Он опускает магнокуляры. Увиденного было достаточно. Враг здесь, и Охота начнется до захода двух солнц. Его зовут Аджай-хан. Он родился в седле в мире просторных небес и открытых равнин. Хотя на протяжении последних семидесяти трех лет он не был по-настоящему человеком, но все еще помнит те времена.

Хан щурится из-за блеска низкого желтого солнца, отражающегося от снега. На нем нет шлема, как и всегда во время преследования. У его лица цвет дубленой кожи. Череп выбрит по бокам, но на макушке иссиня-черные волосы собраны в длинный хвост, который свисает до самой спины. Высокие скулы испорчены ритуальными шрамами. Зазубренные отметины напоминают разряды молнии, повторяя символы, вытравленные кислотой на белых пластинах доспеха.

Могучий и крупный Аджай-хан стоит, расставив ноги, над тяжелым мотоциклом, выискивая врага с края лесистого обрыва. Леденящий кровь ветер колышет остроигольные сосны, вызывая у воина приятные ощущения от прикосновения к его коже.

Ветер неожиданно меняется. Это и спасает Белого Шрама.

Космодесантник чует новый, диковинный запах, который не может сразу распознать. Аромат напоминает незнакомую, но довольно приятную смесь специй. Он рядом. И он… чужой.

Враг настиг воина.

Он резко оглядывается и видит одного из них. Близко. Существо приближается к нему под прикрытием обрыва. Оно стройное, почти тщедушное, взбирается при помощи всех четырех раскинутых конечностей, как насекомое. Доспех у него тусклый серо-зеленый и сегментированный, а шлем необычно вытянутый и заканчивается выступающими жвалами. Черные и бездушные линзы блестят.

Аджай-хан целится и стреляет. Болт-пистолет дергается. Раздается отчетливый двойной кашляющий звук – из ствола вылетает болт и запускает реактивный двигатель, устремляясь к цели. В тот же миг под космодесантником с ревом оживает машина, словно зверь, разъяренный тем, что потревожили его сон.

Ксенос нечеловечески быстр. Он отпрыгивает в сторону, увернувшись от первого выстрела. Снаряд взрывается в укрытом снегом камне. Теперь космодесантник видит других ползущих врагов, напоминающих пауков. Время для уловок прошло – ксеносы выскакивают все разом и несутся к нему, с легкостью мчась по тонкому снежному насту.

Аджай-хан разворачивает мотоцикл, подняв белую пыль, и делает еще два выстрела. Оба проходят мимо цели, но, по крайней мере, замедляют врага. Едва.

Вложив пистолет в кобуру, Белый Шрам дает газу. Машина устремляется вперед с хриплым ревом, словно конь с опущенными поводьями. Хан нажимает руны стрельбы, и спаренные болтеры рявкают. Выстрелы задевают самого ближнего ксеноса, скользящим попаданием отрывая руку. На снег брызжет кровь. Даже она пахнет неправильно. Шальные болты валят сосну, которая падает на землю с мучительным скрипом, и поднимают в воздух снег и куски льда.

Враги пытаются перехватить его, жужжат узкие цепные клинки, полыхают пистолеты. Из мандибул бьют вспышки света, и острая боль режет левый бок воина. У него нет ни времени, ни пространства, чтобы обнажить длинную глефу. Он направляет мотоцикл в одного из них, врезаясь с силой, ломающей кости. Чужой отлетает прочь и врезается в дерево. Он оседает с неестественно подогнутыми конечностями. Затем Аджай-хан низко пригибается в седле и добавляет еще мощности. Мотоцикл охотно ускоряется.

К космодесантнику устремляется цепной клинок, и он наклоняется в сторону. Меч отсекает кусок обтекателя. В воина попадают новые похожие на дротики разряды, кусая и жаля, но затем он отрывается и несется по лесу. Мелькают деревья. Он знает, что ранен, чувствует, как внутри доспеха течет кровь, но не ощущает боли. Только порывы ветра на лице, и он улыбается.

Среди деревьев есть другие, мчащиеся параллельно ему. Вопреки всякой логике они не отстают, преследуя его в тенях хвойных деревьев, словно стая хищников.

Так не должно было быть. Белые Шрамы – охотники. И им не предназначено быть добычей.

Аджай-хан, не снижая скорости, увлекает ксеносов за собой. Он наклоняется под низко висящими ветвями и скользит по покрытым льдом валунам размером с титанов «Пес войны».

Еще больше врагов присоединилось к охоте. Летящие как стрелы гравициклы позади ускоряются, быстро приближаясь. На миг космодесантник испытывает приступ чувства, похожего на зависть или стремление обладать. Когда-то Орден мчался над землей. Теперь в Империуме сохраняется всего горстка гравициклов, и Аджай-хан вряд ли когда-нибудь увидит хоть один из них, не говоря о том, чтобы мчаться на войну в седле почтенного скакуна.

Белый Шрам выбрасывает из головы случайную мысль и резко поворачивает направо. Влетает на скорости на засыпанный снегом гребень и взмывает в воздух. Воин встает в седле, сохраняя равновесие, пока двигатели визжат. Тяжело опускается на землю и разгоняет машину до предела. Он снова на открытой местности и наслаждается скоростью. Впереди линия деревьев, но враги быстры. И он не собирается убегать. Аджай-хан бьет по тормозам и резко выносит заднее колесо вперед, развернувшись лицом к преследователям. Время для бегства закончилось.

Почти стемнело, и тени вытянулись. Он отцепляет длинную глефу, ее тяжесть успокаивает.

Волна эльдар преодолевает гребень и устремляется к нему. Строй чужаков широко растягивается, чтобы окружить воина. Они считают, что отчаявшаяся добыча наконец осознала, что ей некуда бежать.

Ксеносы ошибаются.

Они на открытой местности, на полпути между космодесантником и гребнем, и только тогда осознают свою неосмотрительность. Но уже слишком поздно – чужие зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад.

С оглушительным ревом из-за линии деревьев за спиной Аджай-хана появляются его братья. Это потрясающее зрелище – целый клин атакующих Белых Шрамов, пригнувшись в седлах мотоциклов и опустив лезвия глеф, несется в бой.

Двигатель мотоцикла Аджай-хана приветственно ревет, и воин резко ускоряется, опустив глефу. Братья выстраиваются вокруг него, позволяя возглавить острие клина.

Именно так должна вестись война – на скорости.

Аджай-хан хохочет, и его братья смеются вместе с ним, мчась за добычей.

Серия мини-рассказов, публиковавшаяся онлайн в рамках подготовки к Games Day 2013. Позднее издана в виде сборника.

Включает в себя рассказы: Файл:Codex-cover.jpg|Кодекс / Codex Файл:Death-Speakers.jpg|Говорящие со смертью / Death Speakers Файл:Skin-Deep.jpg|Под кожей / Skin Deep Файл:Final-Journey.jpg|Последний путь / Final Journey Файл:Judgement.jpg|Правосудие / Judgement Файл:Bastions.jpg|Бастионы / Bastions Файл:IronPriest.jpg|Железный жрец / Iron Priest Файл:Iron-Soul.jpg|Железная душа / Iron Soul Файл:MissionAnnihilate.jpg|Миссия: уничтожить / Mission: Annihilate Файл:JudgesHunger1.jpg|Алчущие судии / The Judges, In Their Hunger Файл:Dutys-End.jpg|Конец долга / Duty`s End Файл:Cadre.jpg|Тяжело в учении... / Cadre Файл:SettingStage.jpg|Подготовка сцены / Setting the Stage Файл:Honour-of-the-Third.jpg|Честь Третьей / Honour of the Third Файл:The-Fury.jpg|Ярость / The Fury Файл:No-Worse-Sin.jpg|Нет худшего греха / No Worse Sin Файл:Visage-of-Zeal.jpg|Ревностный лик / Visage of Zeal Файл:The-Third-War.jpg|Третья война / The Third War Файл:FinalDuty.jpg|Последний долг / Final Duty Файл:The-Ghost-Halls.jpg|Призрачные залы / The Ghost Halls Файл:The-Tithe.jpg|Расплата / The Tithe Файл:Rite-of-Pain.jpg|Ритуал боли / Rite of Pain Файл:Trophies.jpg|Трофеи / Trophies Файл:Thrill-of-the-hunt.jpg|Радость охоты / The Thrill of the Hunt Файл:CrownOfThorns1.jpg|Терновый венец / The Crown of Thorns Файл:By-Artifice-Alone.jpg|Лишь хитростью одной / By Artifice, Alone Файл:Bitter-Salvage.jpg|Горький трофей / Bitter Salvage Файл:Vigil.jpg|Бдящий / Vigil Файл:Reclamation.jpg|Возрождение / Reclamation Файл:Obsidian.png|Обсидия / Obsidian Файл:Fear of the Dark.jpg|Страх темноты / Fear of the Dark

Брат Гриссан грезил о смерти. Он всегда знал, что погибнет с цепным мечом в руке и грохотом битвы в ушах. С тех пор, как Гриссан стал Призраком Смерти, он верил, что в последнем бою ему обязательно удастся забрать с собой сразившего его врага. Славный будет день, из тех, о которых слагают легенды.

А потом он очнулся, вдруг ощутив мучительную боль, овладевшую телом, и с его запекшихся губ слетел лихорадочный стон. Лицо Гриссана покрылось волдырями от солнечных ожогов, частных спутников сынов Окклюдуса, лишенных защиты мукраноида. Впрочем, это почти не беспокоило космодесантника, куда более важным было то, что он едва способен пошевелиться и свисает с какого-то дерева, не помня, как оказался на нем. Точно так же он не понимал, откуда возникла боль, терзающая спину, словно пронзая тело насквозь.

А потом память вернулась.

С трудом подняв обожженные веки, Гриссан тут же сощурился от яркого света, но это не помешало ему увидеть перед собой чужое лицо. Космодесантник немедленно узнал грубые черты старика, покрытые татуировками, обычными для аборигенов этого проклятого мира.

Призрак Смерти смотрел в глаза мертвеца, которого звали Матана.

— Убирайся, — приказал Гриссан, направляя болтер между глаз старика. Дикарь только расхохотался в ответ, спугнув каких-то птичек, взлетевших из-под полога джунглей. Жалкий безумец мог все испортить.

— Ты как я, да? — спросил абориген, прикладывая скрюченную артритом руку к узкой груди. — Как старый Матана?

— Ни малейшего сходства, — отрезал Призрак Смерти, напрягая палец на спусковом крючке. Матана вновь захихикал, тяжело опираясь на посох и осматривая поляну. Проследив за его взглядом, Гриссан увидел, что старик заинтересовался выпотрошенными тушами лютовепрей.

— Ты сделать приманка, — заключил абориген, помахав костлявым пальцем перед носом космодесантника. — Ты охотник, как Матана. Ты хотеть трофей.

Ненормально большие глаза старика прищурились.

— Ты хотеть санилу.

Матана был прав, Гриссан действительно хотел раздобыть трофей, но не для себя. С того самого момента, как космодесантник услышал об этом санилу, монстр поселился в мыслях Призрака Смерти. Эпохи назад стаи этих тварей можно было отыскать едва ли не на каждой планете Вурдалачьих звёзд, где они внушали ужас поселенцам. Дети, запуганные родителями, вскакивали в страхе по ночам, боясь, что санилу украдут их в наказание за дневные шалости, но и сами взрослые с опаской вглядывались в небеса. Эти отвратительные химеры с обезьяньим телом, кожаными драконьими крыльями и усеянным ядовитыми шипами хвостом не были простыми страшилками. Многочисленные облавы, наконец, покончили с ненавистными санилу, или, по крайней мере, так считалось. Гриссан слышал, что некоторые утверждали обратное, но сначала все ограничивалось обычными слухами. Говорили, что последний санилу охотится в чащах примитивного, покрытого лесами мира Ашон, беззвучно планируя на своих жертв с вершин деревьев и утаскивая добычу в гнездо на одной из вершин горного хребта Кейпек Тарн.

Именно тогда Гриссан дал обет отправиться на Ашон и прикончить тварь. Окончательное истребление целого вида хищных ксеносов во имя Императора – какая цель может быть более праведной?

Определить границы охотничьих угодий санилу не составило большого труда, так же, как и поймать нескольких лютовепрей. Выпотрошив зверей боевым ножом, Гриссан размазал их блестящие от крови внутренности по силовой броне. Матана не ошибся, космодесантник действительно подготовил приманку.

Самого себя.

Дикарь появился, словно из ниоткуда, и Гриссан был почти впечатлен этим. Прежде никому не удавалось подкрасться к нему, и это было единственной причиной, по которой он не прикончил старика на месте.

— Много охотники приходить, — бормотал Матана, опираясь на посох. — Много хотеть санилу. Много умирать.

— Не я, — бросил Гриссан. — Последний санилу достанется мне, такова воля Императора.

Дикарь скривил тонкие губы в хитрой улыбке.

— Последний? — повторил он, прежде чем насмешливо фыркнуть. — Ты хотеть последний санилу?

Запрокинув голову, татуированный дикарь задрожал от хохота.

— Ты не как Матана, совсем. Ты дурак!

Болт в череп заткнул старого идиота, но было уже поздно.

Тело дикаря ещё не коснулось земли, когда санилу внезапно атаковал космодесантника. Извернувшись, Гриссан поднял болтер и вдруг простонал от боли. Ранее Призрак Смерти снял шлем, решив во время охоты полагаться на собственные чувства, а не многочисленные сенсоры и авгуры доспеха. Он сделал ошибку. Шипастый хвост санилу оцарапал щеку космодесантника, и тело Гриссана забилось в конвульсиях, яд монстра оказался настолько сильным, что одолел даже усовершенствованную физиологию Астартес.

Святая Терра, чудовище оказалось неимоверно могучим и столь же упрямым. Несмотря на все жуткие истории о санилу, кто бы мог подумать, что он способен не только поднять в воздух космодесантника в броне, но и долететь вместе с таким грузом до гнезда на склоне горы? И, тем не менее, сопровождая каждый взмах гигантских крыльев громким звериным фырканьем, хищник приближался к логову, не выпуская Гриссана. Мускулы Призрака Смерти все так же сводило судорогами, конечности словно отнялись, так что ему ничего не оставалось, кроме как смотреть по сторонам.

По крайней мере, Гриссан сохранил контроль над своими глазами. Под ним простирался покрытый кустарником склон горы, но повсюду из скал торчали странные, слишком тонкие и прямые деревья. Кто-то ободрал с них ветви и угрожающе заточил верхушки, так, что стволы стали напоминать колья. Тварь ещё приблизилась к горе, и космодесантник понял, откуда взялся этот странный частокол. На деревьях висели пронзенные ими останки жертв санилу, как скелеты, почерневшие на солнце, так и недавно обглоданные трупы. Запасы еды, недосягаемые для лесных падальщиков, но не только. Выставленные на обозрение тела были и охотничьими трофеями санилу.

Боль от пробивающего спину острия была невыносимой, но не шла ни в какое сравнение с муками от проползания самого кола сквозь внутренности Гриссана. Момент, когда дерево вышло наружу, пронзив левое плечо, он встретил почти с облегчением. Зверю повезло, кол угодил прямо между пластин брони. Ни один человек не смог бы выжить после столь ужасного ранения, но Гриссан был Призраком Смерти, воплощением погибели в теле космодесантника. Он дождется момента для ответного удара.

Сейчас Гриссан не представлял, сколько времени провел на колу, теряя сознание и вновь обретая его. Главное, что улучшенные органы космодесантника сражались с ядом санилу и исцеляли урон, нанесенный пробившим их деревом. Впрочем, тело Матана ещё не пошло трупными пятнами, так что период беспамятства длился недолго. Санилу основательно подходил к делу и не позволял еде пропадать зазря, раз не поленился вернуться за трупом старого охотника. Хорошо, пусть зверь утомит себя, перетаскивая тяжелые тела к гнезду. Гриссан старался удерживаться от новых обмороков, ведь анабиозная мембрана могла погрузить его в лечебную кому, и никто бы уже не ввел космодесантнику вещества, необходимые для пробуждения. На этом история бы и закончилась.

В разреженном воздухе захлопали крылья чудовища. Гриссан тут же безвольно свесил голову на грудь, рассчитывая, что санилу не подозревает о необычной живучести своей жертвы. В конце концов, раньше ведь космодесантники ему не попадались.

Едкая мускусная вонь и треск раздираемой плоти донеслись с соседнего дерева. Санилу кормился телом Матана, а значит, Призрак Смерти верно предполагал, что голодный зверь начнет пиршество с аборигена. На старике ведь не было керамитовых пластин, из-под которых нужно выгрызать аппетитные куски.

Не было у Матана и молниевых когтей.

Сжав зубы, Гриссан заставил себя поднять левую руку и охватил верхушку кола, покрытую его засохшей кровью. Не в силах сдержать крик боли, он извернулся всем телом, взмахивая латной перчаткой с укрепленными на ней адамантиевыми лезвиями. Разряды энергии затрещали в воздухе, санилу дернулся в сторону, но опоздал, и молниевые когти Гриссана глубоко распороли покрытый густой шерстью бок зверя.

Взревев от боли, санилу ударил раздвоенным хвостом, вновь целясь в лицо, но уже не смог застать космодесантника врасплох. Призрак Смерти разжал левую руку, сдавленно простонал, когда его тело чуть сползло вниз по колу, и надежно ухватился за шипастый хвост бронированными пальцами. Кончик смертоносного отростка обвился вокруг предплечья Гриссана, но на этот раз шипы беспомощно скользнули по керамиту.

Запаниковав, санилу прянул в воздух, заодно стащив космодесантника с дерева всего лишь за один взмах могучих крыльев. Гриссан убрал когти из брюха зверя, но не ослабил хватку на хвосте даже в тот миг, когда кол вышел из его спины.

— Боли нет, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Я – смерть воплощенная. Я не чувствую боли.

Санилу над ним визжал, отчаянно хлопая крыльями и пытаясь сбросить Гриссана ударами лап с кривыми когтями. Призрак Смерти подумал, не добить ли хищника ещё одним ударом, но понял, что нужды в этом нет. Дыхание санилу становилось все более прерывистым, тяжесть висящего на хвосте космодесантника и глубина раны делали свое дело. Кровь из четырех параллельных разрезов в боку зверя лилась прямо в лицо Гриссана.

— Всем суждено пасть пред мощью Императора, — провозгласил он, сплевывая вонючий ихор санилу, — от демонов варпа до отродий воздуха!

Издав последний вскрик, санилу сдался, его крылья дрогнули, и хищник рухнул, увлекаемый вниз весом Гриссана. Кол, на котором прежде висел Призрак Смерти, пробил брюхо зверя и вырвался из спины в облачке алого тумана. Пока санилу сползал по стволу, его крылья хлопали все медленнее, и, наконец, бессильно опали.

Слабое дыхание недолго клокотало в груди чудовища, и, когда все было кончено, Гриссан стряхнул с руки виток безвольно опавшего хвоста и посмотрел в безжизненные глаза зверя.

— Победа, — пробормотал он, но вкус у слова был хуже, чем у крови санилу.

Спуск вниз, от одного усыпанного щебнем косогора к другому, отнял у Гриссана целую вечность. Незалеченные раны заставляли космодесантника то и дело останавливаться, хватая ртом разреженный воздух.

И все время в его ушах звучал насмешливый хохот Матана.

Гриссан вспомнил, с каким удовольствием старый охотник рассказал ему, что в двух сотнях километров на восток находится ещё одно логово санилу. То, что зверь, за которым прибыл сюда космодесантник, охотился один, не делало его последним представителем вида. В том логове жили другие санилу, возможно, целая семейная стая. «Дурак, дурак, дурак», — распевал Матана до тех пор, пока Гриссан не нажал на спусковой крючок.

— Я буду смеяться последним! — крикнул Призрак Смерти в сторону джунглей, съезжая по очередному склону. Спуск прервался на скальном карнизе. — Мой поход продолжится, и последний санилу умрет от моей руки!

Но сперва нужно было немного отдохнуть. Солнце садилось, и усталость мучила израненное тело.

— Славный будет день, — прохрипел он, опуская голову. — Немало о нем сложат ле… ле…

Окровавленный подбородок Гриссана коснулся нагрудника брони, и он уснул – навсегда.

"Никто не падет так низко и так смертельно, как тот, кто воспарил выше всех. Гордость не предшествует падению. Гордость и есть падение."

Откровение Летийское, псалом 451

– Я займу свое место сегодня, – поклялся Монтэйг на тяжелом фолианте в его руках, – я не брошу очередного неофита к Терниям.

Запретная книга служила ему опорой на протяжении всего этого мрачного десятилетия. Ощутимый пережиток прошлой славы. Он провел пальцем по позолоченному тексту, удивляясь отчетливости и элегантности курсива, выведенного другими руками – руками космического десантника как и он сам. Он никогда не обладал талантом для таких вещей. Тем не менее многие среди его ордена были прекрасными ремесленниками. Это было подарком от их прародителя, Божественного Сангвиния, переданным через тысячелетия, чтобы осветить путь его потомков. Подарок, который неофит Фелион воплощал бы в более разумное время.

"Такое великолепие отличает всю нашу родословную", – подумал Монтэйг. В то время как другие ордена сражались за славу, веру или чистую радость резни, его собственный орден сделал своим кредо благородство. Одинокие среди потомков Сангвиния, его боевые братья были полностью освобождены от безумия, которое не дает покоя родословной Ангелов. Ни один космический десантник в голубом и золотом не поддался «черной ярости».

"Но это было тогда, когда мы были Сияющими", – признался Монтэйг, возвращая свое сокровище в его укрытие. – "Теперь уже достаточно из нас пало, чтобы мы могли иметь свою собственную роту Смерти. Возможно, спустя столетие мы больше ничего не будем иметь. И что потом? Позорная судьба, обрекшая нас на убогую сноску на доске почета Империума?"

Он бросил взгляд на аккуратно одетые сегменты его силовой брони и нахмурился, видя мутные черные пластины с темно-коричневыми полосами.

"Мы не будем даже умирать в наших истинных цветах".

С почтением он заменил неплотно прилегающую каменную плиту, запечатывая фолиант в его камере. Это незначительная работа, но книга была единственной, которую Монтэйгу удалось спасти во времена Великой Чистки, что делало ее бесценной. Возможно когда-нибудь в будущем её восстановят в либрариуме – конечно после того, как либрариум сам будет восстановлен, а крепость-монастырь Канволиса сбросит Терновый Венец.

"Красота ослепляет тело, надежда сковывает душу."

– псалом 31

Мерцающие факелы на пути Монтэйга лишь поддразнивали тени, пока он спускался к Залам Презрения, шагая через мульчу гниющих гобеленов и превратившихся в пыль скульптур. Неумирающий Мученик объявил эти миазмы оскверненной славы неприкосновенными – насмешка предательской гордости. Великая Чистка начисто вымела из Канволиса красоту. Она оставила крепость загрязненной, словно слова Мученика, совратившие сам Орден.

"Он отравил нас своей испорченной верой",– подумал Монтэйг, – "но мы предпочли глубоко испить его ложь. Так что, возможно, яд всегда был в наших сердцах".

Неумирающий Мученик появился среди нас десятилетие назад. Он выполз из бурлящих вод реки Печали, которая служила Канволису рвом. Брат-сержант Монтэйг возглавлял отряд, которому было поручено проверить нарушителя. Болтеры готовы были открыть огонь по его приказу.

Он мог почувствовать ярость своих братьев, вызванную таким богохульством, в свершение которого невозможно было поверить. Всего нескольким космическим десантникам удавалось обуздать эту реку, так как же простой смертный выжил после такого подвига?

Но был ли он простым смертным? Монтэйг был поражен присутствием человека, который стоял покачиваясь на берегу реки, склонив голову. Лицо его скрывал каскад черных волос. Он был гигантом по сравнению с обычным человеком. Его мускулатура была мощно развита, а ростом он был всего на несколько голов ниже боевого брата. Его кожа являлась мозаикой из порезов, фурункулов и волдырей, а его кровоточащие раны на животе выглядели смертельными. Тем не менее, он пылал жизнью. Только примитивный кулон, свисавший с его шеи, остался в руке Монтэйга. Он безошибочно узнал аквилу. В этот неловкий момент незнакомец поднял глаза и пронзил Монтэйга диким, полным сострадания взглядом.

– Я все еще сплю? – спросил он.

"Я должен был прикончить его тогда",– мрачно подумал Монтэйг.

Вместо этого он отвел нарушителя к капеллану Мальвуазену для допроса, тем самым положив начало падению его ордена.

"Покаяние и боль суть молот и гвозди преданности"

– псалом 27

– Время настало, – позвал Монтэйг через дверь камеры.

От Фелиона воняло смесью застоявшегося пота и свежего стыда. Как и все неофиты он отрекся от ухаживания за своим телом до того, как в него вживят черный панцирь. Как и многие из тех, кто воспротивился указу Неумирающего Мученика, он был найден очень легко. В то время как большинство шло наперекор некоторым мелким ритуалам, грех Фелиона был катастрофичен. Нелепо, но всех грешников, не зависимо был ли их грех серьезным или нет, вызывали к Терновому Венцу – конклаву капелланов, которые временно возглавляли орден.

– Прими Путь Цепей, – настоял Монтэйг.

– И обречь себя на судьбу анахорета до тех пор, пока я не паду?

– Ты все еще сможешь служить своему ордену.

– Тогда скажите мне, сержант, какой путь избрали бы вы? – бросил Фелион.

На это у Монтэйга не было ответа.

"Я должен был стоять с Афанасием", – подумал он мрачно, – "было бы лучше умереть вместе с моим орденом, чем жить и видеть как он иссыхает и пожирает себя сам".

Но он не видел этого, потому что был ослеплен рвением Мальвуазена, также как Мальвуазен был ослеплен Мучеником. Капеллан беседовал с ним на протяжении девятнадцати дней, прежде чем объявить его пророком Бога-Императора, который привнес страшные нововведения в Имперское Кредо. Эти истины были действительно темными. Он доказал, что человечество неисправимо испорчено и его величайшие стражи, Адептус Астартес, являются основой всех грехов. Ибо, что если бы они не дрогнули и не раздробились в войне против архи-предателя Гора?

– Те, кто стоял незапятнанным сегодня, могут пасть завтра или в другой день, – провозгласил Мальвуазен, – ибо предательство скрыто в нашей крови, овеянное гордостью.

Не может быть никакой надежды на вознесение к свету Императора. Только покаяние и боль за грехи прошлого и будущего. Война уже проиграна и единственная победа заключалась в борьбе за познание определенных поражений.

"Было ли это притаившимся позором «черной ярости», что обратил нас к столь бесплодным убеждениям", – удивлялся Монтэйг, – "всегда ли мы были настолько сломленными?"

– Поднимайся! – скомандовал он неофиту, – твой путь ждет.

"Лучше служить в позоре, чем править в пороке."

– псалом 19

"Все было бы по другому, будь Сияющий Рыцарь среди нас", – размышлял Монтэйг пока вел своего заключенного сквозь темноту. – "Он бы изгнал змея".

Но магистр ордена Варзивал отсутствовал уже много лет. Он участвовал в походе вместе с первой ротой. От них не было вестей со времен Чистки и Мальвуазен объявил магистра потерянным, но Монтэйг не верил в это. Сияющий Рыцарь вернется однажды, чтобы возродить и искупить его орден.

"Но я недостоин буду увидеть это...."

В отсутствие Сияющего Рыцаря только верховный библиарий Афанасий и его братство отвергали заветы Мученика. Их неизбежно объявили еретиками и Монтэйг бок о бок со своими братьями взяли штурмом либрариум, движимые такой ненавистью, какую они не испытывали прежде даже в битвах с ксеносами.

Было ли это первым проявлением «черной ярости»?

Афанасий и его последователи ждали их, без какого либо оружия или брони, защищенные лишь презрением. Это завело атаку в тупик. Нападавшие ожидали холодного электрического привкуса, предшествующего психической атаке, но когда Афанасий заговорил, это были просто слова: "Мы воспарим на пылающих крыльях". Просто слова, но они были девизом ордена, произнесенные с убеждением в том, что очистят Монтэйга от яда. Быть может, это помогло бы, но затем Мальвуазен проревел новый девиз, явив себя Неумирающему Мученику: "Император обвиняет!"

Ангелы Сияющие умерли в тот день и Ангелы Кающиеся восстали из их могилы, ожесточенные и связанные тьмой.

"Император обвиняет!"

– Первый псалом

– Это дорога не к Терновому залу, – возразил Фелион.

– Нет, – признал Монтэйг, – не к нему. Я веду тебя к Вратам Предвестника. Отсюда ты поднимешься вверх по реке и скроешься в горах.

Неофит остановился в смущении.

– Но Терновый Венец призывает меня.

– Это так, – сказал Монтэйг, – они вызывают тебя, чтобы разорвать на части, как и всех, кто попытался пройти Путь Шипов.

– Если это наказание за мой грех...

– Ты не совершал греха! – почти прорычал Монтэйг, – твоя резьба по слоновой кости почитает примарха.

– Нет... – глаза Фелиона выглядели лихорадочно, – искусство возвышает тиранию тщеславия.

– Мы были воинами-ремесленниками еще до того, как чужеземец поработил нас. Я видел как твои способности развивались многие годы – руки и искусство в гармонии, истинный путь Сияющего.

– Вы знали о моей ереси? – ошеломленно спросил неофит.

– Я твой сержант-наставник. Конечно я знал, – Монтэйг серьезно кивнул головой. – Я стремился защитить тебя, но кто то шпионил за тобой и предал тебя.

– Никто не предавал меня, – холодно сказал Фелион, – я сам признал свой грех перед Терновым Венцом.

Монтэйг уставился на него.

– А вы должны признать свой, сержант-наставник, – обвинил его Фелион. – Вы нарушили веру в...

Кулак Монтэйга врезался в его лицо, с дикостью сокрушив его слова, заставив неофита отшатнуться к стене. Несмотря на это, рефлексы Фелиона были великолепны. Он смог обернуть покачивание в безумную спираль, пытаясь держать дистанцию между ними. Но Монтэйг не оставил ему шанса. Сделав шаг, он схватил Фелиона за горло и ударил снова, потом еще раз, позволив «черной ярости» завладеть собой, избавляя его от добродетели, чести и мучительной надежды.

Мы пали и мы не можем возродиться, ибо наши крылья скованы и наша кровь холодна.

Когда все закончилось, Монтэйг отступил от поломанного трупа, тяжело дыша, пытаясь подавить ярость. Он ни сколько не чувствовал себя подавленно. Он сиял.

– Еретик попытался сбежать, – громко сказал он, пробуя слова, которые он скажет Терновому Венцу, – я представил его перед злобой Императора.

Я займу свое место в другой раз.