НА ИСХОДЕ ЗИМЫ 2525 ГОДА
ПОЛНОЧЬ
I
МОРЕ КОГТЕЙ
В ясном черном небе мерцали холодные звезды. Будто монета, сиял циферблат Маннслиб, его свет серебрил гребни чернильных волн моря Мананнспурт. Трехмачтовый галеон «Рука Мастера» сменил курс с востока на запад, лавируя в борьбе с северным ветром и пытаясь пройти дальше в глубь моря Когтей. Ветер вздыхал в снастях, шевелил свободную одежду вахтенного матроса и рябил флаг Мариенбурга на юте. А еще — нес приторный запах тухлятины.
Штурман поморщился, сравнил положение с морскими картами, беззвучно вознеся молитву к Мананну о ясном небе, и тихим голосом назвал рулевому курс и румб. Нос судна высоко задрался, и оно медленно изменило направление, пойдя левым галсом. Темный и безмолвный, как нордландский шпион в южном доке Мариенбурга, корабль заскользил на север. Здешние воды считались коварными еще до того, как Эренград сровняли с землей, а флот Бретоннии разбили в битве при Лангюле, сюда частенько наведывались налетчики-норсы и корсары — темные эльфы. Даже несмотря на то что над Мариенбургом всегда висел призрак войны, выйти из гавани рисковали только самые отчаянные или же погрязшие в долгах глупцы.
В следующий раз капитан Нида ванн Гааль дважды подумает, прежде чем отважиться выйти на «Руке Мастера» в такую холодину.
— Подать фонари на нос и правый борт, — приказал капитан ван Гааль настойчивым шепотом, показавшимся отзвуком студеного ночного ветра.
Он перегнулся через перила высокого юта, вглядываясь в плещущее волнами серебристо-черное море. Капитан указал на север, где в лунном мерцании виднелось что-то более глубокого черного цвета, и торжествующе пролаял:
— Обломки! Право руля, подойти ближе.
Двенадцатипушечное судно легло в дрейф, и ван Гааль заспешил по покачивавшимся ступеням вниз на палубу.
Могучий эльфийский флот Мариенбурга вышел из гавани накануне рано вечером, и, в то время как надменные князья волн весьма пренебрежительно отнеслись к противнику, то есть к флоту войска людей, ван Гааль вовсе не привередничал насчет трофеев, которые жаждал заполучить. Всего лишь одна-единственная галера норсов, загруженная мехами и серебром, погасит его долг этому змею ван дер Зее.
— Рулевой, удерживай судно на нулевом дрейфе! — крикнул ван Гааль в сторону темного юта, когда корабль с мягким стуком стал пробираться сквозь рыхлый плавучий остров обломков. — Готовь концы, и, черт возьми, подать наконец свет!
Боцман нервно поднял затворку штормового фонаря — луч ударил в глаза, волны в тени планшира стали из черных густо-пасленовыми. Свет блеснул на опустившихся крюках. Когда обломки подняли, ван Гааль с тревогой впился в поручни. И в замешательстве нахмурился. Обычно суда норсов делали из просмоленного черного дуба или сосны, перед его же глазами медленно покачивался на корабельном крюке фрагмент обшивки, белый и гладкий, словно жемчуг.
Но этого же... не может быть!
— Погасить свет, — пробормотал он.
Корабль снова погрузился во тьму, ветер стих. По обвисшим парусам напоследок пробежала рябь. Горизонт был темен, слишком темен. Ван Гааль никак не мог избавиться от пугающей уверенности в том, что между его кораблем и ветром прошли тысячи незримых парусов.
Когда вновь задул ветер, он принес с собой противный смрад тухлой плоти и разложения, словно болезнь поразила сам океан.
— Полный назад! Поднять все паруса! — Ван Гааль задохнулся, голос его прозвучал глухо: он закрыл рот рукавом, силясь подавить рвотные спазмы.
Эльфы были разбиты.
Одна лишь мысль об этом настолько ошеломила капитана, что он замер в немом бездействии, и в этот момент первый раздутый скрипящий призрак возник под океаном звезд, и тогда ван Гааль прочувствовал, каково это — когда твой корабль балансирует над водоворотом.
Все, что ему оставалось делать, — в изумлении взирать на происходящее.
Они шли на юг. В Мариенбург.
Их было так много.
РАССВЕТ
I
ПАЛЕЙСБЮЮРТ
Из тумана, повисшего над доками городского порта, долетал пронзительный свист корабельных шин, который смешивался с криками чаек и крачек, круживших над окутанным мглой административным районом Мариенбурга. Каспар Фосбергер встал из-за стола клуба джентльменов Рейксайда и подошел к окну. В этот ранний час Рейксайд был с безлюдным. С обшитых дубовыми панелями стен глядели портреты богатейших купцов и горделивый бюст императора Дитера IV из слоновой кости, в которого поднимались тосты в День отделения. Каспар Фосбергер отодвинул штору и взглянул на бухту.
Красный свет воспаленным перстом пробивался сквозь затянувший горизонт туман. В тусклом полумраке покачивались на якоре частные военные корабли купеческой элиты, их заслонял высокий каменный мост, соединявший западную и восточную часть города через сильно укрепленный Xайтауэрский остров. Там, где ниже по течению Рейк расширялся, пейзаж постепенно делался более блеклым. В тумане лавировали нечеткие беспокойные громады кораблей. Словно длинные шеи журавлей Проклятых болот, вздымались белые шпили Эльфийского квартала.
В главных доках города — Южных, беднейшей части бухты, — царила непонятная суматоха. Каспар присмотрелся на миг. Дорогое стекло предохраняло его от холода, уменьшало отвратительную вонь до резкого запаха, засевшего в ноздрях, и приглушало доносившийся из доков свист. Так легко было убедить себя в том, что это просто кричат птицы.
— Там всего лишь учения, — проговорил другой человек, тоже находившийся в комнате.
Он развалился в кожаном зеленом кресле и покачивал в хрустальном бокале в форме морской раковины эстальянское белое двадцатипятилетней выдержки. В кольцах, унизывавших его пальцы, в свете зари вспыхивали красным рубины, гранаты и шпинели. Каспар не слышал, чтобы Энгель ван дер Зее имел титул или чин, он же сам происходил из старинного знатного рода Вестерланда, чем гордился и что всячески подчеркивал, но Мариенбург был особенным городом. Земли и родословная значили здесь меньше, чем следовало, тогда как коммерческая деятельность, причем теневая, играла большую роль. Из-за этого о6огащались подобные ван дер Зее упыри. Мужчина вдохнул аромат вина в бокале и сказал:
— Генерал Сегер заверил меня, что все это было спланировано заранее. — Скривившись от отвращения, он опустил бокал. — Оставьте мысли о войне тем, кого она касается. Больше следует беспокоиться о мерзком запахе, который сводит на нет достоинства данного места.
Своим весьма заметным запахом Мариенбург славился в портах всего мира, и так было на протяжении многих столетий. Каспар настолько к нему привык, что перестал замечать. Но на сей раз дело другое.
— Большинство членов моего клуба вкладывают моего клуба вкладывают средства в быстроходные суда или же вооружение своих людей. — Каспар отвернулся от окна только наполовину. Меж скелетоподобных фрагментов, медленно плывших по Рейку в тумане, безмолвно вспыхивал свет, — И вы разбудили меня до первых чаек ради того, чтобы сделать предложение относительно моего заведения?
— Это пройдет, — сказал ван дер Зее, пренебрежительно махнув в сторону окна. — А золото останется золотом и в будущем, что нас ждет. Но... — Он мягко повел плечами под богатым одеянием. — Если вы предпочитаете взять людьми или кораблями, уверен, хозяин рассчитается с вами соответственно. — Ведь вам известно, на кого я работаю.
— Неужели? — откликнулся Каспар, вопросом встречая заявление мужчины.
Среди постоянных посетителей Рейксайда были богатые и влиятельные люди, которые считали всеведущего властителя криминального мира, некое мифическое лицо, известное как Повелитель Теней, не более чем фикцией, выдуманной в пропахших элем притонах и мясных рынках Южного порта. Каспар изучающе посмотрел на спокойно-высокомерное лицо гостя. Он подозревал, что таким людям неплохо платят за их «убеждения».
Каспар окинул взглядом украшавшие стены портреты и гобелены. Здесь жила история! Фосбергеры выступали хранителями самых влиятельных институтов Мариенбурга со времен рода ван дер Махта, когда Вестерланд был провинцией Нордланда. Он снова посмотрел в окно и вздрогнул. Свист сделался пронзительным, а доносившиеся из трущоб вокруг доков крики долетели до стекла, которое тихонько задребезжало в раме.
Может, ван дер Зее был прав. У его семьи до сих пор сохранились имения в Империи.
Самое время уходить, пока не поздно.
II
СЬЮДШТРАССЕ
Капитан Альваро Казарро дул в свисток до тех пор, пока щеки не сделались пунцовыми и не заломило в висках. Две тысячи четыреста девяносто пятая Вереццианская только что заняла учебную оборону на перекрестке Южной дороги возле Рыбного рынка против объединенных сил Драквальдских Серошкурых и отряда Эренградских коссаров. В результате его люди рассыпались по всему перекрестку. За покатыми крышами магазинчиков и больших особняков на берегу реки покачивались туда-сюда мачты и «вороньи гнезда» стоявших в доках кораблей. В тумане раздавались взволнованные крики. Вдалеке рокотали, словно гром, орудия.
Что, это тоже учения?
Солдаты топтались в цеплявшемся за дома студеном мареве, пытаясь в путанице цветов отыскать своих капитанов и знамена. Ротмистры говорили, что много раненых, причем раненных по-настоящему.
Казарро вынул изо рта свисток и чуть не подавился миазмами утреннего тумана. Даже для Рыбного рынка запах был чересчур мерзкий, точно в Рейке за ночь сдохла и стухла вся рыба до единой. В небе, словно парящие споры, мельтешили на ветру странные черные соринки.
Бойцы его роты, в мокрых высоких шлемах, украшенных перьями, в покрытых конденсатом нагрудниках, закашлялись от зловонного тумана и выровняли пики, образовав квадрат примерно шесть на восемь, Казарро тем временем искал хоть кого-то, кто бы понимал, что он делает. Но видел лишь такие же роты наемников, как и его собственная. Когда он встретился глазами со своим соратником Германом Гислингом, сержантом Серошкурых, тот ответил на его немой вопрос пожиманием широкими плечами под волчьей шкурой и пустым взглядом.
Настоящие офицеры-мариенбуржцы здесь встречались реже, чем итильмарская пыль.
— В доки! — выкрикнул ученого вида юнец в плаще с золотой отделкой и дублете без рукавов.
Он держал монету и скипетр — знаки совета торгового флота Мариенбурга и пытался протиснуться меж окруживших его дюжих сержантов в тяжелой экипировке. «Наконец-то», — подумал Казарро, пробираясь сквозь плотный строй солдат, чтобы присоединиться к офицерам, которые уже засыпали незадачливого герольда градом вопросов.
— Что, нападение?
— Откуда?
— Много их?
Запыхавшийся сердитый юный вестник ответил как можно короче:
— Флот норсов заходит в Рейк. Их воины уже высадились в самых северных доках. И в Храмовом квартале.
Казарро взглянул на север, где в тумане неясно вырисовывался великий храм Мананна — повелителя океанов и покровителя морского города-государства. Ему показалось, что он даже может расслышать тревожный набат колоколов храма, который заглушали крики и свист. Он закашлялся и затем вытер появившуюся на ладони кровь о красный плащ.
— Как им удалось проломить защитную стену Влодмююр? Она стояла тысячу лет!
В ответ посыпалось еще больше вопросов и даже несколько язвительных замечаний.
— В доки, все, немедленно! — со злостью произнес герольд. — Леди фон Унтервальд обещает каждому золотой, когда норсов оттеснят обратно в море.
Воины приветствовали новость одобрительными возгласами и чуть посторонились, чтобы вестник смог пробраться и вновь пуститься в путь в северном направлении Сьюдштрассе.
— В Квартале норсов ты никого не найдешь, — крикнул ему вдогонку Казарро.
Юный чиновник из восточного района, очевидно, понятия не имел, куда направляется. Несколько недель назад весь квартал сожгли дотла. Произошло это, по общему мнению, в отместку за пиратское нападение их соплеменников-северян на флотилию рыбаков вместе со сторожевыми кораблями, случившееся у берегов Бретоннии. Однако Две тысячи четыреста девяносто пятая рота была расквартирована поблизости от доков, и Казарро знал, что рыболовством никто не занимался с тех пор, как возведение Золотой Линии сместило военные действия из Кислева в море Когтей. Кроме того, он поездил по свету достаточно, чтобы распознавать подстрекательство к мятежу, когда замечал таковое, и чтобы подозревать мотивы потемнее обычного ура-патриотизма за указом, предписывающим оставлять гнить в хижинах якобы лишенных благословения Морра покойников.
Возможно, стоило бы спросить мнение постороннего относительно исходившего из квартала запаха, который коренные мариенбуржцы, смеясь, списывали на некачественный товар или злополучный ветер с Проклятых болот.
— Мне даны указания, — заявил герольд, помахивая конвертом с восковой печатью фон Унтервальдов. — А вам даны ваши.
Казарро откашлялся и сплюнул комок мокроты с черными вкраплениями. Чем бы ни оказалась эта черная пыль, горло она раздирала в клочья. Говорили, что леди фон Унтервальд была вдовой члена совета торгового флота — хотя никто не мог сказать, кого именно, — и она непременно держала слово и выдавала обещанное вознаграждение. С самого момента своего основания Две тысячи четыреста девяносто пятая рота за звонкую монету охраняла купеческие караваны, возвращавшиеся на родину. Кое-кто из моряков в доках заявлял, что сам Вереццо в осаде. Другие утверждали, что и Тилия, и Эсталия провалились в тартарары, что среди развалин нынче хозяйничают крысолюды, обратившие хищные взоры загребущих глаз на север. Но Казарро в это не верил. Он приведет своих людей домой.
Казарро откашлялся и махнул в сторону Рыбного рынка, показывая на доки:
— Вы слышали, что сказал парень.
III
РЕЙКСМОНД
Великую морскую стену Мариенбурга называли Влодмююр. Это чудо инженерного искусства окружало широкое устье Рейка, и строили его гномы. Волны разбивались о выполненные в виде русалок опорные монолиты, а сама стена ощетинилась таким количеством орудий, что можно было потопить целую армаду. Построенная гномами для эльфов в свой золотой век и с незапамятных времен выдерживавшая все испытания, что приносило и море, и иные силы, она теперь вдруг обрушилась на дно Мананнспурта.
Спутанный клубок разлагавшейся растительности выжимал жизнь из тех укреплений, что еще стояли, в образовавшуюся брешь входили норсы — сотни боевых кораблей, рассекавших бурные воды под облаком черных спор. Ядовитые боеприпасы, которые уничтожили морскую стену, обратили паруса в сгнившие черные тряпки, но с помощью какого-то демонического искусства те все же справлялись с задачей ловить ветер. Оскалившиеся фигуры на носах кораблей, изображавшие морских драконов и кракенов, взмывали вверх и ныряли вниз в брызгах соленой воды, галеры шли вслед за огромными главными судами, которые вели армаду к устью Рейка.
Эти исполинские неповоротливые корабли были с виду совершенно непригодны к плаванию. На их раздувшиеся корпуса вплоть до ватерлинии наросли, словно металлическая обшивка, ракушки, огромные почерневшие от плесени паруса тянули зловонные чумные старые суда к Южному доку.
Самый большой из них, флагман наступавшего флота, был похож на покачивавшегося бегемота, окутанного паутиной зеленых водорослей и облаком спор, в окружении эскорта длинных кораблей. Его высокая палуба ощетинилась катапультами и баллистами, избранный круг первых воинов собрался подле военачальника, колдовская сила которого освещала капитанский мостик болезненным зеленоватым светом. На юте реял флаг с изображением пустулезного полусгнившего волка, такой же стяг развевался на брам-стеньге, и носовая фигура тоже запечатлела ощерившееся животное в гнилой древесине.
Следовавшую неудержимым строем армаду боевых кораблей заставили рассыпаться усеявшие дельту скалистые островки, с возведенных на них бастионов, по которым хлестали соленые морские волны, обрушились на наступавший флот едкие залпы взрывов и сгустки гномьего огня. Небольшие корабли разлетелись на куски, искромсанные тела экипажа меж горевших обломков окрасили Рейк красным. В водоворот добавился огонь орудий и баллист береговой артиллерии. Ядра, не нашедшие цели, окатывали упорно гребущих вперед норсов высокими гейзерами морской воды.
Корпус корабля под названием «Зеленый волк» изрешетили железные болты, наросты из ракушек раскололись в местах прямого попадания пушечных ядер, но судно шло в атаку, неудержимое, как приливная волна.
Больше половины флота Мариенбурга все еще стояло на приколе — немногие же снявшиеся с якоря сторожевые корабли и шхуны торопливо выстраивались носом к корме поперек Южного дока, выставив атакующей армаде стену бортов с орудиями. Флот защитников города в двенадцать раз проигрывал вражескому по численности, но позиция его располагалась удачно — береговая артиллерия пожинала страшный урожай, и норсам придется сражаться и с ветром, и с обстрелом мариенбургских кораблей, дабы пустить в дело собственные пушки. Кроме того, моряков города вдохновлял дредноут с семьюдесятью четырьмя орудиями под названием «Зегепрааль», который за бытность флагманом флота в течение шестидесяти лет ни разу не потерпел поражения.
Пальба по «Зеленому волку» была такая, что «Зегепрааль» вытолкнуло из строя на несколько ярдов. Злой черный дым оттеснил туман, и на смену смраду разложения пришел откровенный запах селитры. Тяжелые железные ядра пробивали нос корпуса, взрывали окаменелые наросты и заплесневелую древесину. Цепные ядра скосили снасти, и, когда мачты расщепились и попадали, воины на палубе закричали. Отлично вымуштрованные канониры «Зегепрааля» быстро перезаряжали орудия, а тем временем корабли поменьше тоже открыли орудийный огонь.
Но «Зеленый волк» непостижимым образом держался.
Команда «Зегепрааля» ошеломленно взирала, как какой-то мутант ростом выше рыбацкой хижины зарядил тяжелый черный бак в катапульту, установленную на передовой огневой позиции мостика «Зеленого волка». Мускулистое тело неведомого существа было зеленым из-за протухшей плоти, покрытым нарывами и гнойниками, из обвисшего живота вываливались внутренности. Одна громадная ручища сужалась до тонкого костяного шипа, вторая заканчивалась зубастой пастью в обрамлении щупалец. Мутант загружал страшный заряд в катапульту, вокруг его рогов вились мухи.
Маленькой кучке уцелевших удалось доплыть до города на спасательных плотах, и подобно проклятью разнеслась принесенная ими весть: чума!
Вся команда «Зегепрааля» разом вскрикнула, когда мутант только с помощью собственной силы оттянул стреляющий механизм катапульты и затем отпустил.
УТРО
I
ОДГЕЛДВЕЙК
— Этому, — твердо заявил граф Мундвард, сложив на широкой груди руки и переводя взгляд с каналов и фахверковых жилых домов квартала состоятельной аристократии на бившихся врукопашную по обоим берегам Рейка людей, — этому не бывать.
— Уж поверь, — донесся из темной глубины комнаты за его спиной женский голос. Он был отрывистым и высокомерным, в нем звучали сочувствие и одновременно открытая враждебность. — Разве не слышишь, как звонят колокола храма?
Изможденное лицо графа сморщилось от отвращения. Ветра вместе с гнилостным запахом разносили по Мариенбургу лязг железа и крики. Слишком много всего он вложил в этот город: времени и денег, крови и души. Пока он смотрел, меж складов Сьюддока расцвела вспышка взрыва. Это было ему хорошо знакомо. Слишком хорошо. Граф продолжал глядеть, пока взрыв не утих. Северный ветер нес мусор и странную черную субстанцию норсов вглубь города. Там, где она оседала, сгнивали и превращались в труху здания, которые были старше графа, тупились и ржавели клинки, люди на улице задыхались от спор. На сей раз произошел не просто очередной набег норсов, а настоящее полномасштабное вторжение. В воздухе разило зловонием моровой магии, смрадом разложения.
Хаос. Как же он его ненавидел.
Граф отвернулся от окна, выбросив из головы картины беспорядков.
В приемном зале его особняка царил полумрак: в окна были вставлены затемненные стекла, которые создавали впечатление вечных сумерек. Роскошный ковер благоухал приятным ароматом жареных кофейных зерен далекой Аравии. У одной стены располагался богато украшенный гранитный камин, в котором не разводили огонь — он стоял здесь просто как часть убранства. Вдоль стен аккуратно выстроились книги в одинаковых кроваво-красных переплетах. Кресла украшали шелковые покрывала из Инда, созданные лучшими эсталийскими мастерицами. В полутьме терялись угрюмые пейзажи погибшей Сильвании. Шелестя лунно-белыми перьями, с одной из книжных полок слетела длиннохвостая птица, устремившись вниз к каминной доске. То был попугай родом из пещерных джунглей северного Наггарота — птица редкая, высоко ценившаяся за благозвучное пение, правда, пела она только ночью. В полутьме зала пернатое довольно вывело трель.
Краем глаза, словно кошка, Алиция фон Унтервальд следила, как попугай уселся на доску. На Алиции было черное кружевное платье, украшенное перламутром, почти повторявшим сияние и цвет ее кожи, глаза белели, как у слепой, пальцы заканчивались длинными изящными когтями. Царственная линия челюсти, гордый изгиб губ. Джентльмену определенной эпохи она бы показалась довольно привлекательной, но после четырех столетий Мундвард находил ее все более и более омерзительной.
И тем не менее он любил ее, как любил этот презренный город — и он, и женщина принадлежали графу вне всякого сомнения, и все же, если Мундварду не удавалось контролировать хотя бы одного бюргера или же шальную мысль, удовлетворения он не испытывал. Какой глупец мог получать удовольствие от неполного завоевания?
— Ты готовил из этого города западню на протяжении четырех веков, — напомнила она, и голос ее вдруг сделался горьким, словно кофейный аромат. — Разве ты не находишь ни малейшего удовольствия видеть, что упорство увенчалось успехом, что капкан вот-вот сомкнется на смертных шеях? Разве не слаще всего окажется наблюдать, как с этих захватчиков будет сбита вся спесь на самом пике их триумфа?
— Нет, — спокойно сказал Мундвард. — Еще не готово.
— Да ты будешь вечно передвигать пешки по своей доске! — прошипела Алиция. — Пора бы нам выйти из тени, господин. Наш сильванийскнй род уже поднимается. Леди фон Мариенс шепчет мне, что на севере сам Влад бьется с этой же напастью. — Когти Алиции сжались над бедрами, и она отталкивающе надула губы и выпятила грудь. — Вот это мужчина!
— Какая дерзость!
Мундвард занес руку для удара и обнажил клыки, Алиция же остановила его движением ладони и отступила. Она скользнула когтями по корешкам книг Мундварда. Он ощерился, раздраженный потревоженным слоем тщательно взращиваемой пыли.
— Думаешь, я сижу здесь дряхлый и слепой? Думаешь, просто так корабль с задолжавшим мне капитаном следом за эльфийским флотом вышел в море Когтей? Не было никаких гарантий, что эльфы скоро вернутся и принесут весть о своей победе или поражении. Ван Гааль же возвратится, как только ему удастся награбить довольно добра, чтобы погасить долг за корабль, — если он выжил, конечно.
— Полагаю, не выжил.
— И как же благословенны мы удачей, что «Зегепрааль» этим утром находился в дозоре, а не стоял, согласно плану, на якоре! Какие счастливые звезды светят нам, что войска Мариенбурга подняли для учений в Южном порту!
Алиция покачала головой.
— В твоих силах было сделать больше, душа моя.
— И рискнуть обнаружить себя? Говорю же: слишком рано.
— Мариенбург балансирует на грани, — выпалила Алиция и, резко развернувшись в вихре кружев, очутилась к нему лицом.
— Не преувеличивай. Отстроенный мною город лучше подготовлен, чем тот, который нанес поражение Маннфреду много лет назад. Он одержит победу, и мы выстоим. Я преуспею там, где ошибся наш господин.
— Не одержит, — отрезала Алиция, поглаживая кончиками пальцев один том в красном переплете среди сотен других — она сделала выбор в пользу именно этой книги.
Граф Мундвард напрягся каждым мускулом своей хладной плоти, когда его спутница взяла том с полки, вынула из кожаного чехла и явила нечто гораздо более древнее и ужасное, чем любое, что невежественный народ Мариенбурга мог вообразить в черте своего убогого города.
Черный фолиант Влада фон Карштайна.
— Да как ты?.. — Мундвард сжал челюсти. Знание было силой, а невежество — слабостью. — Слишком рано.
— Лилит ван Мариенс вместе со своими бледными сестрами уже в доке. Под водами Рейка уже шевелится зверь. — Алиция держала книгу в руках. — Время пришло. Не будешь действовать ты — придется мне.
II
СЬЮДДОК
С треском ломающегося дерева множество галер норсов врезались в доки, извергали из чрева на берег бешеных берсерков и гигантов-воинов в доспехах.
Люди падали еще на бегу, причем сраженные стрелой, не копьем, а пузырившимися в горле черными нарывами. Отряд регулярной армии Мариенбурга бился среди стремительно напиравшего врага, разя алебардами; капитан неистово свистел, а горнист давал сигнал к сбору и перестроению.
Мариенбург держался, но без вспомогательных отрядов наемников и мощи флота высших эльфов, на которые город привык полагаться, ему приходилось биться в одиночестве, и солдаты гибли один за другим.
— Чума! — закричал Казарро, срывая с головы шлем в попытке отогнать удушливую ватную пелену, застилавшую ему глаза, и не потерять чувство плеча с товарищами-вереццианцами, которые отступали в строю слева и справа от него.
Рота действовала безукоризненно: пики опушены, щиты выставлены. В обычной ситуации Казарро испытывал бы гордость за своих людей. Наемник может сражаться за множество вещей: ради богатства, за честь полка и славу родины. Но никому не под силу биться с чумой.
Они отступили в переулок. Справа неясно вырисовывался склад, слева — верфи. Пахло внутренностями и опилками. Казарро надеялся на то, что благодаря дисциплине и узкому фронту у них будет некое преимущество при отступлении, но вышло скорее наоборот. Их силы не могли сравниться с обрушившейся на них страшной волной могучей ярости. Воин Хаоса в громоздких доспехах, испещренных пузырями и патиной, взмахнул запотевшим боевым топором и повел в атаку десятка два истошно вопивших ратников. Казарро отразил удар меча, а в это время вереццианца слева от него рассек надвое топор, которым сплеча рубанул варвар. Товарищ справа со звоном скрестил клинки с норсом, но забился в припадке, харкая кровью и черными спорами. На место упавшего встал другой воин, которого тут же рассек надвое, от бедра до бедра, смертоносный топор адского врага. Справа и слева рубили воинов Казарро. Несчастье не пощадило даже тех, кто стоял сзади: заходясь в кашле и отплевываясь, они падали и преследователям оставалось только их растоптать. Ужас и трагизм происходящего были столь же неотвратимы, как вездесущее зловоние.
— Отступаем! Бегом! Назад, на дорогу!
Альваро Казарро бросил меч и шлем и пустился бежать со всех ног.
III
ОДГЕЛДВЕЙК
Над крышей особняка метались летучие мыши. Их притягивала неведомая сила; мельтеша крылышками, они слетались сюда со всех концов города, и вот бурлившее множество пищавших тварей закрыло собой солнце. Граф Мундвард распахнул двери и вышел наружу. На него обрушилась какофония громких воплей, он что-то проворчал и замедлил шаг. В воздухе стоял такой густой запах крови, что, казалось, можно открыть рот и испить ее. Прошли десятки, нет, сотни лет с тех пор, как он в последний раз убивал собственными руками, но при виде Рейка, несшего красные от крови воды, он почти готов был распрощаться со сдержанностью и самодисциплиной. Мундвард отогнал порыв вонзить когти в плоть и неспешно дошел до угла, где стал свидетелем разыгравшейся в его царстве анархии.
Права была Алиция. Проклятье, она оказалась права!
Корабли врага были столь многочисленны, что загромоздили парусами все широченное устье Рейка, и воин, у которого возникло бы такое желание, мог бы пробежаться по палубам от западного храма-маяка Мананна до северной готической морской крепости на острове Рейкер, а затем до тонких шпилей Эльфийского квартала на востоке. Паруса пробивались дальше, к Хайтауэрскому мосту и самому сердцу города. Укрепления на реке превратились в груду камней, и в мгле из мух и спор даже его острый глаз не мог разглядеть никаких признаков ни «Зегепрааля», ни остального флота Мариенбурга. Две трети города уже были потеряны, десятки тысяч людей убиты. Ясно, что оставшиеся в живых, поспешно отступавшие перед превосходившими силами противника и неестественной заразой, больше не могли оборонять город.
— Итак, защита порядка все-таки ложится на плечи бессмертных.
— Не говорила ли я тебе об этом, душа моя? — подала голос Алиция.
Не пытаясь более возражать, граф Мундвард протянул руку и, когда Алиция вручила ему Черный фолиант, ощутил странное чувство: словно у него в груди свернулась кольцом змея. Граф Мундвард принюхался к воздуху: полностью игнорируя вонь разложения, он вместо того сосредоточился на потоках магии, которые текли по ветру и против него. В эфире метались отзвуки хохота демонов — безмозглых и таких крохотных, что даже вампир не мог их разглядеть, но радовавшихся, словно дети, чуме, которую они разносили. Эту беспощадную болезнь был способен наслать только настоящий мастер колдовства.
Хотя какая разница.
Произнеся короткое заклятье, Мундвард сорвал застежки, державшие запечатанную в Черном фолианте силу, и, оскалившись, открыл первую страницу. Книга хранила знания по некромантии, накопленные за всю его долгую жизнь Владом — первым и величайшим из графов Сильвании. Оберегая драгоценный том во время развязанной после смерти Влада войны, а затем скрывая книгу от его наследников, Мундвард почерпнул из нее достаточно, чтобы приблизиться в мастерстве к бывшему наставнику и даже его превзойти.
— Произноси вместе со мной, Алиция, — велел он, указывая белым костяным пальцем на страницу, и начал читать вслух древнюю нехекхарскую рукопись.
С его голосом слился второй. Алиция фон Унтервальд была лишь грамотной колдуньей, но, когда ее сила добавилась к его собственной, в эфире зажглась и разгорелась звезда. Граф Мундвард широко раскинул руки, словно обнимая свой город, и расхохотался, когда освобожденная сила излилась со страницы через его тело в бескрайний простор.
Медленно зашевелилось в самых темных и зловонных закоулках города то, что лучше бы навеки оставалось погребенным.
IV
ПАЛЕЙСБЮЮРТ
Под мраморными сводами арок и псевдотилийских палаццо Центрального правления Мариенбурга метались звенящие крики детей, женщин и мужей. Каспар Фосбергер сражался с наплывом народа, мысли его стремились к конюшням, которые он держал у южных ворот города, но людской поток засасывал и нес его с собой. Здесь были богатые и бедные, господа и их слуги. Теперь все стали равны по крови.
Под роскошно украшенными каменными сводами эхо умножало звон оружия — это элитная охрана дворца билась с норсами, наседавшими из порта. Крики доносились отовсюду. Полыхали пожары, отбрасывая демонические тени на высокие стены каменных домов. В пропитанном гнилостным смрадом воздухе висели черные споры. Люди мерли, словно мухи. Где-то впереди раздался крик, который подхватил и Каспар, когда из тумана показались очертания Хайтауэрского моста. Один из углов неприступной башни уже обрушился в Рейк под натиском одолевшей его копошившейся массы черной растительности, и в проломе кипел жаркий бой. С каждой минутой все больше галер высаживали норсов на скалы, поддерживающие опоры моста, воины бросали крюки, ставили лестницы.
Каспар был в смятении. Его мир рушился.
И вот закричали совсем близко, и Каспар увидел, как топор норса разрубил надвое юную девицу в ситцевой шали. Сквозь брызнувшую кровь жуткий воин ринулся вперед, за ним устремились еще и еще, и все они с кровожадным хохотом хлынули на площадь, прямо в толпу.
Сердце бешено стучало в груди Каспара, вместе с несколькими горожанами он ринулся в боковую улочку, вдоль которой по обе стороны шли ряды только что выкрашенных белым магазинов — Мариенбург все время заново строился и перестраивался. В нос Каспару ударил острый запах свежей краски и известки. Мчась вверх по улочке, он задыхался. К физической нагрузке он не привык, но крики за спиной приближались.
«Зигмар! — мысленно обратился он в молитве к незнакомому богу-воителю Империи. — Спаси меня!»
Пожилой мужчина впереди на бегу натолкнулся на тележку, загруженную тарой с известью и лестницами, которую при нападении бросили посреди дороги, и Каспар его отпихнул. Он совсем запыхался и ослабел, и за тот краткий миг, когда их тела соприкоснулись, Каспар споткнулся, судорожно хватая ртом воздух, его качнуло вбок, и он стукнулся о фасад магазина. Там, где он ударился о стену, треснула свежая штукатурка, и оттуда так пахнуло тухлятиной, что у Каспара свело судорогой глотку, словно из стены действительно протянул руки мертвец, чтобы задушить его.
Каспар догадался, что здесь замуровали труп. Судя по запаху, не один. Его взгляд скользнул мимо бежавшей в панике толпы по свежевыбеленным стенам, и он судорожно сглотнул.
Далеко не один.
Две руки высунулись из стены по обе стороны от головы Каспара, и он, взвизгнув, рухнул вниз, сжавшись в комок под осыпавшейся штукатуркой, а неуклюже двигавшаяся ладонь с клочками серой плоти, свисавшими с костей, тем временем изнутри разламывала остатки стены.
«Зигмар, спаси! — твердил он. — Зигмар, защити меня!»
V
НОРССТАД
Из развалин старого квартала северян, споткнувшись, вышел норс. На нем была рубаха из бычьей шкуры, обшитая железными пластинами, и плащ с меховой отделкой, свалявшейся от липкой грязи. Борода свисала клочьями, лицо словно ходило волнами от ползавших по нему червей. Остатки волос казались ломкими и хрусткими, а кожа — сморщенной, словно опаленной жаром.
Марк Гурман, герольд торгового тайного совета, ошеломленно смотрел на то, как труп протянул ладонь с угольно-черными пальцами и грубо выхватил из его рук конверт, о котором он уже успел позабыть. Мертвец неуклюже сломал печать, и с его пальцев посыпались черные хлопья. Изучив содержимое рассеченным глазным яблоком и кишевшей личинками глазницей, зомби скорбно вздохнул и вытащил из-за пояса топор. Марк безмолвно взирал на то, как из тумана, неуклюже волоча ноги, появляются новые обгоревшие трупы.
Их были сотни. Тысячи. И от хора их стонов холод пробирал Марка до самой его смертной души. Армия покойников шла к Южному доку, отвоевывать свой город у живых.
VI
ОДГЕЛДВЕЙК
Граф Мундвард закрыл дрожащими руками Черный фолиант и взглянул поверх крыш старого зажиточного Мариенбурга. Вдоль каналов полыхали пожары, они порождали взмывавшие ввысь, подобно дыму, вопли. Пока он смотрел на все это, в канале вспыхнуло судно, которое сразу же потопили обломки рухнувшего магазина, где торговали вином. Его владельцев, эсталийскую семью, Мундвард опекал и взращивал лет пятьдесят, ибо предвидел, что из их рода когда-нибудь произойдет член купеческого совета.
Все строение скрылось под водой, взметнув целый фонтан брызг. Мундвард сжал зубы. Ему не доводилось испытывать чувство злости с тех пор, как под стенами города потерпел поражение Маннфред фон Карштайн.
И тем не менее вот. Да, он испытывал именно ярость.
Не обращая внимания на мерзких летучих мышей, хлопавших крыльями прямо у него под носом, он повернулся к Алиции, холодной и твердой, словно кусок мрамора:
— Подай мои доспехи.
ПОЛДЕНЬ
I
СЬЮДШТРАССЕ
Отовсюду в старом городе из фальшивых дверных проемов и забытых подвалов выбирались, чтобы противостоять захватикам-норсам, мертвецы Мариенбурга. Сражения бушевали почти на каждой улице. В Хайтауэрской башне из братской могилы павших во время Бретоннской оккупации 1597 года, звеня кольчугами, встали тысячи скелетов-воинов, дабы загнать ошеломленных норсов обратно на их галеры. Но именно на Сьюдштрассе основные силы продвигавшегося на юг войска Хаоса сошлись с армией восставших мертвецов в решающей битве.
До гражданской войны в Бретоннии и закрытия морских путей сообщения товары со всех уголков земли проходили через Южный док на пути к рынкам Альтдорфа. Образно выражаясь, богатства целого мира вымостили его золотом, и вокруг него поднялись высоченные ярко раскрашенные особняки и конторы. Граф Мундвард наблюдал, как доки обросли городом, который становился все больше и больше и под его разумным руководством превратился в суверенное государство — стал великой державой международной торговли.
Теперь граф город не узнавал.
Величественные здания пронзал варикоз черной плесени, а тракт, еще вчера переполненный возчиками и распутными моряками, нынче кишел войсками. Строй норсов, куда более дисциплинированных, чем считалось из-за их репутации берсерков, наседал на непоколебимый кордон из воинов-скелетов и зомби. Линия фронта оказалась выгнута в центре. Там самые сильные и смелые выкрикивали боевые кличи в надежде на то, что привлекут на себя благословение чумных чемпионов разложения, сражавшихся рядом с ними. В толчее боя, криках и стуке костей невозможно было отличить тех воинов в тяжелых доспехах от изъеденных червями трупов, сквозь которые они пробирались.
Как за такой краткий промежуток времени могло разрушиться столько жизней, амбиций и планов? По-видимому, Хаос был сродни солнечному свету, в котором сгорали ночные сны.
«Что ж, — подумал граф Мундвард, наблюдавший за происходящим, скрестив на груди руки, в окружении помощников и челяди, — здесь-то эта анархия и споткнется». Странно было снова облачиться в броню спустя столько лет, что крылатые алые латные доспехи даже покрылись пятнышками ржавчины. В этот миг он ощущал себя непосредственным участником событий и понимал теперь, что на протяжении долгого времени не был им, несмотря на все свое влияние.
Внезапно разгневавшись, он укрепил линию фронта только что павшими воинами и с удовольствием услышал крики ужаса варваров, чьи собственные мертвецы вставали против них. Пульсация намерения оживила застывшие мышцы, разогрела кости, и граф, обнажив клыки, удовлетворенно взирал на то, как продвижение вперед норсов стопорилось. Он — неутомим, мертвецы — безграничны в числе, и патовая ситуация завершится одним-единственным возможным образом.
Известный результат все же горячил его кровь, а ярость почему-то никак не угасала. Он знал, что ему следует oграничить вмешательство в укрепление своей линии фронта, дать случиться неизбежному, но единственный раз за долгую и осмотрительную не-жизнь голос разума, оказалось, взывал к мертвому сердцу.
Здесь победы быть не могло. Слишком многое уже погибло; вырезаны все, кого он взращивал на протяжении нескольких поколений; и будущее он видел очень четко: город, разрушенный и лишенный руководства, а рядом Империя, которая семьдесят лет только и ждала удобного момента вернуть непокорную провинцию. Он видел преследования, счетоводов Имперского казначейства в каждой конторе, могущественные торговые компании, поставленные в подчинение дома Вильгельма. Он мог одержать здесь сокрушительную победу, и все равно его город отбросило бы в развитии на пятьсот лет.
Мундвард вытянул руку в направлении линии фронта и повернул ладонью вверх. Ярость преобразовалась в силу, вокруг руки заклубились черные завихрения. Затем он, зарычав, сжал кулак, и дорога с жутким треском раскололась надвое, отчего ряды норсов дрогнули и отпрянули. Мундвард произнес команду и дома пошатнулись, из трещины раздался смертоносный вопль, а следом вырвалось множество неистовых безжалостных духов, которые тут же вцепились в перепуганных захватчиков.
— О, это уж слишком, — простонала Алиция фон Унтервальд.
Пока Мундвард колдовал, чтобы поддержать свою армию, остальные его приближенные противостояли вражеским чародеям. От напряжения лицо спутницы графа исказилось, пальцы подергивались, словно настроенная на струи эфира волшебная лоза, и до сих пор она была очаровательно молчалива.
— Ты привлечешь внимание.
«Вот и славно», — подумал Мундвард, когда начали дребезжать камни под ногами, а вода забурлила.
Он вытянул руки в сторону реки, затем прижал их к груди и напрягся, словно поднимая что-то очень тяжелое. Багровые воды покрылись белой пеной, галеры норсов застонали. Мундвард надеялся, что военачальник Хаоса придет за ним. Он желал видеть выражение лица чумного пса, когда голыми руками оторвет ему голову и напьется крови. Темная энергия вспыхнула перед бледными глазами вампира, и он обнажил клыки.
Он только начал действовать.
Они узнают, почему сам Маннфред фон Карштайн когда-то прозвал его Мундвард Жестокий.
II
СЬЮМОК
У каждого моряка имелась в запасе собственная история о звере Южного дока, крылатом ужасе, по крайней мере как утверждал кое-кто, который якобы устроил себе логово среди остовов затонувших судов на дне Рейка и кормился теми, кто осмелился 6росить вызов Повелителю Теней.
Добротные истории эти порождали суеверный страх. Причем каждое слово в них было сущей правдой.
В пенном столбе воды и обломков кораблей из реки, взмахивая костистыми крыльями, формой напоминавшими крылья летучей мыши. Взвилось чудовище. Оно завопило настолько истошно, что крик его долетел до доков, подобно ударной волне взрыва. И норсы, и воины Хаоса бились в судорогах, и из глазниц их текла кровь, ибо их разум раздирало на части. Мощь голоса чудища наполнила паруса кораблей, и суда накренились.
Терроргейст принялся бить крыльями, он метнулся к громаде «Зеленого волка», и воздух со свистом пронесся сквозь голые кости челюстей. Тяжко заскрипела-застонала палуба, когда он атаковал нос корабля и начал крушить его зубами и когтями. Выплюнув из пасти грот-мачту в полную длину, чудовище пронзительно взвыло от разочарования, ибо тут вся добыча оказалась уже неживой, и гнилые мышцы вновь подняли его в воздух.
Его куцый мертвый мозг занимало отчаянное желание выследить военачальника Хаоса и разорвать на клочки. Монстр принюхался, взял след и полетел к месту сражения.
III
СЬЮДШТРАССЕ
Неожиданно раздался жуткий звук такой безудержной силы, что большое окно пакгауза разбилось и Казарро вместе с оставшимися в живых вереццианцами окатило осколками. Воины вскрикнули, закрыли руками уши, а летающий ужас так бил крыльями, что крыша над головой ходила ходуном.
— Наружу! — завопил капитан, с плеч у него посыпались осколки.
Он вскочил с пола и бросился в зиявшую брешь окна как раз вовремя: потолок проломился, завалив помещение обломками и тонной болезнетворных спор.
Казарро выбрался в переулок и зашелся в приступе кашля. Он едва не задохнулся от смрада смерти и болезни. Казалось, заразился и медленно умирал сам воздух. Небо словно корчилось в муках, и тут капитан обратил внимание на то, что полуденное солнце поглотило облако летучих мышей. Они неистово били крыльями; наступившая тьма казалась зловонной и теплой.
Склад медленно рухнул, в туче пыли осев внутрь. Мимо молчаливым маршем прошла колонна неуклюже шаркавших войск в форме коссаров Эренграда, и Казарро отступил на другую сторону улицы. Он посмотрел на двух солдат в потускневших доспехах, которые отряхивали камзолы от осколков стекла и плесени, и опять закашлялся. Всего лишь двое — это все, что осталось от Две тысячи четыреста девяносто пятой. Даже знамя Вереццо было потеряно во время бегства из доков. Зрачки их воспаленных глаз неестественно расширились. Щеки покрылись оспинами, а кожу испещрили черные вены. Он провел рукой по собственному лицу и почувствовал омертвелую пузырчатую плоть.
Наконец он осознал их злосчастную участь. Домой они не вернутся.
— Что же нам делать? — вскричал между приступами кашля один из двух земляков Казарро.
— Биться! — прокашлял капитан. — За Льва Вереццо, за честь Тилии!
Казарро выхватил из ножен чинкуэду, взмахнул коротким острым мечом. Попытался было выкрикнуть боевой клич, но захлебнулся кашлем, уткнулся лицом в локоть и устремился, пошатываясь, прочь из переулка. В безумие Сьюдштрассе.
Это было похоже на падение в океан. Утесы высоких зданий вздымались среди пыльной дымки и метавшихся теней, ограничивая буйный котел смерти и жизни. Трое воинов дрались с отчаянием утопающих, будто в глубине души знали, что они — последние тилийцы и должны заранее отомстить за собственную смерть. Одного сразил топор, перерезавший ему глотку, второй сложился пополам от удара шипастой булавы, разворотившей ему живот. Казарро всадил чинкуэду в Т-образную прорезь забрала шлема норса и вдруг испустил пронзительный вопль, с треском и скрежетом вырвавшийся из самих легких. В промежутке между сражавшимися он увидел сержанта Гислинга и Драквальдских Серошкуры. Они были мертвы. Все были мертвы. Кроме тех, кто хотел убить его самого. С отчаянным воплем Казарро вонзил клинок шириной со здоровенный кулак норсу в подмышечную впадину.
Жуткий грохот сотряс улицу до основания, и норсы завопили что есть мочи. Мертвецы продолжали невозмутимо сражаться. Казарро увидел чудовищного быкообразного мутанта, мчавшегося сквозь ряды норсов к линии фронта.
— Глот! — взревели воины, потрясая оружием и размахивая знаменами по мере того, как приближался неистовый зверь. — Глот! Глот!
Казарро чувствовал, как содрогается от его тяжкой поступи брусчатка, и, когда зверь добрался до первых рядов, он понял, что этот Глот был не одним существом, а тремя сразу. На плечах монстра ехал безобразно жирный воин с ржавой косой, а за его тучным торсом в расколотых доспехах укрывался трехрукий горбун, вокруг дрожавшей плоти которого вился целый сонм мух. Этот последний удерживал свое согбенное тельце, сидя с помощью посоха, и был облачен в развевавшиеся зеленые одежды, затканные рунами, сочившимися болезнью и гноем так, что, казалось, откажут глаза у любого, кто осмелится попытаться их прочесть.
Подобно паровому танку, вломились братья Глот в ряды ходячих мертвецов, расшвыривая воинов-скелетов во стороны так, что только кости летели.
Казарро смотрел во все глаза, когда почувствовал удар в ребра. Опустив взгляд он обнаружил, что копье норса пронзает ему грудь. Вражеский воин крутанул древко. Казарро скорее даже не ощутил, а услышал, как трещат его собственные ребра, и, пытаясь схватить воздух ртом, повалился на колени, а норс выдернул острие копья из его больного тела. Зрение капитана помутилось, силы оставили его, но что-то покалывало на самом краю сознания, что-то из разряда теней и ужаса, поджидавшее, когда иссякнет в нем последняя искра жизни. Альваро Казарро до конца боролся с наступавшей тьмой, его разум продержался достаточно долго для того, чтобы содрогнуться от не-жизни, стремившейся заполнить его гибнущие мышцы. Последний из вереццианцев, он усилием воли заставил себя вскочить на ноги, вонзил чинкуэду прямо в сердце своего убийцы и завыл.
Казарро был мертв так же, как и Мариенбург, но его страдания только начинались.
IV
СЬЮДШТРАССЕ
— А ну подходите, крысы из сточных канав, гнилые болваны!
Граф Мундвард свел вместе руки, а его свита, завидев атаковавшего мутанта, разбежалась, подобно побитым псам. Ну и пусть. Мундвард свершит возмездие сам, собственными руками. Сила струилась по его пальцам, перетекая из ладони в ладонь, и приобретала форму, напоминавшую ухмылявшийся черный череп. Призрак с криком разрушил свою магическую оболочку и устремился вперед, оставляя за собой полупрозрачный светящийся хвост. Восседавший на спине мутанта горбун в хламиде нацелил посох на летевший череп, и тот со скорбным воплем распался, растворившись в воздухе.
Мундвард оскалил зубы. Наконец перед ним был наславший чуму колдун. С безгубого рта мага срывалась какая-то тарабарщина, вершина посоха сочилась болезненно-зеленым мистическим светом. Мундвард взглянул на Алицию, но его спутница была слишком занята: она отошла в сторону и творила защиту от заклятий. Использовав замысловатую последовательность жестов и фраз, Мундвард с такой силой отразил сочившийся свет, что посох чуть не вылетел из рук чумного горбуна.
— Не боюсь ни заразы, ни разложения! — прогремел голос Мундварда, когда огромный мутант замедлил продвижение вперед, по-идиотски моргая в замешательстве, пока его хозяин шипел от боли.
Быкоподобное чудище играло мускулами и пускало слюни. Жирный воин шевельнулся, выбирая максимально удобную позицию для защиты колдуна, и поднял косу. Мундвард с усмешкой обратил взгляд на росшую в небесах за спиной толстяка точку тьмы и произнес:
— Не под силу вашему богу совладать с таким, как я!
Колдун для устойчивости уперся рукой в обвисшее мясистое плечо воина и обернулся. В этот миг, раскинув крылья, спустился с небес и сел наземь терроргейст, костяными когтями разметав норсов, заграждавших ему путь. Колдун зашипел и сжал посох, который вновь засиял мертвенным светом — Мундвард тут же опять рассеял его мановением руки. И загляделся на своего могучего раба-зверя, истреблявшего ряды норсов. Скоро. Совсем скоро. По сравнению с ним даже гигантский мутант — просто карлик. Слишком поздно заметил Мундвард третью руку колдуна, скрытую за гнойной массой нарывов и вращавшимися глазными яблоками, она горбатила спину колдуна и неистово вычерчивала отдельную сеть мистических символов.
Граф Мундвард взвыл от ярости — он, Повелитель Теней, попался на такую дурацкую уловку! — и тут же выпалил нейтрализующее заклятье, но опоздал. Терроргейста целиком поглотила только что явленная желто-коричневая звезда, и монстр пронзительно крикнул, когда за него взялось надолго отложенное разложение: мигом разжижилась и отвалилась плоть, кости потемнели и раскрошились. И секундой позже чудовище осыпалось прахом на чумного колдуна и его соратников.
— Даже костям суждено превратиться в пыль, — сообщил колдун бездыханным клокочущим хрипом, звучавшим так, словно лопались гнойники.
Глаза Мундварда побелели от ярости. Этот колдун сдохнет последним и так, как он продумывал веками.
— Гхурк! — склонившись, позвал вражеский маг, обращаясь к зверюге-мутанту под ним, который ответил звучной отрыжкой, пуская слюни. — Отто! — Жирный воин крякнул. — Пора заканчивать. Тогда мы, три брата, сможем двинуться дальше и насадить мор и чуму в стенах Альтдорфа.
Гхурк с грохотом бросился вперед, стараясь ударить похожими на стальные канаты руками, а Отто попытался поразить врага ржавой косой. Губы Мундварда презрительно кривились: он легко, точно в танце, уклонился от раздутого великана, парировал удар косы, словно ею махал какой-то дряхлый столетний рыцарь, и резанул Гхурка по шее, отчего у того по складчатой груди потекли потоки гноя. Смрад пошел такой, что даже орка свалил бы с ног, но Мундварду не было нужды дышать или терпеть расстройство желудка, посему он просто не обратил на запах внимания. Отто наносил удар за ударом с такой силой, что мог бы зарубить боевого коня в доспехах, но Мундвард был быстр, словно змея, и хитер, словно старый лис. Сражался он точно так же, как жил, — коварно и обдуманно — и сразу после искусного удара просчитывал возможные варианты развития событий. Движимый холодной клокочущей яростью, вампир пробился сквозь защиту Отто изощренным каскадом фехтовальных выпадов и до рукояти вонзил клинок в брюхо Гхурка. Мутант замычал от боли.
— Страдай! — прошипел Мундвард.
Одинокая слеза выкатилась из единственного грустного глаза мутанта. Мундвард ввернул меч еще глубже, а затем рывком выдернул оружие из брюха зверя. Но жестокий смех вампира превратился в рык, когда хлестнувшая из раны тухлая струя желчи и гнили ударила ему прямо в лицо. Ослепленный на секунду, он стал отплевываться, затем сумел увернуться от зловонного фонтана и прочистил глаза от мерзкой жижи. Удар ржавой косы уже метил ему в горло. Мундвард извернулся с нечеловеческой скоростью, но в третий раз за этот короткий день он заметил опасность слишком поздно.
Плечо полоснула боль — настолько забытое чувство, что он вообще не помнил, что мог ощущать его. Коса громадного толстяка разрубила кость, рассекла сердце и прошла через сморщенные внутренности вампира.
Мундвард осел на землю, бездыханно хватая воздух ртом, от рассеченного сердца по всему телу расползался паралич. «Невозможно, — подумал он. — Совершенно невозможно». Мысли его путались от боли, которую он не мог даже озвучить, и тут чумной воин выдернул из него свое орудие смерти. Не успел вампир упасть, как монстр Гхурк обвил вокруг его туловища напоминавшую щупальце конечность. Мундвард ощутил, как покоробился его доспех, как треснули ребра. В отчаянии он желал, чтобы кровь устремилась к сердцу и ускорила его заживление, но не мог даже моргнуть. Монстр подтащил его к самому своему оку, полному боли, и отверз слюнявую пасть.
Когда-то он был человеком. До того, как Хаос сокрушил и его мечты тоже.
— Страдай! — изрыгнул Гхурк.
Затем он сжал вампира еще сильнее, крутанул над головой и швырнул прочь. Мундвард летел, и зловонный ветер трепал его длинные белые волосы. На дороге внизу он увидел, как разваливается, лишенная его воли, армия, которую он собирал пять сотен лет. И вот воинов совсем не стало. Он оказался над водой, ее неспокойная поверхность что-то шептала, звала и удовлетворенно мерцала заревами пожаров.
Рейк.
Ужас сковал его. Вонзенный в сердце кол мог забрать у вампира силу, солнце могло лишить жизни, но потоки воды не сделают ни того, ни другого. Это будет истинная мука, которая выпотрошит саму его душу.
Граф Мундвард собрал последние силы для того, чтобы передать ветру Смерти свою отчаянную мольбу, но его крик никто не услышал: воды сомкнулись над ним. И поглотили вампира.
СУМЕРКИ
I
РЕЙКПОРТ
Южные стены Мариенбурга были высокими и толстыми, поскольку во время непродолжительного увлечения суверенитетом город гораздо больше опасался могущественного южного соседа, чем налетчиков с отдаленного севера. Сколь провинциальным казалось это Каспару Фосбергеру сейчас, когда он увидел развевавшиеся вдоль ведущей от южных ворот на Альтдорф дороги знамена Карробурга и, пришпорив коня, пустил его бешеным галопом к этим самым воротам. Перепуганный черный жеребец загремел копытами по булыжнику. В ноздри несчастного животного бил острый запах смерти, конь то и дело шарахался в сторону, чтобы не наступить на очередной труп на пути. Большинство тел казались ужасно древними: прогнившие насквозь, порой измазанные штукатуркой или покрытые кирпичной пылью, порой перепачканные илом и тиной, словно продирались через болота. Сейчас они не подавали никаких признаков жизни.
Всё еще живые люди, мужчины и женщины, удирали кто куда, тащили пожитки в огромных узлах, но, словно зайцы, прыскали в стороны, завидев мчавшегося на перепуганном скакуне вельможу. Когда вставали мертвецы, Каспар молил об избавлении Зигмара, и человек-бог Империи его пощадил. Нужно предупредить генерала этой самой Империи о том, куда он направляется. Больше того! Нужно предупредить Альтдорф, пока город еще не постигла та же участь, что обрушилась на Мариенбург.
Коня занесло на булыжниках мостовой, когда Каспар пришпоривал его на крутом повороте, и вот он взвился на дыбы, завидев посреди дороги кого-то, кто явно не желал убраться прочь и дать им проехать. Каспар выругался, торопливо пытаясь поводом выровнять скакуна, который отступил на несколько шагов назад, сделав свечку. Под ним был вовсе не боевой конь, а обычный почтовый, и инстинкт подсказывал животине избегать преград, а не мчать напролом.
— Прочь с дороги, деревенщина!
Словно пьяный, человек повернулся, и Каспар ахнул. Человек вымок до нитки, от макушки коротко остриженных темных волос до кожаных ботинок с сияющей пряжкой. К тщедушному телу влажно прилипла рубаха из дамасской ткани, вся изодранная и темно-красная на груди и плече, словно его изрядно помял медведь. Молочно-белые глаза его безучастно глядели куда-то сквозь лоб Каспара, а когда незнакомец повернулся в другую сторону, голова его склонилась вбок, открывая устрашающую рану у основания шеи. Это был Энгель ван дер Зее. Или когда-то был.
Мертвец бросился вперед, схватил Каспара за колено, и тот закричал, ударил Энгеля по голове, а затем издал булькающий вопль, когда его вытянули из седла. Стеная от боли в сильно ушибленном плече, Каспар с булыжников мостовой видел, как кто-то второй сунул ногу в освободившееся стремя и сел в седло. Благородное лицо незнакомца было бледным и изможденным, белые волосы ниспадали на изрядно покореженный алый доспех. Он взял в бескровные, словно костяные руки повод и выгнулся как-то вбок, пряча смертельную рану в плече.
— Моя благодарность за коня, — смертным шепотом произнес незнакомец.
— Милорд, мне нужно ехать. Я должен предупредить наших братьев в Альтдорфе.
Всадник засмеялся, речная вода, булькая, полилась из его горла. Горны Карробургеров подали сигнал тревоги, и лицо его помрачнело. Контакт с врагом состоялся. Последовала целая серия звуков рожка — отрядам был отдан приказ построиться, выровнять линию фронта. Всадник повернул коня к Южным воротам, чтобы ускакать прочь от лежавшего на спине Каспара и безвольно глядевшего перед собой ван дер Зее.
— Могучие силы собираются в Альтдорфе, дитя мое. Однажды мерзавцы перехитрили Повелителя Теней. Второй раз этому не бывать.