутри мясо. Их двигатели остывают и уже начинают излучать радиацию.

Путь к спасению представляет собой дыру в стене, слишком маленькую для толп людей, которые когда-то могли ходить по «Непенте». Возможно, вспомогательный вход, куда допускался только обслуживающий персонал. Нет оснований думать, что он выведет их на свободу. Или же к ней. Тоска поддевает Корнелия на свой крючок, тянет, и он уже открывает рот, чтобы возразить, как все они – генокрады, техножрецы и суспензированная нервная ткань внутри черепов гипаспистов – слышат ее пение.

– Назовите себя! – рявкает Велес.

– Уходите, или от вас не останется ничего, способного уйти. – Голос доносится отовсюду, из каждого динамика, с каждого канала. С каждой угрозой он слышится все отчетливее, приобретая модуляции, прямолинейные эмоции. Сперва толика жалости, которая вскоре сменяется весельем и презрением. Напряжением нервного отвращения – чего-то, вызревавшего многие годы.

– Уходите, или я…

«Наконец-то», – думает Велес. К бесконечным предупреждениям добавляется йота личности. Он почти что рад агрессии. Лучше это, чем тишина и бесчувственная темнота.

– …позабочусь о том, чтобы от вас не осталось ничего, способного уйти.

– Мы повторяем. Назовите себя.

До сих пор ни слова от подчиненных, никакого намека на то, кто может делать эти заявления. Нет способа выяснить, что это: неуправляемый машинный дух, или же, как теоретизировали некоторые, псайкер, которому удалось обмануть смерть. Однако среди бездействующей команды поползли перешептывания о ереси. Велес понимает, что ему нечего возразить.

– «Непента», – шепчет она, и корабль озаряется, словно сверхновая. – Я то, что прекращает скорбь, поглощает печаль, утоляет боль.

– Что ты такое?

– Да, – к удивлению Велеса, в голосе слышно отчаяние. – В этом-то весь вопрос, не так ли?

– Марк, она зовет нас.

Он чувствует, как пальцы сжимают его рукав.

Хотя лицо Корнелия сейчас ферментируется в море бактерий, Марк все еще может представить его выражение: нетерпеливое изумление.

– Она здесь. Она пробудилась. Она настоящая.

Он не отвечает. Не сразу. Марк слишком заворожен глиссандо ее голоса, ноты которого вливаются прямо в его нервную систему. Он может лишь существовать, пригвожденный к месту фактом ее реальности. Они ждали так долго. И все же некий предательский узелок в мозгу не желает поддаваться экстазу, вместо этого настойчиво твердя, что это не такое кощунство, как бунт против самосохранения.

Однако они зашли так далеко.

И что еще им остается?

– Марк.

– Я слышу ее, я слышу.

Он разжимает хватку брата на своем одеянии. Каждая клетка поглощена восторгом от ее приветствия. «Опьянение», – думает Марк. Он опьянен ее гармониями, и эта порция окситоцина каким-то образом быстро разворачивается в полномасштабную зависимость. Все что угодно, лишь бы она не умолкла вновь. Этого достаточно, чтобы Марк понял: он должен бежать. Но он не может, не станет этого делать.

– Пошли.

Они идут, их побег скрывает финальная кода сциллаксов, аккомпанирующая дульным вспышкам.

К отчужденному изумлению Марка, генокрады не следуют за ними. «Но зачем им это?» – шипит голос у него в голове. Братья сами, словно стадо, шли в кладовую для пищи.

Бойня.

Марк загоняет эту мысль вглубь.

Коридор все сужается, пока не остается ширины только на одного. Гипасписты возглавляют процессию. Следом за ними по-крабьи двигается Корнелий, причудливая математика его тела плохо приспособлена для тесного пространства. Марк идет последним. Освещения нет совсем, только излучение от боевых сопровождающих, бледное свечение за визорами гипаспистов. Пристегивая хлыст к поясу, Марк на миг задумывается, не соорудить ли какое-нибудь средство для создания настоящего освещения, но эту мысль подавляет детское суеверие: если он их не видит, то, может быть, и они не смогут его увидеть.

– Интересно, куда она нас ведет, – нарушает тишину Корнелий. Его голос сочится удовольствием, интенсивность которого практически непристойна, будто это беспричинное оповещение о любовных пристрастиях. Пальцы пощелкивают по стенам, словно неровный пульс. – Хотелось бы… Мне хотелось бы понять, что она говорила. Но так много помех… Хотелось бы… Хотелось бы…

Марк молчит. До него доходит, насколько ему нечего сказать. В особенности сейчас, когда у него нет ничего, кроме ранее зацепившего его грудь крючка. Нет даже порабощающего благозвучия ее голоса, ноты превратились в слабые помехи. Белый шум. Вера, белый шум и осознание, что идти можно только вперед. На каналах вокса слышатся шипение и щелчки, примечательные исключительно строгой отделенностью друг от друга. Это ничего не значит для Марка и значит все для Корнелия.

В этот миг Марк познает ненависть к собственному брату.

– Что она тебе говорит? – Как он ни старается, но не может убрать зависть из голоса.

Корнелий останавливается.

– Ничего. Ничего конкретного. Но должно быть, она знает, что мы здесь. Должно быть, она зовет нас. Иначе зачем ей… петь?

Слова снова не подчиняются ему, как не подчинялось тело, как не подчиняется и сейчас. Марк упирается основанием ладони в плечо брата и толкает его вперед. Они больше не разговаривают. Временами Корнелий стонет в темноте – ближе, ближе, Марк, о, неужели ты ее не слышишь, она велит нам подойти ближе – словно какой-то изнуряющий себя в пустыне пророк, но ни Марк, ни гипасписты не отвечают ему. Слышно только падение капель конденсата, да шаги вереницы их ног.

Мрак рассекает свет из трапециевидного проема, в котором кружатся частички пыли. Сквозь пустоту в стене Марк слышит дыхание машин, звуки работы с мясом. Он набирает воздуха и задерживает дыхание во рту у неба, и в это время один из сопровождающих сгибает руку в перчатке, маня их вперед.

– Здесь, – бормочет брат. В его голосе слышно потрясение, вся витиеватость пропала, осталось лишь напряженное произношение звуков. – Она здесь. Она здесь. Она ждет нас. Марк, разве ты не слышишь ее? Разве не слышишь ее зов?

– Да, – тихо лжет он в ответ. – Да, я слышу.

Внутри они обнаруживают помещение, которое, возможно, ранее являлось медицинским отсеком, только перепрофилированным под специфическую задачу. Повсюду емкости, огромное количество машин, каждая из которых занята отдельным кошмаром. Вот система, выращивающая и организующая культуры бактерий. Вот стерилизационный бак. Вот чудо инженерной мысли, которое превращает грибки в мягкую массу и вываривает ее для употребления в качестве пищи.

А вот…

Марк неотрывно глядит на пожелтевший скелет, подвешенный в центре комплекса, на поблескивающие лоскуты серой ткани, свисающие с распростертых рук. «Она была женщиной», – думает Марк, регистрируя изгиб тазовых костей трупа и искривленный позвоночник.

Похожие на клещей дроны ползают по растянутой коже, вырезая отмирающие клетки и собирая здоровые. Другие выстраивают из собранного схемы, помещают все внутрь стекла и складывают башни вдвое выше ошарашенных техножрецов. Каждый из последних уровней представляет собой сочащееся слизью созвездие мигающих огоньков в зловонной желто-зеленой лимфе.

Воздух содрогается, и вдруг перед ними уже стоит она. Как и в случае с МШК, присутствуют характерные фенотипические маркеры, в глазницах и линии подбородка нет следов этнического перекрестного опыления. В отличие от МШК, в ее облике видна порча: кожа слезла лоскутами, обнажив идущие под ней расчеты, от черепа исходит дымка причудливых переплетений виртуализированного белка. Ненормальность, извращение. И все же, несмотря на гротескный вид, она воплощает собой все их грезы.

Марк замедляет шаг и выбрасывает вперед руку, чтобы остановить Корнелия.

– Что ты такое?

Какой избитый вопрос. Значимость момента требует глубокомысленных слов, но Марк способен лишь на банальности, на заранее заготовленное любопытство, прописанное в коллективном бессознательном.

– Это она, – шепчет Корнелий, не обращаясь ни к кому.

– Я была… – ее взгляд начинает перемещаться скачками, словно калейдоскоп в замедленной съемке, и по темноте проходит судорога. Полумрак заполняют светящиеся глаза. «Вот, – думает Марк, удивляясь собственной покорности, – Вот здесь мы умрем». Он это знает. Но он не против. Все, чего ему хочется – это еще немного поговорить с ней. Совсем чуть-чуть. – …была-была псайкером, кажется. Кажется, так это называлось. Пссссайкер. Да. Когда-то я была мясом, надеждой и вечными грезами.

Кипящий воздух вырывается из легких Марка.

На соседней стене возникает МШК:

– Он имеет в виду: «Что ты такое сейчас?»

– Я – «Непента». – Ее глаза лишены роговицы и склер. Вместо этого они окутаны таким ослепительным сиянием, что в них видится остаточный образ, отпечаток яростного взгляда.

«Вот почему прошлое – ересь», – затуманенно думает Марк, которого этот взгляд пронзает насквозь.

– Я ее защитница, ее-ее мать, ее страж. Я сохраняю ее экипаж в безопасности.

К Корнелию возвращается тень былого его, и он вмешивается:

– Все мертвы. На борту этого корабля нет ничего, кроме генокрадов и…

– На корабле шестнадцать сотен и сорок четыре живых существа, – безмятежно продолжает она, и единственное, о чем в силах думать Марк – как же ему хочется узнать ее имя. Ее, а не корабля – имя девушки, когда-то наделявшей жизнью стоящие в центре комнаты кости, и все еще живущей ныне.

– Я отслеживала их биотелеметрию. Я регулировала климат в соответствии с их потребностями. Я поддерживала оптимальные условия для их выживания в рамках доступных ресурсов.

– Это не твой экипаж, – Марк, пошатываясь, выходит вперед. В полусвете, источаемом главной системой, появляются щупальца, переливающееся множество ползущих лиловых тел, а затем невыразительные звериные глаза. Сколько их? Сколько их тут? Он не в силах высчитать количество, не хочет даже думать об этом. Точно так же он не может представить себе, каково должно быть находиться здесь, в одиночестве посреди пустоты, в окружении мертвых и голодных, в ловушке. – Они все мертвы. Или… или изменились. Эти твари – не люди. Твой…

– Не прикасайтесь к ней, – ощеривается МШК, вдруг приобретая высокое разрешение, трехмерность и практически отрываясь от стены. – Не прикасайтесь к ней. Если прикоснетесь к ней, я позабочусь, чтобы вы умирали вечно. Не прикасайтесь к ней. Почему вы вообще здесь?

– Она звала нас, – шепчет Корнелий. Их сопровождающие, наконец, оседают на пол. Из открытых ран вываливаются внутренности, с хлюпаньем образующие влажные кучи. – Она звала нас сюда. Леди, ради вас мы проделали столь долгий путь. Через пустоту и безмолвие, через бесконечность. Через голодную тьму.

– Не может быть, – шепчет КИС.

Шшшрхх. Что-то утаскивает тела прочь, волочет их в черноту.

– У нас есть записи. – Марк слышит скользящие звуки перистальтики. Гортань и трахея напрягаются, рвутся хрящи, затем глотание и почти что мелодичный вздох болезненного облегчения. Он не оборачивается. Не может. – Десятилетия записей. Мы документировали связь. Мы говорили с ней. Мы отслеживали ее.

– Ооо, – МШК громко смеется, и в этом внезапном звуке слышна горечь. Где-то не здесь она опять начала напевать свою колыбельную для чудовищ. – Ооо. Нет. Нет, все было совсем не так. Она не хочет вашего присутствия здесь. Никто не хочет вашего присутствия здесь.

Марк ощетинивается.

– Тогда почему она звала…

– Остаточное психическое воздействие. Им хотелось, чтобы что-то поддерживало покой экипажа, что-то более осязаемое, чем спокойный голос из интеркомов. Так что они подвергли псайкера вивисекции, нашли способ снова и снова клонировать ее ткани, соединив эту силу с их аппаратурой, – на лице МШК появляется застывшая ухмылка. – Это причиняет ей боль. Каждый раз.

Мир снаружи содрогается. Выстрелы, балет двигателей, сквозь переборку доносится гул движущихся частей. Марк не обращает ни на что внимания.

– Так вы…

– Вас никогда здесь не ждали. – Ее голос делается отчетливее, а изображение мигает и приобретает резкость. Аберрация – «Я так и не спросил, как ее зовут», – снова думает Марк, и это странно мучает его – разворачивается к ним обоим, сложив руки и наклонив голову. – Вас никогда здесь не ждали. Вы не часть моего экипажа. Вам не место на «Непенте». Зачем вы пришли сюда?

Точно так же, как и они, Марк сломан, он может лишь повторять схемы поведения. Его руки безжизненно повисают. Все эти годы впустую. «Бойня», – повторяет призрак его собственного голоса. Хуже всего то, что «Непента» их даже не преследовала. Они с Корнелием сами пришли сюда, прямиком под нож, чтобы положить головы на мясницкую колоду.

– Ты звала нас.

– Нет, – в ее глазах нет сочувствия, их свет продолжает ослеплять. Если уж на то пошло, он видит презрение в изгибе ее губ. – Нет, вас никогда здесь не ждали.

Горло Марка охватывают руки, пальцы нежно ложатся под подбородок. Вблизи от Корнелия пахнет маслом и обгорелым металлом, плоть под которым сочится плазмой. Пахнет потом и отчаянием. Марк выдыхает и расслабляется в душащей его хватке брата. Реальность отдаляется, остается лишь неопределенное чувство отвращения к самому себе. Да, так все и должно было кончится, не правда ли? Они будут забыты, погребены во чреве корабля.

– Леди, я буду делать все, что вам потребуется, если вы позволите мне остаться. Позвольте остаться в вашей песне. Позвольте любить вас.

Образы переглядываются, живо и энергично.

– Почему бы и нет?

Щелчок.

Огни «Непенты» гаснут. Велес резко поднимает глаза от экрана, где прокручиваются панели – прогнозы, концептуализованные в виде меняющихся графиков и бесконечных расчетов.

– Что происходит? – рычит Велес.

На каждом экране без команды появляется видеопередача. Там Корнелий и Марк, окруженные ореолом крошечных огоньков. Их лица окровавлены, но они целы. Позади них Велес видит хромированные балюстрады и незнакомые конструкции, экраны и ряды когитаторов, целые акры причудливой машинерии.

И тело, труп, скелет, висящий над огоньками, словно некий святой из неведомых краев.

Велес чувствует, как вопросы умирают у него в горле один за другим, поглощенные изумлением, страхом, страстью ученого. Братья были правы. И теперь «Непента» ждет, когда ее вскроют, выкачают из нее тайны, исследуют ее сердце. Его будут помнить вечно. Их будут помнить вечно. Их имена выжгут в анналах истории, и даже сам Омниссия поразится их находке.

– Разведка завершена, – докладывает Корнелий. – Здесь была небольшая популяция генокрадов, которую потребовалось уничтожить. Прочие проверяют безопасность оставшейся части корабля.

Марк склоняет голову.

– Магос, когда будете готовы. Поднимитесь на борт. Вам предстоит столько всего увидеть.

Примечания переводчика:

• Непента (также непент, непенф) - в греческой мифологии трава забвения, лекарство от скорби.

• В оригинале командные образы корабля обозначены как CAT и MAUS. Поскольку аббревиатуры никак не расшифрованы по тексту рассказа, игру слов можно передать лишь приблизительно.

• В тексте достаточно часто встречаются крайне спорные употребления технических терминов. Складывается ощущение, что автор не вполне понимает их сам (к примеру, "телеметрия" в одном эпизоде употреблялась как "определение расстояния"), но посчитал нужным нагрузить текст про Адептус Механикус как можно большим количеством сложных слов.

[Эта часть на вики пока не переведена]

Они нашли обгорелого человека на покрытом пеной берегу сточного пруда у ползучего края пустошей. Со стороны озоляющих заводов доносилось эхо гудка последней смены, и им уже давно пора было вернуться в стены схолы прогениум. Однако возможности, которые предоставляло предположительно мертвое тело, были слишком заманчивы, чтобы их упускать.

Стрэнг собирался его обчистить. Паско считал, что будет забавно столкнуть его поглубже в токсичную жижу и посмотреть, всплывет ли он. Зара хотела, чтобы они вытащили его из грязи, но она всегда была самой добросердечной из них. Возможно, именно поэтому Кор был слегка в нее влюблен, хотя никогда не заставил бы себя сказать об этом вслух.

– Давай, – произнес Стрэнг, ткнув Паско локтем в ребра. – Обыщи его. У такого здорового парняги должна быть при себе парочка долговых расписок.

Паско потряс головой.

– Я к нему не притронусь, – сказал он.

– Боишься? – поинтересовался Стрэнг, наклонившись и подобрав кусок ржавой арматуры. Он на пробу потыкал тело. – Думаешь, он типа зольный падалюга, такой вскочит и как укусит тебя?

– Мертвое мясо трогать глупо, – ответил Паско. – Сестра Кайтриона говорит, что трупы тут внутри полный атас. Говорит, в них гнездятся позвоночные черви. Это паршивая жижа, Стрэнг!

– Ага, – произнес Кор, нагнувшись, чтобы получше рассмотреть мертвеца. Тот был крупным, больше всех, кого когда-либо доводилось видеть Кору, но его тело было бледным и изможденным, как будто некогда он был могуч, но из него каким-то образом высосали массу.

В кожу на груди и руках было что-то воткнуто. Оно выглядело как пластековые кольца поверх отверстий.

– Как по-вашему, это что? – спросил Кор.

– Похоже на медицинские шунты, – сказала Зара.

– Во! – воскликнул Паско. – Я ж говорил. Больной он. Похоже, он подцепил зольную хворь, или суммат.

– Не, в ребят, которые скоро помрут, медицинские шунты не пихают, – сказал Стрэнг. – У сестры Кайтрионы в спине пара таких.

Кор кивнул, хотя и задумался, откуда Стрэнгу об этом известно.

Человека кто-то сильно ударил по голове, а одна из его ног была выгнута под углом, от которого Кора передернуло. Он глядел в дымку над головой, мимо протекающих труб и шипящих вентиляционных шахт, вделанных в грязный камень утесов, на устремленный вверх силуэт шпилей улья среди желтых серных облаков.

– И кто он, как считаете? – спросил Паско. – Еретик, которого бросили, когда Кулаки вышибли остальных обратно в Око?

– Не думаю, – произнес Кор, опустившись на колени и указывая на остатки татуировки в виде орла, которую частично скрывал мерзкий ожог на плече человека. – Я не знаю таких еретиков, которые носят аквилу, а вы?

Паско пожал плечами.

– Жестко парень расшибся. Выглядит так, будто его дредноут отделал.

Мертвец застонал и перевернулся на спину.

Кор завопил и шлепнулся на задницу. Остальные смеялись, пока он кое-как поднимался на ноги. Зара помогла ему встать, и он обтер грязь со своих штопаных и заношенных штанов.

– Этот сын пещерной крысы еще живой! – сказал Кор

– Ненадолго, не-а, – проговорил Стрэнг, и Кор понял, что тот забавляется идеей отправить человека на встречу с Императором при помощи острой заточки из засова, которую он носил в кармане.

Старший из мальчиков утверждал, будто пускал кровь троим, а однажды хвалился, что даже убил жителя верхнего улья, который бродил по бедному району и не потерпел отказа. Кор не знал, правда ли это, но Стрэнг был скор на руку и не гнушался колотить младших детей в схоле прогениум.

– Не надо, – сказал Кор, положив ладонь на руку Стрэнга.

Стрэнг сбросил его руку и оттолкнул его.

– Не трожь меня! Порежу по полной программе!

Кор попятился, подняв руки. Обычно землистое лицо Стрэнга побагровело, а его налитые кровью глаза были расширены от ярости.

– Полегче, Стрэнг, – произнес Кор.

Мальчик закашлялся и сплюнул в пруд сгусток темной слизи.

– Помогите… мне… – выговорил раненый, протягивая к ним изуродованную и обожженную руку. Его лишенный волос скальп покрывала ярко-красная кровь, из кожи торчали осколки битого стекла. – Ну же…

Зара встала между Кором и Стрэнгом.

– Прекратите, оба, – произнесла она, раздвигая их с уверенностью, вызывавшей у Кора зависть. – Мы должны помочь этому человеку.

– Зачем? – спросил Стрэнг. – Непохоже, что он жилец, даже если бы мы смогли его вытащить. Ты видела, какого он размера?

– Суть не в этом, – сказала Зара, вперив в Стрэнга взгляд, который заставлял детей и куда старше делать то, что она хотела. – Эта татуировка орла говорит мне, что это парень, который нуждается в нашей помощи. И вообще, где бы ты был, не прими тебя сестра Кайтриона, Орсон Стрэнг? Ты был бы мертв, или того хуже в шахтах-кузницах Механикус, вот где. Так что чтоб я больше такого от тебя не слышала. Мы поможем бедолаге и точка. Ясно?

– Как погода над шпилем, – отозвался Стрэнг.

Кор скрыл усмешку, когда Стрэнг кивнул, словно сломанный сервитор, и убрал руку от заточки.

Мужчина был тяжелее, чем казался, и чтобы вынуть его из пруда потребовались общие усилия их всех. Они пристроили его себе на плечи, постанывая под его весом.

Нога человека налетела на торчащий кусок обнажившейся трубы, и он дернулся, обратив на Кора полные боли глаза.

Они были темными и бездонными, словно лужа чистой нефти, но глядели с невероятного морщинистого черепа и слезились от возраста и омерзительных катаракт. Дыхание смердело, а от кожи несло, как от вытяжных шахт вокруг крематория.

Стрэнг был прав – скорее всего, этому парню оставалось в мире уже недолго.

– Эй, старик, как тебя зовут? – спросил Кор.

Мужчина обвис между ними, моргая в замешательстве, как будто пытался зачерпнуть воспоминание из какой-то немыслимо мрачной бездны.

– Я не… Я не помню, – произнес он.

Когда Департаменто Муниторум только построил схолу прогениум Святой Карезины на нижних горизонтах агроулья Ослеон, она задумывалась как учреждение, посвященное созданию новых поколений офицеров для Астра Милитарум. Полная сирот, оставшихся после Первого Экваториального Восстания, она представляла собой суровое сооружение с чугунными колоннами, мозаичными росписями с изображениями героев первых крестовых походов Империума, а также широкой лестницей, ведущей к величественному портику.

В ее стенах выросло более двух сотен сирот с той войны, многие из которых затем возглавили полки изменников во время Второго Экваториального Восстания, навеки испортив ее репутацию и опорочив героизм последующих воспитанников.

На протяжении трех дальнейших столетий учреждение утратило богатство из-за смены направлений походов в соседних секторах и дурной славы, которая легла на его стены, словно проклятие. В конце концов, знать из верхнего улья и комиссары Оффицио Префектус решили, что потратили на его содержание уже достаточно денег и сил, и что сыновей с дочерями Астра Милитарум лучше подготовят в других имперских заведениях.

По мере роста улья и сокращения притока сирот схола прогениум Святой Карезины стала посмешищем для обитателей стоков Ослеона и молодежных банд. Некогда могучая крыша протекала, подвальные спальни частично затопило ядовитыми сливными водами, а трубы, которые должны были качать по множеству комнат теплый воздух, теперь разносили испарения, смердевшие, словно промежность огрина.

По последнему подсчету в Святой Карезине более-менее регулярно ночевало всего тридцать три воспитанника.

Кор и остальные ввалились через парадный вход Святой Карезины, разогнав стайку младших детей, которые выдергивали гвозди из искореженных половиц. С тех пор, как они с трудом выволокли старика из пруда, тот не произнес почти ничего осмысленного, только бормотал что-то про человека, которого звали Нэш. Это имя Кору было незнакомо.

Возможно, это был тот, кто на него напал.

– Сестра Кайтриона! – закричала Зара. – Нам нужна ваша помощь!

Дверь в молитвенные комнаты распахнулась на ржавых петлях, и появилась начальница Святой Карезины, вытиравшая одну руку о свое грязное одеяние. Вторая рука сжимала обтянутый кожей эфес длинного цепного меча, в который уже десятки лет не вставляли силовую ячейку.

– Что тут за шум? – вопросила она. – Чтоб никаких здесь криков!

Сестра Кайтриона нависла над подопечными детьми. Одетая в ниспадающую рясу ордена госпитальеров, она была темнокожей женщиной с аугметической рукой. По ее словам, разнившимся время от времени, это была работа то ли орочьего тесака, то ли чудовища-тиранида.

Ее волосы были подстрижены почти до самого скальпа и, несмотря на суровую наружность, Кору она казалась самой красивой женщиной, какую он когда-либо видел. Ну, кроме Зары, конечно.

Сестра Кайтриона осталась даже когда казна иссякла и весь остальной персонал разошелся на поиски более прибыльных занятий. Бросив на раненого один взгляд, она сказала:

– Стрэнг и Паско, мальчики, отведите его в заднюю спальню.

Корвус сбросил старика с плеча, радуясь избавлению от бремени и от запаха. Он направился было за остальными, но сестра Кайтриона остановила его, мягко положив руку на плечо.

– Корвус, – произнесла она. – Подожди, мне нужно тебе кое-что сказать.

Она опустилась рядом с ним на колени, поморщившись от треска в хрустнувших суставах.

– Это насчет твоего брата, – сказала сестра Кайтриона, и Кор почувствовал, как его сердце стиснула холодная рука.

– Никодим? Он…

– Мне жаль, Кор, но хворь…

– Перестаньте, – произнес Кор. – У вас такой голос только когда кто-то умирает.

В задней спальне было тихо, большая часть ее обитателей спала.

С тех пор, как обвалилась крыша настоящего лазарета, сестра Кайтриона использовала это длинное помещение с высоким потолком в качестве импровизированного изолятора, и дюжину коек в нем занимали дети с хриплым кашлем и всяческими болезнями, гулявшими по нижним горизонтам улья.

Кор сидел на табурете возле кровати Никодима, низко повесив голову. Слезы и сопли покрывали его губы маслянистой пленкой, и он утирал их рукавом. Кор держал старшего брата за руку, будучи все еще не в силах представить, что того больше нет.

Никодим был на три года старше Кора, сложен как один из Адептус Астартес и вдвое злее. Он присматривал за Кором с тех пор, как их родители, капитан и ученый-стратег, погибли при крушении своей «Аквилы» над зольными пустошами.

Старший брат выбил Большому Оги три зуба, когда тот воровал у Кора водяной паек, и ходил на поиски двух аристократов из верхнего улья, которым показалось забавным кидать камни в Кора и его друзей, гулявших возле одного из наружных подъемников.

А теперь его больше не было. В легкие Никодима забралась зольная хворь, и он быстро зачах. Его кожа теряла скудные остатки румянца, а глаза наполняла черная жидкость. Он складывался пополам от резкого кашля, пока его не стало рвать кровью на простыни каждый день. Противосептические средства не помогали, как не помогло и ни одно из тех лекарств, которые сестре Кайтрионе удалось получить от своего ордена.

В последние несколько дней Никодим собрался с силами и мог удержать в себе немного сырого хлеба с супом. Кору доводилось слышать о людях, оправившихся от хвори, и его сердце воспарило от мысли, что брат одолеет эту болезнь, как он одолевал всех на протяжении своей жизни.

А теперь он был мертв, и Кор остался по-настоящему один.

Он порылся в кармане и достал крошечную механическую игрушку, которую ему дала миловидная девушка в день смерти его родителей. Это была миниатюрная заводная танцовщица, которой он дорожил все эти годы, но сейчас ему хотелось только разбить ее на куски. По его щекам потекли слезы, но вместо того, чтобы сломать танцовщицу, он вложил ее Никодиму в ладонь и сомкнул его холодные пальцы на теплом металле.

– Возьми ее. Надеюсь, она будет танцевать рядом с тобой возле Императора.

– Он был твоим братом?

Кор набросил на танцовщицу грязную простыню и повернулся на табурете. Старик, которого они принесли, проснулся. Он впал в забытье почти сразу же, как Стрэнг и Паско уложили его, и сестра Кайтриона предупредила, что он может и не очнуться. Зара протерла рану у него на голове от крови, а сестра Кайтриона зашила ее, после чего обмотала безволосую голову мужчины чистыми бинтами.

– Да, был.

– Это… Как ты ее назвал? Хворь?

Кор кивнул, и старик сипло вздохнул.

– Мои соболезнования. За эти годы я повидал многих людей, которых одолевали разные болезни. Это всегда нелегко.

Кору хотелось велеть старику заткнуться, перестать трепаться, но сестра Кайтриона слишком хорошо его воспитала. Мужчина был гостем в их доме, а с гостями всегда обращаются учтиво.

– Я хочу, чтоб он не умирал, – произнес Кор, ненавидя себя за детские слова. Слезы снова полились рекой. – Хочу, чтоб он ко мне вернулся. Мне его не хватает.

Старик сбросил ноги с кровати, и Кора поразило, насколько они жилистые и мускулистые. Сустав на той, что раньше была вывернута, опух и полиловел, но это, похоже, не причиняло старику особой боли. Мужчина протянул руку и дал ему кусок мягкой ткани.

– Вытереть глаза, – пояснил он. Кор утер слезы и вернул тряпку старику, который плотно сложил ее и положил под потертую подушку.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил старик.

– Кор. Кором зовут.

– Это сокращение от чего-то?

– Корвус. Сестра говорила, был раньше такой важный человек.

Старик кивнул.

– Он был одним из примархов Императора. Герой, как говорят. Разве родители не учили тебя истории?

Кор пожал плечами.

– Не помню. Они умерли, когда я был маленьким.

– А, ну что ж, истории всегда следует уделять внимание. Те, кто этого не делают, лишь повторяют ошибки прошлого, – произнес старик, подняв руку и потрогав рану на голове.

На кончиках его пальцев осталась кровь.

– Болит? – спросил Кор.

– Нет. – сказал старик. – Мне кажется, должно бы, но я ничего не чувствую. Это хороший или дурной знак, как полагаешь?

– Я не знаю.

– Дурной, надо думать, – заметил старик. – Боль следует приветствовать, она сохраняет нам жизнь и преподает ценные уроки. Она велит нам не быть такими глупыми в следующий раз, когда вздумается попробовать что-то опрометчивое.

Старик повернулся, оглядывая окружающую обстановку.

– Скажи мне, мальчик, где я? Не узнаю этого места.

– У Святой Карезины, – ответил Кор, снова вытирая глаза.

– Схола прогениум?

Кор кивнул.

– Как я сюда попал?

– Я и остальные нашли тебя в сточном пруду у наносов. Похоже было, что на тебя напали, или ты упал со шпиля.

– Я упал?

– Да, может, с одного из торговых уровней.

– Как любопытно, – проговорил старик.

– Эй, так ты помнишь, как тебя зовут?

Мгновение старик, казалось, раздумывал, наморщив лоб и прикусив нижнюю губу. Он покачал головой.

– Боюсь, что нет, но надеюсь, что со временем это придет.

– Ну и как нам тогда тебя звать до тех пор?

– Знаешь что, мальчик, а почему бы тебе не выбрать имя, пока я не вспомню свое настоящее?

Кор шмыгнул носом и утер лицо другим рукавом. Он улыбнулся.

– Как насчет Оскира?

– Оскир?

– Так звали скального ястреба, который у меня был совсем в детстве. Он со мной дружил, а потом укусил меня и улетел.

Старик рассмеялся. Звук был слабым и визгливым, но полным искреннего веселья. Он кивнул.

– Оскир. Да, это подойдет.

Старик встал, проверяя ушибленную раздутую ногу. Та выдержала его вес, и это, похоже, удовлетворило его. Когда он распрямился в полный рост, Кора поразило, насколько он высок.

Старик разгладил длинную рубашку и прокашлялся.

– А дети в этой комнате? Они все страдают от хвори?

– Большинство, ага.

– Тогда мы должны браться за работу, – произнес Оскир. – Скажи мне, Кор, у вас в здании есть какие-нибудь медицинские припасы?

Кор пожал плечами.

– Без понятия. Может, у сестры Кайтрионы есть что-то. Немного, впрочем.

– Тогда ты должен узнать, мальчик! Нам понадобятся материалы, если мы хотим вылечить этих людей! – воскликнул Оскир, проявляя неожиданную энергичность. – Я не допущу, чтобы та доброта, которую ко мне проявили вы с сестрой Кайтрионой, осталась неотплаченной.

– Ты медикэ? – спросил Кор. – Можешь их вылечить?

Оскир ухмыльнулся и отрывисто кивнул.

– Думаю, у меня могут найтись некоторые познания в таких делах, – произнес он.

Кор и Оскир незамедлительно приступили к работе.

Поначалу сестра Кайтриона была настроена скептически, но когда старик обрисовал свой план ухода за больными детьми, она неохотно разрешила Оскиру остаться.

Чтобы держать в штате полноценного медикэ, никогда не хватало средств, так что возможность получить помощь от Оскира была слишком хороша, чтобы ее упускать. Дети взялись за дело, подметая заднюю спальню и прогревая ее при помощи решетчатых корзинок с огнем. Одеяла промыли в кипятке, а Оскир подготовил список необходимых ему припасов.

Когда бы ни обсуждалась доставка материалов, сестра Кайтриона просила разрешения удалиться из комнаты, говоря, что не может знать подробностей о том, как они планируют достать потребное.

Шли дни и недели, и здоровье Оскира заметно улучшилось, хотя память его так и оставалось затуманенной, и к нему так и не вернулось никаких намеков касательно того, как же он оказался лежащим в крови.

Кор и Зара вместе ходили наружу, цепляясь за внешние подножки лифтов, чтобы подняться на верхние горизонты улья, и раскачиваясь на мостовых цепях, чтобы добраться до торговых витрин. Победные торжества, последовавшие за поражением Архиврага на Провидении Гандора, сходили на убыль, и агроулей Ослеон претерпевал коллективное похмелье.

Владельцы лавок были утомлены и менее бдительны, однако кража их товара оставалась опасным занятием, а блюстители улья все еще несли дежурство в больших количествах. В шпилевых районах все знали, что за беспризорниками снизу нужен глаз да глаз, и продавцы настораживались сразу же, как только показывалось нетронутое солнцем лицо. Дети работали парами: один отвлекал лавочника, а другой проскакивал внутрь и воровал то, что было нужно.

Стрэнг и Паско совершали набеги на склады Механикус на кузнечных уровнях, удирая оттуда с резиновыми шлангами, стеклянными мензурками и колбами, тиглями, ступками и пестами, а также множеством предметов, назначение которых оставалось загадкой. Прочая ребятня добывала ингредиенты в разнообразных иных местах, многие из которых, казалось бы, никак не вязались с процессом лечения. За пять дней воспитанники Святой Карезины натаскали оборудования и компонентов на небольшое состояние.

После этого началась настоящая работа.

Внутри Святой Карезины забурлила деятельность, в не до конца затопленной секции подвала развернули полностью укомплектованный своеобразный лазарет. Жидкость из пузырящихся баков проходила через многие ярды трубок и фильтров, капала в сферические мензурки и кипятилась, а затем смешивалась с порошками, тинктурами и едкими химикатами. Схола прогениум заполнилась сладкими испарениями, которые прочищали горло и сдерживали распространение цветущих водорослей там, где выходили во внешний мир.

Кор выступал в роли ассистента Оскира, перемешивая в склянках жидкость странного оттенка и растирая порошки в ступке. Он трудился день и ночь, и зачастую старик на руках уносил Кора в кровать в верхней спальне, где с отеческой заботой укладывал отдохнуть.

Сам Оскир был не менее неутомим в своих изысканиях, проводя долгие часы в поисках идеального соотношения лекарств. К этому моменту Оскир – или Папа Оскир, как его теперь называли – стал такой же частью Святой Карезины, как и сестра Кайтриона.

Дело шло небыстро, но по прошествии всего нескольких недель дети в задней спальне начали реагировать на лечение Папы Оскира. Сперва по одному или по двое, а затем во все большем количестве они шли на поправку, пока в конце месяца последний ребенок не получил справку о выписке из карантина.

Наконец-то схола прогениум не выглядела скверным анекдотом.

Однажды утром Кор проснулся от слабого света, отражавшегося от нижней поверхности труб за треснутым оконным стеклом. В голове стучало, она раскалывалась от боли, и он со стоном сел в кровати. Спальня пустовала, в койках не было никого, кроме него и Зары, простыни остались откинуты. Зара сидела на кровати напротив него, пощипывая переносицу большим и указательным пальцами.

– Доброе утро, – произнес Кор. Язык тяжело складывал слова, а мысли двигались медлительно, словно в густом тумане.

– Уже утро? – спросила она, моргая и растирая глаза ладонями. – Я и не заметила.

– Я вроде вижу свет, – сказал Кор, протерев в оконной грязи чистый участок и глядя наружу.

Она кивнула.

– Проклятье, ну здесь и жара.

Кор наклонился и поднес руку в проволочной решетке на стене возле своей кровати. Из шахты мягко дуло теплым воздухом, странно сладковатым и необычно ароматным. Кор закашлялся и сплюнул наполнившую рот густую и липкую слюну в ночной горшок рядом с койкой.

– Такое ощущение, будто я прошлой ночью слишком долго сидел с химией, – произнес он.

– Я тоже, – сказала Зара, утирая пот со лба.

– А мы сидели?

– Нет. По крайней мере, я так не думаю.

– А мы бы помнили, если б сидели?

Зара пожала плечами и зевнула.

– Ты знаешь, где Паско?

Кор покачал головой и выглянул в окно. Высокие облака на секунду разошлись, и ему показалось, что он заметил во мгле проблеск неба. Зрелище света, дотянувшегося так далеко вглубь, вызвало у него улыбку.

– Я его не видел, – сказал он. – Решил, что он поздно ушел со Стрэнгом и Геттой. Может, Оскир их послал еще за какими-то составами.

– Мне кажется, я слышала, что он возвращался.

Зара поднялась с кровати, опираясь на железную раму. Кор протянул ей руку, и они вдвоем направились к двери. Кор ощущал странную легкость в голове. Он вымотался за последние ночи и дневные походы за припасами в улей наверху.

Когда все это кончится, он будет спать целую вечность.

Они добрались до верха лестницы и опасливо двинулись в нижний вестибюль. На середине спуска Кор вдруг заметил нечто необычное.

– Слышишь что-нибудь? – спросил он.

– Нет.

– Ты когда-нибудь видела, чтоб в этом месте было тихо? – поинтересовался Кор.

Зара скорчила гримасу, словно он просил ее описать внутреннее устройство варп-двигателя. Сдавшись, она просто пожала плечами и, опираясь на стену, одолела последние несколько ступенек до первого этажа. Она сделала пол-оборота на месте и закричала, увидев что-то за пределами обзора Кора.

Он бегом спустился к ней, и ему потребовалось гораздо больше времени, чем следовало бы, чтобы осознать представшую ему сцену.

По полу вестибюля плыл пар ядовитого желто-зеленого цвета, от зловонного смрада которого Кор зажал рот. Он увидел сестру Кайтриону, стоявшую на коленях и прижавшую голову к полу посреди лужи крови. Зара сползла на пол, в ужасе неотрывно глядя на жуткую картину.

– Сестра! – завопил Кор, и окутывавший его мысли туман развеялся, словно утренняя дымка. Он подбежал к сестре Кайтрионе и приподнял ее за плечи, пытаясь привести в чувство. – Что случилось? Где все?

Лоб сестры Кайтрионы был в кровь разбит от ударов об пол, глаза закатились. Из безвольно приоткрытого рта свисали тонкие нити зеленоватой слюны. Кор увидел, что на том месте, где лежала ее голова, деревянные половицы расколоты в щепки. Он старался осмыслить увиденное, но единственный вывод, к которому он пришел, был безумен.

– Похоже, она сама это сделала, – проговорил он.

– Что? – переспросила Зара, прижимая руки ко рту. – Зачем ей такое делать? В этом нет смысла.

– Тут ни в чем его нет, – сказал Кор, баюкая на руках тело сестры Кайтрионы и чувствуя, как вокруг него вновь рушится мир.

Он услышал металлический скрежет и поднял голову.

– Берегись! – закричала Зара.

В двери, ведущей в подвал, возникла крупная фигура, и Кор метнулся в сторону. Он почувствовал, как плечо обожгло огнем, а сразу после этого по груди потекла теплая влага. Он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, что на него надвигается Стрэнг со своей заточкой из засова. Клинок был весь в крови.

– Стрэнг! Ты что делаешь? – крикнул Кор.

– Я убью тебя! – заорал старший мальчик. Его глаза были широко раскрыты и выпучены, губы покрывала желто-зеленая слюна.

– Нет, стой! – закричал Кор, но Стрэнг его не слушал.

Он бросился на Кора, бешено размахивая заточкой. Кор пригнулся и выбросил здоровую руку. Скорее благодаря удаче, нежели расчету, она угодила Стрэнгу в подбородок и опрокинула того. Руку прострелило болью – скорее всего, он сломал несколько пальцев. У Стрэнга была железная челюсть.

– Я должен тебя убить! – вопил Стрэнг, прижимая кулаки к вискам и до крови полосуя кожу заточкой. – Черви у меня в голове! Только так их можно вытащить! Жрут, жрут меня. Они хотят твои глаза Кор! Такие милые и влажные!

– Стрэнг, хватит! О чем ты говоришь?

Старший мальчик снова кинулся на Кора, и на сей раз от него было не увернуться. Стрэнг был слишком быстрым и сильным, и Кор оказался на полу. Заточка еще раз вонзилась ему в раненое плечо, и он вскрикнул от боли. Он пытался нанести удар, сбросить нападающего с себя, но Стрэнг прижал его руку к боку.

– Черви, Кор! Им охота съесть твои глаза!

Стрэнг занес заточку, собираясь воткнуть ее Кору в грудь. Где-то рядом раздался хриплый рев. Кор закричал, но клинок так и не опустился.

Он поднял взгляд и увидел, что Стрэнг потрясенно смотрит на вибрирующие зубья цепного меча, торчащего у него из груди. С проржавевшего лезвия капала кровь. Клинок выдернули, и Стрэнг завалился вбок, с булькающим вздохом ударившись об пол.

– Но черви хотят есть… – выговорил Стрэнг, а затем жизнь покинула его глаза.

Кор увидел, что над Стрэнгом стоит Зара, крепко сжимающая обеими руками цепной меч сестры Кайтрионы. Она тяжело дышала, глядя на свое оружие. Последние остатки энергии иссякли, и Зара с воплем ужаса выпустила меч из пальцев. Старинный клинок стукнул о половицы.

– Я его убила, – всхлипнула она. – Я его убила…

Кор попытался встать, но смог только приподняться на одном локте. Из подвала струился густой туман, и Кор закашлялся, вздрогнув – от раны в плече по позвоночнику прошел спазм боли.

– Тебе пришлось, – произнес он сквозь зубы. – Он бы нас убил.

Она затрясла головой.

– Нет. Нет. Нет… этого не может быть. Кор, что тут творится?

Прежде чем он успел ответить, из тумана за спиной у Зары появился размытый силуэт. Кор предостерегающе вскрикнул, но было уже слишком поздно. Фигура, высокая и мощная, но при этом худощавая и жилистая, одной рукой обхватила Зару поперек груди, а другую положила ей на лицо. Рот и нос девочки накрыла бронзовая маска респиратора, набитая туго свернутой марлей, из сливного отверстия которой капали химикаты.

Зара несколько мгновений отбивалась, но что бы за смесь не находилась в маске, она быстро подавила ее способность к сопротивлению. Она повалилась на человека, который уронил ее обмякшее тело на пол.

– Меня никогда не перестает поражать, как по-разному реагируют на химикаты, – произнес Папа Оскир, глядя сверху вниз на Стрэнга и сестру Кайтриону. – Разумеется, всегда есть отдельные индивиды, которые более устойчивы к снотворным, и если учесть вашу природную невосприимчивость к хвори, мне и впрямь следовало бы подозревать, что на вас может не подействовать. Как неловко с моей стороны. Спишем это на удар по голове.

Оскир потянулся вниз, и Кор вздрогнул, когда в мякоть предплечья вонзилась игла. Он закричал, а Папа Оскир поднял его с пола и закинул себе на плечо. Даже несмотря на кровавую рану и мутящийся рассудок, Кора ошеломила сила старика.

– Кто… – выдавил Кор. – Кто ты такой?

– Я Папа Оскир, – безмятежно отозвался старик, нагнувшись и таща Зару за волосы. Он отнес их обоих в заднюю спальню, где прислонил Кора к кровати, а Зару уложил на пол рядом с ним. Кор попытался встать, но что бы Папа Оскир ему ни вколол, его конечности были налиты свинцом.

Единственное, что он сумел сделать – повернуть голову.

Все койки задней спальни были заняты телами с запавшими и обескровленными щеками. Их глаза оставались открытыми и лишенными жизни. Масса скрученных трубок тянулась от каждой кровати к паре массивных баллонов, похожих на самодельную систему для вдыхания химикатов. Внутри баллонов кружилась вязкая зеленая жидкость, манометры с медными ободками показывали заполнение до красного максимума.

– Почему ты это делаешь? – проговорил Кор. – Ты же вылечил их всех...

– Ну конечно же, я их вылечил, – произнес Папа Оскир. – Какой мне прок от больных людей? Лишь здоровые образцы в хорошей форме могли дать то, что мне требовалось, чтобы восстановить свой организм и память.

Папа Оскир подошел к баллонам дыхательного аппарата и проверил манометры. Удовлетворившись увиденным, он отсоединил шланги и закинул баллоны за спину. Он прикрепил к трубкам матерчатую респираторную маску и надвинул ее на нижнюю часть лица, так что остались видны только глаза. Глаза, которые, как теперь видел Кор, были холодны, словно кремневые осколки.

– Я весьма занимательно провел здесь время, и примите мою благодарность за то, что предоставили мне укрытие от имперских облав, пока я лечился, однако, как это ни прискорбно, всему хорошему приходит конец, а у меня много дел.

– Но… на тебе же орел… – сказал Кор, приподняв дрожащую парализованную руку и указывая на плечо Папы Оскира.

Старик бросил взгляд на розовую кожу плеча и татуировку с двуглавым орлом на ней.

– Ах, да, – произнес он. – Разве я не говорил тебе, как важна история? Видишь ли, Кор, это особенный орел. Это палатинская аквила. Мой Легион был удостоен чести носить эту эмблему после того, как мы спасли жизнь Самого Императора во время Предательства Проксимы. Теперь понятно, что это был глупый поступок, но тогда мы не могли этого знать.

Папа Оскир зашагал по комнате назад к Кору и присел возле него на корточки. Он полез в карман дождевика, который выглядел как три сшитых вместе плаща, и извлек маленькую механическую танцовщицу – ту, что Кор вложил в холодную руку брата. Старик сомкнул онемевшие пальцы Кора на игрушке и положил другую руку ему поверх сердца. Свесив голову набок, он прислушался.

– Твое сердце трепещет, словно пташка, мальчик, ему просто неймется освободиться, – произнес Папа Оскир, запуская руку в другой карман плаща. Кор попытался заговорить, но не раздалось ни слова.

Возле уголка его глаза блеснуло что-то острое и металлическое.

– Может быть больно, – предупредил Папа Оскир.

Схола прогениум Святой Карезины пылала ярким прометиевым пламенем. Папа Оскир шагал по ступеням парадного портика с бодрой энергичностью юноши.

Восстановилась не только его физическая форма, но и память.

Его звали не Оскир, а Скаэва, и был он из рода примарха Фулгрима, повелителя Детей Императора. Давным-давно он служил апотекарием и – в каком-то смысле – продолжал свою службу, но теперь уже мертвенно-бледному господину, обыскивающему глубины ощущений, на которые была способна постчеловеческая плоть.

Скаэва остановился у подножия лестницы и наблюдал, как толпа обитателей стоков собирается поглазеть на разрастающийся пожар.

Имперские граждане любили новости, и даже самые жуткие зрелища привлекали зевак. Но он не мог задерживаться, только не тогда, когда у него была работа.

Сражаться вместе с Адскими Гончими Абаддона во время их неудачного вторжения было ужасной ошибкой, к тому же он слишком задержался в поисках интересной плоти для операций своего господина. Он оказался загнан в угол отделением лоялистов из Адептус Астартес, попал в ловушку, был ранен, а затем жаждущий мести Имперский Кулак сбросил его с самых верхних уровней улья.

Он пролетел больше километра, врезаясь в опоры, крыши и трубы. Подобное падение убило бы практически кого угодно, однако повелитель возвысил его плоть и кости, выведя их за рамки смертных к чему-то сродни божественности. Чтобы прикончить его, одного падения было недостаточно.

Сколько же он пролежал в этом пруду?

Скорее всего, несколько месяцев. Жизнь в нем поддерживала только нечеловеческая физиология, перешедшая в неактивную спячку и задействовавшая его собственную массу, чтобы выжить.

Судя по состоянию его костлявого тела и потере памяти на тот момент, когда его нашли воспитанники, времени хватило впритык. Но он был жив и должен был связаться с товарищами по Легиону.

А еще заполучить свежих подопытных.

Великий труд господина должен продолжаться.

Скаэва поправил баллоны за спиной и глубоко вдохнул характерную атмосферу сточного уровня. Это был воздух с характером – воздух, который не один раз прошел через легкие улья и приобрел абсолютно исключительное своеобразие.

Он скучал по подобным ноткам.

Такой запах имел лишь пронизанный токсинами воздух Хемоса, насыщенный ароматом умирающих душ.

Да, решил Скаэва, это был вкус дома.

[Эта часть на вики пока не переведена]

[Эта часть на вики пока не переведена]

Вардан-4, передовая база огневой поддержки Астра Милитарум "Тета 82"

Три месяца назад

Сержант Рахайн читал перед взводом имена пропавших в бою каждое утро.

И каждое утро список был длиннее, чем днём раньше.

– Милость Императора, – пробормотал капрал Кулли, когда пошёл вонючий ядовитый дождь, сбивая жару и барабаня по брезенту, закрывавшему место сбора. – В таком темпе никого не останется до того, как мы свалим отсюда.

– Что вы сказали, капрал?

Это был Кругломордый, из третьего отделения. Кулли посмотрел на толстое, потное лицо парня и увидел страх, написанный в молодых глазах, окружённых рано появившимися морщинками.

– Ничего, боец, – ответил он. – Старик Кулли просто говорит сам с собой, не забивай этим свою миленькую головку.

Кулли понятия не имел, как на самом деле зовут Кругломордого, да это и значения-то не имело. На Вардане-4 всё равно, как кого зовут, по крайней мере, до первого боя. Ведь большинство его не переживало.

Парящие джунгли кишели орками, и Реслийский 45-й пережёвывал новичков так же быстро, как транспортные корабли их привозили. Хотя Кулли был здесь уже два года. Так же, как и Рахайн, конечно же.

Сплочённые – они вдвоём, сержант Драчан, капрал Гешт и другие из второго отделения. Старая гвардия, хребет взвода альфа роты D. Закалённые ветераны.

Выжившие.

Капрал Риккардс со своими бойцами тоже, как он думал, были неплохи, особенно тот здоровяк, которого Кулли называл Огрином – правда, только не тогда, когда тот мог услышать. Вроде его звали Лопата. Но всё же те были из взвода бета, держались своих и с другими не сильно-то водились, так что варп с ними.

Не, только старая гвардия имела значение. Рахайн и Кулли, Драчан и Гешт. Сержанты-ветераны и их лучшие капралы – вот что главное во взводе. Рахайн был главным сержантом взвода альфа, вожаком стаи в роте D, а Кулли его надёжной правой рукой и лучшим другом.

В армии всё так и есть, думал Кулли. Лейтенанты нужны для бумажной работы и чтобы было кого винить, если операция накроется медным тазом, а капитаны вообще непонятно чем заняты. А все выше званием, по его мнению, с тем же успехом могли и не существовать. Месящие грязь солдаты выигрывают войны, а не генералы, продавливающие задницами кресла.

– Целая куча имён, капрал, – сказал Кругломордый.

Кулли уже и забыл о нём. Он мигнул и посмотрел на новичка.

– Это война, Кругломордый, – сказал капрал. – В джунглях люди пропадают. Умирают. Мы здесь именно для этого, на тот случай, если это не задержалось в памяти крохотного мозга, скрывающегося за твоим огромным хлебалом. Мы Имперская Гвардия. Чтобы умирать, мы и нужны.

– Да, капрал, – ответил солдат, и это действительно был единственно верный ответ.

Капрал Кулли командовал первым отделением взвода альфа, и это делало его альфа-псом Рахайна. Ни один салага из другого отделения не станет пререкаться с ним, если понимает, что для него лучше.

– Капрал, – прохрипел голос позади, будто бы звучащий из раскопанной могилы.

Кулли знал – это была Стальной Глаз. Он повернулся и посмотрел на снайпера-ветерана. Стальной Глаз была в первом отделении ещё до появления Кулли, но с тех пор, как она была ранена и получила прозвище, на настоящее имя всё равно не откликалась. Кулли с огромным уважением относился к её способностям, но смотреть на женщину от этого легче не становилось.

– Что такое? – спросил он, изображая безразличие и глядя на остатки её лица.

Стальной Глаз однажды столкнулась с орком в ближнем бою. Очень ближнем.

И зверь откусил ей лицо.

Левая глазница оказалась настолько сильно повреждена, что медикэ смогли только закрыть сдавленное месиво черепа отвратительной блестящей синтекожей, от чего вся голова стала выглядеть пугающе перекошенной. В правую глазницу вставили округлую металлическую аугметику, из-за которой Стальной Глаз и получила прозвище. Носа не было вообще – дыра с рваными краями, из которой почти непрерывно текли густые зелёные сопли, а левая сторона челюсти, где синтекожа не прижилась, просто голая кость.

На плече висел специально доработанный дальнобойный лазер с прицелом, который настолько хорошо действовал вместе с аугментическим глазом, что оружие стало просто частью тела. На Вардане-4 на её счету было 837 подтверждённых убийств.

– Хорош накручивать сосунка, – сказала Стальной Глаз, искоса глянув на Кругломордого. – Ты не слушал список.

Кулли пожал плечами – он последние восемнадцать месяцев не слушал.

– И?

– Драчан туда попал.

Кулли мигнул от удивления. Сержант Драчан был лучшим разведчиком взвода.

Попасть в список – так говорили, когда ты зашёл в зелень и не вернулся обратно. Иногда пехотинца официально признавали убитым в бою – когда его приканчивали прямо перед товарищами и кто-то умудрялся сдать жетоны в Муниторум, который фиксировал смерть и посылал Письмо ближайшим родственникам – но не часто. В непроходимых, кишащих орками джунглях Вардана-4 девяносто процентов потерь официально считались пропавшими в бою по той простой причине, что никто не мог найти то, что от них осталось после боя.

– Ты уверена?

Стальной Глаз кивнула и вытерла то, что осталось от носа, тыльной стороной уже заскорузлого рукава.

– Слово Императора, – ответила она. – Он ушёл вчера со вторым отделением и не вернулся. Гешт сама не своя.

Кулли медленно кивнул. Он знал, что Драчан и его капрал были близки. Может, даже слишком, если вам не всё равно, что там в уставе.

Кулли было абсолютно всё равно.

– У меня в палатке немного сакры, – сказал он. – Возьму и пойду к ней. Спасибо, Стальной Глаз.

Старый ветеран кивнула капралу изломанной головой, и больше ничего не нужно было говорить. А Кругломордый с простым наивным изумлением смотрел на проходящую вокруг рутину Астра Милитарум.

Смерть, потеря, горе.

Просто ещё один день в славной Имперской Гвардии.

Вардан-4

Сейчас

Кулли нажал спуск лазружья и залпом полностью автоматического огня разнёс орка на части.

– Зубы Императора, да тут их целая куча, – проворчала Гешт в вокс-бусинке.

Она была в пяти, может, шести сотнях ярдов слева от Кулли, скрытая пеленой удушающего дождя вместе со своим отделением.

Взвод альфа находился глубоко на территории орков, на передовом разведывательном задании.

– Я тебя слышу, – ответил Кулли. – Сосредоточься на больших, они главные.

– Думаешь, я салага какая-нибудь? – огрызнулась Гешт. – Я это знаю, Кулли.

Кулли пожал плечами, хотя и знал, что женщина его не видит.

– Точно, Гешт, – сказал он. – Просто береги свою задницу и береги задницы своего отделения ещё сильнее.

– Не учи отца... – начала было Гешт, потом неизбежную брань прервал трещащий залп автоматического лаз-огня, раздавшийся в бусинке.

– Повтори?

– Ничего, – ответила она. – Слушай, я просто делаю своё дело. А ты чем занят?

Кулли сдержал резкий ответ и на локтях и коленях пополз вперёд по вонючей глине и гниющей растительности. Свет был зелёно-жёлтым из-за покрова листьев высоко наверху. Вокруг были только пот, глина и грязь.

Его снаряжение давило на плечи сквозь бронежилет, мокрая от пота майка тёрлась о неизбежные язвы и опрелости, которые были просто частью жизни на Вардане-4. Огромные насекомые роились вокруг, впиваясь в открытую кожу, и уже не раз он был вынужден останавливаться и сметать с рукавов отвратительных полупрозрачных пауков.

– Отчёт о положении, – мгновенье спустя сказал капрал.

– Примерно пять сотен на девять от тебя, – ответила Гешт. – Целей больше нет. Направляемся к боссу.

– Принято, – ответил Кулли. Рядом с его отделением, наконец-то, орков тоже не было.

Оба они приближались к Рахайну, ведя свои отделения к позиции сержанта. Он, конечно, был в командном отряде, вместе с лейтенантом Маккроном, который – по крайней мере, официально – был главным в глубоком разведывательном патруле взвода альфа.

Если у Маккрона был хотя бы зародыш мозга, подумал Кулли, то он будет делать то, что Рахайн ему скажет. Офицер только выпустился из школума на самой Реслии. Там всё было по старому: посылать любого с хорошей родословной прямо в офицерское училище. "С хорошей родословной" значило, конечно же, с деньгами. Ему было двадцать стандартных терранских лет максимум. Рахайн был почти вдвое старше, и всю эту разницу служил в Гвардии. Он знает, что делает.

Новоназначенный лейтенант был по званию старше взводного сержанта, конечно, но, чтобы попробовать воспользоваться этой властью, он должен быть редким дебилом. Кулли воистину не хотел, чтобы кто-нибудь настолько тупой приказывал ему и его людям.

– Гешт, – сказал Кулли, переключив вокс на закрытый канал. – Что думаешь о новом лейтенанте?

Гешт фыркнула у него в ухе: – Молока на губах ещё больше, чем у предыдущей. Глядишь, следующего вообще ещё в ползунках пришлют.

– Я тебя понял, – ответил Кулли. – Думаешь, он слушает Рахайна?

– Лучше бы да, а то ведь и может орочью пулю в спину словить, – сказала Гешт.

– В смысле, как предыдущий?

Их предыдущий лейтенант была редкой тупицей. Она, несмотря на предупреждения Драчана, что это ловушка, завела их в засаду, где чуть не полегли все тридцать человек. Лишь отточенная годами реакция ветеранов и хладнокровная, расчётливая стрельба Стального Глаза вытащила их живыми. А лейтенанта застрелил в спину одинокий орк по пути на базу. Орка этого не нашли, и во взводе поговаривали, что что имя его, наверное, Гешт, но доказать никто ничего не мог и, честно говоря, даже не стремился. Как полагал Кулли, всё было тихо и нормально.

Джунгли переворачивали представление людей о правильном и неправильном, и он уже давно с этим смирился.

– Не знаю, о чём ты, – сказала Гешт тусклым и безжизненным голосом.

Кулли захотелось дать себе пинка за глупость, ведь это было раньше.

До того, как Драчан попал в список.

До того, как Гешт сошла с ума от горя.

– Да ни о чём, – уверил он. – Всё в порядке.

– Всё в порядке, – согласилась Гешт, и неловкость прошла.

Кулли вспомнил день, когда Стальной Глаз сказала, что Драчан попал в список. Вспомнил, что пошёл в палатку Гешт с запрещённой фляжкой сакры, проведать.

Она просто свихнулась. Разобрала лазружьё и умащала его немногие движущиеся детали, снова и снова произнося "Императорскую Литанию Возмездия", собственной кровью. А крови хватало, если учесть, в какое месиво она превратила собственную левую руку.

Шрамы всё ещё были отчётливо различимы – белые полоски соединительной ткани на загорелой коже, оставленные, когда Гешт наполовину содрала кожу боевым ножом с предплечья в приступе ярости и горя. Кулли был вынужден придавить и связать её, пока не истекла кровью до смерти, и попросить их отрядного медика об очень личном одолжении – сохранить это в тайне. А сакрой потом напился сам.

Он сохранил это в секрете, хотя и должен был подать рапорт, и, по его мнению, это единственное, что остановило Гешт от того, чтоб прикончить его во сне, когда она вроде выздоровела. Кулли видел её, объятую слабостью, стыдом и муками – а это Гешт перенести было ой как непросто.

Но всё равно головой она так и не поправилась.

Капрал переключил вокс на канал взвода.

– Кулли Рахайну, – сказал он. – Первое отделение идёт с восьми. – Второе отделение, – отозвалась Гешт. – Приближаемся, пять сотен с девяти. – Третье отделение, – подхватил капрал Даннекер. – С четырёх, восемь сотен.

– Принято, – ответил Рахайн. – Сбор у командного отряда.

Разошедшийся патруль начал собираться у командной позиции, ветераны беззвучно, как призраки, пробирались сквозь давящую влажность джунглей. Новобранцы каждого отряда, ещё безымянные салаги, шумели за всех.

Кулли поморщился, когда услышал, как Лапчатый из его отделения запнулся о торчащий корень и с всплеском упал в вонючую лужу. Недовольно повернулся, но Стальной Глаз уже схватила тупицу-новобранца железной хваткой за горло и поставила на ноги. Жёстко двинула под дых, от чего тот сложился пополам, и встретилась взглядом с капралом. На изувеченном лице ничего не проявилось, но Кулли понял её взгляд и так.

"Да ради Императора!", говорил он, и капрал не мог не согласиться.

Солдаты пошли дальше, когда Лапчатый наконец перестал хватать ртом воздух.

Он больше не запинался.

Весь разведывательный взвод этой ночью разбил лагерь на относительно сухом холмике, возвышающемся над бесконечной глиной и грязью джунглей. Рахайн приказал выставить двойной дозор, и Кулли считал, что это разумно, хотя и означало, что ночью никто даже и слегка не выспится.

Но, двойной дозор или нет, к утру Лапчатый был всё равно мёртв.

Кулли вскочил со скатки, услышав крики Заусеницы.

Солдат из второго отделения, и это она нашла покойника.

"Бедная сучка, - подумал Кулли. - Добро пожаловать в долбанную Гвардию".

Кулли был закалённым ветераном и видал похуже – но не сильно. Заусеница не была и не видела, поэтому и стояла, блюя, на коленях, пока взвод приходил в полную боевую готовность.

Лапчатого выпотрошили.

Он свисал со здоровенного дерева примерно в сотне ярдов от лагеря, а его кишки толстыми фиолетовыми смердящими верёвками свисали из вспоротого живота. Руки были связаны перед грудью, окоченевшие пальцы расправлены в ужасной пародии на знак аквилы.

Они выставили двойной караул, и всё равно никто ничего не слышал.

– Орки не настолько тихие, – капрал Даннекер тихо сказал Кулли, когда рядом не было никого, кто мог бы услышать. – Это сделал не орк.

Кулли только медленно кивнул. Сам он думал то же самое и готов был поспорить на месячное жалование, что и Рахайн тоже.

– Не вздумай ляпнуть что-нибудь подобное перед сосунками, – предупредил он младшего капрала. – Они уже и так ссутся. Первый, от кого я услышу хотя бы шепоток про эльдаров, получит штык прямо в задницу, понял меня?

– Ну и что же мы тогда скажем, а? – спросил Рахайн сзади.

Кулли ухитрился не вздрогнуть. Даннекер нет.

Рахайн мог двигаться тихо как кошка, когда хотел.

– Не знаю, сержант, – слишком быстро ответил Даннекер.

Кулли поморщился. Неверный ответ.

Рахайн быстро, почти незаметно ударил Даннекера в живот, от чего более молодой пехотинец упал на колени прямо в грязь.

– Орки, чёртов идиот, – сказал сержант. – Кто это ещё может быть? Это были орки. Мы следим за ними, воюем с ними, так что это были орки. Абсолютно ясно, тупой ублюдок?

– Да, сержант, – прохрипел Даннекер, пытаясь восстановить дыхание.

– Орки, – кивнул Кулли. – Конечно, они. По-настоящему тихие.

Они с Рахайном обменялись долгим взглядом, и тот кивнул.

– Я объясню это лейтенанту, – сказал сержант, – а ты иди и хорошо осмотрись.

– Сэр, – ответил Кулли.

С жалостью посмотрел на Даннекера, стоящего на коленях в глине и грязи, и заставил себя пойти и осмотреть труп.

Лапчатый висел на верёвке, сплетённой из лиан, толстой и крепкой. Кто-то потратил немало времени, чтобы связать её как надо, подумал Кулли. Руки покойника были связаны верёвкой потоньше, а пальцы опутаны тонкими волокнами, чтобы придать форму крыльев. Скрюченные большие пальцы напоминали две головы священного орла.

Кто-то, решил Кулли, потратил кучу времени. Сделал заявление, и сделал слишком тихо, чтобы это было ему по нраву.

Кулли вздохнул и на секунду снял шлем, проведя рукой по волосам, мокрым от пота. Склонил голову, прочёл над телом "Благословение Императора" и отвернулся. Здесь он ничего не узнает. Человека убили бесшумно, потом кто-то подвесил его и связал руки в символическом жесте. Кулли уже хотел уйти, чтоб доложить об этом сержанту, но на мгновение задержался.

Он не знал, что заставило его сделать это – может, инстинкт, может, Император ответил на его молитву, – но, что бы то ни было, капрал обошёл висящее тело, чтобы взглянуть сзади.

И проблевался от того, что увидел.

Задняя часть штанов Лапчатого была пропитана кровью. Ему отсекли обе ягодицы тяжёлым клинком, из тех, что используют орки. Кто бы ни убил солдата, потом он вырезал себе пару стейков.

– Нет, – сказал Рахайн, когда Кулли рассказал ему. – Это в официальный рапорт никак не попадёт.

– Но, сержант, – сказал лейтенант Маккрон в душной темноте командной палатки, – наш долг...

– Нет! – отрезал Рахайн. – Сэр.

– Знаю, знаю, – сказал Кулли. – Официо Префектус...

– Да, именно, – ответил Рахайн.

Лейтенант в очевидном замешательстве переводил взгляд с одного на другого. Кулли рассеяно задумался, начал ли уже этот пацан бриться.

– Может, кто-нибудь будет любезен и объяснит, о чём вы там говорите? – сказал Маккрон.

Он старается звучать как командир, понял Кулли, но слышен только жалкий детский скулёж.

Рахайн вздохнул.

– Сэр, вы представляете, сколько народу Астра Милитарум потеряла на этой жалкой чёртовой планете за последние два года?

– Нет, – признался Маккрон.

"Да два года назад ты ещё пешком под стол ходил, - подумал Кулли. - Ты о Вардане-4 даже и не слыхал".

Хоть в этом он завидовал парню.

Рахайн впился в лейтенанта своим прославленным взглядом и сказал ровным голосом, который даже молодому офицеру давал понять, что связываться не стоит.

– Почти два миллиона.

Маккрон сглотнул и побледнел, несмотря на обожжённое солнцем новичковое лицо.

– Ск... сколько?

– Два. Чёртовых. Миллиона, – ответил сержант. – Плюс-минус. Никто точно не знает, понимаете? В этом и заключается проблема, сэр. Люди уходят в зелень, а потом просто... не возвращаются. Снова и снова и снова. Дошла очередь и до нас. Сейчас нас отправили в этот ад, подальше от нашей миленькой укреплённой базы!

– Но я всё же не понимаю...

Рахайн стукнул кулаком по столу и встал.

– Не могу. Больше не могу. Не хватает терпения на такую тупость. Кулли, твоя очередь быть нянькой. А я пройдусь по лагерю, поговорю с бойцами. Сделаю свою хренову работу.

Он в гневе вышел, отбросив полог палатки и оставив Кулли наедине с лейтенантом.

– Сержант... ну, он заботится о солдатах, сэр, – неловко сказал Кулли. – И сейчас ему очень непросто.

– Понимаю, капрал, – ответил Маккрон. – Я не так наивен, как думает Рахайн. Может, в отношении этого конкретного театра боевых действий – да, но в целом я всё понимаю. Боевой дух и всё такое.

"Этот конкретный театр боевых действий, - подумал с отвращением Кулли. - Будто бы ты, тряпка, видел какой-то другой".

– Суть в том, сэр, – продолжил капрал, – что эта война – перемалывающий ад, полный и абсолютный, и такая она на протяжении уже многих лет. Орки, чёрт, неостановимы. Их миллионы, и это их, а не наша, земля. И мы не выигрываем. Улавливаете, сэр? Мы не побеждаем в этой войне, ни на чуть-чуть. Но сейчас? Появилось что-то ещё. Вы же видели Лапчатого, да?

– Кого?

– Лапчатого. Мертвеца.

Император родный, какой же он тормозной.

– А, ты имеешь в виду рядового Верлана? Да, я... я видел тело.

Его звали Верлан? Должно быть, так, но значения это уже не имело.

– Да. Его. Послушайте, сэр. Его убили посреди ночи, при двойном карауле. Знаете, не все в отряде зелёные салаги. Милость Императора, в карауле была Стальной Глаз, и всё равно никто ничего не слышал, даже она. Орки так же тихи и незаметны, как граната на прометиевом заводе. Не орк прикончил Лапчатого, и не орк отрубил его задницу себе на обед. Тут кто-то другой. Кто-то ещё похуже орков, будто бы эта война и так недостаточно хреновая. Кто-то, очень сильно смахивающий на друкари. Правда думаете, Официо Префектус хотят это услышать? И даже больше – хотят, чтобы кто-нибудь ещё это услышал? Вы пишете официальный рапорт, и комиссарский болтер окажется в вашей жопе ещё до того, как вы скажете "Аве Император", понимаете, сэр?

Маккрон просто сидел и таращился на Кулли, мигаю, как вытащенная на берег рыба, а по гладкому лицу стекали ручейки пота.

– Я... – начал было он и замолчал.

Офицерский кадетский школум, наверное, не готовил лейтенантов к тому, что их громко и основательно будут отчитывать капралы, подумал Кулли, хотя и следовало.

Лейтенант Маккрон посмотрел и долго глядел на вонючую чёрную грязь, засохшую на его новеньких уставных ботинках, потом опять на Кулли.

– Друкари? Ты правда так думаешь?

Кулли медленно кивнул. Именно они, был уверен. Должны быть.

Об ином варианте даже думать не хотелось.

Они похоронили Лапчатого и следующим утром свернули лагерь. Когда Рахайн провёл перекличку, одного бойца не было.

– Где, чёрт побери, Заусеница? – спросил он.

Кулли руководил поисками в лагере и окрестных джунглях, но сердцем уже чуял, что найдёт. В конце концов, никто не дезертирует глубоко в джунглях.

И оказался прав.

С Заусеницей случилось то же, что и с Лапчатым. Она висела на дереве в пятиста ярдах от лагеря, кишки выпущены и спутанными петлями лежат у ног. От её поста до места повешивания вели глубокие следы, где женщину – живую или мёртвую – тащили. И опять руки были связаны перед грудью в знаке аквилы.

– Imperator nos defendat, – прошептал Кулли одну из немногих фраз высокого готика, что он знал.

Император защити нас.

Кулли был искренне верующим человеком, но, глядя на болтающийся труп Заусеницы, задумался, а не отвратил ли Император свой взор от Вардана-4. Левой руки ниже локтя не было, хрящ сустава белел среди красноты окружающей плоти. Пропавшей конечности нигде не было.

"Кто-то взял себе крылышко", - подумал он и проглотил подступивший к горлу комок.

– Эй, – сказал он Рахайну, когда был абсолютно уверен, что вокруг нет никого, кто мог бы услышать. – Нужно поговорить.

– Нет, не нужно, – ответил сержант. – Это друкари. Я это знаю, ты знаешь. О чём тут говорить, кроме как убить тварь?

– А если не друкари?

– А кто же?

– Ты уверен в этом, Рахайн? – спросил Кулли, взяв сержанта за предплечье, когда тот уже начал отворачиваться. – Потому что... Если это не так?

Рахайн обернулся и посмотрел на капрала.

– Знаю, что ты пытаешься сказать, – сказал он. – И мне бы сильно пришлось по душе, если б ты заткнулся прямо сейчас. Это друкари, понял?

Кулли это напомнило, как сержант сказал Даннекеру, что это был орк, хотя все они прекрасно понимали, что это не так. Он сглотнул. С Рахайном они дружили уже несколько лет, а немногие гвардейцы прожили столько, чтоб так говорить. Доверял старшему и лишь молился Императору, чтоб тот был прав.

Но сам в это не верил.

– Что ж, обсудим, как убить тварь, – сказал он.

И подумал – чем бы она ни оказалась. Потому что это не друкари, Рахайн, и ты это знаешь так же хорошо, как и я.

Кулли так подумал, но не сказал. Рахайн был его другом и командиром, и, если быть честным с самим собой, капрал всегда слегка побаивался ветерана-сержанта.

– Всё живое может и умереть, – прорычал Рахайн. – Найдём, загоним в угол, убьём. Да ради Императора, у нас есть Стальной Глаз! Нет ничего живого, чему бы она не смогла прострелить башку с полумили одним выстрелом. Нужно просто его дать!

Кулли закивал. По крайней мере, Рахайн был готов сделать то, что нужно – и это главное. А поспорить, как всё лучше обстряпать, можно и потом.

Следующей ночью они потеряли Страшилу, Дёрганого и Красотку.

Всех нашли подвешенными – так же, как и Лапчатого с Заусеницей. Выпотрошенными. У Страшилы ещё отрезали левую ногу ниже бедра – чисто и аккуратно.

"На Страшиле хватало мяса", – лезла в голову Кулли непрошенная мысль. Как парень вообще прошёл основную подготовку и сохранил столько веса, было загадкой, хотя, как он полагал, и не имеющей большого значения.

Ведь тот, в конце концов, был мёртв.

Как и Дёрганый, который был наводчиком Стального Глаза и подающим большие надежды помощником снайпера. И Красотка, бывшая одним из лучших разведчиков взвода.

Красотка, думал Кулли, и кровь холодела. Хоть и молодая, но выдающаяся разведчица. Была, поправил он себя, отводя взгляд от зияющей раны в её животе. Что-то подкралось к Красотке. Что-то тише и страшнее её.

Кулли проглотил подкативший к горлу комок.

Он знал, что был прав, точно знал, несмотря на то, хотел это слышать Рахайн или нет.

Конечно, не хотел. Кулли и сам бы не хотел такое слышать, хотя и думал об этом.

"Я ошибаюсь, – говорил он себе. – Просто должен ошибаться".

Но знал, что это не так.

Сейчас они были далеко в джунглях, может, в сотне миль от базы. Их разведывательный патруль проникал всё глубже во вражескую территорию, каждый день сражаясь с орками, но для Кулли это уже отошло на второй план. В парящих джунглях Вардана-4 он сражался с орками больше двух лет. Понимал, уважал, но по-настоящему уже их не боялся.

А боялся другого.

Уже не стало Воксёра, и Хочу-быть-пилотом, и Подлизы.

Воксёр умер в бою, как нормальный солдат, изрешеченный орочьим тяжёлым стаббером, и Кулли даже умудрился забрать жетоны парня при отступлении из засады. По крайней мере, его семья получит Письмо. Ну, конечно, если сам Кулли выберется. Если нет, то какая нахрен разница?

Но Хочу-быть-пилотом и Подлиза умерли так же, как Лапчатый и остальные. Выпотрошенные, подвешенные средь ночи на деревья, а руки связаны в благочестивом знаке аквилы. Из Подлизы тоже вырезали куски, а Хочу-быть-пилотом не тронули. На её тощем теле и мяса-то не было, подумал Кулли и прижимался лбом к дереву, пока тошнота не прошла.

Это друкари, говорил он себе. Так сказал сержант. Это чёртов поганый друкари.

Это был не друкари, и это знал и он, и Рахайн, и, как капрал начинал подозревать, и Стальной Глаз. Оставалось лишь предполагать – а догадывается ли Гешт?

Нет, нет, нет. О Святый Боже-Император на Терре, не надо так с ней.

Пожалуйста.

Пожалуйста, не надо.

На двенадцатый день патрулирования они нашли орочий лагерь. Это сделала Стальной Глаз и воксом передала свою позицию по командному каналу. Она была единственной не из командования, запросившая вокс-бусинку, но из-за того, что была почти легендарным снайпером, Рахайн без проблем этого добился. Даже просиживатели штанов в Муниторуме слышали о Стальном Глазе, и, честно говоря, перечить никто не хотел. Если она захотела вокс, пусть будет так.

– Принял, – сказал Рахайн и по воксу передал Кулли. – Первое отделение, выдвигайтесь на поддержку.

Кулли постучал по бусинке в подтверждение и жестом отправил отряд вперёд.

Они пробирались через вечный сумрак зелени с ружьями наизготовку к позиции снайпера под непрерывно льющим дождём. Сам Рахайн во главе второго и третьего отделения заходил издали. Кулли знал, что сержант не до конца доверяет Гешт или Даннекеру, считает, что нужно за ними присматривать.

Я альфа-пёс, говорил себе капрал, смахивая клыкастую пиявку с плеча до того, как она прокусит пропитанный потом китель. Он мне доверяет.

А доверяет ли? Правда? Если слушать Рахайна, то они охотились на друкари-одиночку, но Кулли знал, что это дерьмо гроксячье. И точно знал, кто убийца. Каждой ночью в палатке, ворочаясь в собственном вонючем поту, в лихорадочных ночных кошмарах видел лицо их смертоносного врага.

Но то было ночами, когда он захлёбывался от влажности. А это... было сейчас. Гвардеец должен жить сейчас, или же он в этом "сейчас" умрёт. Времени на что-то другое не было.

Орочье поселение было грубым и неухоженным – как и всё орочье.

Кулли и первое отделение залегли в топкой грязи среди деревьев под проливным дождём – лазружья прижаты к плечам в ожидании команды "огонь". Капрал не имел ни малейшего понятия, где находилась Стальной Глаз. В зелени она была как призрак. Безмолвная, невидимая. Как и все ветераны.

"Хорош, Кулли, - сказал он себе. - Не думай об этом. Просто не надо".

Смотрел в прицел ружья, выбирая цели, потому что приказ был ждать, пока мастер-снайпер не скажет, что время настало. Впереди были орки – чистили оружие, латали крыши ветхих лачуг, жарили мясо на кострах, которые дымили и шипели под дождём.

Жарили мясо.

"А может, всё же ошибаюсь?" - задумался Кулли.

Ведь так было гораздо проще. Забыть о друкари, отмести тот, второй вариант: всё же орки. Очень, очень тихие орки. Знающие аквилу и что она означает.

"Не будь чёртовым идиотом", - сказал себе.

Конечно, лучше бы это были орки – ведь он понимал зверюг. Да, ненавидел, конечно же. Они были погаными ксеносами, врагами благословенного, святого Бога-Императора, но после двух лет на Вардане он их понимал.

Нет.

Нет, это же не сработает, правда?

То были не орки, как бы сильно Кулли того не хотел.

Кулли плотнее прижал лазер к плечу и прицелился в здоровенного зеленокожего, левой рукой вставляющего патронташ в тяжёлый стаббер и бурно ковыряющего в носу указательным пальцем правой.

Стальной Глаз ещё выжидала.

Это был не орк.

Кулли воистину нужно было убить что-нибудь, что угодно, лишь бы отвлечься от этих мыслей, хотя бы и не надолго.

Джунгли меняли представления людей о правильном и неправильном. Джунгли меняли мышление вообще. Что же они могли сделать с таким человеком?

Заткнись, Кулли. Заткнисьзаткнисьзаткнись.

Дверь одной из лачуг распахнулась, и здоровенный орк с огромным ржавым тесаком в руке спустился по грубым деревянным ступенькам. Одет был только в кожанную жилетку, утыканную шипами, и большие, уродливые ботинки. Даже по орочьим меркам он был огромен и явно главным в лагере.

Стальной Глаз попала зверю в левый глаз с трёхсот ярдов, вышибив мозги через испарившиеся остатки затылка.

Бусинка с треском ожила в ухе Кулли.

– Понеслась, – сказала мастер-снайпер.

Кулли сразу же всадил очередь из трёх зарядов в носоковыряльщика, опрокинув на спину рядом с костром. Ноги орка задёргались в воздухе, и капрал тщательно прицелился и выстрелил в пах – просто потому, что мог.

Убить!

Лежащая на спине ужасная тварь дёргалась и вопила, пока Силач не метнул в неё крак-гранату, закончив дело.

Силач был лучшим бойцом в отделении Кулли, прирождённый метатель, несший большую часть гранат отряда, висевших в перевязи через плечо. Из-за них он вечно ходил, склонившись влево. Снайпер – вроде Стального Глаза – это, конечно, замечательно, считал капрал, ведь каждый выстрел был личным посланцем смерти, но гранаты на всех в пределах поражения сразу. А когда ты дерёшься с орками, это дорогого стоит.

– Вперёд! – кричал он, выскакивая из укрытия и на ходу стреляя на полностью автоматическом режиме в сторону лагеря.

Там уже ничего не двигалось, и Кулли бы абсолютно устроило, если бы так и осталось.

Конечно же, получилось совсем не так.

Орки повылазили из хижин, из-за деревьев, из нор в земле. Как и всегда.

Капрал нёсся на них, отстреливаясь из ружья, его отряд следовал позади, а вокруг проносились крупнокалиберные патроны. Стрелять твари толком не умели, но у каждого был тяжёлый стаббер: большой, уродливый, выкрашенный красным самодел, сыпящий искрами при стрельбе, но способный плеваться огромными разрывными зарядами с ужасающей скоростью. Кулли пригнулся за массивным стволом старого дерева и прицелился. Сконцентрированным залпом разрезал орка по поясу. Голова другого взорвалась от залпа дальнобойного лазера, когда Стальной Глаз высвободила его мощь из откуда бы она, чёрт побери, не укрылась.

– Первое отделение, убивай! – орал Кулли, и его отряд снова бежал вперёд делать свою работу.

Чтобы умирать и убивать, Имперская Гвардия и нужна.

Воздух шипел от лаз-огня.

– Убивай, убивай, убивай! – ревел капрал.

Вот для чего был нужен он.

Смерть, и смерть, и снова смерть.

Неофициальный девиз Астра Милитарум.

Убивать. Убивать. Убивать.

После Кулли обнаружил, что саму битву по-настоящему не помнит. Как узнал потом, Стальной Глаз засела на дереве и убила пятнадцать орков. Сражение длилось самое большее минут пятнадцать.

Вечность летящих раскалённого свинца и лазерных лучей, криков, адреналина и ужаса, длящаяся всего лишь дюжину минут. Кулли осел на пенёк и смотрел, как снайпер, закинув ружьё на плечо, спускается с ветки в кроне дерева.

Она долго смотрела на капрала, единственный аугментический глаз щёлкал в гнезде, перестраиваясь с режима наведения в более редкий – взаимодействия с человеком.

– Ты же знаешь, что это не орк? – тихо сказала наконец.

Кулли вздохнул и кивнул.

– Знаю.

– И что не друкари, тоже ведь? Они с орками не корешатся, так что с хрена ли?

– Нет, – признал Кулли. – И не друкари. Сержант это сказал... но сам знает, что не они.

Стальной Глаз долго на него смотрела. Зелёные сопли практически заполнили дыру посредине её лица.

– Старается не думать, – сказала наконец.

Кулли сглотнул, потом сплюнул на землю между ними.

– Я не хочу... – начал было.

Стальной Глаз пожала плечами: "Никто не хочет. Никто, мать вашу, не хочет признаться хотя бы себе, да? А мне насрать, Кулли. Хрена ли мне бояться? Что, за мной придёт комиссар? Ну и? Скажу как есть, раз уж больше никто не хочет."

– Милость Императора, Глаз, он же один из нас.

– Был, – поправила она. – Официально он пропал в бою, так что никто не узнает. Он же попал в список, помнишь?

Сержант Драчан вытер жирные пальцы и забросал землёй походный костерок. Последний оказался вкусным.

Император, они были безнадёжными солдатами, годными лишь на забой – почти все.

Рахайн дело знал, и Кулли тоже, когда думал о чём надо, а не о карточном столе. Стальной Глаз была воплощением имперского правосудия, её дальнобойный лазер – как молния с небес. Может, даже оставит её в живых. Хотя новый лейтенант был сущим младенцем. Возможно, и цвет имперской молодёжи, но совершенно не готовый к Вардану-4. Пожалуй, придётся убить его тоже.

Жалко, конечно, что до того дошло, но сделать необходимо. Если они вообще собираются одолеть врага, взвод нужно усилить. Как отличный клинок, закалить в пламени. Его пламени.

A ещё была Гешт.

Гешт спала со своим сержантом, тут уж ничего не попишешь. Любила его, и это было возмутительно.

Само по себе было слабостью.

Гешт была частью проблемы с альфа взводом.

– Ты правда в это веришь? – спросил Кулли.

Стальной Глаз кивнула.

– Правда. Это Драчан. Ты знаешь, Рахайн, даже Гешт. Мне жаль, я ведь не меньше твоего хочу, чтобы она не знала, чертовски хорошо понимаю, что признать это она не сможет, но всё таки-знает, и вот итог.

– Что... как думаешь, что она собирается делать?

Стальной Глаз пожала плечами и посмотрела на капрала.

– А что будешь делать ты?

Что делают гвардейцы?

Убивают, убивают и снова убивают.

– А как мы это сделаем?

Стальной Глаз снова вытерла дырку на лице и ответила: "Хотела бы я знать".

Эти придурки выставили тройной дозор ночью, да и остальные почти не спали. Большинство – салаги, слегка обученные и боящиеся до одури. Полностью и абсолютно бесполезные пред ликом настоящей войны. Драчан два года был на Вардане-4. Знал джунгли. Жил ими – от каждого зловонного глотка влажной гнили чувствовал себя живее.

Даже любил – так, как не был способен полюбить искусственность казарм, транспортов и баз.

Хотя гнилые и вонючие, джунгли были настоящими.

Сейчас это мой дом, думал Драчан, зацепившись ногами за ветку и свисая вниз головой с дерева. Покрытые смесью из человеческого жира и сажи лицо и остатки брони делали его неразличимым. Петля из туго сплетённых лиан в левой руке, крепко сжатый нож в правой.

Смерть, правосудие и естественный отбор.

Воля Императора.

Я лучший сержант, думал он. Не Рахайн, а я! Думаете, смог бы он пережить то, что я? Быть два месяца орочьим пленником, прежде чем зубами и ногтями проложить путь на волю?

Нет.

Нет, Рахайн не справился бы. Я альфа-пёс в альфа взводе.

Он был вожаком, и они все это поймут.

Со временем, обязательно. Обязательно поймут выжившие. Те немногие, кому он позволит жить.

Достойные.

Любитель Летуний из третьего отделения умер ночью, пацан, очарованный женщинами-пилотами "Валькирий", расквартированными на базе.

Тройной дозор, и всё равно никто ничего не слышал.

– Как призрак, – сказал Рахайн, когда нашли молодого солдата, свисающего с дерева, кишки которого болтались как толстые, вонючие фиолетовые канаты. – Никто не может быть настолько бесшумным.

– Кто-то может, – сказал Кулли, обменявшись долгим взглядом со Стальным Глазом. – И мы даже знаем этого кого-то.

Рахайн повернулся, занося руку для удара, чтоб повалить капрала на землю, но тот не дрогнув встретил взгляд старого друга.

– Да ладно, Рахайн, – сказала Глаз, высморкавшись прямо из дыры посредине её изуродованного лица. – Кто был твоим лучшим разведчиком? Кого ты посылал в зелень, чтобы тихо и аккуратно уничтожать в темноте группы орков, забравшихся вперёд? Каждый раз одного и того же.

– Заткнитесь! – прорычал Рахайн. – Это не...

– Что не? – перебил Кулли. – Что не, Рахайн? Это не орк, и мы все знаем, что на этой планете нет друкари. Кто ещё, чёрт побери, это может быть? Кто ещё настолько хорош?

– Никто, – вздохнув, признал Рахайн. – Вы правы, о любовь Императора, как же вы правы. Это он, я знаю. Давно уже знаю. Просто... Я бы хотел ошибаться, понимаете?

Кулли обернулся посмотреть на друга – и отпрянул, увидев выражение его глаз.

Предательство, убийство, отчаяние.

И наконец ответил: "Да".

Челюсти Рахайна сжались.

– Тогда покончим с этим, – сказал он. – Покончим немедленно.

Остаток дня они были заняты. Нужно было выкопать ямы, поставить ловушки, нарубить, заострить и наставить колья. От исходящих паром джунглей униформа и броня противно липла к телу, а по волосам ползали мерзкие насекомые.

Вардан-4 был адом.

"Император создал Вардан-4 как тренировочную площадку для истинно верящих" – старая шутка, полная горькой иронии. Нет, Он такого не делал.

Вардан-4 создали чудовища. На взгляд Кулли, он был худшим местом в Галактике, в основном состоящей из плохих мест. И сейчас им противостоял худший монстр из тех, что мир готов был предоставить.

Один из своих.

Джунгли делали странное с людским разумом.

Драчан полностью сошёл с ума. Кулли понятия не имел, где тот был три месяца с тех пор, как попал в список, и, видит Император, даже и не хотел узнать. Думать об орочьем плене... нет.

Нет, думать о таком явно не надо. Остаётся только гадать, как он сбежал. Но даже если выбрался телом, рассудок явно остался там.

Кулли вытер пот со лба тыльной стороной ладони и вспомнил орочий лагерь, освобождённый с год назад: он, Рахайн, Драчан, Глаз и другие старики взвода альфа. Пленников держали в тесных бамбуковых клетках, под которыми, как копья, прорастали молодые побеги. Тела людей, неспособных толком даже пошевелиться, но старающихся избежать пронзающих растений, растущих по нескольку дюймов в день, ужасно исказились.

Других – которым не повезло – закрыли в металлических ящиках.

В раскалённых от жары джунглях Вардана-4.

За кружкой сакры и игрой в кости ветераны обсуждали, помирали ли пленные от жары и обезвоживания до того, как плоть сваривалась прямо на костях. Или же, доведённые голодом до безумия, начинали поедать свои конечности прежде чем жара приканчивала их. Никого живого, чтоб ответить, в железных ящиках не нашли. Хотя на некоторых телах и были следы самоканнибализма.

Кулли передёрнуло и он посмотрел вниз, в яму. Двенадцать футов глубиной, заострённые колья на дне. Всё, что туда упадёт, там и останется навеки. Таких ям выкопали восемнадцать вокруг лагеря.

Оставалось только молиться, чтобы этого хватило.

Молитва не помогла.

Драчан прошёл мимо ловушек, будто бы их и не было.

Смеялся, когда убивал, смеялся своим особым беззвучным смехом во тьме джунглей. Смехом, которому научился у орков.

Где-то в глубине души он знал, что изменился, что уже не тот, что был раньше. Эволюционировал. Это сделали орки, показав нечто новое – новый образ жизни, новые приоритеты.

Среди них самый большой и сильный всегда был и самым главным.

И почему бы и нет?

Абсолютно логично, если задуматься. Все знают – кто сильнее, тот и прав. Весь Империум стоит на этом – так почему здесь должно быть иначе? Джунгли всё проясняют в голове.

Драчану всё было предельно понятно. Кем он был.

И что должен делать.

Он смеялся, держась коленями за ветку, свисая вниз головой, обвивая петлёй горло Заточки, вздёргивая её на дерево, приставляя остриё ножа к животу, с силой проводя им вниз и выпуская кишки на ботинки.

Огнестрельного оружия не было со времени пленения, но Драчан понял, что вообще ни капли по нему не скучает. Уставный гвардейский нож, чтобы убивать. Украденный орочий тесак, чтобы резать мясо. Так просто и так понятно.

Мощь и сталь.

Всё, что было нужно.

Драчан шёл по джунглям в поисках лейтенанта, как неотомщённый призрак. Кровь, кровь и смерть снова и снова впечатывались в саму его суть. Закалённую в пламени войны на двадцати планетах. Неофициальная мантра Имперской Гвардии.

Смерть, и смерть, и снова смерть.

Убивать. Убивать. Убивать.

Вот для чего Гвардия и нужна.

– Зубы Императора! – выругался Рахайн наутро.

Тройной дозор, и всё равно потеряли двоих. В том, что вздёрнут лейтенанта Маккрона, сомнений практически не было, но компанию ему составила Заточка, а ведь она была настоящим солдатом, не какой-нибудь желторотой салагой. Сержанту от злости хотелось разбить себе об дерево голову. И очень, очень сильно хотелось кого-нибудь убить.

Да вообще всё равно кого!

– Кулли! – заорал он, увидев висящие трупы. – Живо сюда!

Кулли примчался со всех ног. Да, Рахайн ему друг, но порой не слишком-то хочется проверять эту дружбу на прочность.

– Я... Даже не знаю, что сказать, – сказал капрал, глядя на выпотрошенные тела Маккрона и Заточки.

Лейтенант был сопляком и дебилом, но женщина была жёсткой и крутой, одной из ветеранов. Упрекнуть её было не в чем, разве что...

– Игра в "Короны", – вырвалось у Кулли прежде, чем он успел подумать, надо ли это говорить.

Нельзя стучать боссу на товарища, нигде и никогда, но, когда её находят свисающей с дерева и ты чувствуешь вонь дерьма из вспоротого живота... Ну, может, разок и можно.

– О святый Боже-Император, Рахайн, неужели ты не видишь? Он ненавидел азартные игры. Ненавидел молокососов-офицеров. Ненавидел слабость в любом её виде. Лапчатый запнулся на болоте и выдал нашу позицию, а Заусеница проблевалась, увидев его труп, а лейтенант...

– Заткнись, – сказал Рахайн, и, услышав его голос, Кулли посмотрел на него долгим, жёстким и пристальным взглядом.

– Ты же знаешь, что я прав, – сказал капрал. – Он очищает нас. Избавляет альфа взвод от тех, кого считает слабым звеном.

– Что насчёт Гешт? – спросил сержант.

И ещё один взгляд.

– А она следующая.

Гешт, конечно же, и слышать это не хотела.

Послушать её, такого и быть не могло – вообще нихрена подобного. Её Драчан был мёртв, все это знают. Без сомнений. Погиб, сражаясь с орками, как настоящий имперский герой. Он и был имперским героем.

И, конечно же, не выжил. Герои всегда умирают.

И, конечно же, не Драчан охотился на них. Убивал.

Поедал.

Да вот только это был именно он.

Кулли, Рахайн и Глаз знали это чертовски хорошо. И где-то в глубине души – очень, очень глубоко – Гешт вынуждена была признать, что тоже знает.

Она вспомнила, как они с Драчаном возвращались с задания, как сержант подбадривал её после. Задания, на котором использовали тяжёлые огнемёты, чтобы сжечь не нанесённый на карту хуторок. Селеньице, которого, по разведанным Муниторума, там не было.

И потом никто не мог, положа руку на сердце, поклясться, что поселение всё же не было имперским.

– Это могли быть орки, – лишь пожал плечами Драчан.

"Ну да, могли", – твердила себе Гешт в сотый раз после того тёмного, пылающего дня.

– Бережёный целее будет, – сказал он.

Всегда.

Всегда, теперь она это знала – научилась на Вардане-4. Бережёный целее будет, и всегда лучше перестраховаться, чем потом жалеть, как бы сильно жалеть не пришлось тебе.

Итак, ты подползаешь к поселению – кучке гниющих сборных домов на прогалине. Что за стенами?

Орочья банда?

Схола?

Госпиталь?

Точка противовоздушной обороны?

Да кто знает.

Чёрт, просто брось гранату. Бережёный целее будет.

Тела это тела, плоть – просто мясо.

Сжечь.

Рёв огнемётов.

Тела, горящие в джунглях.

По крайней мере, не я же там горю.

Сожги всё, говорил он. Бережёный целее будет. Сожги всё и никому не говори.

"Я знаю, – внезапно подумала Гешт. – Знаю, что это ты, сраный ублюдок".

Резко встала, проверила амуницию и снаряжение. Оглянула лагерь и в свете костра увидела влажный блеск соплей, вечно текущих с лица Стального Глаза. Встретилась с ней взглядом.

– Я с этим покончу, – сказала Гешт. – Сегодня. С твоей помощью или без.

– Я с тобой, – ответила Глаз.

Встала, забросила на плечо дальнобойный лазер и пошла за капралом.

Кулли посмотрел на Рахайна, а ветеран-сержант на него.

Сказал: "Да".

И вместе с немногими выжившими они отправились на охоту за призраком.

Драчан вытер жир с пальцев.

Снова пора идти.

Чуял – идут за ним.

Время убивать, и убивать, и снова убивать.

Он же гвардеец.

Он для этого и нужен.

Кулли вёл свой отряд сквозь вонючую, полузатопленную зелень. Они объединились с третьим отделением и следовали за Гешт и теми из второго отделения, что пошли с ней.

Драчан был мастером-разведчиком, тихим как призрак и смертоносным как акула. Никто в альфа взводе даже и не надеялся сравниться с ним по скрытности.

Так что они даже и не пытались.

На каждый звук, шорох или движение – залп полностью автоматического огня.

Огонь из всех орудий, чтобы убить хоть что-то.

Убить, убить, убить.

Кругломордый пнул трупик какой-то незадачливой местной обезьянки, которую только что буквально разорвал выстрелом на куски, и выругался.

– Не догоняю, капрал, – сказал он. – Если вот так палить, он же нас услышит.

– Да он слышит, как мы дышим, чёртов тупой салага, – рявкнул Кулли на парня. – Драчан был – и остаётся – самым опасным мужиком во взводе альфа. К нему, пацан, просто так не подкрадёшься. Поэтому придётся просто...

– Кровь и огонь! – заревел Рахайн, расстреливая деревья яростной бурей огня, пока в батарее лазружья не кончился заряд.

Но и тогда продолжал нажимать на спуск, а оружие лишь щёлкало в руках от бессильного отчаяния.

Кулли рванул к позиции сержанта, но встал как вкопанный, увидев, от чего тот взъярился.

Даннекер лежал с перерезанной тяжёлым клинком глоткой.

– Он был прямо позади, – выругался Рахайн, – и всё равно я ничего не слышал!

Силач швырнул в заросли гранату, и в воздух поднялся большой огненный шар из оборванных ветвей и измельчённой растительности. Где-то в зелени раздался смех.

У Кулли кровь заледенела в венах.

Не осталось в этом смехе ничего человеческого, ничего здорового.

– Драчан, – прошептал он.

Рахайн кивнул.

– Туда.

Стальной Глаз тоже услышала смех.

Это было ошибкой Драчана. Его первой, единственной и последней ошибкой.

Кулли сказал Кругломордому, что Драчан был самым опасным мужиком во взводе альфа. Глаз, конечно же, не слышала этого разговора и узнала о нём гораздо позже, но, даже если бы и услышала, то ей было бы абсолютно плевать. Если разобраться, может, капрал был и прав, но Стальной Глаз не была мужиком и в точности знала, на что способна.

Она уже забралась на дерево, прижала приклад доработанного лазера к плечу и надёжно подключила к прицелу свой выпуклый аугментический глаз. Тот щёлкал механизмом в её черепе, переключаясь с ночного видения в инфракрасный режим.

Парящие джунгли показывались зелёным и красным на серо-синем фоне. Кишащие на верхушках деревьев приматы при движении вспыхивали жёлтым.

Вот.

Ярко-белое пятно человеческого тела, тихо двигающегося в укрытии, в подлеске в сотне ярдов от позиции второго отделения.

Драчан.

Стальной Глаз вдохнула, приготовилась к выстрелу, не обращая внимание на горячий дождь, непрестанно барабанящий по спине и плечам. Данные пробежали по прицелу и глазу.

Расстояние, препятствия, показатель преломления, вероятность рассеивания.

Она знала, что, скорее всего, это единственная возможность.

Бережёный целее будет.

Выставила заряд на абсолютный максимум – всю батарею за один яростный выстрел. Немного выдохнула. Перекрестие прицела вспыхнуло красным – сильно модифицированное ружьё захватило цель для гарантированного попадания.

И нажала на спуск.

– Император Святый! – воскликнул Кулли, когда мощный залп прогремел в ночных джунглях – одна-единственная, обжигающая вспышка энергии, подобная молнии и гневу самого Императора. – Скажите, это Глаз?

Рахайн постучал по вокс-бусинке.

– Сержант альфы Стальному Глазу, – сказал он. – Как слышишь?

– Слышу отлично, – отозвался голос снайпера. – Чтобы было вообще замечательно, нужно кое-что проверить.

Как она и ожидала, Гешт уже стояла над телом своего любимого.

Сержант Драчан лежал, развалившись, на стволе большого дерева с дымящейся дырой в середине груди, сжимая гвардейский нож в одной руке и орочий тесак – в другой, а длинные верёвки из скрученных лиан обвивали пояс.

– Думала, ты всегда целишь в голову, – сказала Гешт, не глядя на приближающуюся женщину.

Стальной Глаз лишь пожала плечами.

– Сложно попасть через всю эту растительность. Нужно было попасть в центр.

Гешт кивнула, по-прежнему не поднимая глаз.

– Бережёный целее будет, – сказала она мёртвым, отстранённым голосом.

Сняла с плеча ружьё, поставила на полностью автоматический огонь и в упор расстреляла Драчана.

– Бережёный целее будет, ублюдок сраный! – закричала она.

Это Кулли с Рахайном и увидели – Гешт, всё ещё стреляющую в Драчана, который уже превратился в обожжённые ошмётки почерневшего мяса, и молча наблюдающую Стальной Глаз.

– Хватит, Гешт, – сказал наконец Рахайн. – Уже хватит.

Она опустила оружие и посмотрела на сержанта.

– Никогда не хватит. Убивать, и убивать, и снова убивать, помнишь?

Рахайну оставалось только кивнуть.

Те, кто выжили, вернулись на базу через восемь дней. Рахайн собрал жетоны убитых, чтобы их семьи получили Письмо и не гадали о судьбе близких.

Он заставил поклясться каждого выжившего в альфа взводе – Кулли, Гешт, Стальной Глаз, Силача, Кругломордого и остальных – что о Драчане никто не узнает. Столкнулись с кучей орков и всё.

Для Вардана-4 – ничего необычного.

Имя Драчана больше никогда не упоминали.

Через три недели Гешт зашла в палатку одна и застрелилась.

Смерть, и смерть, и снова смерть.

Просто ещё один день в славной Имперской Гвардии.

Обломок сошел с орбиты и приземлился где-то за горизонтом. Произошедший при его падении взрыв озарил ночь, и вспышка отразилась в токсичных облаках Эремуса. Доминик Серофф поднял свой бокал амасека.

– Ваше здоровье, инквизитор, – произнес он, обращаясь к Ингрид Шенк.

Та приподняла свой в ответ:

– И ваше, лорд-комиссар.

Амасек был скверного разлива. Он имел привкус машинного масла, а от приторности у Сероффа сводило язык. Это было лучшее, что они с Шенк могли раздобыть. Хорошего амасека невозможно было найти нигде на Эремусе. Эта убогая синтетика являлась наименее отвратительным вариантом из доступных. Она хотя бы была крепкой и после глотка грела Сероффу грудь.

Комиссар и инквизитор сидели на балконе апартаментов Сероффа на вершине тонкой башни из почерневшего рокрита и железа. Она возвышалась над бескрайней панорамой обветшалых построек и руин, которые покрывали всю поверхность Эремуса. Если на этой планете когда-то и были обособленные ульи, то они уже давно срослись воедино, а их названия сгинули из истории. Эремус не обладал даже грязным великолепием громадных ульев Армагеддона. Горы этого рукотворного муравейника были приземисты. Ранее существовавшие высокие сооружения растащили на части за последние несколько тысячелетий. На Эремусе все и вся опускалось вниз.

Планета умирала. Население уменьшалось уже на протяжении веков. Сейчас в пустошах выживало менее пяти миллиардов жителей – десятая часть от численности пятьсот лет тому назад. Ресурсы кончились, руды больше не было, и оставалось крайне мало денег на еще продолжавшие поступать немногочисленные импортные товары. Цивилизация Эремуса стала каннибалистичной. Все использовалось раз за разом, пока не превращалось в ничто.

Мир двигался к вымиранию, однако это был не мгновенный процесс. Серофф не считал, что конец наступит при его жизни, а до того, что случится потом, ему не было дела. Ему вообще мало до чего было дело. Так продолжалось со времен Армагеддона, а это было уже очень давно.

Серофф откинулся в кресле. Кожа заскрипела. Проржавевшая железная рама издала визг. Он от души отхлебнул амасека.

– Знаете, – сказал он Шенк. – Я уже не помню, обращаемся мы друг к другу по званию из уважения, или чтобы оскорбить.

Шенк кивнула, смахнув с лица прядь прямых седых волос. С возрастом ее лицо стало узловатым – скрюченным и жестким, словно кулак мумии.

– Кажется, последний раз я задавалась этим вопросом около десяти лет назад, – ответила она. – Тогда я тоже не смогла вспомнить.

Серофф пожал плечами.

– Это неважно, не так ли?

– А что вообще важно? – спросила Шенк.

Они снова чокнулись.

Сквозь тучи вновь пронесся обломок, но он сгорел, не достигнув поверхности. Пустошь на земле являлась копией орбитального пространства Эремуса. Планета двигалась через бесконечное облако разбитых гражданских и военных кораблей, спутников и мертвых защитных платформ. Точка Мандевилля Эремуса была немногим лучше канализационного стока космических масштабов. Временами у Сероффа возникало ощущение, будто каждый попавший в варп остов корабля выбирался из имматериума в эту систему, а затем попадал к Эремусу. Бесхозные останки подпитывали экономику падальщиков и, по мнению Сероффа, служили еще одним символом, раскрывающим суть планеты. Эремус был местом гниения. Мусорной свалкой Галактики, и Серофф с Шенк были точно таким же мусором, как и сгорающие в атмосфере обломки.

Крупный фрагмент упал на полпути от башни к горизонту. Взрыв получился мощным. Шар огня заполнил собой ночь на приятное долгое время. Серофф внимательно прислушался. Ночной ветер слабо доносил вопли раненых и умирающих. После такого удара будет много погибших, хотя за пределами разрушенной зоны эти смерти едва ли кто-то заметит. Жить на Эремусе означало смириться с фактом, что смерть приходит когда угодно. Серофф спокойно воспринимал то, что каждый подаренный ему день – просто слепой случай. Он кивнул в направлении распространяющегося пламени.

– Как насчет этого? – поинтересовался он. – Допустим, он был там.

– Да, – произнесла Шенк. – Это верная смерть в огне.

Они подняли бокалы.

– Себастиан Яррик, – сказал Серофф.

– Дай-то Император, чтобы ты был там, – отозвалась Шенк.

Это было частью их ночного ритуала. Они наблюдали за самыми зрелищными падениями обломков, а затем поднимали тост, надеясь на смерть человека, которого винили в постигшей их участи.

Серофф признавал, что совершал ошибки. Самой главной из них был союз с Германом фон Штрабом на Армагеддоне. Эта ошибка целиком и полностью положила конец его карьере. Он, по крайней мере, разорвал все отношения с фон Штрабом достаточно рано в ходе Второй войны за Армагеддон, чтобы избежать обвинения в измене. Серофф просто входил во властные круги Армагеддона, несмотря на то, что эта власть терпела крах во всех сколько-либо важных вопросах. Возможно, он хранил бы верность фон Штрабу менее долго, если бы не противостояние с Ярриком. Серофф позволил накопленной за десятки лет ненависти к Яррику заслонить собственные интересы и пользу для Армагеддона.

Когда-то Серофф и Яррик были друзьями. Они вместе прошли схолу прогениум, вместе стали комиссарами и оба служили под началом лорда-комиссара Распа. Когда Расп проявил слабость, Яррик продемонстрировал, как мало для него значила личная преданность, и всадил Распу в голову заряд из болтера. Серофф так ему этого и не простил. Так что, когда Серофф поднялся по карьерной лестнице и стал одним из самых молодых лордов-комиссаров в истории, он поставил себе задачу добиться, чтобы Яррик никогда не получил этого звания. Он преуспел. Жаль только, что Яррика это не заботило.

Сероффу было трудно поверить, что когда-то его карьера взлетела так высоко и быстро, а затем сгорела, будто комета. Казалось, будто это чья-то чужая жизнь. После Армагеддона его в наказание перевели на Эремус. Здесь он надзирал за призывом солдат, которых отправляли сражаться за Императора. То, что Эремус мог предложить, выглядело крайне жалко. Его солдаты представляли собой самое никчемное пушечное мясо, годное лишь на то, чтобы принимать на себя вражеский огонь, пока по противнику не ударят катачанцы или Корпус Смерти.

У Шенк оснований ненавидеть Яррика было ничуть не меньше, чем у Сероффа. Она также повстречалась с ним заметно больше ста лет тому назад, тоже в пору своей молодости. Шенк была ревивификатором. Фракция Инквизиции, куда она входила, мечтала найти способ вернуть Императору подлинную жизнь. Как полагал Серофф, это была достойная цель, оправдывавшая много крайних мер. На планете Молосс Шенк и ее коллеги-инквизиторы проводили эксперименты с Чумой Неверия. Им требовалось понять ее, чтобы контролировать. А чтобы понять ее, они должны были увидеть ее в действии. Они выпустили ее в подулье. Яррик сорвал эксперимент, нарушив планы и уничтожив карьеры причастных к нему инквизиторов.

Шенк все еще проводила тесты на жителях Эремуса. Она была ограничена в средствах, а рабочий материал едва годился для исследований. Насколько мог судить Серофф, она успешно находила подопытным новые неприятные способы умереть, однако никаких результатов этот труд не давал. Он подозревал, что на самом деле она уже долгое время просто плывет по течению, не ожидая всерьез, что творимые ей истязания к чему-либо приведут.

С Сероффым дело обстояло точно так же. Он тоже плыл по течению. Они нашли друг в друге человека, понимающего и разделяющего их ожесточенность и к тому же способного на интеллектуальную беседу. Оба упали с огромной высоты в глубочайшую бездну унижения и обнаружили: знание, что хуже уже не будет, не приносит комфорта, а только усугубляет обиду.

Небо внезапно прочертила еще одна полоса света. Мусор падал строго вертикально и успешно врезался в землю всего в нескольких милях к юго-востоку. Объект был небольшим, так что от удара пострадала куда менее крупная зона, чем при прошлом столкновении. Башня практически не содрогнулась от взрыва. Однако Серофф обратил на него внимание.

– Этот выглядел иначе, – произнесла Шенк.

– Да, – Серофф встал и подошел к испещренному выбоинами рокритовому парапету. – Ударил, будто торпеда.

– В округе есть корабли?

– Мне о них не сообщали.

Серофф ввел для персонала космопорта правило уведомлять его о любом движении в системе, не относящемся непосредственно к мусору. Корабли посещали Эремус все реже и реже. Появлялись практически исключительно грузовики низкосортных торговых компаний, привозившие скудные некачественные припасы, да войсковые транспорты, которые забирали подопечных Сероффа на убой на далеком поле боя.

Шенк присоединилась к нему у парапета. Они наблюдали, как гаснет зарево первого взрыва. Объект попал в зону, которая оставалась еще довольно густонаселенной по меркам Эремуса. От места падения распространялись вторичные пожарища, напоминавшие в темноте рассерженные огоньки свечей. Их число быстро росло.

Серофф нахмурился.

– Вы видите свечение над тем сектором?

Шенк помедлила с ответом.

– Не могу понять, – сказала она. – Возможно. Кажется, что тот район освещен ярче, чем должен.

Над городом висел слабо заметный оранжевый ореол с прозеленью.

Серофф отставил бокал.

– Значит, нам придется взглянуть на это поближе. Не знаю, интересоваться мне или тревожиться.

– Думаю, и то и другое, – ответила Шенк.

Однако это все еще являлось их долгом. У них всегда был долг. Никто из них никогда от него не отворачивался. “И не отвернемся”, – подумал Серофф, пусть даже каждое действие при исполнении этого долга наносило очередной удар по уязвленной гордости. Их никогда не вознаградят за преданность службе.

На Эремусе уже было очень мало настоящих улиц. Сохранились лишь их остатки, через каждые несколько сотен ярдов заваленные упавшими остовами зданий. Серофф и Шенк петляли по пустоши мимо иззубренных и проржавевших железных плит, поднимавшихся к небу на пятьдесят футов, а то и больше. Они огибали горы сваленного вместе непонятного мусора. Тут и там трепетало пламя, подпитываемое горючим, которое сочилось из пробитых и почти пустых резервуаров. По склонам и разрушенным магистралям текли ручейки грязной, вязкой от масла воды. Последние маглев-транспортеры перестали ходить за год до начала ссылки Сероффа. По городу можно было перемещаться исключительно пешком.

Двигаться по Эремусу на уровне земли означало кружить по каньонам свалки планетарного масштаба. Башня Сероффа служила одним из немногих ориентиров в этом районе, и ее легко было потерять из виду за горами обломков. Человек, недавно прибывший на Эремус, заблудился бы через считанные секунды, однако на планете не бывало новоприбывших. Уже долго не бывало. Серофф сбился с пути в первый раз, когда свернул с выученного маршрута от своего жилья к казармам. Теперь же он мог отыскать дорогу к месту падения практически без помощи факела.

На Сероффе была надета его форменная шинель, а Шенк облачилась в темный плащ, который заколола на горле своей инквизиторской брошью. Их одежда видала и лучшие времена, а по мере приближения к месту удара вдобавок покрылась пылью и пеплом. Серофф знал, что они с инквизитором выглядят карикатурно-убого. Однако на этой планете это все равно наделяло их почти божественным авторитетом. Их сопровождало двадцать солдат из Штыков Эремуса. Они были элитой нынешнего рекрутского призыва Сероффа, то есть по крайней мере понимали, что делать. Он сделал из них свою охрану до тех пор, пока их не заберут с планеты.

Они услышали шум волнений и беспорядков. Крики эхом отдавались в мусорных ущельях. Доносились и другие звуки, которые Серофф не мог распознать. Они напоминали ему треск и хруст поленьев в костре, но было в них и что-то влажное.

– Что думаете? – спросил Серофф у Шенк.

– Не знаю.

В ее голосе слышалось такое же беспокойство, какое испытывал он сам. И такой же интерес. Серофф даже не мог вспомнить, когда его последний раз что-то интересовало.

Они протиснулись в узкий лаз между двумя просевшими грудами железа. По ту сторону оказался хаос. До места падения была половина мили, и здесь бушевал огонь. За то время, что они шли от башни Сероффа, пожар распространился по всему сектору. Путь вперед преграждала стена пламени.

– Это не результат простого падения обломка, – произнес Серофф. – Это сознательный поджог.

Должно быть, где-то поблизости имелся склад прометия. Серофф чувствовал резкий запах гари, и огонь явно разожгли с какой-то целью. Пламя вырывалось из дверей и окон и полыхало сплошной линией на крышах. Горючая жидкость разлилась в зазорах между разношерстными жилищами и вспыхнула.

Серофф прищурился от яростного зарева. Ему показалось, что он видит фигуры, заталкивающие других в огонь.

– Это безумие, – сказала Шенк. – Мне потребуется допросить одного из тех, кто ему подвергся.

– Вон там! – закричал Серофф.

Из дверного проема выбежал мужчина, проскочивший в просвет, который на мгновение образовался среди пламени. Он нетвердо двинулся навстречу отряду. Его одежда и волосы тлели, глаза были широко раскрыты от боли и страха. Тело сотрясал жестокий кашель. Когда они остановились, у него, похоже, прояснилось перед глазами, и он увидел одеяние Сероффа и Шенк. Он остановился в нескольких футах перед ними, нерешительно покачиваясь.

– Берите его, – велела Шенк.

Серофф кивнул. Двое солдат шагнули вперед. Мужчина повернулся, как будто всерьез раздумывал, не побежать ли обратно в огонь. Затем он застыл, его плечи обмякли и он позволил увести себя.

Шенк доставила горожанина в низкий приземистый бункер, расположенный менее чем в миле к востоку от башни Сероффа. Это был штаб Шенк, ее лабораториум, и ее инквизиторская тюрьма. Указывая дорогу, она вела их по феррокритовым коридорам, где смердело старой кровью и тяжелым страхом. Стены и пол утратили первоначальный цвет и были забрызганы чем-то темным. Это место всегда служило тюрьмой. Шенк просто разнообразила причиняемую здесь боль.

Солдаты швырнули человека в пустую камеру. Он съежился в углу, дрожа. Его кожа покрылась пятнами и покраснела от ожогов с сочащимися волдырями. Зубы стучали словно ему было холодно. Он неотрывно смотрел взглядом испуганного животного на что-то за пределами камеры и практически не замечал присутствия схвативших его людей.

– Оставьте нас, – произнесла Шенк.

Солдаты повиновались. Серофф остался и захлопнул железную дверь. Шенк присела на корточки рядом с мужчиной, а Серофф стоя угрожающе навис над ним.

– Как вас зовут? – спросила Шенк.

Губы человека беззвучно задвигались. Он тряс головой, дергая ее короткими быстрыми рывками и не отрывая глаз от чего-то, что пугало его сильнее, чем инквизитор.

Шенк щелкнула пальцами у него перед лицом и сдавила обожженное предплечье. Мужчина дернулся от боли. Он моргнул и посмотрел прямо на Шенк.

– Как вас зовут? – повторила та.

– Реммис, – прохрипел он. – Арвен Реммис.

– Хорошо, – сказала Шенк. – Гражданин Реммис, почему ваш район горит?

Она не отпускала его руку и снова сжала ее, чтобы страх человека оставался сосредоточен на ней.

– Сжечь сон, – произнес Реммис. Он затряс головой сильнее, слова полились из него торопливым, отчаянным шепотом. – Мы должны сжечь сон. – Его глаза вперились в Шенк, и он схватил ее за предплечье правой рукой. – Обещайте мне, что я не увижу сон. Что вы не дадите мне увидеть сон. Обещайте, обещайте. – Он всхлипнул. – Они все видели сон… мои дети… такие сны… – Он начал плакать. – Я не могу видеть сон. Вы обещаете, обещаете, обещаете?

Инквизитор стряхнула его руку и выпрямилась, отступив на шаг назад. Реммис обхватил себя руками и закачался вперед-назад, бормоча что-то о снах и огне.

– Это нам ничего не дает, – сказала Шенк.

– Может и нет, – отозвался Серофф. – Но это подтверждает, что на том объекте что-то было.

Шенк предприняла еще один заход.

– Что приземлилось? Что-то вышло наружу?

– Сны, – прошептал Реммис. – Нет, не сны. Сны в конце снов. Сны о распаде. Заразные.

Серофф встревоженно переглянулся с Шенк.

– Заразные, – повторил он.

– Поветрие? – пробормотала Шенк.

– Это скорее ваша область, чем моя, – заметил Серофф.

Шенк медленно кивнула, о чем-то размышляя.

– Мне понадобится взглянуть, – произнесла она. – Когда огонь погаснет, я туда вернусь. – Она скривилась. – Он постоянно говорит о снах. Это не похоже на поветрие.

– Нет! – завопил Реммис. – НЕТ!

Он переводил взгляд с Сероффа на Шенк и обратно, так широко раскрыв глаза, что казалось, будто они выпрыгнут из орбит.

– Не давайте, – проговорил он. – Вы не должны дать мне видеть сон. Почему вы не прекратите сон? Вы не должны дать мне видеть сон, – он пополз вперед, протягивая руки к краю шинели Сероффа. Через секунду он отдернулся назад. Закрыв глаза, он принялся скрести стены, ломая себе ногти. – Прекратите сон!

Реммис завизжал. Он потянулся к своим глазам. Окровавленные пальцы скрючились. Серофф отпрянул, а вскрики Реммиса слились в один непрерывный вопль. Он погрузил пальцы себе в глаза, и глаза встретили эти пальцы. Веки Реммиса растеклись жидкостью, а глазные яблоки присосались к пальцам. Глаза стали податливым желе, а затем ресницы обернулись усиками, которые располосовали кожу и мышцы, а потом и кость. С сосущим хрустом пальцы отделились от кисти и исчезли в голодной субстанции на месте глаз. Руки опали, плоть около обрубков пальцев чернела и отваливалась хлопьями. Гниение изглодало кисти и поднялось вверх по рукам, распространяясь по торсу.

Глаза Реммиса перетерли его пальцы в кашу, а затем раскрылись, будто цветки. Развернулись черные мохнатые лепестки, кромки которых были острыми как ножи, а поверхность – влажной, как язык. Камеру заполнил опьяняющий прилипчивый запах, и Сероффу показалось, будто его нос плотно забился гудящими мухами. Ужасные цветки продолжали раскрываться, все дальше и дальше вытягиваясь из черепа Реммиса. Вскоре они достигли длины в ярд, трепеща и хлопая об пол. Крики наконец смолкли – язык раздулся и завился в толстый жгут, покрытый слизью и плесенью. Кости черепа стали хрупкими, развалились на части. Это выглядело так, словно его голова сдувается. Черные лепестки все росли, пока на стыке их оснований не осталось ничего, кроме подрагивающего серого месива. Они шлепали об пол, звук был резким и скользящим, будто хлопали мокрые ладони. Затем застыли и они, поддавшись гниению, которое охватило все остальное тело.

А еще через несколько мгновений остался только пепел. Он летал туда-сюда, подхваченный несуществующим ветром. Сероффу почудилось, что он слышит какой-то шепот.

Серофф привалился спиной к двери. Он хватал воздух короткими, отрывистыми вздохами. Шенк побледнела. Они встретились взглядами и выскочили прочь из камеры.

– Нужно будет запечатать это место, – произнес Серофф, снова захлопнув дверь. – Что это за зараза?

– Не знаю, – ответила Шенк. – Я никогда прежде не встречала ничего подобного.

Если учесть, с чем она встречалась, ее неведение встревожило Сероффа почти так же сильно, как только что увиденная сцена.

– Оно передается по воздуху? – спросил Серофф. – Мы заражены?

– Не знаю. Я ничего не чувствую. А вы?

– Нет. Пока что нет, по крайней мере.

– Похоже, симптомы проявляются быстро. Самое большее, через несколько часов.

Они мрачно зашли в другую камеру и заперлись там. Следующие несколько часов они молча ждали, не в силах отделаться от предчувствия чудовищной перемены. При каждом вздохе Серофф готовился ощутить, как дрожат легкие и разбухает язык. К концу третьего часа, когда не проявилось никаких симптомов, он начал расслабляться.

– Пыль, – произнесла Шенк, отчасти обращаясь сама к себе. – Переносится по воздуху, но частицы более крупные? Не знаю. Думаю, нам повезло, что мы ее не вдохнули.

– Если увиденное нами – это проявления болезни, – сказал Серофф, – значит очень удачно, что жители подожгли свой квартал.

– Нужная мера, однако нам неизвестно, было ли ее достаточно. Мне придется туда зайти.

– И мы не знаем, насколько широко оно могло распространиться, – добавил Серофф.

– У вас есть возможности создать карантинную зону?

– Надеюсь, что да. Количество солдат – не проблема. Но установка карантина в любом из секторов будет непростым и ненадежным делом.

В отсутствие нормальных дорог созданный им периметр будет представлять собой неровный зигзаг вокруг гор обломков, и эта граница все еще может быть проницаемой. Чтобы все сделать как надо, ему понадобится как минимум вырыть вокруг всей зараженной зоны ясно выраженный ров. Для этого требовалась армия экскаваторов, которой у него не имелось. На данный момент придется обходиться пехотой и надеяться, что Шенк сможет сделать что-то эффективное против заразы.

– Как думаете, есть шанс на вакцинацию?

– Нет. Не так быстро.

– Стало быть, ампутация.

– Да, – сказала Шенк. – Зачистить зараженных и регион, в котором они находятся.

Сероффу в голову вдруг пришла мысль.

– Но стоит провести дальнейшее изучение, не так ли? Я мог бы просто отдать приказ о немедленной бомбардировке.

– Этот шаг будет необходим. однако вы правы. Сперва нужно будет выяснить нечто ценное.

– Ценное в нескольких отношениях.

– Именно, – сказала Шенк.

Впервые после Армагеддона Серофф ощутил, как по его старым жилам разливается возбуждение надежды.

– Новая болезнь каталогизирована, подвергнута анализу и сдержана, – произнес он.

– Угроза Галактике остановлена, – добавила Шенк.

Вместе с надеждой на лице Сероффа появилась первая настоящая улыбка на его памяти..

– Что ж, – сказал он, – может статься, то, что упало с неба, снова вознесет нас наверх.

– Император защищает, – произнесла Шенк.

– И Он вершит месть.

Дыхательное устройство Шенк представляло собой громоздкий предмет экипировки: латунное изделие, придававшее голове форму птичьего черепа с затупленным клювом. Это была реликвия, сохраненная ей с первых дней службы в Инквизиции. Подобного приспособления ни за что не удалось бы достать здесь, на Эремусе. Оно отфильтровывало практически все известные токсины. Тонированные очки переключались в широком спектре длин волн, позволяя ей видеть изменения температуры и радиационного фона, которые могли бы выявить зоны заражения и векторы распространения болезни. Они управляла ими посредством внутреннего механодендрита, подключенного к разъему в основании черепа. Хотя она часто надевала это устройство во время экспериментов в лаборатории, у нее впервые нашелся повод воспользоваться им в полевых условиях Эремуса.

Маска давила на плечи, вес шинели тоже тянул вниз. Доступные на Эремусе омолаживающие процедуры были несовершенны, и она уже стала старухой. Все казалось тяжелее, и она двигалась медленнее. То же относилось и к Сероффу. Время согнуло их обоих. Они хотя бы не волочили ноги, но уже и не могли бегать так, как раньше. Если пришлось бы резко ускориться, ей бы вряд ли это удалось.

Она сомневалась, что в этом возникнет необходимость. Пожары в зараженной зоне угасали. Серофф выставил какой-никакой кордон в миле от ближайшего возгорания. Периметр получился шире, чем нужно, что расширяло область, которую требовалось подвергнуть бомбардировке. И все же Шенк одобрила меры предосторожности. Лишние несколько тысяч погибших под артиллерийским обстрелом едва ли заслуживали упоминания. Важно было сдержать угрозу, идентифицировать ее, а затем ликвидировать.

Возможно, она сможет и чему-то научиться. Симптомы выглядели чрезвычайно тревожно, и понимание причины их возникновения, как ей казалось, должно было сделать их менее пугающими. Она испытывала облегчение от того, что на Эремус пришла не Чума Неверия. И все же ее беспокоило произошедшее падение. Оно казалось таким целенаправленным. Появись здесь Чума Неверия, это выглядело бы так, словно прошлое тянется забрать ее.

Шенк двигалась по ту сторону периметра в сопровождении отделения солдат. Те пользовались респираторами. Если заразу переносили летучие частицы, маски не слишком защитили бы. Однако у Шенк не было уверенности на этот счет. То, что они с Сероффом не вдохнули вообще ничего внутри той камеры, было бы крайне удачным стечением обстоятельств.

Шенк успела продвинуться за линию периметра не более чем на сотню ярдов, когда услышала вопли. Крики звучали слишком близко, чтобы исходить из выгоревшего района. Эхо рассеивалось грудами металлического мусора, и сами вопли тоже были разрозненными. Они доносились спереди и с боков. Это были усиливающиеся стенания и стихающее бульканье. В них слышались горе, ужас и мука, и вместе они сплетались в полотно, которое, к удивлению Шенк, отчетливо распознавалось. Для нее была в новинку конкретно та боль, звуки которой до нее доходили, однако она мгновенно поняла, что это такое. Она слышала буйный распад города.

Она подала сигнал сопровождающим.

– Возможно, нам придется драться, – произнесла она.

В сливающихся воплях она ощущала и панику. А вопрос о том, чтобы дать кому-либо пройти, не стоял. Быть может, ей и хотелось заполучить несколько подопытных, но она сомневалась в том, насколько целесообразно пытаться кого-то схватить. Реммис умер менее чем через минуту после появления симптомов. Ей придется удовлетвориться  наблюдением внешних проявлений и попыткой оценки масштабов заражения и скорости его распространения. Она надеялась собрать образцы зараженной ткани для последующего изучения, но на данный момент приоритетно было понять, как сдержать поветрие.

Шенк направилась в сторону ближайших криков. Когда она с солдатами огибала выпотрошенный остов жилого квартала, из пустых оконных проемов здания раздались вопли. Шум усилился, и его стало сложнее опознать. Шенк нахмурилась. Некоторые из голосов не были похожи на человеческие.

За углом здания она обнаружила источник криков. Там находилось двадцать или тридцать человек. Большинство ползало по земле, вспарывая свою плоть об острые края мусора в попытках соскрести массивные опухолевые наросты. Зараженные удалялись от эпицентра инфекции и преображались на ходу. В метаморфозах отсутствовала единая схема. Один мужчина лишился ног и оставлял за собой вязкую полосу слизи, которая бурлила, пузырилась и металась туда-сюда, будто живое существо. Тело женщины перед ним разрасталось и сплющивалось, ребра пробивались наружу из плоти и обращались в бледных слепых змей. Шенк видела, как из шей вырастают щупальца, как от голов остаются только раззявленные щелкающие пасти, и как мясо стекает с костей, словно растопленный свечной воск. Единственное, что оставалось постоянным – за трансформацией сразу же следовал распад. Навязчивый, будоражащий запах чумы пробрался сквозь дыхательные фильтры, и у Шенк защипало в глазах. Она взволнованно затаила дыхание, однако чума ей не овладела.

Некоторые из зараженных продолжали бежать, спасаясь от более затронутых порчей сородичей. Они мчались навстречу Шенк и солдатам, но не видели их. Их глаза – тех, у кого на том месте действительно оставались глаза, а не прорастающие побеги или кусающиеся насекомые – были пустыми от ужаса. Возможно, они осознавали окружавший их мир достаточно, чтобы продолжать движение, но их терзали видения чего-то более жуткого.

Солдаты открыли огонь еще до того, как Шенк отдала команду. Она не возражала. Лазеры полоснули по телам бегущих людей. Те попадали наземь, покрытые дымящимися ранами, и вдруг их тела постигло взрывное преображение. В воздух взметнулась пыль от финального распада. Она разлеталась во все стороны, и Шенк видела, что ее разносит не ветер, а какой-то иной, противоестественный импульс. Там, куда она попадала, расходилась чума. Именно через пыль и распространялась зараза. Они с Сероффом избежали порчи, но теперь она видела несомненные проявления этой силы.

Ее заставили попятиться назад не только зараженные. И не только пыль, фонтаны которой взмывали над телами. Это был еще один способ, которым распространялась чума. Еще одна форма заражения, укоренявшаяся у нее на глазах.

Шенк верила в возможность вернуть Императора к жизни, чтобы он вновь ходил среди своих детей. Она никогда не оставляла своих убеждений ревивификатора, пусть даже Инквизиция в полном составе, включая ее фракцию, и отвернулась от нее. На Эремусе она продолжила свою работу, продолжая искать способ дать жизнь мертвым. Она не переставала верить, что подобное чудо возможно, однако уже перестала верить, что сможет раскрыть этот секрет. Свое разочарование, злость и ожесточение она изливала на подопытных, бесстрастно наблюдая за чудовищными страданиями и смертями на ее медицинских столах. Эта мрачная и мелочная месть предавшей ее Галактике была единственным, что у нее оставалось.

И вот теперь она узрела чудо. Увидела, как в мертвой материи возникает жизнь. Вот только это было неправильное чудо. Оно не являлось оживлением, поскольку материя, исторгавшая вопли при рождении, никогда прежде не была живой. Двигались и кричали камни и рокрит, железо и стекло. Плоские поверхности на фасадах зданий, разбитой дороге и листовом мусоре сморщивались, словно плоть. Жесткие материалы со скрежетом и треском сгибались, рвались и расходились, обнажая блестящие зубы и жутко пялящиеся глаза. То, что раньше было неодушевленным, обрело жизнь и теперь кричало и корчилось, чувствуя себя больным и умирающим. Повсюду, где падал прах тел, начинала шевелиться новая жизнь. Рябь от приступов острой боли расходилась по всей длине балок и каменных блоков, заражая все, с чем они соприкасались. Болезнь стремительно распространялась по индустриальному ландшафту Эремуса, словно всепожирающая волна.

Шенк отвела взгляд от творящейся рядом с ней мерзости. Оглянувшись на место падения, она увидела, как там поднимаются новые, более крупные фонтаны пепла. Целые холмы приходили в движение, оползая при распаде и силясь накрениться вперед, словно могли избежать гибели. Везде, куда бы она ни посмотрела, происходило движение, и оно быстро распространялось.  Каким-то образом оказалась достигнута критическая масса, и теперь чума расходилась, чтобы охватить весь Эремус. Она настолько остро ощутила, насколько бесполезна ее экспедиция и попытки Сероффа создать карантин, что пошатнулась.

Она и пехотинцы продолжали отступать назад, поддерживая определенный порядок. Солдаты перебили почти всех мутировавших гражданских. Тела больше никуда не ползли. Угрозу представляли не они. Опасность крылась в пыли, в которую они превращались – в пыли, которая поднималась, разлеталась и цеплялась к миру.

– Бежим, – произнесла Шенк. Здесь было ничего не добиться. От обретших новую жизнь амбиций остался только пепел в груди. – Возвращаемся к периметру.

Тот бы их никак не защитил, но это ее не заботило. Она едва ли могла продумывать следующий шаг. Оказалось, что она может бегать. Ужас придал ей сил, и она смогла не обращать внимания на боль в конечностях. Нужно было двигаться быстрее  распространяющейся чумы.

Куда двигаться?

Она подавила эту мысль. Если сейчас поддаться отчаянию, она погибнет еще до того, как представится возможность продумать способ успешного спасения.

– Пыль заразна, – предостерегла она солдат. – Не давайте ей на вас попасть.

Солдаты услышали ее и побежали. До сих пор они сохраняли свою выучку, но когда она сломалась и обратилась в бегство, стало видно, насколько Сероффу удалось их обработать. Шенк являлась для них единственным щитом от паники. Она была из Инквизиции – власти, способной положить конец кризису. Если бессильна Инквизиция, надежды нет. Они побросали оружие и побежали, быстро опередив ее. Испуганно оглядываясь на ширящиеся вокруг гнилостные преображения, они прибавляли ходу.

Вверх взметалось все больше и больше пыли. Инфекция охватывала крупные здания и горы мусора, и при их распаде в воздух выбрасывались тонны пыли, словно пепел при вулканическом извержении. Пока что пыль оставалась на относительно ограниченном пространстве, поднимаясь строго вертикально над создававшими ее телами и кучами, но разносясь по сторонам лишь на небольшое расстояние. Несмотря на всю неудержимость заразы, она распространялась поэтапно, будто накапливая силы для сокрушительного удара.

От ощущения, что за этой неспешностью таится некая воля, у Шенк еще сильнее заледенела кровь. Ее поражало, насколько мало она знала об этой чуме. Проведя всю жизнь в изысканиях, она не понимала совершенно ничего. Перед этой мерзостью она была беспомощна. От нее оказалось не больше проку, чем от самого жалкого и невежественного раба. Она была всего лишь одной из крошечных фигурок, убегающих в панике, словно бегства как-то могло оказаться достаточно, чтобы спасти ей жизнь.

Солдаты удалялись от Шенк, но изгибы пути среди промышленных наносов замедляли их. Они все еще оставались у нее на виду, когда их охватила чума. Упал один, потом другой, а затем стремительной чередой и все остальные. Болезнь перескакивала с одного на другого все быстрее по мере роста числа зараженных. Шенк сбавила ход. Легкие скрежетали в груди, словно ржавый металл, и дыхание оглушительно отдавалось внутри дыхательного шлема. Корчащиеся тела преграждали ей путь.

Она остановилась, вымотанная и озадаченная, и бросила взгляд назад и вверх – на облако пыли. Передний край все еще находился невдалеке позади. Насколько она могла судить, здесь еще не выпала пыль. А если выпала, то почему не заразилась и она? Возможно, дыхательное устройство и не пропускало пыль, но это бы ничего не значило, превратись оно у нее на голове в умирающее рычащее чудовище. Она совершенно не видела причины, по которой солдаты бились перед ней в конвульсиях. Их тела разрывались, внутренние органы атаковали друг друга жалами и когтями, кости дергались в спазмах экстатической боли.

Она что-то упускала. У нее не было даже диагноза собственной беспомощности. Ей не удавалось выявить даже самые базовые основы чумной инфекции.

Думать потом. Сейчас бежать. Даже если она и ошибалась насчет того, как именно люди подхватывали чуму, на ее глазах пыль заражала камень и металл. Если она попадет под пылевые осадки, то умрет в лопочущей рокритовой пасти. Путь, загороженный умирающими солдатами, пролегал между двумя длинными жилыми кварталами. Попытка обогнуть любое из зданий и снова выйти на дорогу к периметру займет у нее полчаса.

Вперед сейчас же, пока они не обратились в пыль.

У нее в голове заплясала безумная надежда на то, что у нее иммунитет, и она побежала. Выбора не оставалось. Без рациональной причины она задержала дыхание, проходя между растекающимися жидкостью людьми. Кожу покалывало от опасения, что ее вот-вот охватит болезнь. А затем она миновала умирающих солдат и побежала между грязных покосившихся стен жилых кварталов. Она неслась к противоположному концу прохода между зданиями так, будто это была важная цель.

Будто карантинная линия Сероффа и впрямь олицетворяла собой безопасность.

И все же, хотя ужас следовал за ней по пятам и стискивал ее сердце, она продолжала ощущать себя невосприимчивой. Ее нутро, ее ожесточенное каменное естество, сформированное и отполированное годами расстройств и разочарований, не могло поверить, что она поддастся чуме. Подобный финал был непозволителен. Этого не допустят Император и судьба.

Так что она с трудом продвигалась вперед, закованная в броню озлобленной гордыни. У нее за спиной собирались и сгущались облака чудовищной метаморфозы.

– Что же вы наделали, инквизитор? – пробормотал Серофф. В небо поднималась одна колонна пыли за другой. Отсюда, с санитарного кордона, было невозможно увидеть, откуда они исходят – лишь понять, что это внутри зараженной зоны. Впрочем, этот участок периметра находился на небольшом возвышении, и Серофф мельком замечал перемещения чего-то крупного. Ему показалось, что у него на глазах холм мусора куда-то нырнул и пропал из вида, а затем вверх снова взметнулась пыль. Все это началось через считанные минуты после того, как Шенк вошла в пораженный сектор.

– Лорд-комиссар, – произнес солдат справа от Сероффа, указывая рукой. – Инквизитор Шенк возвращается.

Словом “возвращается” Серофф бы это не назвал. Он бы сказал, что она отступает или спасается бегством. При виде того, как Шенк, спотыкаясь, карабкается на холм, одолевая оставшийся участок пути, у него упало сердце. Добравшись до позиции Сероффа, она стянула дыхательное устройство.

– Нужно уходить, – прошипела она. – Сейчас же. Это не сдержать.

Серофф заколебался. Какие бы ошибки он ни совершал прежде, он никогда не бросал свой пост. Подобный поступок противоречил всей его сути. Он все еще оставался лордом-комиссаром. У него сохранялись обязанности, связанные с этим статусом, и в их число входило удержание позиции любой ценой.

– Оставаться бесполезно, – сказал Шенк, и Сероффа проняло то, что его понуждает к бегству представитель Инквизиции. – Здесь никакой долг не исполнить. Там не с чем сражаться. Там только смерть.

– Что произошло?

– Чума распространяется повсюду. Я не могу определить, как она действует, но знаю, что нам ее не остановить.

Серофф снова посмотел на сгущавшиеся над головой пылевые тучи. Исходившие из карантинной зоны стенания становились все более громкими и все менее человечными. Шенк выглядела напуганной. У него пересохло во рту. Долг отпал, амбиции рухнули, и теперь он был лишь стариком, которому не хотелось умирать.

– Отходим, – распорядился он. – Перегруппироваться у казарм и готовиться к новым приказам.

Приказов не планировалось. Он хотел, чтобы солдаты ушли, чтобы ничто не мешало его собственному бегству. Затем толика стыда заставила его прибавить еще одну команду:

– Если я погибну, действуйте сообразно необходимости.

Это были бессмысленные слова, но они, словно щит, прикрыли его от чувства вины за их с Шенк побег.

Карантинный кордон рассыпался. Нарастающие вопли изнутри зараженной зоны и звуки странных тяжеловесных движений превратили указания Сероффа в сигнал ко всеобщему бегству. Солдаты помчались прочь от стенающей у них за спиной гибели. Они были молоды и быстры, так что через несколько мгновений Серофф и Шенк остались одни. Серофф почувствовал, что, по крайней мере, избежал перспективы удирать на глазах у собственных бойцов.

Они начали пробираться мимо заброшенного комплекса Администратума. Шенк указала на север.

– Космопорт? – спросил Серофф.

– На Эремусе будет негде укрыться, – сказала Шенк. – Безопасно только за пределами планеты.

– Как по-вашему, сколько у нас времени? – От их текущего местоположения до космопорта было больше десяти миль. Чтобы добраться туда, требовалось несколько часов.

– Не знаю, – ответила Шенк. Она дышала очень тяжело, и Серофф сбавил ход, чтобы идти вровень с ней. Ей не представилось возможности перевести дух возле кордона. – Мы можем только попытаться, – продолжила она. Слова прозвучали как молитва отчаявшегося человека. – У нас нет выбора. Это наш единственный вариант.

Серофф кивнул. Он не оборачивался. Пыльная буря либо начнется, пока они еще не готовы, либо нет. Он не мог с этим ничего поделать.

И все же ему хотелось понять.

– Как мы не заразились? – спросил он. – У нас иммунитет?

– Я уже задавалась этим же вопросом. Представляется маловероятным, чтобы нам обоим так повезло, да еще без видимой причины.

– И тем не менее…

– И тем не менее, – согласилась она. – Кроме того, нам не будет никакого толку от иммунитета, когда заражен окажется сам город.

Они срезали через бывшую мануфакторию, откуда настолько основательно растащили все полезные материалы, что она превратилась в пустой квартал. Ее можно было быстро пройти насквозь. Земля полого поднималась вверх, и они вышли на возвышение, откуда просматривались следующие несколько миль. На северо-западе, по левую руку от них, за неровными холмами виднелась башня Сероффа. Космопорт все еще находился далеко вне поля зрения, но строго впереди, прямо на пути у Сероффа и Шенк к облакам поднимался еще один столб пыли.

– Тюрьма, – простонала Шенк.

– Мы же заперли камеру, – сказал Серофф.

– Это неважно. Пыль переносит чуму на неодушевленную материю.

И как будто пыль, или воплощенная в ней воля дожидалась, когда они это увидят и поймут, что путь закрыт, грянул шторм. Облако над апартаментами Сероффа обрушилось на город, окутав его мраком преображений и смерти. Теперь Серофф оглянулся, и пылевые облака позади них заклубились, расширились и тоже опустились вниз. Через считанные секунды весь видимый Эремус впереди и сзади взорвался криками. Ниже по склону, ведущему из остова мануфактуры, находилась группа изможденных собирателей мусора. Они оставили свои занятия и озирались по сторонам. Со своего места они не видели пыли, но услышали вопли. Побросав собранный металлолом, они обратились в паническое, слепое бегство.

Серофф и Шенк тоже побежали. Они направлялись к башне лорда-комиссара. В этом выборе также отсутствовала какая-либо логика. Там было не укрыться. Башня не имела иммунитета к преображению. Когда пыль достигнет ее, она также обратится в чудовище и распадется. Однако идти было некуда, а знакомая башня создавала иллюзию безопасности. Они двигались так быстро, как только могли, хоть им и мешали препятствия и возраст.

Крики меняющегося города становились ближе. Сероффу казалось, что чума поймала их затягивающейся петлей. Отчаяние и изнеможение тянули его к земле, подталкивая лечь и встретить свой конец. Страх гнал его дальше. А еще гнали возмущение с ожесточенностью. Остановка новой чумы должна была стать для него шансом снова возвыситься. Вместо этого же падет находившийся под его присмотром мир.

– Что это за чума? – вопрошал он. – Как мы избежали заражения?

Это была последняя оставшаяся у него крупица надежды – что их везение может продолжиться.

– Я не знаю, – произнесла Шенк. – Мне не уловить смысла в проявлении инфекции. В ее воздействии нет ясной схемы. Она иррациональна. Не меняется только ужас, как будто он и есть зараза. Чума ведет себя скорее не как реальная болезнь, а как сон о ней.

Кошмар приближался к ним. Куда бы ни посмотрел Серофф, небо заволокло жуткой пылью. На подходе к башне они миновали еще один мануфактурный комплекс – из числа тех, что еще работали. Его трубы кричали. На середине их высоты распахнулись пасти. Между зубов вырывалось пламя, а затем полился поток черно-зеленой жижи, которая горела и корчилась от боли. Даже расплавленный извлеченный металл был заражен и обретал жизнь лишь для того, чтобы умереть.

Они достигли башни прямо перед тем, как начала падать пыль. Серофф захлопнул за ними железную дверь. В городе больше не было энергии. Единственным источником света в полумраке прихожей служили узкие щели окон. Серофф уставился на инквизитора и увидел в ней отражение собственного ужаса и беспомощности. Его колени подогнулись. Ноги как будто налились свинцом. Он едва мог вздохнуть. Они сбежали, они оказались здесь, и больше уже было ничего не сделать.

“Что теперь?” – хотелось сказать Сероффу. Крикнуть это Шенк, чтобы та дала ему какой-то ответ, отличный от того, который он и так знал.

Что теперь?

Ему ответила башня. Стены начали поблескивать. Они искривились и застонали. На рокрите и железном литье лестницы проступила плесень. Из нее вырастали усики с когтями, вонзавшимися в новоявленную плоть башни. Из ран струилась мерзко пахнущая кровь. Башня раскачивалась туда-сюда, стеная и влажно клокоча. Пол стал губчатым. Серофф потерял опору под ногами. Он упал на колени, и его руки погрузились в податливое желеобразное вещество. Оно разошлось, и между его пальцев засочился желтый гной с красными крапинками.

Башня содрогалась, словно при землетрясении. Пол вздыбился, сбив Сероффа и Шенк с ног. В кровоточащих стенах открылись глубокие разломы. Все здание вот-вот должно было рухнуть, и оно как будто пыталось выбраться из земли, словно могло ходить.

Качка стала еще страшнее. Башня не пытается пойти, подумалось Сероффу. Она пыталась подпрыгнуть.

За оглушительными воплями башни Серофф услышал шум, похожий на рев тяжелых двигателей. Это длилось недолго, а затем пропало в вое легиона ртов башни. У него из ушей шла кровь. Он не слышал ничего, кроме криков.

Башня упала, и в то же время рванулась вверх. Горы рокрита низверглись на Сероффа, но не раздавили его. Они стали уже слишком мягкими. Это была плоть, обращавшаяся в слизь, а вскоре и в пыль. Они мешали дышать, душили. Он пытался плыть в чем-то средним между лавиной и водопадом. Мерзость падала на него, но при этом он поднимался. От этого ощущения кружилась голова. На него обрушилась тяжесть, и он понял, что они взлетают. Ему вспомнились собственные слова. То, что упало с неба, снова вознесет нас наверх.

Серофф задыхался в слизи башни. Он напрягал силы, зажатый разжижающейся плотью. Крики сдавливали его череп, словно железный обруч. Грязь пробралась в нос и рот, заполнила легкие. Он тонул в гнили, а кости трещали от перегрузки при подъеме. Он попытался закричать, но лишь еще глубже вдохнул жижу и отключился.

Серофф очнулся, давясь рвотой и откашливая пыль с густыми, почерневшими сгустками мокроты. В ушах продолжали звенеть вопли. Он был весь покрыт пылью и лежал, погрузившись в нечистоты. Болела каждая кость. Ощущение было такое, словно его использовали в качестве языка огромного колокола. Он сумел приподняться на колени, а затем потер лицо, ломая напластования пыли. Он вновь начал дышать и смог прочистить глаза. Звон в ушах стих до гудения насекомых.

Шенк находилась в нескольких футах от него, тоже приходя в себя. Они помогли друг другу встать, а затем медленно повернулись, озирая новое окружение. Они находились уже не в башне. Та умерла и сгинула, обратившись в пыль. Они были в огромном темном помещении. Пол под ногами Сероффа слабо вибрировал.

– Мы на корабле, – произнес он.

– Да, – отозвалась Шенк, надтреснутым от отчаяния голосом. – Мы груз.

Зрение Сероффа обрело резкость, и колоссальный трюм стал виден в деталях. Его окружала болезнь. Звучавший в ушах гул издавали насекомые. Облака раздувшихся толстобрюхих мухи, обожравшихся и ленивых, гудели над творившимся в зале страданием. Смрад был насыщенным, многослойным и вязким, словно мед. Удушливая влага рвоты, гнили и роз обвивала Сероффа, пробиваясь в его легкие. Пол утопал в перегное растерзанной плоти. Он источал тусклое зеленоватое свечение, равно как и плесень, которая росла на стенах и пушистыми сталактитами свисала с потолка. Повсюду были тела. Большинство принадлежало людям, хотя попадались и ксеносы. Они лежали, наполовину погрузившись в жижу и стеная от преобразивших их хворей. Из тел росли опухоли длиной с руку Сероффа, которые подергивались, будто незрячие черви. Некоторые из страдальцев размещались попарно. Из ран одной жертвы водопадами падали черви, извививавшиеся от нетерпеливого желания забраться внутрь тела другой. В центре трюма тела, многие из которых еще шевелились, были свалены грудой. На ее вершине, в окружении ореола из громадных роев мух, на троне из корчащихся, сочащихся слизью и разлагающихся тел восседала фигура. Силуэт был закован в броню, над его шлемом возвышался кривой рог. В руке он держал массивную иззубренную и изъеденную ржавчиной косу.

Увидев фигуру, Шенк застыла в шоке. К своему ужасу Серофф увидел, что ей стало еще страшнее.

– Тифус, – прошептала она. – Мы на “Терминус Эст”.

Тифус. Серофф знал это имя, как дети знают имена чудовищ, которые преследуют их в кошмарах. О Тифусе говорили шепотом, он был легендой, которую должны были скрывать, однако упорно рассказывали. Он был тенью, таившейся за смертью бесчисленных миров от чумы. Вестником бесконечного распада.

Шенк плакала.

– Стало быть, ты меня знаешь, – проговорил Тифус глубоким и гудящим голосом, напоминавшим духовой орган, заполненный крыльями насекомых. – Я думал, может, ты не знала. Это бы объяснило твою самонадеянность.

Тифус сошел с горы тел. Он приблизился, держа свою косу как символ власти. Его доспех был вздувшимся и растрескавшимся, оттуда извергались насекомые и ползучие мерзкие твари. Шенк отступила на шаг назад, хотя деваться было некуда. Тифус навис над ней колоссальным воплощением чумы.

– Может быть, ты думала, будто избежала кары. Я ждал, что так будет, когда минует первая сотня лет. Мне понадобилось много времени, чтобы отыскать тебя. И еще больше, чтобы понаблюдать за тобой и скроить наказание под тебя.

– Кары? – прохрипела Шенк.

Взгляд красных глаз на шлеме Тифуса опустился на лорда-комиссара. Серофф ощутил, что от презрения, которое чувствовалось за этими линзами, он съеживается еще сильнее. У него в груди начало надламываться нечто жизненно-значимое, более важное и глубокое, чем кость.

– Да, кары, – произнес Тифус. – Она воспользовалась моей чумой на Молоссе. Я не допускаю, чтобы подобная дерзость оставалась безнаказанной. – Он снова повернулся к Шенк. – Я оказал тебе честь, сотворив чуму специально для тебя.

– Я не понимаю. Я не заразилась.

Раздался звук, похожий на гром, доносящийся сквозь толщу слизи. Тифус смеялся.

– В твоем неведении вся суть. Ты пытаешься понять и контролировать, но не можешь. Я убил Эремус кошмаром. Он передавался от человека к человеку через страх. Как только ужас становился достаточно силен, людей поглощали кошмары, и они становились кошмаром сами. А затем прах страха наделял жизнью и смертью неодушевленное.

Но вы, с вашей уязвленной гордыней, и без того думали , будто ваша жизнь кошмарна. Вы, чужаки на Эремусе, познавшие высоты, где не бывал ни один уроженец этого умирающего мира, вы считали, что пали столь низко, что теперь можете лишь подняться. Ваша ожесточенность никогда не покидала вас, защищая от страха. До сих пор.

Шенк рухнула на колени, наконец повергнутая всем грузом отчаяния.

– Вот так, – произнес Тифус. – Теперь ты понимаешь. Значит, пора покончить с твоим иммунитетом.

Из дыры на его правом наплечнике хлынули насекомые с длинными многосуставчатыми телами, окружившие голову Шенк. Они ужалили ее, а когда она вскрикнула, устремились ей в рот. Она повалилась в перегной, содрогаясь в конвульсиях от боли. Шинель разорвалась, и из лопаток проступили грибы с острыми кромками.

Серофф зажал рот ладонью и отшатнулся прочь. Тифус снова рассмеялся.

– Ты льстишь себе, лорд-комиссар. Это ее наказание, не твое.

– У меня тоже иммунитет, – сказал Серофф. Укол гордости заставил его заговорить помимо собственной воли.

– По той же самой причине, однако тебе нечем гордиться. Падение Эремуса – это трагедия Ингрид Шенк. Не твоя. Ты ничего не значишь.

Нечто в груди Сероффа сломалось. Финальный удар сокрушил его гордость, и он увидел в себе то тщеславное насекомое, каковым и являлся. Самоуважение покинуло его, и кошмар пришел за ним.

Серофф упал. У него в горле ползли змеи, свивавшиеся клубком в легких. Последним, что увидели его глаза перед тем, как обратились в пыль, стал Тифус, который волок прочь бьющуюся в агонии Шенк, оставляя его одного в пищу кошмару собственной ничтожности.

Сон всегда начинался одинаково.

Он пребывал в окружении богатств, был осыпан ими. Драгоценные камни и металлы, ювелирные произведения. Все предметы роскоши, к которым он привык – в приобретении которых он все сильнее нуждался. Вещи, приносившие ему наивысшее удовольствие, наивысший комфорт: сувениры, безделушки, амулеты со всех планет, какие он когда-либо посещал.

И он, Тобиас Грейл, наслаждался. Поначалу.

Все постоянно начиналось по одному сценарию, и столь же постоянно затем неизбежно следовал сюжетный поворот. Ему становилось все менее спокойно – появлялось ощущение пощипывания, которое всегда как будто предупреждало его и на которое он всегда полагался. Кто-то вожделел того богатства, что он скопил и продолжал преумножать? Хотел отнять его? Похитить состояние, нажитое столь тяжким трудом? Если так, он этого не допустит! Грейл пригоршнями хватал монеты, камни, специально созданные им браслеты, собирая все, чтобы это не вырвали у него из рук.

А затем он останавливался, вперивая взгляд в окружавшую его черноту. Он мельком видел, как там что-то движется, слышал шепот и шарканье ног. Кто-то наблюдал за ним, почти наверняка дивясь его богатству. Чем больше он приобретал, тем сильнее становилась потребность защитить это все. Кто бы там ни был, часто он окликал их, требуя уйти и угрожая, ведь чем дольше длился сон, тем ближе и ближе они подбирались.

– Прочь! Берегитесь! – рычал он. Но ответом ему были лишь новые перешептывания.

Потом все снова менялось, и Грейлу мерещилось, что он слышит обрывки слов. Если уж на то пошло, они явно подталкивали его пополнять коллекцию. Но зачем? Чтобы они смогли забрать у него еще больше богатств?

Больше, ты можешь получить еще больше!

Грейл всегда щурился, пытаясь поточнее рассмотреть, что же это за фигура в тени – очевидно она сама была тенью. Но стоило ему решить, что он четко видит ее, как она вновь приходила в движение, становясь смутной и неразличимой, и опять раздавался шепот. Все это попеременно то будоражило, то пугало его. Разум метался от предполагаемых возможностей и приходящих в головы дерзких планов и схем к незамутненному ужасу перед претворением их в жизнь. Ужасу, что его поймают, или хуже того – лишат всего, что ему уже удалось накопить. Что он опять окажется в Гвардии. А то и как до нее – в трущобах родного мира, из которых он отчаянно пытался выбраться, зная, что этого можно добиться всего одним способом. Стать падальщиком, каковым он все еще оставался в глубине души.

Больше, всегда больше!

Посмотрите, как далеко он зашел, как добился своего места и положения, заплатив за них кровью и слезами. Он не собирался никому отдавать их. Впрочем, фигура хотела не этого – по крайней мере, у него было такое ощущение. На самом деле, временами Грейл задавался вопросом, ему ли вообще принадлежала идея начать все это. Ему, или кому-то другому? В конечном итоге, это не имело значения, результат не менялся. Теперь он жаждал еще, ощущал потребность добиться большего, закрепить свое положение.

Не менялась и концовка сна – прилив веселья и страха, когда фигура приближалась, нашептывая, но все еще оставаясь вне поля зрения. Но так ли все было? Не видел ли он… что-то?

Заверши свою работу!

Бурный коктейль эмоций заставил его резко сесть в кровати, тяжело дыша. Хватая воздух и оперевшись на руку, Грейл почувствовал, что простыни под ним, блестящая ткань которых и без того была скользкой, отсырели. Он утер лоб тыльной стороной другой руки, уставившись в пространство перед собой.

Там что-то двигалось. Отголосок сна, кошмара? Нечто перемещалось во мраке, шепча. Оно было все ближе и ближе. Запаниковав, Грейл крикнул, чтобы включился свет. Поскольку он не уточнил, включилась светящаяся сфера возле кровати, которая озаряла его массивное ложе, но не доставала достаточно далеко, чтобы получилось рассмотреть других присутствующих. У него здесь не было семьи: ни жены, ни детей. Жившие в его доме многочисленные охранники и слуги не имели допуска в личные покои.

Снова послышался шепот, и в круг света выступила высокая фигура. Только теперь осознав, что затаил дыхание, Грейл выдохнул. Его тело заметно расслабилось и сникло.

– Руссарт, – проговорил он срывающимся голосом. – Это ты!

– А кого вы ожидали? – спросил человек и сделал шаг вперед. Складки его облегающего комбинезона зашуршали друг о друга, издав шепчущий звук. Грейл оглядел его лицо с густыми темными волосами и бровями, выгнутыми на массивном лбу. Прочие рубленые черты, особенно столь же мощную челюсть. То, как он пристально смотрел на него: взгляд серо-стальных глаз словно принадлежал самому Грейлу. И, наконец, его мускулистую фигуру, растягивающую комбинезон. В годы, прошедшие с поры их совместной службы, Руссарт поддерживал форму, в то время как Грейл позволял собственному телу жиреть и размякать. Думая об этом, Грейл поплотнее закутался в одеяло, хотя это был единственный человек, которому он доверял больше всех в мире… в любом мире.

Правая рука Руссарта лежала на рукояти убранного в кобуру оружия – лазерного пистолета, который он на глазах Грейла уже пускал в ход без колебаний и пощады. Сейчас, видя, что они одни в спальне, он уже убирал руку, снимая палец со спускового крючка. Грейл задумался над вопросом, который ему задал заместитель и телохранитель: кого он ждал? Руссарт был единственным из охраны, кому он разрешил входить в его личные покои, и тот всегда находился на посту, даже по ночам. На этом Грейл особенно настаивал, на случай если понадобится позвать его мгновенно.

Но Грейл не ждал никого реального, так ведь? Только тень из своего сна, каким-то образом оказавшуюся у него в спальне.

– Нет… никого, – сильно смутившись, сказал он. – И вообще, что ты тут делаешь?

Руссарт кивнул в направлении наблюдавших за комнатой пикт-рекордеров, которые, должно быть, его и встревожили.

– Вы кричали и звали на помощь.

– Я не кричал, – возразил Грейл.

– Я это слышал еще от входа. Решил, что вы в беде. – Руссарт подошел чуть ближе. На его лице читалась тревога. Подобное не являлось чем-то невозможным. В конце концов, у Грейла имелись враги, хотя оставалось лишь гадать, как бы они сумели достать его внутри крепости. – Сны становятся хуже?

– Я в порядке, – заверил его Грейл и щелкнул пальцами, веля Руссарту передать ему халат состоявшего рядом кресла. Быстро закутавшись, он свесил ноги с кровати. Говоря с Руссартом, он не вдавался в подробности относительно снов, позволяя тому думать, будто они о поле боя: о Проходе Феннана и огромных зеленокожих ксеносах.

– Но вы…

– Я же сказал, что я в порядке, – огрызнулся Грейл. – Можешь идти.

Казалось, что Руссарт хотел сказать еще что-то, но затем передумал. Спорить с Грейлом в таком настроении было не самой мудрой мыслью. Вместо этого он кивнул, и тревога на его лице сменилась… неужто обидой? Лишь мимолетным ее проблеском, но все же.

– Увидимся утром на инспекции, – добавил Грейл, смягчив интонацию. Он действительно был благодарен за все, что сделал Руссарт. Кроме того, Грейл не представлял, что будет делать без человека, хранившего так много его тайн. Именно по этой причине тот получал столь щедрую плату, хотя возможностей тратить деньги Русарту особо не представлялось. Разве что когда они временами предавались азартным играм в различных подпольных заведениях. И даже тогда Грейл неизменно оказывался удачливее своего компаньона. Удачливее большинства людей.

Руссарт снова кивнул и вышел из комнаты. Грейл дождался щелчка двери, а затем потянулся за стаканом воды на прикроватном столике. У него отчаянно пересохло во рту, нужно было напиться. Трясущейся рукой он поднес сосуд ко рту и отхлебнул. После этого он отставил стакан, встал и отошел в дальний конец комнаты, вне досягаемости пикт-рекордеров. По пути он миновал зеркало, заметив собственное отражение. Несмотря на опрятный и ухоженный вид, глянувшее на него лицо все же было гораздо более округлым, чем несколько лет тому назад. Линия роста волос также быстро отступала назад, и ему на ум снова пришел Руссарт и то, как по-разному они с другом выглядят. Грейл покачал головой и двинулся дальше к своей цели.

Там он снял покрывало с ящика, который внешне походил на скамью, но на самом деле был сундуком, закодированным на отпечаток его ладони. Грейл посмотрел на него, а затем открыл и уставился на содержимое: как старое, так и новое. Он поспешно запер ящик и накрыл его.

Ему нужно было просто убедиться, что все в безопасности. Просто убедиться.

В рамках своих обязанностей губернатора шахтерского мира Араниум Грейл должен был ежемесячно проводить обход комплексов, и сегодня поутру челнок доставил его с полным комплектом охраны к одному из крупных рудников. Он пролетал над жилищами рабочих, которых было полно в этом обширном регионе планеты. По большей части они в той или иной степени пребывали в беспорядке и упадке – в глобальном порядке вещей они не имели важного значения. Грязные и неприглядные улицы, идеальное место для грязных и неприглядных дел.

Сейчас он надзирал за работами – само собой, издалека, поскольку ему не хотелось особенно приближаться к рабам, которые добывали жизненно необходимую руду, обеспечивая стабильные поставки для соседних миров-кузниц – и принимал отчеты о выработке продукции.

Место, где он находился, резко контрастировало с тем, откуда он прибыл несколько часов назад. Его дом-крепость, несмотря на старину, был крепким и выдержал испытание временем. Кроме того, в него было вложено немало денег, придавших ему новую жизнь и добавивших укреплений. К примеру, пустотный щит, которым можно было воспользоваться, чтобы уберечь себя и здание в случае вторжения или мятежа. Необычно, конечно, однако Грейл настоял на этой мере предосторожности. Всего лишь еще один уровень защиты, чтобы ощущать себя в безопасности.

Или взять вот обновление бального зала, который должен был вскоре потребоваться для устраиваемой Грейлом вечеринки. Он разослал приглашения знатным семействам, высокопоставленным чиновникам и видным деятелям. Как ему виделось, это был своего рода способ отметить славную работу, проделанную им с момента получения полномочий. Только за последние шесть месяцев показатели выросли втрое.

Были и потери, разумеется, как того и следовало ожидать. Невозможно подгонять рабочую силу так жестко, как это делали они, чтобы никто при этом не погиб. Однако эти жертвы служили высшей цели, служили Империуму. Без вклада, вносимого ими, равно как и сотнями прочих миров, вся имперская военная машина могла застопориться. Грейл и Руссарт, который, как и всегда за пределами крепости, не отдалялся от него дальше нескольких дюймов, ожидали от всех подчиненных, что те полностью отдадут себя делу. А если не могут? Что ж, значит они стали бесполезны, и от них «избавятся». Стимул остальным работать гораздо усерднее. Точно так же и тех, кто пытался скрыться – хотите верьте, хотите нет, но были и такие – подвергали казни в назидание всякому, замышляющему не подчиниться приказу или бросить свой пост.

Грейл воочию наблюдал многие такие казни, некоторые из которых проводил лично Руссарт, и оказалось, что они ему весьма по сердцу. Губернатор рассматривал их как необходимость, однако в какой-то мере и получал удовольствие от кровопролития. В отличие от тех времен, когда они вместе служили в Гвардии, для него теперь не было риска пострадать самому. Никакой опасности. Грейл всегда дорожил своей шкурой, а за последнее время у него появилось еще больше причин не расстаться с ней.

До выезда на рудник, когда они шли по залам крепости – минуя множество охранников и слуг, нескольких из которых Грейл распек по мелкому поводу, или вообще без оного – Руссарт поинтересовался, чувствует ли он себя в силах куда-то ехать, учитывая тревожный сон прошлой ночью. Грейл снова ответил ему, что он в полном порядке, и эту тему не следует поднимать.

– Не забывай свое место, – сказал он, – и как ты нем оказался.

Тот был в долгу перед Грейлом. Не только потому, что он взял Руссарта с собой, когда получил награду за свои труды – затребовав Руссарта себе в помощники – но и за то, что он сделал в тот день на передовой в Проходе Феннана.

– Я никогда не забываю, сэр, – отозвался телохранитель. – Как я могу?

Грейл не понял, что тот имеет в виду – то ли постоянные напоминания, то ли сами события, выжженые у него самого в мозгу.

Шум лазганов и лазпушек раздается по всему полку, уже несколько недель окапывавшемуся в проходе: на позиции, которая имеет стратегическую важность для этой кампании. Они пытаются создать видимость, что горстка уцелевших людей, сдерживавших здесь врага – который сейчас надвигается сквозь дым и огонь – это целая армия.

Рискуя бросать взгляды поверх кромки траншеи, где они находятся, Грейл и Руссарт на краткий миг замечают зеленые шкуры целей в тех местах, которые не прикрыты броней: на руках и головах. Желтоватые клыки в разинутых ртах, испускающих устрашающие вопли в качестве боевого клича. Подгоняющих собратьев мощными криками: «Вааагх!». Одна волна за другой после того, как непрерывный обстрел ракетами сделал свое черное дело.

Никто из их товарищей не уверен, услышали ли их призыв о помощи, достиг ли вообще сигнал цели. Пока что никто не пришел, но они должны держать фронт. Не дать оркам пройти.

По левую руку от Грейла Руссарт привстает и перемещается, целясь на ходу. Он берет прицел и поражает противников с разных углов, чтобы казалось, будто огонь ведет большее количество человек.

Но само собой, в конечном итоге кто-то прорвется. Как те двое, что спрыгнули в траншею правее, кромсая гвардейцев своими тесаками и окрашивая стены в ярко-красный цвет. Грейл палил без разбора, попадая по врагам и, в панике, по своим тоже. Он оказывал им услугу, кладя конец их страданиям. Оказывал услугу себе и Руссарту, кладя конец вражескому вторжению в лагерь.

А потом это щиплющее ощущение, чувство… чувство, будто что-то…

У них над головами стремительно падает ракета. Падает точно на них. Грейл неожиданно отталкивает Руссарта, отбрасывая того как можно дальше от места, куда приземлится взрывчатый заряд. Но это все равно слишком близко, их швыряет еще дальше, и мир переворачивается с ног на голову.

А потом… Потом только чернота.

Чернота и какое-то движение в ней…

– Сэр? Сэр?

Грейл огляделся, вспомнив, где находится: снова в настоящем, на руднике. К концу поездки им снова овладели раздумья и воспоминания. Возможно, дело было в шуме машин и фигурах рабов и каторжников, которые трудились на каждом уровне как будто бы в траншеях, дым, огонь…

Он тряхнул головой и оглядел стоявшего перед ним элегантно одетого мужчину с заостренными чертами лица и заглаженными назад волосами – Лючина, ответственного за выполнение норм. Тот как раз отчитывался, когда разум Грейла опять начал блуждать. Грейл повернул голову вбок, и человек нахмурился, как и Руссарт.

Лючин ожидал от начальства одобрительного кивка, может быть, пару слов похвалы за их работу на протяжении последних нескольких недель.

Больше, ты можешь получить больше! Ты можешь сделать больше!

Опять этот голос из сна. Все подгоняет…

Впрочем, по словам Лючина, они опережали график, что должно было привести к еще большему объему продукции, чем когда-либо в этом месяце. Руда металлов, камень и прочие полезные ископаемые, составлявшие основу силы Империума. Пушки, танки, воздушная техника и даже звездолеты – ничего этого не будет без производимого ими сырья.

– Продолжайте, – просто сказал Грейл.

Человек слабо улыбнулся и кивнул, хотя это больше походило на поклон. Он отвернулся и зашагал прочь, лязгая ботинками по металлическому балкону, на котором они стояли. Грейл посмотрел на часы: инспекция заняла большую часть дня. Времени оставалось только чтобы поесть, а потом ему и Руссарту требовалось быть в другом месте. Менее официальная встреча, однако не менее важная.

Встреча, касавшаяся работы, но не упоминавшаяся ни в одном официальном расписании или программе. Встреча, которая, судя по предыдущим, должна была оказаться чрезвычайно плодотворной.

– Губернатор, я полагал, мы сошлись на той же цене, что и в прошлый раз?

Они находились в глуши к востоку от столицы Араниума, среди недружелюбных гор и утесов. Человек, стоявший перед губернатором, был одет существенно менее элегантно, чем Лючин. Надетые на нем куртка и штаны были выцветшими, кое-где даже драными, а на его лице красовалась по меньшей мере недельная щетина. Впрочем, чего еще стоило ожидать от пирата вроде Сахаэля Дхейна? Не то чтобы он сам так представлялся  – ему импонировало считать себя предпринимателем, торговцем и помощником на все руки. Часто он выступал в роли посредника, связывая людей, которые не хотели ассоциироваться друг с другом и никогда не встречались лично.

Его основная команда выглядела не менее неряшливо. Некоторые были одеты в меха, прочие носили бронежилеты нескольких различных разновидностей. Пара щеголяла аугметикой. Это были люди, которым доводилось бывать в космосе и выживать там уже слишком долгое время. Их корабль, модифицированный имперский транспорт, недавно побывавший под обстрелом, судя по свежим подпалинам, имел столь же матерый вид, несмотря на несколько дерганую посадку с рискованным креном возле края утеса, где все они собрались.

– Соглашение изменилось, – произнес Грейл. – Двадцать процентов сверху, еще две сумки. Или уходите с пустыми руками.

Дхейн что-то пробормотал себе под нос и оглянулся на своих людей.

– А что, если я откажусь?

Грейл видел, что команда Дхейна напряглась, как и Руссарт – единственный представитель его охраны, присутствовавший на встрече. Чем меньше людей знало о подобных делах, тем лучше, и он очень мало кому доверял такие тайны. Так безопаснее. Он был уверен, что его телохранитель более меткий стрелок и сможет уложить их всех еще до того, как они успеют поднять оружие, однако надеялся, что до этого не дойдет.

– Что ж, тогда полагаю, что вам стоит подыскать другого поставщика. – Грейл знал также, что связанные с этим проблемы того не стоят. У них было взаимовыгодное долгосрочное соглашение, которое ни Дхейн, ни его покупатель не захотели бы ставить под угрозу. Уж точно не ради двадцати процентов. – Мы договорились?

Дхейн вздохнул и кивнул.

– Договорились, – согласился он.

– Хорошо, тогда давайте вернемся к делу.

Пират жестом велел вынести вперед плату и положить ее перед Грейлом для осмотра. В это же время рабы Дхейна – одетые в одинаковые темно-серые комбинезоны люди, которых он держал на борту для черной работы – занялись погрузкой контейнеров с рудой, ранее размещенных здесь сервиторами. Достаточно руды для их нужд, но не слишком много. Не то количество, от которого пострадает война, сказал себе Грейл. Объем, который никто толком и не заметит, особенно с их темпами выработки.

Когда Грейл поднял глаза от оплаты, восхищенный индиговым блеском драгоценных камней в сумке у него в руках, ему показалось, что он видит какое-то движение возле люка грузового ангара корабля Дхейна. Позади, среди теней, ставших длиннее, когда солнца в небе склонились к закату. У Грейла защипало кожу, и он сделал шаг вперед, глядя мимо рабочих.

Да, вот оно! Определенно движение. Фигура, та самая фигура из его сна. Чернота, обретшая форму. Сейчас еще больше, чем обычно – точно крупнее мужчины или женщины. Она вздымалась, даже корчилась. Нечто струилось во мраке, словно поток воды. Вот только сверху и по бокам оно клубилось, блестело, и к нему присоединялись другие подобные ему. Глаза Грейла сузились, и ему показалось, что он видит силуэты, похожие на извивающихся и выгибающихся червей. Были видны лишь их очертания. И все это время рабы Дхейна просто продолжали трудиться, загружая руду и явно не замечая ничего необычного.

К первым… щупальцам – только так их можно было описать – присоединялись все новые. Они медленно показывались, позволяя увидеть себя, а таившееся во мраке нечто наконец-то вышло вперед, обходя с краю лучи прожекторов корабля. Грейл издал бормочущий, слабый вскрик ужаса, осознав, что щупальца тянутся с лица твари. В сущности, они и были ее лицом, скользя и двигаясь туда-сюда, змеясь на ее голове. Должно быть, Дхейн ненароком привез с собой какого-то чужого, прицепившегося к кораблю снаружи.

Он выронил сумку и указал на существо, пытаясь заговорить, но не в силах издать ни звука. Затем он перевел взгляд на Руссарта, тыча пальцем в сторону червеголовой твари, и снова обрел голос:

– Ты не… Ты видишь это?

– Что вижу? – Руссарт посмотрел туда, но когда сам губернатор проследил за его взглядом, там уже была только чернота. Ничего, кроме ночи. Дхейн и его команда, не говоря уже о рабах, бросили свои занятия и наблюдали за губернатором.

– Я… – произнес он и моргнул. Потом еще раз. Там все так же ничего не было видно. Ни фигуры, ни щупалец.

– На что пялишься? Гони своих людей обратно за работу! – крикнул Руссарт Дхейну, который насупился, но повиновался.

Закончи свою работу!

Грейл ощутил прикосновение к своей руке и вздрогнул, но потом осознал, что это всего лишь ладонь помощника.

– Тобиас? – понизив голос, произнес Руссарт. – В чем дело?

Грейл уставился на ассистента, приоткрыв рот.

– Мне показалось, я видел…

– Что?

Грейл потряс головой и взял себя в руки.

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Но ты…

– Руссарт, – сказал Грейл, нагибаясь за сумкой с самоцветами. – Я же тебе сказал, что ничего там не было. И сколько еще раз мне тебе напоминать, что ко мне обращаются «губернатор Грейл»?

– Простите, но… – теперь уже Руссарт потряс своей головой с квадратным подбородком. – Меня никто не слышал, а бандитам Дхейна все равно.

– Не в этом суть! – парировал Грейл. – Вся суть в авторитете, в уважении.

– Вы считаете, что я вас не уважаю?

Грейл вздохнул.

– Руссарт, не углубляйся. Прошу тебя. – Он передал помощнику сумку с камнями. – Отнеси это все в челнок и готовься к отбытию. Я тебя через секунду догоню.

Руссарт неохотно кивнул и уже разворачивался, чтобы уйти, когда Грейл заговорил снова:

– И радуйся, дружище – в грядущие выходные нам предстоит много праздновать. Займемся другим делом.

Снова кивок, и Руссарт удалился, оставив губернатора в одиночестве наблюдать за тем, как последний контейнер загружают на корабль Дхейна, и машина, взлетев столь же неуклюже, как и садилась, направляется в ночное небо.

Грейл еще несколько секунд вглядывался в то место, где он видел… вообразил, что видел чудовищную тварь, после чего повернулся и зашел в челнок, готовясь вернуться домой.

Привычные Грейлу праздненства – по крайней мере те, которые доставляли ему наибольшее удовольствие – всегда носили более приватный характер.

Да, он играл, однако у него были весьма широкие вкусы. И это нигде не бывало столь очевидно, как в заведении, которым управляла женщина по имени мадам Эллада. Находившееся в еще одном из обветшалых переулков, это место гарантировало свободу действий. Искусные работницы Эллады были предельно услужливы, особенно если им как следует заплатить. Бизнес-операция иного рода.

Предоставив Руссарта самому себе в комнате неподалеку, Грейл и ни в чем себе не отказывал. Всегда наготове имелись и дурманные зелья. Стимуляторы, релаксанты… Все это было под рукой, чтобы принять вместе с вином или крепким алкоголем и обеспечить максимум удовольствия.

Как следствие, большая часть вечерних забав пролетела незаметно. Желания были удовлетворены – по крайней мере, желания Грейла, а только они и имели значение – и лишь к концу оплаченного времени Грейл начал чувствовать, что что-то не так. На самом деле, совсем не так. Стимуляторы и алкоголь притупили ощущение, но пощипывание продолжалось. Предупреждающий сигнал, всегда посещавший его перед…

Первым намеком стал какой-то хлопающий шум, как будто в комнату попала птица, которая теперь не могла выбраться наружу. Свет был притушен – не до полной темноты, но и без особой яркости – так что, когда Грейл попытался отследить источник звука, неуклюже карабкаясь по подушкам и телам, он не сумел разглядеть практически ничего, что могло бы его производить.

– Куда… куда вы? – спросила одна из бывших с ним девушек и переглянулась с компаньонками.

Грейл не отвечал, продолжая поиски. Хлопанье становилось все громче и громче. Он крутанулся на месте, услышав за спиной другой звук – на сей раз свист, за которым последовал шум удара. Как будто кто-то орудовал кнутом: такими часто били его рабочих, если те отставали от графика.

«Кто здесь с нами?» – вопросил он самого себя.

У Грейла было отчетливое ощущение, что за ним наблюдают. Куда бы он ни заползал, как бы ни старался укрыться – ему было не уйти от пристального внимания того, что находилось в тенях. Он сглотнул пересохшим ртом, подался назад на кровати и едва не свалился с нее, не успев удержать равновесие.

– Нет! Не подпускайте… Не подпускайте их! – проговорил он. Его взгляд метался с одной девушки на другую, словно моля их о помощи. Те выглядели просто озадаченными, они совершенно не понимали, о чем он говорит. Не слышали того, что слышал он, и у них не было такого же чувства, что на них смотрят. Им казалось, что он попросту спятил.

Но он не спятил. Грейл знал, что это не так. В комнате вместе с ними находилось что-то еще, некая сущность.

А затем он увидел. В темноте открылся глаз. Он был нормального размера, но не белый, а розовый, с радужкой цвета синего океана. Грейл втянул в себя воздух и поперхнулся – рядом открылся еще один глаз. За ним быстро последовал еще один, потом еще один и еще один.

– Н-нет, не может быть!

Все несколько глядевших на него глаз принадлежали чему-то огромному, комковатому и бесформенному, возникавшему из мглы. Его кожа цвета кровоподтека колыхалась волнами и вздымалась.

– Не п-подходи! Нет!

Грейл отвел глаза и метнулся прочь, отбросив с дороги одну из девушек. Но лишь оказался лицом к лицу с тем, что чуть раньше производило хлопающий звук. Крылья принадлежали не птице, а чему-то гораздо более крупному. Гораздо более смертоносному. Они распахнулись, словно громадные веера. По всей их длине и в направлении пола шли равноудаленные друг от друга гребни, туго натягивавшие кожистую ткань. Тело твари было мускулистым, оно могло бы посрамить даже его заместителя, а на голове красовался огромный клюв. Существо переливалось синевой, и чем ближе оно подходило, тем отчетливее Грейл чувствовал его гнилостное дыхание. Из массивной пасти стекала слюна. Он скривился, а затем его вырвало.

– Не дайте… Не дайте ему меня забрать! – выдавил он.

Он пополз в другом направлении, но и это не привело ни к чему хорошему. Грейл лишь чудом увернулся от того, что показалось ему кнутом. Однако увидев это вблизи, он быстро понял свою ошибку. На самом деле это был хвост, который прямо у него на глазах бешено взметнулся в воздух и снова ударил вниз, с треском врезавшись в пол. Перепуганный этим звуком, Грейл подскочил и что-то залепетал. Но еще сильнее, чем хвост, его вывел из равновесия вид того, чему этот хвост принадлежал – змееподобного чудовища с недоразвитыми предплечьями и двумя парами ног, лапы которого заканчивались кривыми когтями. Это имело тошнотворный серовато-розовый окрас, но тут и там его тело покрывали черные опухоли – часть из них сочилась жидкостью – которые оно носило с гордостью, словно медали.

– Нет… Нет! – завопил Грейл, простирая руки в поисках помощи. – Не дайте им причинить мне вред!

Но девушки уже выбегали из комнаты, распахнув дверь и уносясь по коридору. Через несколько секунд в проеме возник Руссарт. Он включил основное освещение, после чего окружавшие Грейла видения мигнули и исчезли, оставив его стоящим на коленях на матрасе и тяжело дышащим. Губернатор осознал, что, должно быть, таращится на телохранителя широко раскрытыми глазами, и медленно моргнул несколько раз. Прежде чем он успел сдержать слезы, те покатились у него по щекам и закапали на голую грудь.

– Тоб… Губернатор? – спросил Руссарт. – Что случилось?

Грейл опять почувствовал, что могучая фигура вызывает у него страх. Он быстро накинул на себя простыни, будто тогу, прикрыв собственное дородное тело.

– Н-ничего. Ничего не было.

Словно желая подкрепить свои слова, он взмахнул рукой, однако Руссарт не выглядел убежденным.

– Те девушки были напуганы, они кричали. Что…

– Я же сказал, ничего не было! – Грейл приподнял бровь. – Ты что, мне не веришь?

– Я… конечно, конечно. Но…

– Тогда хватит задавать мне такие дурацкие вопросы! – рявкнул губернатор.

Вскоре в комнате появилась и сама мадам Эллада, которая была далеко не в восторге от произошедшего, и выражение ее накрашенного лица говорило, что она не расположена к обсуждениям.

– Я знаю, что вас не переделать, – сказала она, – но мое заведение все-таки должно поддерживать свою репутацию.

Грейл громко рассмеялся, но она проигнорировала это.

– Бросаетесь на тени, на то, чего нет.

– Вы получите компенсацию, как и всегда, – сообщил Руссарт.

– Лучше, чтобы так оно и было! – отозвалась она. – А теперь, полагаю, этим двум «джентльменам» стоит одеться и уйти.

– С удовольствием, – произнес Грейл, когда Эллада удалилась, но чуть не запутался в простынях, когда слезал с кровати. Руссарт поспешил к нему и помог устоять на ногах, а затем подвел к месту, где лежала его одежда. К счастью, наряд был незамысловатым, поскольку они находились здесь тайно.

– Что-то ведь случилось, да? – спросил Руссарт, помогая ему надеть штаны. – Вы же знаете, мне можно доверять.

Грейл оглядел его, раздумывая, не рассказать ли, что именно произошло, а затем лишь вздохнул и покачал головой.

– Перебрал, Руссарт. Не более того, уверяю тебя. Слишком много стимуляторов, слишком много выпил. Сегодня вместе не пошло.

Руссарт покосился на него, но Грейл не обратил на это внимания. Ему не хотелось обсуждать произошедшее этой ночью до тех пор, пока он не сможет сам во всем разобраться. А этого точно не могло произойти, пока он оставался в таком состоянии.

В сущности, чем больше он размышлял, тем сильнее убеждался, что это и впрямь было просто воздействие наркотиков и алкоголя, давших пищу его воображению – все эти силуэты, которые он не мог различить во мраке. Кошмар наяву?

«А что насчет существа на обмене? Твари за кораблем Дхейна?» – не мог он не задаться вопросом. Тогда-то он ничего не принимал, не пил спиртного. Однако Грейл до сих пор видел перед собой то отвратительное лицо, те щупальца. Видел монстра, которому они принадлежали.

Он был уверен, что точно так же какое-то время будет видеть и тех, кто посетил его этой ночью.

Прогноз Грейла оказался точен.

Пока длилась следующая неделя, или несколько дольше, он начал видеть чудовищ не только во сне – когда ему вообще удавалось поспать – но и в реальном мире. Они возникали, когда он меньше всего их ожидал. Порой это случалось, когда он шел по коридорам, и тогда он обнаруживал, что хватает своих слуг и что-то кричит им в лицо, а также требует от охраны защищать его лучше. Кроме того, в эти дни в коридорах стало меньше народа. Количество персонала внутри все сокращалось и сокращалось – или же они попросту избегали его?

Видения случались вне зависимости от того, пил он или нет, принимал ли наркотики или воздерживался. Что оставалось неясно, так это подпитывались ли они его снами, или же дело обстояло наоборот. То ли будоражившие его явления становились тенями из кошмаров, то ли создания из снов просачивались в явь.

Он отменял встречи, в основном предоставив принимать решения другим – предположительно, Руссарту – и в конце концов перестал видеться с кем бы то ни было, из опасения показать, что ему становится все хуже и хуже. Что он бросается на тени, как выразилась мадам Эллада. В сущности, теперь Грейл практически не покидал свои покои, ссылаясь на одолевшую его болезнь (технически, это не являлось ложью), и когда он смотрел в зеркало, то видел там изможденного и неопрятного человека. Тот зарос щетиной сильнее, чем Сахаэль Дхейн, нечесаные волосы торчали в стороны, словно наэлектризованные, а вокруг глаз у него были ярко выраженные темные круги.

Во время одного особенно тяжелого эпизода Грейл перестал быть уверен, спит он или бодрствует. Границы между этим миром и тем, где он оказывался, закрывая глаза, размылись и слились, а пощипывание охватило все его тело. Тени больше не были едва заметными, как раньше, а виденные им создания со щупальцами, глазами, а теперь еще и с шипами и рогами, перестали скрываться. Его всего затрясло от ужаса. Они окружали его, стоящего среди всех своих богатств. Костлявые твари с раздувшимися животами, рогами на головах и ребрами снаружи сочащихся слизью тел приближались, издавая протяжные гудящие звуки. Другие, существа из разноцветного пламени, скакали, перебрасываясь огнем и искрами. Соблазнительные женщины с птичьими ногами, руки которых кончались щелкающими клешнями, исходили слюной и облизывали рты, а под их серой кожей пульсировали вены. Снова слышался шепот, новые требования. Грейл практически чувствовал, что его жажда и алчность каким-то образом привлекают их, придавая сил.

Больше, ты можешь сделать больше! Закончи свою работу!

Однако он ждал, что в любую секунду внутрь ворвется Руссарт и спросит, все ли с ним в порядке. Вот только на сей раз этого не происходило.

Так что Грейл собрался с духом и прорвался через кольцо окружавших его существ. Выбравшись в коридор, он поспешил в покои телохранителя. Оказавшись внутри, он захлопнул за собой дверь и привалился к ней.

– Губ… губернатор? – спросил ошеломленный Руссарт, который сосредоточенно изучал какие-то документы за столом. – Я не ожидал…

– Р-руссарт, ты что делаешь? Ты должен… должен меня защищать! – сбивчиво забормотал Грейл.

– Я именно этим и занимаюсь. Проверяю последние меры предосторожности к завтрашнему балу, – сказал тот. – А что?

– Завтрашнему? – Грейл начисто потерял счет времени и дням.

– Вы выглядите… – Руссарт скривился, но не стал заканчивать фразу. – Вам не становится лучше?

– Я… Я в порядке, – произнес Грейл, но не смог убедить в этом даже самого себя, не говоря уж о Руссарте. – Просто устал.

– Сны? – спросил Руссарт, вставая. – Или еще что-то?

Грейл промолчал, и он продолжил:

– Знаете, я часто думаю о том времени на передовой, в Проходе Феннана. Мне он тоже часто снится. Особенно последние мгновения, ожидание.

Услышав эти слова, Грейл невольно вспомнил, как лежал там в грязи, после взрыва.

Он заслонил Руссарта своим телом, защитив его, словно знал, что однажды получит такую же защиту взамен. Плечо болит, там видно что-то красное. Но никто из них не шевелится. Мгновения растягиваются в вечность, ход времени теряется. Грейл беззвучно зовет на помощь, всеми фибрами души взывая к любому, кто его услышит. Чтобы их спасли.

Потом слышатся звуки все еще бушующей наверху войны, но иные: отчетливый шум снижающихся «Громовых ястребов», выстрелы болтеров. Звуки, которые означают, что помощь наконец-то пришла.

Среди зелени мелькают проблески синего и белого, в бой вступают закованные в броню гиганты.

– Тут двое гвардейцев! – слышит Грейл чей-то крик. Затем в траншеях вместе с ними оказываются люди, которые вытаскивают их, поднимают на ноги. Поздравляют с тем, что они удержали фронт, удержали орков так долго. Сегодня враги Империума проиграли сражение здесь.

Перед ними фигуры в шлемах. Шлемах, которые превращаются в рогатые костистые лица со множеством зубов.

Они предлагают ему…

Его встряхнули, и Грейл рывком очнулся, осознав, что снова находится в покоях Руссарта.

– Губернатор? – спросил Руссарт. – Я вас на секунду потерял. В чем дело? Прошу, скажите мне.

Можно ли это сделать? Можно ли ему по-настоящему доверять?

– У меня такое ощущение, будто внутри меня что-то наконец проснулось. Бессмыслица, да?

Руссарт покачал головой.

– Может быть, даже нечто такое, что всегда… Нечто, приведенное в движение давным-давно, связь, которая в конце концов… И ему что-то от меня нужно. Что-то важное, связанное с этим местом. Ты же, как и я, слышал россказни о том, что там. И…

Грейл обхватил голову руками.

– Ты пугаешь меня, Тоб… Губернатор, сэр, – Руссарт подвел его к креслу и усадил.

– Я сам себя пугаю! – признался Грейл. Внезапно он схватил Руссарта за рукав и, стиснув, подтянул того к себе. – Мои враги, Руссарт, им нельзя позволить…

– Вы в безопасности, сэр. Вы в полной безопасности.

Взгляд Грейла упал на лежавшие на столе планы, которые изучал Руссарт. Как он и ожидал, они были невероятно подробны. Он будет в безопасности, никто не сможет до него добраться.

– Если вам нужно перенести завтрашнее… – произнес Руссарт. – Или, может, я смогу вас заменить?

Грейл снова вскочил, опрокинув кресло.

– Так вот что? – завопил он. – Этого ты хочешь?

– Нет, это всего лишь…

– Хочешь втереться в доверие к высоким гостям? Теперь я понимаю, понимаю… Я думал, нас устраивает наш уговор, Руссарт?

– Так и есть, – сказал тот, но не смог посмотреть Грейлу в глаза. – Ну, я хочу сказать… Я усердно тружусь на вас, сэр. Чуть больше признания могло бы…

– Больше признания!

Больше, ты можешь получить больше!

Грейл попятился.

– Ты хочешь стать посредником в каких-то сделках, которые я устроил сам, так ведь? Воспользоваться контактами из числа гостей?

– Я просто хотел сказать…

Продолжая пятиться прочь из комнаты телохранителя, Грейл вскинул руку:

– Я лично буду приветствовать их, Руссарт! Не беспокойся на этот счет!

Он решил, что позаботится об этом. Не позволит ни Руссарту, ни кому-либо еще пожинать плоды его достижений.

Чего бы это ни стоило, он будет там.

Оно того стоило, хотя бы ради того, чтобы увидеть выражение лица Руссарта.

Побрившись, приняв ванну и облачившись в полную парадную форму, губернатор Тобиас Грейл прибыл на бал в своей крепости с большим запасом времени до появления первого из гостей: некоего барона Киннселя из соседнего города-рудника Форндоза, который привел с собой жену и двух дочерей. Как того и требовало мероприятие, они также были одеты со всей возможной роскошью: он во фраке и брюках, дамы в кремовых и белых шелках, атласе и оборках. Все носили маски. У барона она была золотой и скрывала глаза, спутницы же предпочли серебристые личины с изящными узорами, которые они держали за палочки и которые будто бы все время путались с их кружевными париками.

– А вы сами не в маске, губернатор Грейл? – поинтересовался барон, наконец-то закончив представлять свое семейство.

Это была единственная недостающая деталь в его «костюме». Он пояснил, что предпочитает представать перед людьми таким, каков он есть.

– Мне нечего скрывать, – сказал он, усмехнувшись.

– О, но разве это весело? – хихикнула леди Киннсель.

– И впрямь! – произнес барон, а затем подался вперед и понизил голос. – По правде говоря, я надеюсь, что позже мы сможем обсудить парочку… деловых вопросов?

Грейл кивнул.

– Да, разумеется. Но пока что, прошу вас, наслаждайтесь приемом.

Что касается Руссарта, тот носил поверх всей верхней части лица угольно-черную маску, подходившую по цвету к его одеянию. Он мелькал неподалеку, проверяя, что группы охраны держат под контролем входы и выходы, не говоря уж о пространстве между ними. Прибывало все больше и больше гостей.

– Вы действительно преобразили это место, – сказала ему графиня Силлерби, задирая голову, чтобы оглядеть колонны колоссального зала и украшавшие стены полотна с изображением различных сражений из истории Империума. Топорщащееся платье и маска горчичного цвета придавали ей еще более блеклый вид, чем обычно. – Я здесь не бывала… о, должно быть, уже четыре года. Вы сотворили чудо, равно как и с добычей руды повсюду на Араниуме, насколько я слышала.

– Должно быть, вы очень горды, – произнес ее муж, более похожий на ее отца. Его белоснежная седая борода ниспадала из-под маски, облегая шею.

– Мы… Да, я горд, – ответил Грейл, с удовольствием принимая комплимент.

Очень горд. Ты славно поработал. И твоя работа еще не закончена!

Вечер продолжался, и в бальном зале становилось все больше людей в платьях и масках всех цветов радуги. Некоторые из гостей угощались предложенными блюдами, расставленными по краю помещения на бесконечных столах. Другие танцевали, начал играть полный оркестр. Грейл закончил есть большую порцию пирога и запивал ее лучшим вином, доступным в провинции, когда кто-то похлопал его по плечу.

– Прошу прощения, но не желаете ли… – спросила женщина в платье цвета электрик. На ее плечи ниспадал каскад каштановых волос, верхнюю половину лица скрывала маска существенно более темного оттенка синего. Она кивнула в направлении танцующих в зале. Грейл откуда-то ее знал, хотя и не был уверен, откуда именно. Возможно, она от мадам Эллады? Ему было известно, что Руссарт устроил так, чтобы несколько ее работников – как женщин, так и мужчин – были под рукой на случай, если кому-либо из гостей позднее захочется более экзотических развлечений.

– Конечно, с удовольствием, – произнес Грейл и взял ее за руку в перчатке до локтя. Он занял ведущую позицию, и они начали танцевать, смешиваясь с остальными в толпе. Дама с каштановыми волосами рассмеялась, и он невольно ответил тем же. Возможно, ее обществом он насладится и сам, подумалось ему. В конце концов, он уже какое-то время не посещал злачные места. Может быть, когда закончит с делами. Да, тогда.

Музыка стала нарастать, темп ускорился, и пара закружилась. Грейл улыбнулся и снова засмеялся. Женщина тоже засмеялась. Она танцевала, и ее волосы неистово развевались. Они летали вокруг ее головы, живя собственной жизнью, почти как…

Как растущие на голове щупальца, тянущиеся из лица. Грейл крепко зажмурил глаза, а затем снова открыл их. Картина вновь стала нормальной. Всего лишь проблеск…

Он ощутил пощипывание, предостережение.

Грейл столкнулся с танцором по правую руку от себя и повернулся извиниться, но вместо мужчины или женщины увидел существо с клювом на морде. Он напомнил себе, что так выглядели некоторые из масок, однако смотревшая на него личина была столь детализированной, что просто не могла не быть настоящей. К ней присоединился звук: захлопали кожистые крылья.

Он выпустил женщину, с которой танцевал, и свернул вправо, прочь от нее и человека-птицы. Но наткнулся на кого-то с мордой, полностью состоявшей из чешуи и неровных зубов. В черных как смоль глазах отражалось его собственное потное и мясистое лицо.

– Нет, не может быть! Не здесь. Пожалуйста, не сейчас! – закричал Грейл. Он наступил кому-то на ногу и глянул вниз, но лишь для того, чтобы увидеть тонкую линию разноцветных чешуек, обвивавшую голые икры танцора. При виде подобной мерзости он ощутил, как к горлу подступает желчь.

Музыки не было слышно за шепотом:

Закончи свою работу. Еще!

Грейл оттолкнул одно из тел в сторону, потом еще одно – в точности как когда пытался спастись из своих покоев. Только теперь ему казалось, что лишь там, в его комнате, он будет в безопасности.

– Руссарт! – заорал он, хотя и не видел своего помощника. – Руссарт, убери всех этих… Убери их отсюда!

Грейл переводил взгляд с одного лица на другое. Он увидел замешательство знати и аристократов, затем уродливых зеленокожих орков с торчащими из пастей клыками и, наконец, чудовищ иного рода. Тех, с которыми он сталкивался лишь в последнее время. Низменные твари из теней, но теперь имевшие такое множество оттенков: розовые, синие, зеленые, красные. Они приближались к нему, пробуждая что-то внутри него.

Он утратил ощущение времени. Казалось, будто это длится вечно.

Послышались крики и вопли – гости решили, будто им грозит опасность, и это действительно помогло очистить зал. Музыка прекратилась, музыкантов прогнали к выходу. Грейл нетвердо двигался дальше, отшатываясь от всех и пытаясь выбраться в коридор. Оставить шумную панику более чем сотни человек…

Взрывы, звуки пальбы лазеров.

… оставить это все позади, скорее вернуться в свои покои. Оказаться в безопасности, защитить свою собственность. Грейл буквально ввалился в дверь, захлопнул ее и забаррикадировался, придвинув к ней кресло и стол.

Он ворвался в спальню, схватил ящик, похожий на скамейку, втащил его на свою кровать и открыл, приложив ладонь. Проверить наверняка, что все на месте, самые драгоценные для него предметы.

А потом послышался шум. В тени. Грейл велел свету включиться, но, как и раньше, зажглась лишь небольшая прикроватная лампа. Она не доставала достаточно далеко, чтобы можно было понять, кто здесь. Кто проник внутрь, кто хотел заполучить принадлежащее ему.

Ты можешь получить больше!

– К-кто там? Назови себя!

Снова чудовища, снова те существа, которых он видел во сне и в реальном мире? Разбудившие его на самом деле?

Нет. Фигура вышла на свет, и Грейл вновь увидел своего старого друга Руссарта, снявшего маску. Он облегченно вздохнул. Тот добрался сюда раньше него. Ждал его, чтобы защитить.

– Губернатор, сэр.

– Ох, благодарение всему! Я уж думал…

– Хватит всего этого. Давайте к делу, так? Вы знаете, чего я хочу, – сказал телохранитель. – Вы всегда знали. Как минимум, подозревали.

– Что? – запинаясь, переспросил Грейл.

– Вашу власть, ваше богатство. Все. Я устал находиться в тени. Мы оба выжили в тот день в Проходе Феннана, но только один из нас стал губернатором этого мира.

Грейл обвиняюще наставил на него палец.

– Ты? Это ты со мной сделал? Отравил? В чем дело? Заняло слишком много времени?

Руссарт не ответил. Он просто вынул свой лазпистолет, держа палец на спусковом крючке.

– Руссарт, нет!

– Да, – произнес тот и выстрелил.

Грейл не услышал выстрела, но ощутил жгучую боль в груди. Он осознал, что валится на кровать, опрокидывая ящик и рассыпая драгоценные камни, металлы и ювелирные украшения. Предметы, доставлявшие ему наивысшее удовольствие, наивысший комфорт: эмблемы, безделушки, сувениры и амулеты. Они лились на него дождем.

Но было и кое-что еще. Вещь, которая упала вместе с ним на пол и ставшая последним, что он увидел перед тем, как все почернело. Перед тем, как тени окружили его в последний раз.

Медаль, полученная им за действия в тот день в Проходе Феннана. Теперь она была потемневшей и поблекшей, ее покрывали тонкие отталкивающие изображения, подобных которым ему прежде не доводилось видеть. Теперь она – и сам он – принадлежала, как он осознал в свои финальные мгновения, тем самым чудовищам, что преследовали его.

Напоминание об обещаниях, которые он должен был сдержать. О совершенном тогда обмене. Его без вреда заберут с прежней родины, из зоны боевых действий в Проходе Феннана. Не просто везение, ему устроят карьеру, положение. Но за ним будет долг. Они поняли друг друга.

Он создаст уязвимое место на Араниуме, который не просто имеет стратегическое значение – с этой планеты можно будет провести совершенно новую волну атак – но еще и поддержит своими природными ресурсами их смертные армии.

Силы Хаоса. Хозяева, которым он служил, не до конца сознавая это, и которым так и не смог услужить.

Как и они не смогли сохранить ему жизнь в этот раз.

Сберечь его.

Все еще держа лазпистолет перед собой, фигура подошла к губернатору Тобиасу Грейлу на шаг ближе.

Им было известно, что пикт-рекордеры записывают все и что свидетельство произошедшего попадет к нужным людям – об этом они позаботятся. Что очнувшийся настоящий Руссарт окажется под обвинением в убийстве, и на шахтерский мир Араниум назначат нового губернатора.

Фигура перебрала предметы, которые прятал Грейл, однако забрала всего один из них – старую военную медаль.

Фигура подняла голову, чтобы рекордер наверху точно запечатлел чужое лицо, а затем вновь отступила. Это лицо было подвергнуто изменению при помощи полиморфина, чтобы выглядеть помощником Грейла, пока тот спал в своих покоях. До него оказалось довольно просто добраться и вывести из строя – так же просто, как и попасть в покои губернатора раньше хозяина.

Просто для нее, подумалось Весс – члену храма Каллидус Оффицио Ассассинорум. Высококлассной убийце. Она находилась здесь уже некоторое время, ведя наблюдение. Один из рабов при обмене с Дхейном, одна из девушек мадам Эллады, безымянная женщина на балу. Она делала так, чтобы предсказания псайкеров никогда не сбылись. Чтобы Темные Боги и их силы, манипулировавшие Грейлом через его алчность и подозрительность, никогда не заполучили власть над этой планетой.

Теперь Весс тихо уходила тем же путем, что и пришла – едва заметно исчезала в тени, наконец-то завершив свое задание. Все всегда начиналось одинаково, но всякий раз заканчивалось по-разному: петлями и поворотами для пользы дела, пока оно не будет сделано. Пока ее работа не будет закончена. В любом случае это не сопровождалось ни удовлетворением, ни эмоциями.

Потому что суть не в гордости и не в принципе. Суть в Императоре. Суть в Империуме и его противниках. В том, чтобы удержать фронт.

И сегодня враги проиграли еще одно сражение.

[Эта часть на вики пока не переведена]

— До чего же смышленое животное, — командир друкари протянула руку и погладила Монику по лицу. Дознаватель скривилась, но ничего не ответила.

Силы друкари рассредоточились по посадочной площадке на крыше, а наверху кружили их изящные, увешанные цепями рейдеры. Лишь немногим судам удалось выгрузить экипаж, остальные корабли флотилии облетали вокруг вздымающейся громады Муниторума, словно хищные джунгливые коты, выжидающие момент, чтобы напасть.

Две ведьмы, удерживавших Монику, бросили ее на рокритовую поверхность и оставили стоять на коленях, а сами ушли срезать трофеи с павших. Моника не знала, что было хуже – то, что погибло столько ее друзей и сослуживцев из свиты инквизитора, или то, что ее сумели взять живьем.

Она заметалась, пытаясь высвободить руки из-под окутавшей ее колючей сети, но все усилия лишь загоняли крючья глубже в ее тело. Каждый раз при попытке вырваться из пут боль от множества впивающихся лезвий с заостренными зубцами едва не лишала ее сознания.

Ведьмы скрылись в здании, вероятно, в поисках людей, которых они прилетели похитить. Их компаньоны-кабалиты заняли позиции по краям посадочной платформы и приготовились контратаковать. За спиной у некоторых воинов были прикреплены древки знамен с той же эмблемой, что красовалась на корпусах рейдеров: узел из скрученной колючей проволоки, увенчанный голубым пламенем.

Как и сами рейдеры, броня воинов была маслянистого черного цвета с ярко-голубой отделкой на гранях.

Из пункта управления полетом появился инкуб в рогатом шлеме. Его белая, как кость, броня мерцала в свете посадочной площадки. Он демонстративно поднял руку с пучком проводов и энергосхем и едва заметно покачал головой.

Командир друкари опустила взгляд на Монику и, поставив ботинок пленнице на плечо, повалила ее набок. Моника уставилась на архонтессу, жалея, что не может высвободить хотя бы одну руку. Друкари обладала отталкивающей красотой. Ее движения, даже в грубой сегментированной броне, выдавали грацию, с которой чистокровный человек никогда не смог бы сравниться.

Черты ее лица были изящными и холодными, лишенными и намека на сочувствие или милосердие. Ее волосы, выкрашенные в яркий розовый, были зачесаны в жесткий и острый ирокез. Татуировки в виде переплетенных змей украшали левую часть ее лица.

— Маяк. Это была приманка? — спросила архонтесса. Ее дикция была безупречной, но выдавал певучий акцент. Чужацкий язык не привык говорить на низком готике, ровном, невыразительном ритме человеческих существ.

— Что, всесильные альдари не могут отличить настоящий маяк от поддельного? — Моника не чувствовала необходимость что-либо пояснять друкари, тем более что истина была до боли очевидной. На посадочной площадке не было никаких эвакуируемых, не было никогда.

Друг и наставница Моники, инквизитор Дейдара, узнала о предстоящем рейде друкари и даже разоблачила предателей в семье губернатора, но одному инквизитору было не под силу изменить течения варпа. Мир Телесто не смог бы своевременно получить военную поддержку для защиты от друкари помимо той, которой он на тот момент располагал. Половина свиты Дейдары организовала эвакуацию на луну Телесто. Вторая половина установила поддельный маяк, передававший место эвакуационного сбора так, чтобы силы друкари это услышали. Моника сожалела лишь о том, что ей и ее сослуживцам не удалось покинуть крышу прежде, чем началось вторжение.

Друкари взглянула на устройство, которое держал ее инкуб. Моника приготовилась к смерти. Но прежде, чем на нее опустился клинок инкуба, внимание собравшихся на крыше отвлекла череда взрывов. Несколько рейдеров начали оборонительные маневры. Архонтесса резко опустила голову и уставилась Монике в глаза, губы чужачки вытянулись в хищной усмешке.

— Это тоже твоя работа, мон-кей?

Моника лишь рассмеялась. Хорошую приманку всегда сопровождает ловушка, и Телестонский восемьдесят-седьмой был очень рад взять на себя эту роль. Автопушка достала цель и пробила сквозную дыру в одном из рейдеров над крышей. Тот резко спикировал вниз и скрылся из виду. Командир друкари казалась спокойной, но остальные ксеносы поспешно возвращались на свои корабли. Моника сморщилась от боли, но знала, что скоро ее мучения закончатся. Если ей повезет, один из снарядов телестонской артиллерии оборвет ее страдания прежде, чем друкари выпадет удовольствие сделать это самим.

К ее удивлению, архонтесса рассмеялась, издав скрипучий, каркающий звук, будто убивали ворон.

— Ты заманила меня сюда, пообещав десятки тысяч беззащитных беженцев, — сказала она. — И это весомый поступок, обмануть Налетчицу, архонтессу Келаен Абраак, Иларха Повелителей Железных Шипов. — По ее сигналу ведьмы ухватились за осколочную сеть и вздернули Монику на ноги, чтобы передать Келаен. — В награду за свершенное я позволю тебе жить до тех пор, пока ты не получишь все до последнего дары, которые эти десять тысяч рабов должны были принять из наших рук.

Ухватившись за впившиеся в тело пленницы крючья, Иларх поволокла ее по жесткому покрытию посадочной платформы к ожидавшему рейдеру. Моника зажмурилась и закричала.

Она проснулась в полной темноте. Пробуждение после глубоких, безжалостно реалистичных снов всегда дезориентировало ее. Ее сердце колотилось, а губы были прикушены. Глухой раскат грома переключил ее внимание на затихающий стук дождя о камни. Это был хороший признак. На рейдере друкари не было камней. Никогда не было. Камни означали аббатство. Означали относительную безопасность Святой Соланьи. Моника лежала в темноте, медленно дыша и позволяя спадать напряжению в ее теле.

Она осторожно изучила свое местоположение. Твердый холодный каменный пол монастыря под ней успокаивал, давал ощущение чего-то древнего и незыблемого, на чем она могла сфокусироваться, пока возвращалась мыслями в настоящее. Толстая металлическая рама кровати в сантиметрах от ее лица означала, что она все еще в безопасном укрытии. Она пошевелила губами, почувствовав знакомую боль. Сдерживание крика стало для нее стратегией выживания, стало частью ее самой, настолько, что даже во сне она скорее прокусила бы насквозь свои губы, чем открыла рот и вскрикнула. Пошевелив плечами, а затем бедрами, Моника выбралась из-под кровати. Задержавшись, чтобы потянуться и разогнать боль в шее и спине, она отодвинула кровать от окна, прокатила по комнате и вернула в угол — туда, где сестры хотели, чтобы она стояла.

Моника проделала это медленно и аккуратно, чтобы шум от тяжелой кровати не переполошил госпитальеров. Она передвинула от двери маленькую книжную полку, которую ей позволили держать, и поставила пустой стакан обратно на тумбочку у кровати. Затем она позаботилась о том, чтобы постель была измята так, будто на ней спали.

Моника подошла к отполированному металлическому зеркалу, встроенному в стену. Несмотря на то, что статус служителя Инквизиции давал ей много свобод в стенах Святой Соланьи, ее лишили права держать у себя настоящее зеркало после досадного недоразумения с другим пациентом: по несчастливой случайности его шизоидный лепет прозвучал схоже с языком альдари. Она осмотрела себя под веками, за ушами и у основания шеи, высматривая следы хим-инъекций. Задержалась у зеркала, чтобы убедиться, что лицо, отразившееся в нем, действительно принадлежало ей. Когда Монику только извлекли из плена Келаен, ее лицо выглядело иначе: бледное, как рыбье брюхо, после нескольких лет проведенных в почти абсолютной темноте. На нем пресекались и закручивались по спирали шрамы и клейма — узоры, десятилетия выводимые истязателями. Зубы ее были остро заточены до неестественного вида. Благодаря ходатайству инквизитора Дейдары, госпитальеры восстановили большую часть тела Моники, свели радиацией татуировки и заменили ее сточенные зубы на керамитовые имплантаты, более похожие на человеческие. Убедившись, что в течение ночи ей не вкалывали наркотики, Моника снова обернулась к своей келье.

«Келья» было подходящим словом, но только лишь потому, до того, как стать медицинским учреждением, Святая Соланья была аббатством. По правде говоря, комната была обставлена с комфортом, хоть и небогато. Нечто более роскошное встревожило бы Монику — опыт, приобретенный за долгое время, подсказывал ей, что все хорошее оборачивается западней.

Девушка подошла к окну и остановилась под ним. Поперек сводчатой ниши тянулся толстый железный прут. Когда-то на ней висел гобелен, но Моника предпочитала солнечный свет: теплое, осязаемое напоминание о том, что она находилась вдали от царства друкари. Она постояла там некоторое время, позволив все еще восходящему утреннему солнцу согреть ее плечи, наслаждаясь ощущением, пока это было возможно. Весенние бури случались все чаще, и скоро должны были наступить дни, когда солнце совсем перестанет выглядывать из-за черных грозовых туч. Через минуту она вытянула руки вверх, схватилась за прут от гобелена и начала подтягиваться. Раньше она занималась гимнастикой для тренировки, но ее заточение сделало это невозможным. Сестра Розия научила ее комбинации военной калистеники и интенсивных упражнений с использованием веса собственного тела, и Моника посчитала силовые тренировки и боевую подготовку более ценной, чем ловкость гимнаста.

Сестры принесли ее завтрак. Одна из них пристально смотрела на Монику, в то время как вторая опустила поднос на стул перед книжной полкой. Они кивнули Монике, а она вежливо кивнула им в ответ и дождалась, пока они выйдут из кельи, прежде чем приблизиться к подносу.

В обычных санаториях могли кормить комбинированными пайками, чтобы снизить издержки, но в Святой Соланьи содержали богатых и влиятельных сумасшедших. Здесь пациенты получали настоящую еду, хоть и без изысков. Моника критично осмотрела свой завтрак: богатая белком каша с двумя ломтями хлеба, полоска собачатины и смесь бобовых в темном апельсиновом соусе.

Моника понюхала поднос, затем аккуратно обмакнула палец в каше и намазала ее на запястье. Она проделывала это с каждым блюдом на подносе, втирая пищу в кожу и задействуя участки выше по руке. Затем она начала тихо считать и продолжила тренировку.

Отсчитав пятнадцать минут про себя, она подошла к окну и осмотрела свою руку в солнечном свете. Убедившись, что ни на одном из участков с пищей не появилась сыпь, она вернулась к подносу и откусила по маленькому кусочку от каждого блюда, быстро пожевала и выплюнула в ночной горшок. Затем подождала еще двадцать минут. После этого, не почувствовав себя хуже, Моника вернулась к тарелке, откусила и проглотила по небольшому куску, продолжив тренировку. Наконец, спустя полчаса, наконец убедившись, что пища безопасна, Моника встала на колени перед стулом и жадно набросилась на еду. Бобы остыли, а каша затвердела, но это было неважно. Она закончила завтрак, запив его глотком воды из кувшина со своей тумбочки. Воду в этом кувшине не приносили сестры; Монике разрешали набирать ее самой каждый вечер, и не приходилось делать отсчеты, чтобы убедиться в ее безопасности. Один ломоть хлеба она оставила, добавив его в тайник с экстренным запасом провианта, который прятала за расшатанным камнем в стене под кроватью. Хлеб быстро зачерствеет, но в сухом воздухе монастыря еще какое-то время не покроется плесенью.

Сестра-настоятельница Амалия обычно навещала пациентку в утренние часы и провожала в сад, поэтому Моника удивилась, увидев за открывшейся дверью не морщинистое лицо и коренастую фигуру Амалии, а инквизитора Дейдару.

Сестра Амалия любила использовать прогулки по саду как повод попытаться убедить Монику рассказать о своих воспоминаниях и якобы помочь выздоровлению. Моника терпеть не могла хладнокровное спокойствие Амалии, но она мирилась с ее наставлениями в надежде снова послужить Инквизиции. И все же в те редкие дни, когда у Дейдары появлялась возможность навестить пациентку, Монике действительно удавалось послужить Инквизиции, рассказывая правду о мучениях, пережитых в руках друкари. Для своей старой подруги девушка с готовностью раскрывала свои психические раны.

Пока они прогуливались, Моника грызла ноготь на большом пальце. Она не смотрела Дейдаре в глаза. Инквизитору можно было доверять; если опасность появится, она придет откуда угодно, только не от старой подруги.

— Помнишь, о чем мы говорили в прошлом месяце? — спросила Дейдара. Моника кивнула так, что неподготовленный человек не сумел бы заметить.

— Я нашла шесть окурков от палочек лхо в западной части сада, — сказала она. Моника дергала зубами заусенец. Она терпеть не могла грызть ногти, но симулировала эту привычку, чтобы прикрывать рот рукой. — Восемь окурков, если извлечь из них чистые компоненты, обеспечат смертельную дозу никатрата. — Моника быстро осмотрелась. Она доверила надежному взору Дейдары следить за возможным появлением опасностей, но все равно должна была убедиться, что за спиной никто не шел. — Я подумала, что кто-то варит яд в своей палате, но сестра Розия говорит, что просто санитар Хембра заядлый курильщик лхо.

— Очень хорошо, — ответила Дейдара. Они медленно прогуливались. Со стороны казалось, что походка инквизитора была медлительной поступью пожилой женщины. Ее слабость была такой же притворной, как и привычка Моники грызть ногти, но размеренный темп ходьбы позволял успокоить пациентку и помогал ей сосредоточиться. — Однако я имела ввиду твой рассказ о том, как ты пыталась сбежать на корабль флота корсаров альдари, притворившись геллионом.

Моника снова кивнула. Она замолчала, тщательно обдумывая свои слова, пока они проходили из монастыря в южную часть сада. Сестра Амалия считала, что свежий воздух помогает успокоиться ее пациентам, но Моника всегда ощущала в саду некоторую тревожность. Она понимала, что остров — изолированное место, но в саду чувствовала себя уязвимой для возможной атаки. Вокруг не было никого, кроме садовника, ухаживающего за двойными рядами лозы винных ягод. Вместо того, чтобы присесть на одну из резных каменных скамеек и насладиться видом солнца над Крессидианским морем, Дейдара повела свою протеже мимо низких зарослей шиповника, окружавших трельяжи с лозой. Моника чтила мудрость своей наставницы. Амалия всегда уговаривала пациентку присесть во время расспросов, но, оставаясь в движении, ей было проще сфокусироваться на настоящем.

— Я знала, что на флагманском корабле будет не намного безопасней, но посчитала, что он, по крайней мере, крупней, с множеством мест, где можно спрятаться, и большими шансами на побег. — Керамитовые зубы Моники аккуратно отделили часть ногтя, который она грызла. Вместо того, чтобы сплюнуть огрызок в кусты шиповника, она смахнула его ладонью и отрешенно уставилась вдаль.

— Можешь описать цвета, которые ты видела на корсарах альдари?

Моника моргнула и покачала головой, чтобы сосредоточиться на настоящем. Дейдара пристально смотрела на нее. Ее лицо выражало лишь терпеливое спокойствие в ожидании ответа, который непременно последует.

— Я… Я не уверена. Они носили оранжевый, кажется. Оранжевые табарды и белые маски.

Инквизитор сделала пометку стилусом. Моника ненавидела эти встречи так же сильно, как и любила. Возможность увидеться с подругой и наставницей радовало Монику так, как не радовало ничто на свете. И так же горько было смотреть, как Дейдара вновь покидает ее, зная, что самой Монике, вероятно, никогда не позволят выйти за пределы этих стен. Моника ненавидела себя за неосведомленность, когда не могла сразу же ответить на вопрос Дейдары. Она знала, что разум ее был словно лужа шлама; испорченный, замутненный и разбитый, но все же усыпанный ценными самородками, которые смог бы отсеять терпеливый исследователь.

— Это полезная информация? — спросила она.

Инквизитор была родом с Ваала, и ее лицо обычно было таким же эмоциональным и выразительным, как выгравированные маски Кровавых Ангелов, защищавших ее родной мир. Моника долгие годы путешествовала со своей госпожой и научилась различать на ее лице едва заметные признаки истинных переживаний. Инквизитор выразила одобрение, слегка приподняв уголки губ, и Моника знала, что это было теплой улыбкой. Дейдара изменилась за то время, что Моника провела в плену, и еще сильней — за месяцы ее выздоровления. Но под прядями волос, успевших поседеть до серо-стального цвета, в глубине глаз, что теперь обрамляли новые морщины, Дейдара оставалась все той же женщиной, за которой Моника поклялась следовать до конца своих дней.

— Полезная, — ответила инквизитор. Она внесла отметку в свой инфопланшет и задумалась на мгновенье. — Твое пребывание на флагманском корабле корсаров: как много раз ты пыталась сбежать, прежде чем попала на него? Как долго находилась в плену на тот момент?

Моника покачала головой:

— Трудно вспомнить точно. Все сливается в одно. Каждый раз, когда Иларх затевала игру, в которой давала мне поверить, будто мой побег удался, она выжидала все дольше и дольше, прежде чем снова явиться за мной. Я бродила по кораблю корсаров несколько часов, а значит находилась в заключении уже больше года. Но это было до захвата «Пасти»; тот раз длился несколько дней.

Тогда друкари сражались с агентами Инквизиции на космическом скитальце, известном как «Голодная пасть», поэтому инквизитор смогла бы примерно определить временные рамки. Иларх позволила Монике сбежать на скиталец в тщетной надежде найти отряд Инквизиции и, разумеется, снова поймала беглянку прежде, чем та сумела даже приблизиться к спасению. Пока Моника блуждала в кромешной темноте лабиринтов скитальца, где обломки потерпевших крушение кораблей, столкнувшись, сплавились воедино. Под гнетом тишины вакуума ее рассудок подтачивали причудливые слуховые галлюцинации, и даже время, словно кровь, утекало прочь…

— Сестра Амалия говорит, у тебя трудности с приемом пищи.

Моника встряхнула головой, заставив себя вырваться из затягивающих в ловушку воспоминаний к безопасной реальности. Она прикусила губу изнутри, и острая боль с легким привкусом крови напомнила ей оставаться здесь, здесь, здесь; хотя бы до тех пор, пока она не выполнит свой долг и не перестанет быть полезной инквизитору.

— Я ем. Просто очень осторожно.

Дейдара кивнула и продолжила делать заметки в инфопланшете. Синие воды Крессидианского моря были прозрачны, но горизонт омрачала полоса тяжелых черных туч. Скоро начнутся бури. Иногда Моника недоумевала, почему Святую Соланьи отвели под санаторий, принимая во внимание ежегодные проявления стихии и ужас, который они наводят на пациентов, но полагала, что несколько дней разрушительных штормов компенсируются спокойствием и умиротворением, царящим здесь все остальное время.

— Нам нужно обсудить еще кое-что, — сказала инквизитор.

— И что же?

— Сестра Розия.

Моника кивнула, вновь полностью сосредоточившись на настоящем. Не смотря на то, что Святая Соланья официально считалась медицинским учреждением, монастырь по-прежнему оставался святыней Императора, что гарантировало Его покровительство. Адепта Сороритас назначили для этого только одну Сестру Битвы, но важность ее была неоценима, особенно для Моники. Когда разум пациентки шел кругом из-за собственного параноидального воображения, которое начинало соотносить события, никак друг с другом не связанные, сестра Розия была единственной, кто воспринимал ее слова всерьез. Тогда как сестра Амалия отмахивалась от каждого утверждения, считая его нездоровым порождением надломленного ума, сестра Розия относилась к Монике как к боевому товарищу. Она внимательно обдумывала слова пациентки и оценивала значимость улик, которые та охотно предоставляла.

— Она на другом мире, — сказала Моника. — Орден Священной Розы требует, чтобы она принимала участие в учениях с боевой стрельбой каждый солнечный цикл. Она сейчас на Суммане Примарис и должна вернуться в конце этой недели.

Моника произнесла эти слова механически, будто повторяла заученное. Так и было. Сестра Амалия напоминала ей об отсутствии сестры Розии по нескольку раз на дню в течение нескольких недель еще до того, как та улетела. Порой психотическое расстройство пациентки проявлялось особенно сильно, и Розия была единственной во всем монастыре, кто мог убедить Монику угомониться. Сестра Амалия хотела быть уверена, что у пациентки не случится приступа паранойи, осложненного невозможностью вспомнить, куда подевался человек, которому она больше всего доверяла. Когда сезон штормов достигнет апогея, у госпитальеров будет и без того хватать пациентов, неспособных совладать со стрессом. По ночам аббатство будет местами превращаться в наполненный воплями сумасшедший дом.

— Сестра Розия погибла, — сказала инквизитор.

Лицо Моники застыло. Она слышала, что инквизитор продолжала говорить, но лишь наполовину вникала. Убита во время учений с боевой стрельбой. Истинная служительница Золотого Трона. Случайный подрыв крак-гранаты.

Моника слушала Дейдару вполуха. Инквизитор задавала формальные вопросы, на которые та давала формальные ответы, но Дейдара догадалась, что ее бывшая дознавательница снова скрылась в убежище собственного разума. Монике совершенно не хотелось потеряться в приступе паранойи прямо перед своей старой наставницей, но ей нужно было время, чтобы подумать. Ежегодные штормы всегда были самым опасным периодом. Тайфуны, приходящие со стороны моря, блокировали сообщение на день, а иногда и на всю неделю. Последние три года Розия всегда прислушивалась к Монике и держалась особенно бдительно, но кто же будет охранять монастырь без нее?

Моника не могла контролировать течения безразличной вселенной. Порой, знала она, нельзя контролировать даже то, что происходит с тобой. Единственное, что ты можешь контролировать — это собственные реакции. Моника снова и снова уговаривала себя оставаться спокойной и собранной. Сад постепенно исчез, и лишь присутствие Дейдары связывало ее с окружающим миром. Со временем, исчезла и она.

Моника открыла глаза. Не было времени теряться в бреду. Коридоры корабля корсаров были просторными и сводчатыми, в них отдавался эхом каждый звук. Гладкая белая поверхность пола как будто намеревалась ее выдать, и Моника напрягала все усилия, чтобы ее шаги не отдавались грохотом ботинок, выдававшим ее присутствие.

Она зашла слишком далеко, чтобы потерпеть неудачу теперь. Она неделями морила себя голодом, дабы ее изможденные черты позволили ей сойти за одну из друкари. На протяжении нескольких мучительных часов она украденным оселком для клинков затачивала себе зубы до остроты, бывшей отличительной чертой воздушных банд. Она с ног до головы одета в плотно облегающий летный костюм, который украла у мертвого геллиона. Она вооружилась его оружием, но все равно держалась как можно дальше от остальных маньяков на борту, которых Иларх, казалось, привлекала так охотно. Моника была готова настолько, насколько это было возможно.

У Налетчицы была запланирована встреча с бароном корсаров, обменять припасы на имперских пленных, недавно взятых корсарами. Моника знала, что если им удалось захватить такие большие силы, как поговаривали, среди добычи должен быть небольшой шаттл или спусковой челнок. Такие примитивные технологии не интересовали друкари, но корсары обязательно придержали бы эти «сокровища», чтобы торговать с другими ксеносами или ренегатами Империума Людей.

Сзади донеслась перебранка: геллионы, с которыми она пробралась на борт, недавно побратавшиеся с корсарскими налетчиками, теперь о чем-то яростно спорили с ними. Каждая минута, проведенная среди геллионов, была для Моники одновременно и мукой, и ликованием. Если бы грызущиеся убийцы раскрыли ее обман, они сначала запытали бы ее до смерти, а уж потом задумались о последствиях за загубленного питомца Иларх. Монике было все равно; мучительная смерть была лучше бесконечных страданий в роли игрушки Келаен. Ее похитительница уже несколько раз позволяла Монике попытаться сбежать, но каждый раз возможность оборачивалась лишь западней, чтобы поглумиться над беглянкой. Тем не менее, Монике никогда еще не удавалась ни зайти так далеко, ни осмелиться на подобное. Глубоко в недрах корсарского корабля она была вне власти Калаен. Если ее сейчас разоблачат, смерть от рук корсаров, по крайней мере, будет быстрой.

Моника услышала корсаров прежде, чем разглядела. Коридор резко повернул, и показались двое налетчиков в оранжевой броне корсарских войск. Они стояли на страже перед входом, который, Моника полагала, должен был вести во вспомогательный грузовой отсек. Если корабли противника действительно были захвачены, они должны находиться именно там. К счастью для нее, было похоже, что у солдат альдари за пределами искусственных миров сильно хромает дисциплина. Стражники грызлись из-за небольшого запаса дурманных зелий, которую они купили или выкрали у гостивших друкари.

Моника не дала им шанса составить мнение о ней. Проходя мимо стражей, она выстрелила в спину тому, что поближе. Шипящий осколочный пистолет выпустил в жертву пучок игл, и стражник свалился, выгнув спину. Яд так быстро распространился по его организму, что парализовал легкие раньше, чем тот успел закричать. Не успел первый альдари удариться об пол, дергаясь и пуская пену изо рта, она сделала выпад над его падающим телом и пырнула второго стражника клинком ведьм. Он вскрикнул, но у Моника уже вошла в раж. Два года, проведенных в плену у друкари, отточили ее рефлексы до предела, и ее рука молниеносно вогнала тонкое лезвие в горло налетчика, пресекая крик и не дав поднять тревогу. Он попытался выхватить оружие, но она прижала его к полу, снова и снова вонзая.

Если бы кто-то услышал шум, ее бы мгновенно обнаружили. Она высыпала содержимое из мешочка с наркотиками в карманы, затем убрала осколочный пистолет в разгрузку своего украденного облачения, но оставила ведьминский клинок в теле мертвого налетчика. Если кто-нибудь найдет трупы, пускай решит, что они погибли в драке с гостящим геллионом из-за украденных наркотиков.

Моника развернулась и дотронулась до руны на люке грузового отсека. Проход с шипением отворился, и за ним показался отсек, забитый техникой. Ее интуиция не подвела: среди добычи валялись полдюжины спасательных капсул и посадочный шаттл «Аквила». На пути к спасению оставалась лишь одна преграда: толпа альдари, состоявшая из друкари и экипажа корсаров. Перед толпой выделялись две фигуры — Иларха и барона корсаров.

Моника отпрянула, и собравшиеся разразились хохотом.

— Можешь снять свою нелепую маскировку, когда захочешь, мон-кей, — сказала Келаен. — Думаю, украденную одежду придется сжечь. Мои геллионы жалуются на твою вонь с тех пор, как началась наша игра, так что я сомневаюсь, что кто-то станет после тебя ее снова носить. — Иларх внезапно улыбнулась, будто ее посетило злобное вдохновение. — И все же, в награду за твой успех я позволю тебе оставить сточенные зубы, которые ты себе сделала.

Альдари принялись хохотать еще громче. Моника попятилась, спотыкаясь, смех эхом отдавался у нее за спиной. Она бежала, высматривая, где можно спрятаться, но знала, что это бессмысленно. Иларх всегда найдет ее.

Ее разбудил приглушенный металлический скрип. Моника открыла глаза, ее сердце гулко билось. Перекрещенные металлические пружины ее матраса уставились на нее в ответ. Что-то было не так. Она внимательно прислушалась и через мгновение была вознаграждена звуком медленно открывающегося окна над кроватью.

Моника медленно и бесшумно протянула руку к расшатанной пружине. Ушло несколько дней чтобы ее выкрутить без каких-либо инструментов, и еще больше времени — чтобы выпрямить треть ее длины и заточить этот участок до достаточной остроты. Кровать заскрипела от навалившегося сверху веса. Моника улыбнулась. Неважно, какие ужасы она предвидела, ее немного утешало осознание собственной правоты. Агенты Иларх наконец-то явились за ней. Девушка плотно прижала руку к груди и дожидалась своего шанса, а пришелец снова переместится, заставив пружины над ней сместиться и выгнуться.

Когда наконец бледное лицо заглянуло под кровать, Моника ударила, вогнав заточку в глазницу противника. Когда несостоявшийся убийца завопил, девушка перекатилась на бок и рванулась из-под кровати. Вскочив на ноги, она побежала к двери. Но прежде, чем сумела ее распахнуть, пара бледных рук схватили ее за плечи и рванули обратно.

Моника резко запрокинула голову, и влажный хруст ломающегося носа известил ее, что боль, разлившаяся по затылку, была ничтожна по сравнению с той, что испытал атакующий. Она наступила ему на подъем стопы и вывернулась, рывком высвобождая руки.

Пришелец был худощав, а его единственный оставшийся глаз был непроницаемо черным глазом друкари. На нем не было ни униформы, ни знаков различий, но руки и ноги были обнажены — явный признак ведьмы или геллиона. Черты его лица были тонкими, но осунувшимися — одичалое состояние друкари, слишком долго не причинявшего страданий. Со все еще торчащей из глаза заточкой он потянулся к Монике. Девушка зашипела и выдернула оружие из искалеченного глаза нападавшего. Со срывающимся криком она втыкала заточку ему в живот снова и снова, обрушив шквал яростных ударов. Схватившись за окровавленный живот, друкари попятился, и в этот момент Моника бросилась бежать.

Каменные коридоры были гораздо тише, чем на корсарских кораблях. Девушка неслась по монастырю бесшумно, словно тень, наступая на подушечки стоп, чтобы не издавать и звука. Она бежала пригнувшись, держась в темноте и прячась в углах. Моника не знала наверняка, сколько слуг Иларх преследовали ее или, что тревожило еще сильнее, сколько человек из персонала монастыря тайно работали на друкари. Впрочем, крыло старой части монастыря, отведенное под гостевые покои, было недалеко. Там она и найдет Дейдару.

— Думаете, вы узнали все, что известно ей?

Голос сестры Амалии заставил Монику замереть. Девушка прижалась к стене, за которой располагались покои инквизитора. Мысль о том, что столь возвышенный агент Империума, как Амалия, мог предать свой орден ради друкари, была чудовищна, но паранойя Моники была достаточно сильна для подобного допущения. Теперь она напряженно прислушивалась к разговору Амалии, вместо того, чтобы ворваться в покои.

— Не узнала и половины, — в голосе Дейдары сквозила пренебрежение. — Она провела десять лет в когтях друкари. Знания, что она приобрела, уже оказались ценными и, вероятно, окажутся еще не раз.

— Но вы переживаете, что это занимает столько времени?

— Нет, — ответила Дейдара. — Моника выдержала свои испытания со стойкостью, которая дана не каждому, и я охотно оставлю ее в покое, который она заслужила, принимая все, что она может мне предоставить, как службу, выходящую за пределы того, что от нее ожидали. Тем не менее, кое-кто в Ордо Ксенос с этим не согласен. Налеты в секторе год от года становятся все более дерзкими, и некоторые представители Ордо ни перед чем не остановятся в попытках найти уязвимости друкари, даже если это означает допросить Монику наиболее суровым способом.

Убедившись, что ни та, ни другая ничего не замышляют против нее, Моника вышла из-за угла. Дейдара и Амалия, сидевшие на кровати и на стуле, вскочили на ноги. Девушка подняла руки, и стекающая по ним кровь заставила женщин сфокусироваться, несмотря на шок.

— Друкари, — сказала она. — Пытались меня похитить. Иларх хочет вернуть свою зверушку.

— Иларх мертва, — возразила сестра Амалия. — Ты сама ее убила.

— Налетчица жива, — ответила Моника, держа руки на весу. — Какие еще вам нужны доказательства?

Амалия начала что-то отвечать, но Дейдара прервала ее:

— Покажи нам этого похитителя, — инквизитор подняла руку, пресекая возражения Амалии. — Кровь не появляется из ниоткуда, сестра Амалия.

Втроем они вернулись в келью Моники.

Та была пуста.

— Он был здесь! — протестовала Моника. Она указала на кровать: — Он влез в окно и пытался напасть на меня.

От пробравшегося чужака не осталось никаких следов. Ни трупа, ни даже крови. Только заточенная Моникой пружина из матраса — ее острый конец покрывал лишь слой ржавчины. Окно было закрыто. Надежно заперто снаружи.

Мир быстро завертелся, выходя из-под контроля. Моника продолжала настойчиво возражать, Амалия решительно отрицала. Дейдара пыталась успокоить подругу, задавала разумные вопросы, но Моника знала правду: смерть Розии была не случайной, и это служило доказательством. Налетчица вернулась за ней. Что хуже всего, Моника видела, как пошатнулось доверие Дейдары. Чем меньше ей верили, тем сильнее она злилась. Пришлось вызвать санитаров. Потребовалось три человека, не считая Дейдару и Амалию, чтобы удержать пациентку и ввести транквилизатор. Она дергалась и вырывалась, пока Дейдара шептала ей на ухо, обещая докопаться до сути того, что происходит с Моникой. Но девушка уже не могла ей ответить: тьма рванулась к ней навстречу и увлекла за собой.

Тьма ядовитых туч расступилась, открыв взгляду простирающуюся внизу панораму урбанистического ада. Рейдеры Иларх прорезали себе дорогу по извилистым улицам, радостно расстреливая охваченных паникой гражданских. Шеренги Астра Милитарум преградили им путь, но это привело лишь к тому, что ведьмы перепрыгнули через их головы, кромсая ряды в кровавые брызги и куски трепещущего мяса. Многие мануфакторумы были объяты огнем, их системы безопасности отключились, и они продолжали бесконтрольно функционировать в бешеном темпе. Клубы химического дыма, окрасившие небо черным, перемежались разрывами ракет, которыми обменивались «Бритвокрылы» и разрозненные остатки сил воздушной обороны планеты.

Головной рейдер рванулся к земле. Моника стояла на коленях возле своей госпожи, тонкая цепь тянулась от ее шеи к зацепу на поясе Налетчицы. Черная броня архонтессы отливала глянцевым блеском от свежего масла, которым Монику заставили ее начистить. Голова Келаен была полностью выбрита с левой стороны, а справа свисали длинные прямые пряди, окрашенные в эфирно-голубой.

— Разве это не чудесно, моя зверушка? — Иларх улыбнулась, глядя на разрушенный город. Она больше не утруждалась обращаться к своей рабыне на готике. Долгие годы вслушиваясь в речь друкари, Моника научилась понимать их жужжащий язык.

— Как послушные маленькие грызуны, твои сородичи спешат забиться в самые глухие дебри, какие только смогут найти. Они не подозревают, что в своем трусливом отступлении лишь собираются вместе, чтобы мы могли взять их всех разом.

Моника нахмурилась. Среди развалин городских хибар, к которым они приближались, когда-то служивших домом для тысяч работников, трудившихся изо дня в день на огромных мануфакторумах, она опытным глазом заприметила спрятанные антенны и орудийные площадки скрытых командных постов. Их заприметила и Келаен.

— Сыграем в нашу игру, мон-кей?

Моника поднялась на босые грязные ноги. Ее одежда давно превратилась в лохмотья, а кожу усеивали бесчисленные шрамы. Она вытерпела все унижения, какие только можно вообразить, но в глубине ее глаз кипело достаточно гнева, чтобы сыграть с Налетчицей еще один раз. Всегда еще раз. Перед каждой финальной атакой собственное бахвальство вынуждало Илиарх поставить всю свою империю на кон ради дурацкой авантюры. Друкари вручала смертоносное оружие своей рабыне, давая шанс убить госпожу и обрести свободу.

В случае провала Монику жестоко избивали. После рейда ее исполосовали бы лезвиями и подвесили на заточенных крючьях. Моника потеряла счет своим поражениям. Она видела надменный взгляд Иларх и снова почувствовала соблазн отказаться. Если она останется сидеть, докажет, что она окончательно и по-настоящему сломлена, Моника знала, тогда она наскучит Иларх, и та, наконец-то, позволит ей умереть. Но все же она поднялась, встретив презрительный взгляд друкари со всей яростью, что сумела собрать.

Налетчица улыбнулась, расстегнула кобуру на бедре и по изящной дуге кинула рабыне свой пистолет. Моника схватила оружие и уставилась на него, держа трясущимися руками. Ранее ей уже передавали заряженный пистолет, но оказывалось, что он не стреляет, если направить его на хозяйку. На оружии друкари не было предохранителя, но Моника убедилась, что силовое ядро активно, прежде чем перевести взгляд обратно на Налетчицу; та отстегнула цепь рабыни от пояса и бросила конец на палубу.

— Ну и? — подначивала Иларх. За спиной Моники проплывали флаги командного центра, бьющиеся на ветру. Экипаж рейдера, свесившись за утыканные шипами поручни, с радостными воплями разрывали защитников укрепления выстрелами из осколочных ружей. Моника не знала, какую форму примет ее унижение, но уже достаточно долго играла в эту игру, чтобы уяснить основное: ее выстрел отразит какое-нибудь силовое поле, или усмехающийся телохранитель вытолкнет на линию огня кого-нибудь из подчиненных. Келаен никогда не играла в игры, которые могли обернуться не в ее пользу. Она выигрывала не потому, что заведомо была сильней, а потому, что выбирала противников, которые не могли ее победить. Пусть Монике потребовались годы, но она наконец-то усвоила этот урок.

Девушка развернулась, прицелилась в пилота рейдера и спустила курок. Лицо пилота застыло от ошеломления, когда луч темного света рассек насквозь его грудь и стойку управления перед ним. Лишившись единственного руля, рейдер накренился к правому борту с резким визгливым скрипом. Моника успела лишь повернуться и увидеть заливающуюся смехом Налетчицу перед тем, как рейдер врезался в землю.

При столкновении Монику выбросило с палубы вместе с кабалитами. Хотя она попыталась сгруппироваться при ударе о землю, послышался сухой треск, и ее рука онемела до кончиков пальцев. Левое бедро дико болело, а нога ниже колена была вывернута под неестественным углом. Изломанный корпус рейдера протаранил ряды пехоты и взорвался, обрушившись дождем из тонких обломков искореженного металла на Монику и тех, кому повезло оказаться вне зоны поражения взрывной волны.

Гвардейцы уже перестраивались, ветераны бросались штыками добивать выживших друкари, валяющихся на поле битвы. Моника позволила себе уронить голову на землю. Один из гвардейцев пытался заговорить с ней, но она почти не понимала его. Монике так давно не приходилось слышать, как кто-то говорит на готике. По сравнению с языком окружавших ее друкари, казалось, будто у мужчины рот набит картошкой.

— Найдите тело Налетчицы, — прошептала она. — Иначе она выживет. Найдите ее тело, иначе Налетчица выживет.

Моника резко открыла глаза. Бесплотное подозрение кристаллизовалось в мрачную убежденность.

— Налетчица жива.

Она выбралась из кровати, из-за остаточного эффекта успокоительных ноги и руки казались тяжелыми, а суставы — будто залитыми цементом. Девушка сжимала кулаки и усиленно дышала, отчаянно пытаясь сжечь вещества, оставшиеся в организме. Маленькое окно в ее комнате было абсолютно черным, но на стуле стоял завтрак, пусть и остывший. Если в середине утра стояла такая темень, значит, штормовой фронт уже надвинулся.

Она сделала упражнения, закончила счет и съела завтрак. Никто не явился, чтобы проводить ее в сад: погода была слишком ненастной, чтобы выпускать пациентов на прогулку. Одна из госпитальерок пришла, чтобы прочесть писания, которые Моника прослушала в полном молчании. Впервые погружение в собственный разум не отбросило Монику в пучину прошлого; из-за опасностей настоящего ее внимание сконцентрировалось в одной яркой, резко очерченной точке.

Она знала, что не могла проваляться без сознания дольше одного дня. Химические успокоительные, использовавшиеся госпитальерами, действовали несколько часов, хотя привычное недосыпание, возможно, продлило эффект. Тем не менее, буря почти достигла острова. Ночью средства коммуникации отключатся как минимум на сутки, а то и дольше. Этого времени Налетчице будет достаточно, чтобы обойти все аббатство и уволочь в Темный город каждую кричащую душу. К тому времени, когда кто-нибудь поймет, что что-то не так и пришлет кого-нибудь провести расследование, в аббатстве Святой Соланьи останутся лишь загадки, да отзвуки эха.

При первом отсчете сыпи от обеда не появилось, но когда она начала считать во второй раз, то ощутила онемение и пощипывание на языке, когда попробовала кентийскую пасту. Тихий, далекий голос, походивший на речь дознавательницы, что пропала одиннадцать лет назад и считалась погибшей, нашептывал ей, что, должно быть, госпитальеры подмешали мягкий транквилизатор пациентам в пищу, чтобы минимизировать стресс во время шторма. Но Моника, пережившая десять лет ада, попробовав яд, ни с чем бы его не перепутала. К еде она больше не притронулась.

Заточенная пружина из матраса пропала. Как и осколок стекла, который она аккуратно завернула с одного конца в оторванную от простыни полоску ткани и прятала за своей полкой с книгами. Исчезла даже заостренная зубная щетка, спрятанная под выступающим краем ночного горшка. Девушка успокаивала себя тем, что все утро расшатывала ножку стула. Вначале та не поддавалась, но ко времени, когда госпитальеры принесли ужин, Моника неплохо продвинулась в своей работе. Чтобы выломать ножку, точно шатающийся зуб, оставалось лишь хорошенько рвануть.

К ужину она не притронулась; избежав того, что ранее подмешали в еду, она не могла рисковать, пробуя еще более изощренный яд. Моника вынула расшатанный камень и поела из запасенного провианта, добросовестно выполняя свои подсчеты, на случай, если проводившие обыск обнаружили тайник, пока она была без сознания, и подмешали вещества туда тоже.

Весь день за стенами ее палаты бушевали черные грозовые тучи. Ветер завывал, словно фанатичные жрецы, ведущие свои машины войны в священную битву против крепости, что отбивалась от их атак долгие годы. Моника сидела в палате наедине со своими мыслями и осознавала, что впервые после своего побега от друкари чувствует спокойствие. Умиротворенные сады и охраняющие стены будоражили ее, создавая параноидальное предчувствие атаки, что никак не наступала. Нарастающая стихия утешала так, как не могла утешить искусственная безмятежность аббатства.

Они пришли за ней ночью, как Моника и полагала. Когда дверь со скрипом отворилась и в палату пробрался одинокий силуэт, она совсем не удивилась. Сидя на корточках за стулом и прижимаясь к стене за дверью, она какое-то время пристально смотрела на своего неудавшегося похитителя, убеждаясь в том, что ее предчувствия не обманывали. Не обманывали с самого начала. Ведьм, служивших Келаен, было невозможно ни с кем перепутать. С правой стороны головы похитительницы свешивались тонкие тугие косы. Моника не могла различить их цвет в темноте, но она знала, что он был ярко-голубым, как отделка доспеха Налетчицы. Левая сторона лица и шеи должна быть покрыта татуировками, закручивающимися по спирали. Ведьма уставилась на кровать, явно силясь понять, является ли тюк тряпья ее спящей целью или приманкой для ловушки.

Резкий взвизг ножки стула, выломанной Моникой, послужил ответом. Ведьма развернулась и вскинула руку, чтобы блокировать удар — рефлексы, отточенные за десятки лет, проведенных на арене Комморры. Тонкие пластины брони ведьмы с легкостью поглотили удар, и гвоздь, торчащий из самодельной дубины, лишь скрипнул о доспех. Ведьма взмахнула собственным оружием, серо-зеленым клинком, под занесенной рукой Моники, едва не выпустив ей кишки первым же ударом. Ведьма сдерживалась, явно пытаясь усмирить добычу, а не убить.

Моника снова занесла дубину, затем сымитировала удар коленом в живот. Главным принципом в борьбе с гладиаторами друкари было сыграть на уязвимости их ускоренных веществами навыков. Рефлексы ведьмы были сверхчеловеческими, но из-за них она имела склонность к избыточной реакции. Когда ведьма пригнулась, чтобы отвести живот от колена Моники, та с силой ударила друкари дубиной по голове.

Бледная холодная ладонь зажала Монике рот, и девушка почувствовала, как острие ножа впивается ей в спину. Значит, это не единственный агент. Внезапно борьба за выживание обернулась чем-то большим. Не зная, сколько еще друкари пробралось в монастырь, Моника должна была предупредить инквизитора, пока еще не слишком поздно. Девушка попыталась поднять ножку-дубину, но гвоздь увяз в черепе первой ведьмы, которая билась словно рыба на крючке. Мощным предсмертным рывком ведьма вырвала оружие из рук.

Второй похититель вцепился ей в лицо и потащил ее в коридор. Она ухватилась за руку на своем лице и за руку, что тянула ее назад, но хватка друкари была стальной; усиленная веществами физиология придавала сил захватчику. Грудь друкари резко задрожала, и у Моники мелькнула надежда, что наркотики ведьмы возымели побочный эффект, прежде чем она распознала в прерывистом свисте тихий смех. Девушка широко разинула рот и укусила ведьму за ладонь.

Керамитовые зубы прошли сквозь связки, сухожилия и пястные кости, как если бы это была ложка вареных бобов. Рука друкари пропала с лица Моники, и смертоносное молчание атакующих наконец-то нарушил резкий вопль боли. Выплюнув окровавленную плоть и откушенный палец своего похитителя, Моника рванулась вперед, освобождаясь от хватки ксеноса, и, не поворачиваясь, лягнула его ногой. Ее усилия были вознаграждены попаданием во что-то мягкое и резко оборвавшимся криком захватчика.

Моника подняла кинжал, выпавший из рук первой ведьмы, и повернулась ко второму нападавшему. Тот был молод, но покрыт шрамами с арены. Голова полностью голая, если не считать завитков татуировок. Гладиатор барахтался на каменном полу, пытаясь подняться на ноги и восстановить дыхание. Моника накинулась на него, яростно пиная ногами и нанося удары украденным лезвием. Когда огромные веера кровавых брызг иссякли, девушка кинулась прочь, во тьму.

Моника не нуждалась в освещении, чтобы находить путь по коридорам аббатства; хоть она и не обладала безупречным ночным видением, как друкари, но провела десять лет брошенной во тьму, в которой они обитали. Она так и не оправилась, не до конца — и часть этой тьмы она унесла в себе. Пусть она была самой младшей среди детей ночи, но доля их наследия теперь принадлежала ей, и Моника кралась по абсолютно темным коридорам с грацией и уверенностью джунглевой кошки.

Необходимо было найти Дейдару. У Моники был ведьмин кинжал; теперь-то инквизитору придется поверить ей. Друкари приближались. Держась углов, девушка побежала вперед, по извилистому пути в гостевые покои.

И снова голос, доносившийся из-за стены, заставил ее замереть. Повинуясь рефлексам, выработанным за годы подготовки в тревожном ожидании, Моника кинулась к стене и прислушалась. От услышанного у нее похолодела кровь. Одинокий голос говорил на вкрадчивом, жужжащем языке друкари, но в речи угадывался ритм человека, с языком не знакомого.

— Если она не в своей палате, то скорее всего направляется сюда. Пусть кто-нибудь поскорее придет и прикроет меня. Мне столько не платят, чтобы я дрался с маньяками в темноте.

Моника присела на корточки и заглянула в дверной проем. Человек, один из санитаров на службе у госпитальеров, стоял в покоях инквизитора и озирался, держа в руке фонарь. В комнате все было перевернуто, на полу посреди куч выброшенной одежды валялись книги. Санитар бросил вокс-модуль на незаправленную кровать, вытащил из кармана автопистолет и принялся беспокойно постукивать им по бедру. Предатель так и не услышал ее приближения. Она обвила его плечи правой рукой и вонзила кинжал прямо под кадык, левой рукой прижимая автопистолет. Курок больно ударил по перепонке между большим и указательным пальцем, пустив кровь, но пистолет не выстрелил и не поднял тревогу.

Моника обыскала комнату. Ни следа от инквизитора. Равно как ни следа от ее оружия, ни оборудования или каких-нибудь секретных документов. Моника снова выбралась в коридор, все еще надеясь, что ее подруга пробивает себе путь через аббатство в одиночку. Если бы она могла встретиться со своей бывшей наставницей, у них был бы шанс как-нибудь вызвать подкрепление, организовать подобие обороны или даже сбежать. Моника свернула в направлении посадочной площадки аббатства. Гравимобили и посадочные челноки не годились для побега. Легкие суда не переживут путешествия в шторм, даже если пилот предпримет такую самоубийственную попытку. Тем не менее, личный корабль Дейдары был самой логичной альтернативой. Если посчастливится, ее более крепкий челнок сможет выдержать перелет сквозь стихию.

Арочная дверь, ведущая на площадку, оказалась закрыта, но умение взламывать магнитные замки было одной из первых вещей, которым Дейдара научила подопечную. Замок поддался, и Монике оставалось лишь навалиться всем весом на отъезжающую дверь и сильным толчком задвинуть ее в стену. В проем тут же задул ветер и захлестнул поток дождя, промочив Монику до нитки, как только та показалась из двери. Не обращая внимания на стихию, девушка протиснулась наружу в предвкушении свободы.

При виде пустой кабины шаттла инквизитора с выключенными габаритными огнями у Моники перехватило дыхание. Она остановилась, пытаясь убедить себя, что надломленный рассудок играет с ней шутки, но реальность вновь отказалась ее отпускать. Корабль Дейдары стоял одинокий и безмолвный — немое свидетельство рухнувших надежд. Шаттл с тем же эффектом мог быть выточен из камня: черный безжизненный монолит; памятник Розии, Дейдаре и всем другим жизням, унесенным Иларх.

— Моника! Нам нужно вернуться в монастырь!

Девушка крутанулась на месте. Сестра Амалия выглядывала из-за полураскрытой двери. Сестра точно так же насквозь промокла от дождя, ей приходилось кричать, чтобы ее слова были слышны сквозь порывы ветра. Ветер угрожал сорвать мантилью с ее головы, и Амалии приходилось крепко прижимать ее.

— Нет! Налетчица приближается!

Амалия покачала головой:

— Налетчица мертва.

— Нет! — вскрикнула Моника. Она указала своим ножом в сторону аббатства, своей палаты и мертвых похитителей. — Налетчица жива!

Амалия уставилась на нож, затем на автопистолет, будто впервые их увидела.

— Откуда это у тебя?

Моника разозлилась. Она устала от того, что к ней относятся настороженно лишь потому, что она единственная знает об опасностях вокруг.

— Иларх отправила за мной своих слуг! — крикнула Моника.

— Моника, послушай меня: здесь нет никаких друкари! — Амалия приблизилась на шаг, выставив перед собой руку и уговаривая пациентку. — Посмотри на оружие в своих руках. Разве это оружие ксеносов?

Моника бросила взгляд на клинок, не упуская из виду Амалию, которая сделала еще один шаг в ее сторону. Девушка держала нож ведьмы, направив его прямо на госпитальерку.

— Думаешь, я могу с чем-то перепутать нож ведьмы?

— Это не нож друкари, — крикнула Амалия. — Присмотрись! Это нож садовника для лозы винных ягод!

Моника уставилась на нож, и тоненький голосок, таящийся на задворках разума, зазвучал все громче. Сестра Амалия была отчасти права: сужающееся острие и загибающийся в обратном направлении крюк действительно имели сходство с садовым инвентарем, который Моника видела у рабочих.

— Стресс из-за бури и смерть сестры Розии измотали твой разум! — продолжила Амалия. Она снова приблизилась к Монике, достаточно близко, чтобы не приходилось кричать. — Ты напугана и причиняешь боль другим, но я тебя знаю: ты сильней всего этого. Ты достаточно сильна для того, чтобы сложить свое оружие и укрыться в монастыре, где будет безопасно. Ты достаточно сильна, чтобы довериться мне.

Моника посмотрела на свои руки и на размытые дождем пятна крови.

— Где инквизитор?

Сестра Амалия покачала головой.

— Ее вызвали по очень срочному делу. Рейд ксеносов в соседней системе. Она пообещала вернуться и разобраться в твоей ситуации, как только появится возможность.

Моника нахмурилась. Голос уступчивости стих.

— Нет, — ответила она, отступая на шаг. — Как она могла улететь, оставив свой шаттл?

Амалия снова сделала шаг вперед, умоляюще протягивая руку к Монике.

— Ордо Ксенос прислал за ней корабль, — сказала сестра. — Она отбыла на этом судне. Пожалуйста, вернемся обратно, Моника. Возьми меня за руку.

Последняя часть головоломки встала на место — Моника вспомнила, как рука, облаченная в белое, колола ее шприцем, вводя транквилизатор, когда она пыталась убедить инквизитора в предстоящем нападении.

— Покажи мне вторую руку, Амалия.

Глаза сестры расширились, что выступило единственным достаточным для Моники доказательством. Моника выстрелила, и звук утонул в реве бушевавшего ветра. Голова Амалии запрокинулась назад, и ее тело рухнуло на посадочную платформу. Маленький шприц с успокоительным выскользнул из руки госпитальерки и покатился по залитому дождем рокриту.

Моника ввела свой старый код на кнопочной панели челнока и улыбнулась, когда люк корабля открылся. Она слышала доносившееся из аббатства многоголосье криков, возвещавших о прибытии основных сил друкари, но вскоре дверь за ней закрылась, оградив от ветра, дождя и шума. Девушка скользнула в кабину пилота, переключая шаттл в предполетный режим. Если Иларх хочет тратить свое время, обыскивая приют, полный маньяков и предателей, пусть ищет сколько угодно. К тому времени, когда разбойница поймет, что ее добычи там нет, Моника будет уже далеко. Всего один короткий перелет к портовому городу, поддельным документам на черном рынке и к свободе. Пусть Инквизиция считает, что она погибла, пусть друкари считают, что она исчезла. Больше не имело значения, что думают о ней другие.

Оторвавшись от посадочной площадки, Моника заложила широкий вираж и полетела в бурю.

[Эта часть на вики пока не переведена]