В отличие от своих братьев сегодня Дак’ир облачился в наряд железодела, бродячего кузнеца из тех, что обрабатывали железо, добытое в глубинах гор, и трудились в поте лица над тяжелыми наковальнями. Одеяние было архаическим, но на Ноктюрне по-прежнему придерживались давних обычаев.

В самые ранние эпохи местной цивилизации, когда туземцы жили в пещерах, поклоняясь огненной горе как богине и ее чешуйчатым обитателям как объектам духовного значения, железное дело считалось благородной профессией, а его мастера были вождями племен. Традиция сохранялась на протяжении тысячи лет, пережив развитие примитивных технологий и превращение зачаточного искусства выделки металла в кузнечное мастерство, приход Вулкана и тот момент, когда Чужеземец забрал его обратно к звездам.

Шкура саламандры покрывала чресла Дак’ира. Ремни толстых сандалий туго оплетали ноги. Обнаженная грудь Астартес блестела, словно лакированное эбеновое дерево, — темная как оникс, тверже черной яшмы. В руках Дак’ир сжимал одну из толстых цепей, что надежно удерживали тело Кадая над огненным озером.

Прометейские обычаи требовали, чтобы умершего провожали два железодела. Напротив Дак’ира на таком же каменном выступе над лавой стоял Тсу’ган, облаченный в такой наряд. Но там, где игнейское наследие явно читалось на грубом и неровном лице Дак’ира, благородная родословная племенных царей Гесиод делала лик Тсу’гана надменным и жестоким. Его гладкий череп был тщательно выбрит, узкая темно-красная бородка походила на острый выступ скалы.

Во всем этом было больше высокомерия и тщеславия, нежели просто напыщенности. Темные волосы Дак’ира, столь характерные для подземников, кочевников Игнеи, были подстрижены просто и очень коротко.

Когда сержанты на мгновение встретились взглядами, в глазах Тсу’гана холодно вспыхнуло обвинение и едва скрытое презрение. Огненная прорва между ними бурлила и плевалась, словно отражая их враждебность.

Чувствуя нарастающий гнев, Дак’ир отвел взгляд.

Тсу’ган был одним из тех в ордене, кто считал исключительность Дак’ира отклонением. Рожденному в относительном изобилии и достатке, какие только возможны на вулканическом мире смерти, гесиодцу претила самая мысль, что Дак’ир — достойный кандидат в Астартес. Факт того, что, став космодесантником, низкорожденный и незнатный воин оказался ему ровней, неимоверно бесил Тсу’гана.

Но происхождение было лишь подспудной частью той неприязни, что пролегла между ними. Вражда, что так яро разделила двух сержантов, родилась еще на Морибаре — на их первом задании как неофитов, но ее силу и горечь навсегда изменило недавнее дело на Стратосе.

Морибар… Мысль о мире-гробнице, на котором Дак’ир побывал более сорока лет назад, пробудила горькие воспоминания. Именно там Ушорак расстался с жизнью и там родилась кровная месть Нигилана.

«Нигилана, который…» Былые воспоминания проступали из подсознания Дак’ира, словно заостренные осколки кремня. Он снова видел смутные очертания дракона, чья красная чешуя блестела, словно кровь, под светом храма ложных богов. Вспышка мелты полыхнула перед глазами раскаленной добела звездой — яростная, горячая и неумолимая. Крик Кадая помутил сознание, и на мгновение остались лишь чернота и эхо его вызывающих чувство вины страданий…

Дак’ир очнулся. Пот катился по желобкам его искусственно увеличенных мускулов, но не от жара лавы — Саламандры обладали устойчивостью к таким вещам, — а скорее от терзающей изнутри боли. Вторичное сердце судорожно заработало вместе с участившимся дыханием, ошибочно посчитав, что тело входит в состояние повышенной готовности перед боем.

Сержант заставил сердце успокоиться, Умея управлять своей своенравной физиологией при помощи множества умственных и физических приемов, вбитых в него суровыми тренировками. Он не испытывал подобных видений с самого Стратоса. Милостью Вулкана, оно продлилось лишь какие-то мгновения. Ни один из присутствующих собратьев не заметил этой мимолетной слабости. Дак’ир ощутил внезапное желание заорать и проклял все повороты судьбы, что привели их по этому темному пути к страшному дню горя и печали, к безутешной скорби по обожаемому капитану.

Смерть Кадая оставила след на них обоих. Дак’ир носил свою отметину открыто — белое пятно скарификации на пол-лица от луча мелты. Он снова увидел его в своем видении — тот самый выстрел, что столь мучительно оборвал жизнь Кадая. А вот Тсу’ган прятал свои раны внутри, где они разъедали его, словно раковая опухоль. Пока еще их вражда была скрытой, чтобы не вызывать подозрений и недовольства ни у духовника, ни тем более у магистра ордена.

Брат-капеллан Элизий почти завершил ритуал, поэтому Дак’ир переключился на свои обязанности. Быть избранным — великая честь, и сержанту вовсе не хотелось опозориться под огненным взором магистра ордена Ту’Шана.

И вот наконец момент настал. Дак’ир удерживал тяжелую погребальную плиту уже несколько часов, но плечи даже не заметили этого напряжения, когда он начал выпускать цепь, медленно перебирая руками. На каждом из огромных, вдвое больше кулака Астартес, звеньев были выгравированы прометейские символы: молот, наковальня и языки пламени. Хотя звенья цепи не расплавились бы, даже коснувшись лавы, поднимающийся снизу жар раскалил их докрасна. Выпуская звено за звеном Дак’ир сжимал каждое в руке и чувствовал, как символы медленно прожигают кожу.

При каждом перехвате от рук шел дым, но Дак’ир даже не морщился. Он был сосредоточен на задаче и знал, что за каждое звено в цепи следует браться в точности так, чтобы каждые три символа выжигались на ладонях в одном и том же месте. Любая ошибка, даже самая ничтожная, станет видна позже. Испорченную отметку счистят жрецы-клеймовщики, но вместо нее останутся позор и бесчестье.

Хотя Дак’ир с Тсу’ганом больше не встречались взглядами, они действовали сообща, выпуская звенья, одно за другим, в четком согласии. Металлическая цепь звенела, проходя через вороты наверху, в полутьме купола пещеры, и Кадай постепенно опускался в лаву. Вскоре погребальная плита погрузилась полностью. Доспехи и останки тела капитана разрушатся быстро. Сильный жар превратит последние следы его в пепел. И тогда Кадай уйдет вниз, возвращаясь к земле и Ноктюрну.

Плита появилась снова, когда цепь потащили обратно, уже чистая. Ее смертный груз исчез, черная поверхность дымилась. Когда плита достигла верхней точки, механизм под куполом щелкнул, и Дак’ир выпустил цепь — его долг был исполнен.

Шаркая ногами, вперед выступил обетный сервитор. Частью из плоти, частью механическое, существо горбилось под тяжестью массивной жаровни. Лоток из темного металла, приваренный к хребту сервитора, был полон скопившегося пепла от приношений. Когда сервитор приблизился, Дак’ир погрузил левую руку в пепел и большим пальцем нарисовал на правой похожий на череп символ.

Отвернувшись от сервитора, он хлопнул в ладоши, чтобы хлопья сгоревшей кожи с рук осыпались вниз, в лаву. Подняв взгляд, Дак’ир обнаружил на месте носителя жаровни пару облаченных в мантии жрецов-клеймовщиков.

Даже без своих доспехов Астартес грозно возвышался над служителями ордена. Низко склонив головы, те поднесли горящие жезлы и выжгли на коже Дак’ира новые почетные шрамы. Саламандр приветствовал жар, едва осознавая причиняемую им боль, но в то же время впитывая его чистоту.

Безмолвный обмен взглядами с Тсу’ганом отвлек его внимание, и Дак’ир почти не заметил, как удалились жрецы. Так же, как и сначала не обратил внимания на трех служителей, которые подошли вслед за жрецами, неся между собой комплект силовых доспехов.

Вспомнив, где находится, сержант поклонился служителям, протянувшим его боевую броню типа VII. Дак’ир по очереди брал части доспеха, неторопливо облачаясь, сбрасывая мантию железодела и снова превращаясь в Астартес.

Когда он почти закончил, из тьмы раздался низкий голос.

— Брат-сержант.

Дак’ир кивнул появившемуся боевому брату Саламандр. Служители торопливо просеменили мимо него обратно в сумрак. Могучий воин, почти на две головы выше Дак’ира, был облачен в зеленые боевые доспехи ордена, эмблема пылающей оранжевой саламандры на черном поле левого наплечника указывала на то, что космодесантник состоит в Третьей роте.

— Ба’кен.

Толстошеий и широкоплечий Ба’кен был грозен на вид. А еще он служил специалистом по тяжелому вооружению у Дак’ира и был его самым доверенным товарищем.

Ба’кен простер руки. В латных перчатках он сжимал вычурно украшенный цепной меч и плазменный пистолет.

— Твое снаряжение, брат-сержант, — произнес он торжественно.

Дак’ир вознес безмолвную молитву, принимая оружие и наслаждаясь его привычным прикосновением.

— Отделение готово? — спросил он и искоса глянул через озеро лавы на Тсу’гана. Тот также облачался в доспехи. Дак’ир отметил, что Иагон, заместитель Тсу’гана, одевает своего сержанта.

— Ниже твоего достоинства, да? — Тихие слова Дак’ира сочились ядом.

— Третья рота ждет лишь тебя и брата Тсу’гана. — Ба’кен сохранил нейтральное выражение лица и тон. Он услышал сделанное украдкой замечание брата-сержанта, но решил не подавать виду. Ба’кен прекрасно знал о разладе между Дак’иром и Тсу’ганом. Он также знал о попытках своего командира наладить отношения с другим сержантом, как и о том, что слова его стучались в глухие уши и зашоренный разум.

— Молодым, еще простым неофитом, — заговорил Ба’кен, пока Дак’ир вкладывал цепной меч в ножны, а плазменный пистолет в кобуру, — я выковал свой первый клинок. Прекрасный — острый и крепкий, самое великолепное оружие, какое я когда-либо видел, потому что это был мой клинок и сделал его я. Я занимался с клинком постоянно, так упорно, что он сломался. И, несмотря на все свои старания и часы, проведенные в кузнице, так и не смог его починить.

— Первый клинок всегда самый любимый — и самый бесполезный, Ба’кен, — отозвался Дак’ир, занятый креплением шлема к магнитным замкам на поясе доспеха.

— Нет, брат-сержант, — отозвался огромный воин Саламандр, — я не это хотел сказать.

Дак’ир прервался и взглянул на него.

— Некоторые связи, их просто невозможно создать, как бы нам этого ни хотелось, — пояснил Ба’кен. — Сам металл, понимаешь? В нем был изъян. Сколько бы времени я ни провел у наковальни, все равно не смог бы его перековать. Ничто не помогло бы.

Лицо Дак’ира омрачилось, красные глаза затуманились от чего-то, похожего на сожаление.

— Не будем заставлять наших братьев ждать, Ба’кен.

— Как прикажешь. — Воин не сумел скрыть нотку грусти в голосе.

Ба’кен не счел нужным упомянуть, что сберег клинок, надеясь однажды все-таки починить его.

— И нашего нового капитана, — закончил Дак’ир, сходя со скального выступа и вступая во тьму.

Дак’ир рывком очнулся. Лицо его под бесстрастной броней боевого шлема было покрыто холодной маской пота. Моргая, сержант стал ухватывать фрагментами окружающую действительность через оптические линзы.

На внутришлемном дисплее материализовались показатели жизнедеятельности организма космодесантника, передаваемые внутренними системами силового доспеха. Зернистые темно-красные значки указывали на учащенное дыхание, повышенное кровяное давление и зашкаливающий пульс. Замелькали мириады окошек диагностической информации, перемежаясь с замедляющимися ударами сердца. Зрительный имплантат впитывал данные сразу целиком и сохранял в подсознании. Успокаивающими приемами, отработанными при помощи гипнообработки до автоматического рефлекса, Дак’ир заставил организм прийти в равновесие. И только тогда понял, где находится.

Его окружала прохладная полутьма отсека-санктуария. Обратившись к массиву данных боевого шлема, Дак’ир серией беззвучных команд вывел на экран план операции и закодированные инструкции.

Они находились на борту «Огненной виверны», ведущей дальнюю разведку в Адронном Поясе. Ударный крейсер «Гнев Вулкана» преодолевал бездну реального пространства в нескольких часах полета сзади.

С грохотом ожили двигатели. Хриплый гул турбин, подгоняемых бортовым реактором, ворвался на слуховые каналы Саламандра. Дак’ир блокировал самые неприятные звуки при помощи имплантированного уха Лимана[5], пока через несколько секунд не приспособился. Сейчас он уже совсем пришел в себя. Видение растаяло, словно дым, хотя отдельные фрагменты еще мелькали перед глазами: дракон и полусожженное лицо Кадая засели в подсознании болезненными занозами.

Закрепленный рамой грав-фиксаторов, Дак’ир огляделся и увидел вокруг боевых братьев. Глаза Саламандр светились в темноте раскаленными углями. Зеленые доспехи Астартес в полной боевой выкладке тускло блестели. Болтеры и клинки были надежно закреплены рядом с каждым в стойках из толстой стали. Более мощное оснащение — мультимелты, огнеметы и тяжелые болтеры — хранилось в оружейном отсеке «Громового ястреба».

Ноктюрн остался позади в нескольких месяцах полета. Брат-капитан Н’келн собрал тогда сержантов, как и говорил Дак’иру, и обрисовал в общих чертах свой план возвращения в Адронный Пояс. Присутствовавший там же библиарий Пириил рассказал офицерам Третьей роты что обнаружил слабое, но отчетливое психическое эхо среди космического мусора и звездных скоплений системы. Брат-капитан Н’келн выразил уверенность, что след приведет их к Нигилану, Драконьим Воинам и столь необходимой победе.

Игнеец вспомнил неодобрительное выражение на лице Тсу’гана, когда капитан описывал операцию. И хотя гесиодец умело скрывал свои чувства от Н’келна, Дак’ир знал, что брат-сержант считает гамбит капитана безнадежной тратой времени.

Тсу’ган в тот раз не стал открыто осуждать его: магистр ордена уже дважды выслушал его возражения по поводу капитанства Н’келна, и оба раза гесиодец не встретил понимания сего стороны. Нет, несмотря на все свое недоверие, Тсу’ган оставался верен капитулу и неукоснительно подчинялся приказам. Все свои замечания он оставил при себе — пока.

По общему выражению лиц нескольких других сержантов, особенно из тактических отделений, кроме разве что Дак’ирова, было ясно, что Тсу’ган не одинок в своем недовольстве. Игнеец снова вспомнил о высказывавшихся намерениях показать несостоятельность нового капитана, потребовать его отстранения у самого Ту’Шана и просить о назначении на его место другого. Честолюбие Тсу’гана не знало границ. Дак’ир был убежден, что тот в самом деле жаждет добиться звания командира Третьей роты.

— Не сидится, брат-сержант? — осведомился Ба’кен, словно прочитав его мысли. Огромный космодесантник завозился под фиксаторами, поворачиваясь к игнейцу. Два горящих багровым овала нависли над Дак’иром.

Правила перелетов в глубоком космосе требовали, чтобы десантники носили боевые шлемы постоянно — на случай пробоины в корпусе. Загерметизированные силовые доспехи вместе с мукраноидной железой[6] позволяли выжить в безвоздушном пространстве, пока не придет помощь.

— Да, брат. — И это не было ложью. Дак’ир просто не стал углубляться в подробности. Он перехватил и взгляд Емека: глаза Саламандра блестели за линзами окуляров, тот пристально всматривался в лицо своего сержанта.

— Не сидится без боя, — пояснил он обоим сразу. — Нет причин для беспокойства. — А вот тут Дак’ир соврал.

Видения поначалу приходили лишь во время предбоевых медитаций. Появлялись они редко, раз или два в несколько месяцев. Обычно Дак’ир грезил о своем детстве, о жизни на Ноктюрне до того, как стал одним из Астартес Императора и отправился к звездам, чтобы нести огонь возмездия врагам человечества. Многие из космических десантников не помнили своей жизни до принятия «черного панциря». Фрагменты памяти, чаще смутные и отрывочные, больше походили на серию образов, нежели на какой-то четкий и упорядоченный перечень событий. Воспоминания же Дак’ира о бытии простым человеком оставались яркими и живыми, он мог вызвать их в любой момент с абсолютной четкостью. Память пробуждала в нем на каком-то фундаментальном уровне тоску и сожаление о том, что ему пришлось оставить, и желание вновь с этим воссоединиться.

Иногда он вспоминал Морибар и свое первое задание. По прошествии лет эти экскурсы в прошлое становились все более частыми, более жестокими и кровавыми. Они вертелись вокруг смерти, но Морибар тогда купался в неизбежности смерти. Человеческая смертность и почитание павших были главным товаром планеты. Дак’ир тогда был простым скаутом из Седьмой роты. Серый мир-усыпальница каким-то образом оставил свое пятно на воине Саламандр: налет могильной пыли покрыл его, будто саван. Он пробрался в Дак’ира, словно паразит, что пожирает гниющую плоть захороненных в черной и мрачной земле Морибара. Деяния, которые Дак’ир совершил в том жутком мире, запятнали его еще сильнее, и, словно ожившие мертвецы, они теперь не успокоятся.

Нигилан — не успокоится.

Вновь вспомнив Морибар, сержант глянул вперед — туда, где стоял Тсу’ган. Иагон, находившийся рядом с гесиодцем, пристально смотрел на Дак’ира. О чем он думал, понять было невозможно. В этот раз его брат-сержант, кажется, витал где-то далеко и пропустил короткий разговор в пассажирском отсеке «Громового ястреба». На борту корабля находилось двадцать боевых братьев: два отделения по десять человек. В «Огненной виверне» оставались места еще для пятерых, но они пустовали. Почтенный брат Амадей занимал передовые позиции в носовом трюме корабля. Массивный дредноут тихо подрагивал в крепежных лесах, в полубессознательном состоянии вновь переживая свои былые победы.

С треском помех, который почти перекрыл монотонное гудение двигателей «Громового ястреба», ожило вокс-устройство внутренней связи на одной из переборок корабля.

— Братьям-сержантам немедленно явиться в кабину экипажа. — Мягкий голос библиария Пириила время от времени прерывался, но не узнать его было трудно даже среди гула реактивных ускорителей. — Мы что-то обнаружили.

Тсу’ган отреагировал без промедления. Хлопнув по замку, он отвел раму вверх и двинулся по тесному отсеку к трапу, ведущему в кабину. Проходя мимо Дак’ира, который только-только открыл свои фиксаторы — раздалось шипение гидравлики, — Тсу’ган не проронил ни слова.

Дак’ир нисколько не горел желанием допытываться о причине его неразговорчивости: наоборот, он был рад на время отдохнуть от желчности собрата. И поспешил вслед за братом-сержантом, присоединившись к нему и Пириилу в верхнем носовом отсеке корабля.

Библиарий стоял к ним спиной. Шипастый нижний край его длинного саламандрового плаща едва касался пола. Над генератором силового доспеха, занимавшим верхнюю часть спины, четко выделялась дуга кристаллического капюшона. Переплетения проводов выходили из колдовского устройства и прятались в невидимые углубления горжета. Капюшон напомнил Дак’иру об исключительных способностях воина Саламандр и той опасной дорожке, по которой ходят псайкеры, даже столь одаренные, как Пириил, когда обращаются к непостижимым силам варпа. На ум Дак’иру пришел испытующий взгляд эпистолярия во время церемонии Погребения и Вознесения. Обращался ли библиарий тогда к варпу, чтобы, используя свои поразительные способности, проникнуть в его мысли? В тот раз в глазах Пириила мелькнуло одобрение, когда Дак’ир выдержал его взгляд. С тех пор — и сейчас — сержант испытывал неловкость в присутствии библиария.

— В голове не укладывается, — произнес Пириил, уставившись на нечто, видимое в обзорный иллюминатор «Огненной виверны».

В кабине, и так небольшой, в присутствии библиария и двух сержантов стало совсем тесно. Кораблем управлял экипаж из четырех космодесантников: пилот располагался на гравиложе в тупом носу «Огненной виверны», штурман внимательно следил за датчиками и сложной авионикой, второй пилот и стрелок занимали два оставшихся места. Каждый был облачен в силовые доспехи, только без наспинного генератора: внутренние системы их костюмов питал реактор «Громового ястреба».

Тсу’ган с Дак’иром одновременно шагнули вперед и встали по бокам от Пириила, чтобы взглянуть, что же так привлекло внимание библиария.

Невероятно огромная находка Пириила — еще далекая, но неумолимо приближающаяся, — занимала почти все обозримое пространство. Это был звездолет, но не малотоннажный корабль наподобие «Огненной виверны», а громадный крейсер, сродни летающему городу из темного металла.

Космолет был явно имперской постройки: вытянутый и массивный, словно булава на длинной рукояти, с мощным носом, похожим на сжатый кулак. Почерневшая обшивка с отметинами лазерных ожогов, как из-под обстрела, была явно повреждена. Некоторые из многочисленных палуб пробиты. Рваные дыры в бортах походили на следы от укусов какого-то насекомого, загноившиеся и теперь отваливающиеся струпьями. Бездействующие орудия все еще таили угрозу, однако нескончаемые ряды лазерных батарей вдоль бортов поникли, словно упав духом. Остальное вооружение корабля составляли автоматические турели, носовые лэнс-излучатели и более мощные артиллерийские орудия. Грозная сила, превзойденная, однако, каким-то неизвестным врагом.

Угловатую середину корабля занимали скопления факторий и муниторумов, брюхе размещались колоссальные махины литейных мастерских. Черно-красный, с эмблемой шестерни, крейсер был явно с Марса. Корабль-кузница типа «Ковчег», принадлежащий Адептус Механикус.

— Следов энергии в щитах и двигателях не наблюдается. Излучения реактора тоже. — Голос Пириила из шлема звучал гулко и с оттенком металла, словно из ведра. Библиарий протяжно выдохнул, словно вычисляя, что же могло случиться с подбитым космолетом.

— Корабль мертв. — В голосе Тсу’гана скользнуло раздражение.

— И довольно давно, если судить по повреждениям левого борта и кормы, — прибавил Дак’ир.

— Так и есть, — согласился Пириил, — но врагов не видно, плазменного следа и волнений варпа нет. Корабль просто дрейфовал в реальном пространстве, ожидая, когда мы его найдем.

— А мы пытались его вызывать? — с явным подозрением поинтересовался Тсу’ган.

— Не отвечает, — невозмутимо отозвался Пириил.

— И это — тот самый источник пси-резонанса?

— Нет, — признался Пириил. — Я не чувствую тот след уже какое-то время. Здесь совсем другое.

Тсу’ган был прагматичен:

— Как бы то ни было, корабли таких размеров не появляются в реальном пространстве подбитыми и без энергии просто так. Вероятнее всего, тот, кто это сделал, все еще прячется в системе. Может, это пираты?

Дак’ир, слушая лишь вполуха, шагнул ближе к иллюминатору и тихо произнес:

— Там, на корабле, что-то есть.

Заинтересованный Пириил слегка склонил голову набок в сторону Дак’ира:

— Что заставило тебя так сказать, брат?

Дак’ир немного опешил, но сдержался и не подал виду: он и не думал, что произнес это вслух.

— Инстинкт, только и всего.

— Поясни, будь добр.

— Теперь библиарий обратил на него свой изучающий взор в полную силу. Дак’ир ощутил, как некие пытливые щупальца отгибают слои его подсознания, пытаясь добраться до спрятанных там секретов.

— Просто нутром почуял.

Пириил помедлил, но потом, похоже, решил оставить секреты там, где они были, и снова повернулся к обзорному иллюминатору.

По голосу Тсу’гана было слышно, что он начинает злиться:

— А мое нутро говорит, что хватит попусту тратить силы. Драконьих Воинов на этой брошенной посудине нет. Нужно двигаться дальше, и пусть «Гнев Вулкана» решает, что с ней делать.

— Нужно хотя бы поискать выживших, — решительно возразил Дак’ир.

— Для чего, игнеец? Этот корабль — летающая могила и ничего более. У нас нет на это времени.

— А какое время нам, по-твоему, нужно, брат Тсу’ган? — спросил Пириил, склонив голову теперь в сторону сержанта. — Мы перенеслись внутрь системы не одну неделю назад. Несколько часов на осмотр корабля не…

— «Архимедес Рекс»…

Пириил медленно повернулся к перебившему.

— Что ты сказал?! — рявкнул Тсу’ган.

Дак’ир показал в иллюминатор.

— Вон там. — Точно не слыша сержанта, он указал на левый борт исполина, к которому «Огненная виверна» подходила с траверза. Обозначение звездолета выделялось на нем огромными буквами. — Так называется корабль.

Тсу’ган удивленно повернулся к боевому брату:

— И что с того?

— Звучит знакомо.

— В каком смысле? Ты что, видел его раньше? Как такое вообще может быть?

Пириил нарушил внезапно возникшее напряжение, явно придя к какому-то решению:

— Возвращайтесь в отсек-санктуарий и готовьте свои отделения к высадке.

— Мой господин? — Тсу’ган не понял логики библиарий. Неизменный прагматизм заставил его отложить выяснения отношений с Дак’иром, чтобы разобраться с новой проблемой.

Пириил не пожелал ничего объяснять:

— Это приказ, брат-сержант.

Тсу’ган помолчал, смирившись.

— Может быть, хотя бы дождемся «Гнева Вулкана» и высадимся на его абордажных торпедах?

— Нет, брат-сержант. Я хочу проникнуть на корабль механикусов тихо. Сенсоры обнаружили открытый ангар истребителей — мы сможем сесть там.

— Я не вижу необходимости соблюдать осторожность, брат-библиарий, — продолжил давить Тсу’ган. — Как я уже сказал, корабль мертв.

Пронизывающий взгляд Пириила уперся в Тсу’гана:

— Так ли это, брат?

Путь в глубины «Архимедес Рекса» прошел по большей части в молчании. Прежде чем Саламандры последовали за Злобными Десантниками, брат Емек осмотрел раненых, используя свои базовые навыки медицины, и объявил все раны незначительными, а пациентов — годными к дальнейшим боевым действиям. К счастью, они больше не встретили никаких защитников корабля-кузницы. Похоже Лоркар не ошибся: сервиторы вернулись в режим спячки.

Дак’ир находился на каком-то огромном складе. Склад был заставлен множеством металлических ящиков, ящичков и барабанов с боеприпасами — и все они были уже обчищены. Сержант сидел на одном из таких пустых ящиков у железной стены, методично проводя ритуалы ухода за оружием и время от времени поглядывая на технодесантника, который при помощи пробойника и прометиевой горелки пытался взломать запертую взрывозащитную дверь, препятствующую их дальнейшему продвижению вглубь корабля-кузницы. Это была первая преграда, которая не открывалась с пульта управления или операторского планшета. И это значило, что за ней начинается центральная часть звездолета.

Другие Саламандры были заняты тем же, чем и Дак’ир. Как только помещение было проверено и взято под охрану, многие сняли шлемы, пользуясь возможностью избавиться от душной тесноты, хотя бы и всего на несколько минут. Что до Злобных Десантников, все свои чувства, вызванные созерцанием лиц Саламандр, они держали при себе. Пириил молча медитировал с закрытыми глазами, накапливая резервы психической энергии и возводя ментальные барьеры, чтобы защитить себя от одержимости демонами. Тсу’ган нетерпеливо шагал взад-вперед, ожидая, пока специалист Злобных закончит свое дело. Дак’ир узнал, что технодесантника зовут Гаркейн, больше неразговорчивый Астартес не поведал ничего.

Они уже отклонились от маршрута, проложенного Емеком. Сержант Лоркар с уверенностью заявил, что он со своим боевым звеном пытался пройти там, но путь оказался блокирован. Гаркейн проложил на карте другой маршрут, которым они теперь следовали. Тсу’ган сопротивлялся дольше всех, но приказ Пириила заставил его повиноваться.

— Мы уходим от мостика, — шептал Емек Дак’иру, одним глазом следя за собратьями в желтом. Брат Емек был единственным, кто не занимался чисткой оружия, потому что уделял все время беглому осмотру раненых братьев. Он задержался возле Дак’ира, чтобы перекинуться с ним парой слов, не привлекая особого внимания.

— Не знаю, зачем они здесь, но явно не за тем, чтобы узнать, что произошло с кораблем, или искать выживших. Я подумал, что тебе стоит это знать, брат-сержант, — прибавил он и вернулся к осмотру раненых.

Полевая хирургия входила в число многочисленных умений молодого воина Саламандр, весьма нужных в отсутствие Фугиса. Глядя, как работает Емек, Дак’ир вспомнил об апотекарии и последнем их разговоре перед отлетом в Адронный Пояс и отправкой на разведку на борту «Огненной виверны». Фугис остался с Третьей ротой на «Гневе Вулкана». Хотя его место было рядом с Н’келном, апотекарий раньше редко сторонился передовой. Дак’ир подумал, не потерял ли Фугис нечто большее, чем просто капитана, когда погиб Кадай? Не лишился ли апотекарий еще и части самого себя?

Внезапно фыркнул яркой вспышкой плазменный резак брата Гаркейна, прервав раздумья Дак’ира. Технодесантник немного подкрутил горелку, и мощный луч вернулся в нормальное состояние. Отсветы плазмы мерцали над Дак’иром, пока тот проверял и заряжал последней батареей свой пистолет. Несмотря на очевидную нехватку боеприпасов у Саламандр, Злобные Десантники не горели желанием с ними поделиться. Впрочем, их оружие было настолько устаревшим, что ни барабанные магазины, ни отдельные патроны не подошли бы к оснащению ноктюрнцев.

— Их болтеры — это практически реликты, — прошептал Ба’кен.

Дак’ир сдержался, чтобы не вздрогнуть: он даже не услышал, как подошел огромный воин. Ба’кен бросил опасливый взгляд на Злобных Десантников и опустил свой ранец с мультимелтой, чтобы присесть рядом с братом-сержантом. Злобные Десантники выказывали такое же недоверие, обмениваясь незаметными взглядами и искоса следя за Саламандрами.

— Старые барабанные магазины часто дают осечки, — продолжил Ба’кен. — Удивительно, что до сих пор ни один не взорвался им прямо в лицо.

— Они явно не отличаются расточительностью, — согласился Дак’ир, — но разве все наше оружие не реликвии в какой-то степени?

Ба’кен был одним из тех, кто снял свой шлем на время короткого отдыха. Его губы неприязненно скривились.

— Да, но то реликвии, а то реликты, — произнес он уклончиво. — Их оружие следовало разобрать на запчасти и списать много лет назад. Воин хорош настолько, насколько хорошо его снаряжение, а эта солдатня со своей латаной броней и дремучими идеями, мягко говоря, — оборванцы. — Он замолчал, затем повернулся и взглянул брату-сержанту прямо в глаза: — Я им не доверяю, Дак’ир.

Дак’ир внутренне согласился, вспомнив о подозрениях Емека, но не стал озвучивать этот факт. Нравятся они им или нет, Злобные Десантники сейчас были их союзниками, хотя весьма ненадежными. Любой комментарий в поддержку точки зрения Ба’кена лишь породил бы еще большие разногласия.

— Интересно, что они делают на корабле? — закончил свою мысль Ба’кен, пока брат-сержант молчал. И снова он повторил невысказанные мысли Емека.

— Подозреваю, что они не прочь спросить нас о том же самом, — ответил Дак’ир.

Ба’кен как раз собрался продолжить разговор, но, заметив приближающегося сержанта Лоркара, промолчал.

Лоркар с боевым шлемом под мышкой дождался приглашения Дак’ира сесть рядом, благодарно кивнул и поставил шлем на ящик.

— Наша прежняя враждебность, — приступил он к разговору. — достойна сожаления. Мы проявили подозрительность и вели себя недостойно. Подобное поведение не подобает братьям-Астартес. Позволь мне загладить свою вину.

Внезапный ход. Определенно не тот, которого ждал Дак’ир.

— В этом нет нужды, брат. Это было всего лишь недопонимание.

— И все же. Наша кровь вскипела, и прозвучали слова, недопустимые в разговоре между Астартес.

— Тогда извинения приняты, — кивнул Дак’ир. — Но в этом есть и наша вина.

— Я ценю твое великодушие, брат… — Лоркар наклонился вперед и изогнул шею, словно выискивая имя: — Дак’ир.

Воин Саламандр снова кивнул, на этот раз, чтобы показать, что Лоркар не ошибся. Сержант Злобных Десантников откинулся назад, стараясь сохранить товарищескую атмосферу, правда, напряженную и неестественную.

— Скажи, брат, — произнес он, и по тону Лоркара Дак’ир понял, что сейчас узнает мотив, который скрывался за неожиданным покаянием Злобного Десантника. — В Адронном Поясе не ведется никаких военных операций. Что привело вас сюда?

Лоркар был умен. Дак’ир не мог сказать наверняка, был ли вопрос сержанта просто пустой болтовней, и ощутил крепнущую уверенность, что нечто более глубокое прячется за его словами. Ему хотелось сказать, что сержант выбрал время не очень умно, но он промолчал.

— Возмездие, — ответил подошедший Тсу’ган тоном, похожим на лезвие ножа. Явно устав от бесполезной ходьбы, сержант Саламандр уцепился за беседу между Лоркаром и Дак’иром. — Мы ищем убийц, которые хладнокровно расправились с нашим капитаном, изменников, называющих себя Драконьими Воинами.

— Дела прошлого, значит. Понятно. — Лоркар постучал по пластрону: — Это часть доспеха моего погибшего сержанта. Я ношу ее, чтобы чтить его жертву. Двое из моих убитых братьев носили этот наруч и это оплечье, — он поочередно указал на детали своего доспеха, — до того, как мои собственные оказались непоправимо разбиты.

Тсу’ган окаменел от столь неслыханного неуважения к священным латам, но дал Лоркару продолжить.

— А вы еще носите доспехи своего мертвого капитана? — спросил тот.

Дак’ир вмешался в спор, чтобы поддержать Тсу’гана:

— Нет. Их сожгли, обратили в пепел согласно нашим обычаям.

Лоркар удивился:

— Вы их уничтожили? — В его голосе даже послышался ужас. — Доспехи совсем нельзя было починить?

— Кое-что можно было использовать, — признал Дак’ир. — Но мы принесли их в жертву огненной горе на Ноктюрне, нашем домашнем мире, чтобы Кадай смог вернуться в его землю.

Лоркар покачал головой:

— Прости, брат, но мы, Злобные Десантники, просто не привыкли к такому расточительству.

Тсу’ган больше не мог сдерживать себя:

— По-твоему, нам нужно было унизить доспехи нашего капитана так, как ты?

Злобный Десантник мрачно глянул на сержанта:

— Мы просто чтим наших павших братьев.

Тсу’ган дернулся, словно ужаленный:

— А мы — нет? Мы воздаем должное своим павшим героям, тем, кого оплакиваем.

Скрежет наконец-то открывшейся взрывозащитной двери предупредил едкий ответ Лоркара. Сержант просто поднялся на ноги и направился к технодесантнику.

— А зачем вы здесь, сержант Лоркар? Ты так и не сказал, — спросил Дак’ир вдогонку удаляющемуся Злобному.

— Я не могу разглашать свои приказы чужому ордену, — ответил тот коротко, натянул шлем и ушел к своим.

— Однако рот ему затыкают не только правила. Они что-то скрывают, — пробормотал Тсу’ган, мрачно глянув сначала вслед Лоркару, затем на Дак’ира, и тоже развернулся.

Как только Тсу’ган ушел, Дак’ир шепнул Ба’кену:

— Держи ухо востро.

Ба’кен, который не отрывал глаз от удаляющегося сержанта в желтых доспехах, кивнул и убрал руку со своего молота.

Ту’Шан со своим советом провел несколько дней в Пантеоне, одном из немногих залов крепости-монастыря Саламандр на Прометее. Хотя, по правде, бастион представлял собой не более чем космопорт, соединенный с орбитальным доком, где скромная флотилия ордена могла ремонтироваться и пополнять запасы. Апотекарион там занимался новобранцами и их генетическими усовершенствованиями, пока неофиты превращались в боевых братьев. Испытательные арены были заглублены на уровень подвалов. Именно там, в этих ямах, новички и ветераны могли совместно испытать выносливость и уверенность в своих силах, как и предписывалось правилами Прометейского кредо.

Хождение по горячим углям, поднятие массивных кипящих котлов, обжигающая боль Жезла испытаний или раскаленных железных прутьев — вот лишь часть доказательств веры и силы воли, полагавшихся сынам Вулкана. В крепости также находились общежития и залы Реликвий, хотя также относительно немногочисленные. Самой престижной из них была палата Огненных Змиев: огромная сводчатая галерея, маня шкурами гигантских саламандр, убитых воинами во время обряда посвящения. От них зал и получил название.

Огненные Змии, капитаном которых был Ту’Шан вдобавок к регентству, жили в казармах на Прометее вместе с самим магистром ордена. Эти уважаемые воины были практически отдельной породой: процесс перехода в ряды прославленной Первой роты вносил мириады изменений, полностью завершая эволюцию генетического кода десантника. В отличие от других боевых братьев, Огненных Змиев редко видели на поверхности Ноктюрна, где прочие Саламандры охотно жили среди человеческого населения, хотя часто как отшельники. Обряды Первой роты были древними и тайными, их проводил сам магистр ордена. Только те, кто прошел самые жуткие испытания и перенес невообразимые трудности, могли надеяться вступить в ряды Огненных Змиев.

Доступ в Пантеон был таким же ограниченным, как и в это священное и уважаемое сообщество. Дак’ир, к примеру, никогда его не видел, хотя знал, что это небольшой дискуссионный зал, расположенный в самом сердце Прометея.

Лишь вопросы чрезвычайной важности или глубоко духовного значения обсуждались внутри Пантеона. Там было восемнадцать мест, согласно номеру их изначального легиона, и так осталось даже после Второго основания, в котором Саламандры не смогли принять участие из-за своей малочисленности.

Главное место сохранялось за магистром ордена, честь носить титул которого последние лет пятьдесят принадлежала Ту’Шану. Еще тринадцать мест предназначались для других магистров: шесть — для капитанов оставшихся рот, еще по одному на апотекарион, либрариус, капелланство и флот. Три оставшихся выделялись для магистра арсенала и магистров кузницы — необычного, но необходимого триумвирата, учитывая пристрастие Саламандр к оружейному ремеслу.

Еще три места предназначались для почетных гостей, которых приглашал лично магистр ордена с формального согласия остального совета. Претор, самый заслуженный сержант Огненных Змиев, часто занимал одно из них. Дак’ир знал, что еще одно гостевое место сейчас отведено Пириилу. Сержанту было интересно, хватит ли библиарию выдержки перед лицом всей иерархии ордена и особенно под взглядом наставника Вел’коны.

Последнее место пустовало много лет, еще до того, как Ту’Шан принял мантию регента Прометея. Тот, кому оно принадлежало, был фигурой особо почитаемой.

Здесь повелителям Саламандр полагалось сидеть и сверяться с «Томом Огня». Артефакт этот был написан много лет назад рукой самого примарха. Хотя Дак’ир никогда ее не видел, не говоря уж о том, чтобы прочитать, он знал, что книга полна загадок и пророчеств. Ходили слухи, что сами ее слова были начертаны кровью Вулкана и переливались, словно плененный огонь, если поднести произведение к свету. Оно состояло не из одного тома, как можно было предположить из названия, но из десятков фолиантов, расставленных по полкам вдоль круглых стен Пантеона. Расшифровывать их текст было непростой задачей, но в нем содержались секреты, раскрыть которые примарх предоставил своим сынам. Книга предсказывала великие события и перевороты тем, кому хватало мудрости понять. Но что, пожалуй, наиболее примечательно, она содержала историю, описание внешнего вида и местонахождение девяти артефактов, которые Вулкан спрятал по всей Галактике, чтобы Саламандры их отыскали. Пять из этих самых священных реликвий ордена нашли за прошедшие века стараниями отцов кузницы. Местонахождение остальных четырех было загадочно вписано в таинственные страницы книги.

Так что магистр ордена Ту’Шан и те повелители капитула, кто находился на Прометее, собрались, чтобы тщательно изучить «Том Огня» в надежде откопать те крупицы, что имели отношение к находке ларца. Штамп происхождения артефакта уже разжег некоторые страсти в ордене. Кое-кто предполагал, что это означало возвращение Вулкана после столь многих тысяч лет уединения в безвестности. Другие опровергали первых, заявляя, что Вулкан вообще не пропадал на Исстване и уже вернулся к моменту разделения легионов, поэтому, что бы ни находилось в ларце, к возвращению примарха оно отношения не имеет. Большинство еще хранило молчание и просто следило и выжидало, не осмеливаясь надеяться и не дерзая предположить, что за апокалипсис обрушится на Саламандр, если их предку суждено воссоединиться с ними. Терпение, мудрость и проницательность были единственным ключом к разгадке «Тома Огня», а с ней — и тайны ларца. Как при закалке железа или сгибании стали об основание наковальни, любые попытки распутать ее головоломки надлежало предпринимать методично и не торопясь. Как, в конце концов, и положено поступать Саламандрам.

Дак’ир применял эти принципы среди духоты мастерской, глубоко в подвалах гесиодского бастиона.

«Гнев Вулкана» вернулся на Ноктюрн несколько дней назад. Из семи техноадептов в криорезервуарах, спасенных с «Архимедес Рекса», путешествия не перенес ни один. Их тела были преданы огню в пиреуме. Снова зазвучали вопросы об эффективности операции в Адронном Поясе и решении капитана Н’келна предпринять ее, что добавило соли на и так жгучие раны. Все эти сомнения передавались шепотом, но Дак’ир все равно знал о них. Он замечал их в недовольных взглядах, во взбудораженном виде сержантов, слышал в разговорах о тайных собраниях, на которые его не приглашали. С тех самых пор, как Третья рота приземлилась на Ноктюрне, Тсу’ган вел кампанию по выражению недоверия Н’келну. Или, по крайней мере, так это выглядело для Дак’ира.

Прометейская культура учила, что самопожертвование и верность стоят превыше всего, но, похоже, преданность некоторых сержантов своему капитану уже трещала по швам.

Единственной крупицей оправдания для Н’келна служил ларец, найденный на складе корабля-кузницы. Едва ударный крейсер Третьей роты приземлился на Прометее, библиарий Пириил сошел по рампе и, наплевав на все послепосадочные процедуры, отправился на поиски наставника Вел’коны, который мог добиться аудиенции у магистра ордена. Совет в Пантеоне созвали немедленно, однако его вердикт и объявление результатов не обещали быть такими же скорыми. Остальных Саламандр с «Гнева Вулкана» отпустили дожидаться времени, когда их призовут повелители.

Дак’ир, как и многие другие, отправился на поверхность Ноктюрна.

Классифицированный имперской систематикой как мир смерти, Ноктюрн представлял собой весьма переменчивое место. Суровая природа скал и высоченных базальтовых гор делала нелегкой жизнь племен, его населяющих. Обжигающие ветра иссушали оголенные равнины, превращая их в бесплодную пустыню. Кипели бурные океаны, выбрасывая столбы жгучего пара при встрече с растекающейся лавой. Поселения на Ноктюрне немногочисленны и недолговечны. Лишь семь городов-убежищ достаточно надежны, чтобы служить постоянным приютом для небольшого населения, с трудом влачащего жизнь среди камней и пепла.

Но какой бы трудной ни была повседневная жизнь здесь, она не шла ни в какое сравнение с Временем Испытаний. Будучи половиной двойной планетной системы, Ноктюрн делил свою непостоянную орбиту со спутником-переростком Прометеем, и великие невзгоды обрушивались на планету каждые пятнадцать терранских лет, когда два небесных тела сближались. Из земли извергалась раскаленная лава, целые города уходили в бездонные озера магмы. Приливные волны, похожие на пенистых великанов, крушили рыбацкие лодки и сминали буровые платформы. Тучи пепла, изрыгаемые глотками разъяренных гор, закрывали тусклое солнце. Мощные землетрясения потрясали само скальное основание планеты, в то время как небеса разверзались, и сверху падал огонь. Однако по прошествии сезона можно было собрать среди пепла превосходный урожай редких металлов и драгоценных камней. Именно благодаря ему процветала ноктюрнская культура кузнечного дела.

Спустя несколько коротких часов, прошедших с момента их прибытия в систему, Дак’ир сошел с «Огненной виверны» на Циндарском плато. Несколько его боевых братьев без промедления возобновили режим тренировок или призвали жрецов-клеймовщиков для экскориации в солиториумах. Другие отправились в свои поселения и городки. Дак’ир выбрал мастерские и сейчас проводил время в кузнице. События на борту «Архимедес Рекса» и, в частности, обретение ларца Вулкана вывели его из душевного равновесия. Только в уединении и при помощи очищающего жара кузницы он мог вновь обрести покой.

Кузнечный молот бил ровно, вторя стуку сердец Дак’ира. Воин Саламандр пребывал в абсолютной гармонии со своим занятием. На нем были лишь кожаные кузнечные штаны, покрытый шрамами торс испачкан сажей и копотью. На черной коже блестел пот, ручейками сбегая по желобкам мускулов. Но потел Дак’ир от работы, не от жары. Кузницы подземелья были врыты в самое сердце Ноктюрна, озера лавы собирались в пронизанных пещерами глубинах, даруя жидкий огонь для литейных и обжигающий пар для мехов. Был некий странный анахронизм в том, как в душных кузницах соединялись древние традиции первых мастеров Ноктюрна и технологии Империума.

Адамантиевые взрывозащитные двери, усиленные армированным керамитом, отмечали вход в зал, где в поте лица трудился Дак’ир. Подпорные колонны — фундамент бастиона — пронзали сталактитовый потолок и уходили глубоко в каменное основание. Механические инструменты — резальные диски, плазменные резаки на верстаках, ленточные шлифователи, радиальные сверлильные станки — стояли рядом с неподъемными наковальнями и железными утробами горнов. Сложные сервокомплекты и баллистические элементы висели вместе с подбойниками, раскатками и прочим кузнечным оборудованием.

Воздух, полный одуряющего дыма, казался темно-оранжевым от переливающегося свечения лавовых озер. Дак’ир пьянел в закопченной атмосфере, впитывая ее каждой порой своего тела, словно это была панацея. И как из металла на наковальне перед ним, с каждым новым ударом молота из его мятущейся души постепенно выходила вся грязь.

К концу Дак’ир уже хватал ртом воздух, но скорее от избавления от душевной травмы, чем от физического напряжения. И когда последний звенящий отклик наковальни потерялся во тьме, сержант отложил кузнечный молот и взялся за длинные ручки щипцов. Он закалял не клинок и не доспех, а нечто совершенно иное, сейчас медленно темнеющее. Струйки пара взметнулись с изделия, когда оно показалось на поверхности воды в глубоком баке рядом с наковальней. Дак’ир вынул зажатый между железными пальцами щипцов предмет, и он засиял, точно расплавленное серебро. Отсветы лавового потока, пойманные в его отражении, переливались, словно огненное море.

Это была маска, подобие человеческого лица — его лица — или, по крайней мере, его половины. Дак’ир взял свежевыкованный предмет в руки. Металл еще жег пальцы. Воин Саламандр, едва ощущая жар, молча подошел к листу кованого серебра примерно метр шириной и три метра высотой, приставленному к стене кузницы. В нем отразился второй Дак’ир. Горящие на эбеновом лике красные глаза уставились в ответ. Однако лицо на самом деле было лишь наполовину черным: вторая половина была высветлена почти добела. Обычная черная пигментация — меланиновый дефект, которым были отмечены все Саламандры, выгорела. Апотекарий Фугис сказал, что шрамы не исцелятся, так как повреждения затрагивают клеточный уровень.

Дак’ир коснулся обожженной кожи, и выстрел мелты на Стратосе вновь вспыхнул перед его мысленным взором. Смерть Кадая рванула душу. Когда он поднес маску к лицу, из глубины сознания поднялись осколки воспоминаний, похожие на ледышки в спокойной воде: сбор камней в глубинах Игнеи, охота на завротура на Шлаковой равнине, подъем грунта со дна Едкого моря — смертельно опасные занятия, сохранившие, однако, главные воспоминания об отрочестве. Картинки растаяли, словно дым на холодном ветру, оставив лишь укол сожаления. Какой-то частью души Дак’ир ощущал печаль по потерянной прежней жизни, по завершению прежнего существования до того, как он стал боевым братом, когда он был просто Хазоном и сыном своего отца.

Когда прошли годы, полные войны и славы во имя Императора, горящих городов и гибнущих врагов, частицы, хранимые Дак’иром от тех старых воспоминаний, стерлись, уступив место памяти о битвах, о его крещении кровью.

Тяга к прежней жизни — которая, по правде, еще только начиналась — смутила его. Не было ли это нелояльностью или даже ересью — иметь такие мысли? Дак’ир не мог перестать размышлять о том, почему воспоминания преследуют его.

— Я больше не человек, — признался он своему отражению. — Я больше, чем человек. Я эволюционировал. Я Астартес.

Маска скрыла его эбеновый лик, оставив обожженную розовую половину открытой. Он попытался на мгновение снова представить себя человеком, но у него не получилось.

— Но если я не человек, могу ли я быть человечным?

Низкий гул открывающихся дверей вторгся в мысли Дак’ира. Он торопливо снял маску и бросил в открытую топку ближайшего горна, принеся в жертву огню. По половинчатому лицу маски потекли серебряные слезы. Она продержалась недолго, опала под сильным жаром и обратилась просто в расплавленный металл.

— Негодный клинок, брат-сержант? — раздался сзади голос Емека.

Дак’ир захлопнул дверцу горна и повернулся к боевому брату:

— Нет, просто брак.

Емека, похоже, удовлетворил такой ответ. Воин Саламандр был облачен в полный доспех. В отраженном свечении лавовых озер зеленая броня приобрела зловещий фиолетовый оттенок. Воин держал шлем на сгибе руки, и глаза его неожиданно вспыхнули рвением и энтузиазмом.

— Нас призывают на Прометей, — сказал Емек пару секунд спустя. — Наши повелители сверились с «Томом Огня» и нашли отгадку ларца Вулкана. Твои доспехи ждут тебя в соседнем зале, господин.

Дак’ир обтер с себя сажу куском уже черной ветоши и принялся убирать на место инструменты.

— Где мы должны встретиться? — спросил он.

— На Циндарском плато. Брат Ба’кен присоединится к нам там.

Емек помолчал минуту, пока Дак’ир заканчивал убирать кузнечное оборудование.

— У тебя еще что-то на уме, брат? — спросил сержант.

— Да, но я не хочу показаться неуважительным.

— Говори, брат, — поторопил его Дак’ир.

Емек помедлил, собираясь с мыслями, словно подбирая слова с величайшей осторожностью.

— Перед тем, как мы отправились в Адронный Пояс, еще тогда — в Хранилище Памяти — я услышал, как брат-сержант Тсу’ган сказал что-то о твоем соучастии в смерти капитана Кадая.

Емек умолк, чтобы оценить реакцию Дак’ира, но тот никак не отреагировал, и воин Саламандр продолжил:

— Большинство из нас не были там, когда погиб Кадай. И есть… вопросы, которые требуют ответа.

Дак’ир сначала решил сделать выговор боевому брату: допрос своего старшего офицера, в каких бы то ни было аккуратных выражениях, мог служить основанием для наказания. Но сержант сам велел Емеку говорить открыто и поэтому сам и напросился. Вряд ли за это можно судить воина.

— Правда в том, брат, что мы все виноваты в том, что касается трагической смерти Кадая. Я, Тсу’ган, все, кто ступил в Пресветлый Иерон, сыграли свою роль, даже сам капитан. Здесь нет никакой тайны, никаких мрачных секретов. Нас перехитрил ловкий и смертоносный враг.

— Драконьи Воины, — утвердительно произнес Емек в наступившей тишине.

— Да. Изменники знали, что мы придем. Они были готовы, расставили для нас ловушки. Они придерживаются старых обычаев, Емек: око за око, капитан за капитана.

— Но спланировать такую ловушку — это граничит с… одержимостью.

— Одержимый, параноидальный, мстительный — Нигилан воплощает в себе все это и еще много хуже.

— Ты знал его?

— Нет. Я встретил его только однажды на Морибаре, будучи скаутом Седьмой роты, во время своего первого задания. Как и не знал его капитана, Ушорака, хотя тот отлично вышколил своего протеже в мастерстве обмана и злобы.

— Это тот, что погиб на мире-гробнице?

— Да, в печи крематория в центре Морибара. Кадай думал, что Нигилан тоже мертв, но, если только мы не столкнулись на Стратосе с призраком, он все еще живет — и довольно неплохо, ведомый ненавистью и обещанием отомстить.

— И был он когда-то…

— Одним из нас, да, — закончил за него Дак’ир. — Даже сыны Вулкана не безупречны. Способность к предательству живет в каждом из нас, Емек. Поэтому мы должны постоянно испытывать себя и свою веру, чтобы избегать соблазнов и эгоистических идеалов.

— А Ушорак?

Лицо Дак’ира потемнело, и он опустил взгляд, точно вспоминая, хотя на самом деле он только слышал о деяниях Ушорака, которые привели его к проклятому вероотступничеству. Это случилось много лет назад, и сержант не был тому непосредственным свидетелем.

— Нет. Он был из другого ордена, хотя позор от этого не становится менее унизительным.

— Нигилан проделал все это, только чтобы отомстить за своего господина… Он, должно быть, очень ожесточен, нельзя ли как-нибудь реабилитировать его и изменников под его командованием? Бывали случаи, когда отступникам даровали прошение и предоставляли возможность покаяться. Например, Палачам.

Дак’ир печально покачал головой:

— Это не Бадаб, Емек. Нигилан со своими приспешниками ушел в Око Ужаса. Оттуда нет возврата. Его последний шанс, как и последний шанс Ушорака, был на Морибаре. Они им не воспользовались, и теперь Драконьи Воины — наши враги, не отличающиеся от безымянных кошмаров варпа. Только я не думаю, что у Нигилана на уме была исключительно месть, когда он подстерег нас на Стратосе. Было в его планах что-то еще.

— Почему ты так думаешь?

Дак’ир взглянул собрату в глаза:

— Просто чутье.

Воины Третьей роты надели шлемы и без промедления разошлись. Сержанты рявкнули приказы, строй распался на отделения, и Астартес спешно промаршировали к посадочным рампам десантно-штурмовых «Громовых ястребов». Дак’ир собрал своих Саламандр и направился к «Огненной виверне», краем глаза заметив, что Огненные Змии тяжело шагают к их транспортнику, «Неумолимому». Они летели вместе с братом-капитаном Н’келном и его Инфернальной Гвардией. С ними же отправился капеллан Элизий. Причальная палуба быстро опустела, оставив Ту’Шана наедине с Вел’коной. К смятению Дак’ира, Пириил присоединился к ним на борту «Огненной виверны». Библиарий скользнул по брату-сержанту пронизывающим взглядом и занял место под рамой фиксаторов в отсеке-санктуарии. Тсу’ган, ни на кого не глядя, привел свое отделение, поглощенный какими-то мыслями. Многие Саламандры сейчас были заняты тем же. Перспектива найти своего примарха или хотя бы подсказку о его судьбе заставила всех примолкнуть.

Палубные команды сервиторов убрались, и вой турбин заглушил все внешние звуки. Поднявшись в воздух вслед за «Неумолимым», «Огненная виверна» втянула посадочные опоры. Вышедшие на полную мощность двигатели с ревом извергли струи пламени, и десантно-штурмовой корабль ринулся вверх. «Копье Прометея» мчался следом. «Инферно» и «Адская буря» присоединились к воздушной колонне. Троица транспортных «Громовых ястребов» заняла место в хвосте, неся четыре БТР «Носорог» и «Лэндрейдер» модели «Искупитель» — «Огненную наковальню».

Взрывозащитные створки в крыше ангара со скрежетом разошлись, открывая бездну космоса над головой. У одной из причальных лап космопорта ждал ударный крейсер, готовый отнести Третью роту к ее судьбе.

Ранее «Гнев Вулкана» вонзился в поверхность Скории, точно метеорит. Его корпус еще горел от стремительного входа в плотные слои атмосферы. Разогнавшийся крейсер пропахал в земле огромную борозду. Антенны, башни и двигатели отрывались при соприкосновении с твердой породой планеты. Погибли сотни людей, разможженных и разбившихся, когда их впечатало в стены казарм и ангаров при крушении гигантского звездолета. Тотчас вспыхнули пожары, обращая в пепел тех, кому не повезло оказаться на пути огня. Кого-то раздавило, когда хрупкие опоры, подпиравшие обширные секции поврежденных верхних палуб и потолков, не выдержали, обрушив на головы несчастным тонны металлических обломков. Длинные полосы броневой защиты вмяло внутрь, расплющив злополучных членов экипажа, когда коридоры, в которых они цеплялись за жизнь, схлопнулись в лист битого металла. Других сбросило в разверзшиеся в палубах трещины. Заполненные огнем и тьмой, они, точно жадные рты, проглотили бедолаг целиком.

Плотная завеса из дыма и пыли еще висела в воздухе, когда завизжали цепные мечи и зашипели резаки: экипаж пытался пробиться на волю сквозь покореженный металл. Выпуская струи пара из гидравлики, в обшивке один за другим, волной, открылись спасательные выходы, издавая хором стаккато отходящих запорных задвижек. Наружу посыпались выжившие, некоторые несли раненых, другие безнадежно тащили мертвых. Саламандры, сами понесшие потери, организовали эвакуацию из наиболее пострадавших мест, и вскоре на серой, как пепел, земле Скории скопилась огромная масса людей и сервиторов.

Крушение длилось всего несколько минут, но они тянулись, словно часы, даже как целая жизнь, для тех, кто был внутри, моля Императора о спасении. Борозда, которую пропахал нос ударного крейсера, пролегла почти на километр и потревожила нечто, таящееся под пепельной поверхностью Скории.

Твари явились из-под земли, вихри пепла из выходных дыр предвестили нашествие. Крики людей, утаскиваемых под пепельную равнину, послужили первым сигналом о нападении. Орды тварей появились следом, отряхивая с приземистых, жестких тел прилипший пепел, и ринулись в бой, щелкая костяными клешнями и зазубренными жвалами. Погибло тридцать пять человек, исчезнувших под землей, прежде чем Саламандры сумели организовать контратаку. Брат капеллан Элизий возглавлял Огнерожденных, и делал он это с пылом и неукротимой беспощадностью.

— Стереть их с лица земли! — ревел он леденящим кровь голосом, усиленным вокс-динамиками шлема. — Болтом, клинком и огнем истребляйте чужеродную нечисть!

Его пистолет рявкнул огнем, царапнув грудь хитинового чудища и оторвав одно из жвал. Капеллан ринулся вперед и вбил потрескивающий от разрядов энергии крозиус в тело твари, выпуская ей кишки. Слизь с серых внутренностей брызнула на череполикую маску, точно окропив Элизия святой водой войны.

Дак’иру, который сражался рядом с капелланом, странные, похожие на крабов чудовища напомнили тиранидов.

Ему пришло в голову, что это потомки какого-нибудь заблудившегося роя спор, выпущенных раненым кораблем-ульем, которые только и сумели, что долететь до орбиты Скории и заразить планету. Через многие поколения они превратились уже в устаревший вид, который не эволюционировал, а просто остановился в развитии и размножался.

На призыв капеллана к бою откликнулись четыре отделения, включая бойцов Дак’ира. Саламандры образовали широкий периметр, окружив орду хитиновых чудищ, и медленно сгоняли их в кучу непрерывным болтерным огнем. Крупные твари, почти с БТР «Носорог» размером. Их костяные панцири были крепки, но все же уязвимы. Размеры, делали тварей неповоротливыми, и обзор у них был ограничен. Окружая тварей, Саламандры нападали со слепых сторон и уязвимых боков. Ксеносы отвечали с беспорядочной и бессильной яростью, пытаясь атаковать врага, который был одновременно всюду.

— Ба’кен! — крикнул Дак’ир, превратив костяную клешню хитиновой твари в пар сгустком плазмы. — Жги и очищай!

Громадный воин Саламандр тяжело шагнул вперед, в то время как его сержант отступил назад, и облил струей горящего прометия раненого ксеноса. Тот запищал и защелкал в предсмертной агонии, объятый пламенем. Из полостей под костяным панцирем с шипением и свистом выходил воздух.

Где-то непрерывное стаккато болтерных выстрелов стало редеть, подсказывая, что сражение с хитиновыми чудищами близится к концу. Каждую из оставшихся тварей окружило кольцо из зеленых доспехов, которое медленно сжималось, точно петля. Редкие отчаянные атаки загнанных тварей встречали разрывные снаряды, которые, пробивая тела чужаков, изнутри разносили их на куски, выталкивая месиво слизистых внутренностей через щелкающие жвалами пасти. Струи огнеметов отгоняли уродливых тварей все дальше, и те пищали и щелкали, отступая перед жарким сиянием, явно боясь пламени.

В конце концов оставшиеся полдесятка ксеносов зарылись обратно в землю, подальше от бронированных гигантов, принесших с небес ревущий гром и огонь.

Тсу’ган издалека с завистью следил за боевыми братьями. Позади него возвышался разбитый крейсер, похожий на накренившийся город, неестественно перекошенный. Даже частично ушедший в пепельную землю, «Гнев Вулкана» был огромен. Он простирался в длину на несколько ульевых кварталов, для его оцепления понадобилось несколько Астартес, расставленных с километровыми интервалами Многочисленные палубы, башни, платформы, надстройки ангары, отсеки, даже храмы и соборы тянулись вдаль, точно тускло-зеленый мегаполис, который медленно заметал падающий сверху серый снег.

Даже в разгар сражения технодесантники, сервиторы и рабочие команды людей продолжали трудиться у исхлестанного солнечной бурей корабля. Солнечные вспышки выжгли свежие шрамы на бортах древнего ударного крейсера и проделали в его бронированной шкуре оплавленные дыры размером с метеорит. Бригады в грависанях подробно описывали повреждения корпуса. Ряды мощных сварочных установок, рассыпая каскады искр, приваривали поверх самых жутких ран звездолета плиты, снятые с его второстепенных секций. Некоторые участки были настолько разрушены, что искореженные остатки приходилось срезать и накладывать заплаты, точно на ампутированную конечность.

Эта работа требовала внимательности, но Тсу’ган сейчас был целиком поглощен наблюдением за далекой схваткой с хитиновыми тварями. В жилах воина Саламандр вскипала кровь, пока он переживал чужую битву. Кулаки самопроизвольно сжимались. Про себя гесиодец последними словами клял братьев-сержантов Агатона, Варго и Дак’ира. Если бы не приказ остаться с большей частью роты, чтобы обсудить планы и установить командный пункт, Тсу’ган с радостью ринулся бы в бой. Хитиновые чудища, конечно, не были серьезным противником, но после долгих месяцев без боя сержанту не терпелось пролить кровь во имя Император.

— «Гнев Вулкана» серьезно поврежден, мой господин. — Металлический голос Аргоса вернул Тсу’гана к действительности.

Брат-сержант находился вместе с технодесантником, братом-капитаном Н’келном и несколькими другими сержантами во временном командном пункте, откуда они пытались навести хоть какой-то порядок и спокойствие после крушения.

Сам командный пункт представлял собой сборное сооружение: четыре стены, скошенная крыша и стол гололитического проектора. Проектор показывал зернистое голубое изображение рельефа окрестностей, разведанного с помощью сенсориума и зондов авгуров дальнего действия. Известно очень немногое: Скория в основном плоская равнина, состоит из пепельных дюн и нескольких базальтовых горных хребтов, с местной враждебной формой жизни, похожей на гигантских земных крабов.

Позади командного бункера возводились другие строения: в основном медицинские палатки, к которым стаскивали носилки с ранеными и оставляли их для сортировки, которую проводил брат Фугис. Апотекарий занимался и людьми, и Астартес, хотя вторых было меньше. Ему умело ассистировал Емек, временно откомандированный из отделения Дак’ира в качестве полевого хирурга. Вместе с Астартес трудились люди-медики, уцелевши в катастрофе, но работы более чем хватало всем. Фугис также назначил спасательные команды из Саламандр и трудоспособных слуг и сервиторов для осмотра поврежденных участков корабля в поисках выживших. Разрушенные палубы постепенно вскрывали, и поначалу немного, но потом все больше и больше раненых начало стекаться к медицинским палаткам. Мертвых тоже хватало. Пиреум работал непрерывно, сервиторы с руками-лопатами ссыпали пепел в огромные складские баки для последующего захоронения.

— Сможем мы подняться в воздух, магистр Аргос? — спросил Н’келн и нахмурился, когда гололит переключился на план-схему «Гнева Вулкана»: красные участки занимали примерно шестьдесят процентов всей картинки, помечая поврежденные секции.

— Если коротко: нет, — ответил технодесантник, обводя стилом нижнюю часть крейсера.

Изображение сдвинулось, добавив еще и геологическую карту Скории вместе с относительным местоположением корабля на ней. Вертикальный срез показал, что большая часть «Гнева Вулкана» погрузилась ниже поверхности, под внешнюю кору планеты.

— Как видно, корабль частично ушел под пепельную равнину. Базовый геологический анализ показал, что поверхность Скории состоит из смеси пепла и песка. Интенсивный нагрев от нашего входа оказал воздействие на почву, в результате которого произошел эндотермический метаморфоз. По сути, пепел-песок кристаллизовался и затвердел, — пояснил Аргос.

— У двигателей наверняка достаточно мощности, чтобы вытащить нас оттуда, — предположил скрипучим голосом Лок.

— В обычных условиях — да, — ответил технодесантник. Вдобавок к ремонтным бригадам технодесантник уже отправил роющих сервиторов и рабочие команды людей откапывать те секции корабля, что погрузились глубже всего. — Но у нас осталось всего три блока нижних двигателей. Для подъема в воздух нужно минимум четыре.

— А что с ходовыми двигателями? Можем мы раскачать корабль? — спросил брат-сержант Кловий. Коренастый сержант казался карликом по сравнению с огромным Претором, который молча наблюдал за совещанием.

— Нет, если не хотим зарыться до ядра планеты, — ответил Аргос без толики сарказма в голосе. — Нос корабля направлен вниз. Любое включение ходовых просто толкнет нас еще глубже в этом же направлении. Адептус Механикус не наделяют такие корабли способностью взлетать с поверхности мира.

Н’келн хмурился, недовольный сложившейся ситуацией.

— Сделай все, что сможешь, брат, — велел он Аргосу, выключая гололит.

— Сделаю, мой господин. Но без деталей, необходимых для ремонта и закрепления четвертого блока нижних двигателей, на «Гневе Вулкана» мы с этой планеты не улетим.

— Нужно провести разведку, — предложил вполголоса Тсу’ган. — Попробовать оценить технический уровень планеты и узнать, нет ли здесь человеческих туземцев. Может быть, у них мы сможем позаимствовать необходимые для ремонта материалы.

Претор одобрительно кивнул. Тсу’ган продолжил:

— Пророчество привело нас сюда не без причины. Поиски способа спастись должны стать нашей второстепенной задачей. Найти Вулкана или то, что примарх мог для нас оставить, — вот наша главная цель.

— Если только наша почти гарантированная гибель в солнечной буре не была частью провидения Вулкана, — зло проворчал Лок. Вдобавок к многочисленным шрамам, во время крушения ветеран-сержант получил глубокую царапину на лбу.

— «И вот низвергнет их огонь, и глазам их откроется истина», — прочел нараспев капеллан Элизий, входя в командный бункер. Дак’ир с Агатоном явились следом. — Так сказано в «Томе Огня», брат Лок.

— Так это было предопределено, брат-капеллан? — спросил Н’келн.

Элизий торжественно кивнул.

— Жаль, что нас не предупредили, — буркнул Лок.

Капеллан обратил череполикую маску к ветеран-сержанту:

— Предначертание, если известить о нем заранее, перестанет быть таковым, — заметил он с укором. — Нам было предназначено упасть на этот мир. Это лишь часть более грандиозного замысла, в который мы не посвящены. В такие вещи нельзя вмешиваться, чтобы не нарушать равновесия судьбы.

— А как же жизни погибших? — возразил Лок. — Чем мы уравновесим их?

— Мы принесли их в жертву пламени войны, — ответил Элизий. Холодный свет загорелся за линзами его шлема: капеллан не любил, когда с ним спорили, особенно в том, что касалось пророчеств.

— Это была не битва, — зло проворчал Лок, но уже едва слышно. Нахмурившись, он не стал спорить дальше и смиренно склонил голову, хотя и с неодобрительным выражением на лице.

— Быть по сему, — произнес Н’келн. — Мы будем следовать по тому пути, который нам уготован. Брат Тсу’ган прав. Судьба нас пощадила, и поэтому мы обязаны отыскать то, что спрятано на этом мире. Для этого мы соберем разведывательные команды и проведем рекогносцировку прилегающей местности. Населенные центры, военные и промышленные сооружения будут нашей целью.

Тсу’ган выступил вперед:

— Мой господин, я хотел бы возглавить разведку.

— Хорошо, — согласился Н’келн. — Собери тех, кого посчитаешь нужным. Остальные останутся здесь для защиты раненых и укрепления лагеря. Аргос, — Н’келн встретил холодный взгляд технодесантника, — установи периметр вокруг. Я не желаю новых сюрпризов от хитиновых тварей. — Брат-капитан глянул наружу, где желтое солнце Скории погружалось в серый горизонт, и прибавил: — Установи осколочные мины и фотонные сигнальные патроны. Скоро стемнеет, и мне нужно четкое предупреждение о любом нападении.

Технодесантник кивнул и отправился исполнять приказы. Прочие сержанты тоже вскоре разошлись, салютуя на выходе из бункера. Остались лишь Претор и Лок, которые вглядывались во вновь включенный гололит с холодной картиной бесплодных пустошей Скории. Но как бы ни всматривался в изображение капитан Саламандр, он не мог раз глядеть в нем никакой тайны, что привела их сюда.

…некогда далекие горы внезапно стали огромными и близкими, смыкаясь над головой, точно скрюченные пальцы, пока не образовали купол из камня. Пепел, который до этого был повсюду, исчез, точно убегая сквозь трещины мира, чтобы спастись от неминуемого уничтожения, и под ногами остался лишь твердый камень.

Дак’ир оказался в пещере, которая напомнила ему об Игнее. Туннель вел вниз, в самое сердце Скории, в котором скрывался огонь обетованный, отбрасывая на стены отсветы, похожие на пляшущие красные призраки. Эти воображаемые привидения заманивали его все глубже, в самые недра земли, где текли реки густой лавы, мерцавшие от сильного жара. Озера жидкого огня излучали мрачный, безрадостный свет, который словно лип к стенам и прятался, вместо того чтобы озарять окрестности. И там, в огромной пещере, в окружении огненных провалов, похожих на погребальные костры, разворачивал кольца своего тела дракон. Чешуя его поблескивала в свечении лавы, точно капли крови. Нечестивое дыхание перебивало даже зловоние горы.

Дак’ир стоял на противоположном конце пещеры с длинным копьем в руке. Их разделяло озеро огня. Охотник и зверь посмотрели друг на друга через пламенную бездну, которая вспыхнула, откликнувшись на их взаимную ярость.

— Ты убил моего капитана. — Голос прозвучал как будто издалека и незнакомо, но Дак’ир понял, что слышит самого себя. Это звучало скорее как утверждение, чем как обвинение.

Ярость придала ему такие силы, о которых он и не подозревал, и Дак’ир, перескочив огромное огненное озеро, припал к земле на другой его стороне.

Вызов был брошен и принят: окутанный черным пламенем, дракон ринулся на него, клыкастая пасть исторгла звериный рев.

Дак’ир возопил, призывая Вулкана, и ощутил, как передалась ему сила примарха. Зверь прыгнул вперед, от ударов его лап задрожали скалы и треснул камень. Дак’ир перехватил копье и ударил им в брюхо дракона. Тот издал пронзительный вопль, и пещера вздрогнула. Крик, полный гнева и боли, обрушил горы и расколол крышу. Открылось серое небо, которое постепенно стало краснеть.

Со скрежетом пропахивая когтями глубокие борозды в камне, дракон сопротивлялся. Дак’ир надавил на копье в последний раз и спихнул монстра в огненное озеро. Чудовище перевалилось через край и, колотя лапами и крыльями, вспыхнуло в жадных объятиях взметнувшегося пламени. Дракон умер, но в горячем мареве и дыму собственного погребального костра он изменился и превратился в человека.

Человека в красных чешуйчатых доспехах, с клыкастой пастью вместо рта, в оскверненных одеяниях бывшего ангела, отрекшегося от своих долга и клятвы, чтобы принять порчу Хаоса. Потом его тело рассыпалось пеплом и костями, и пламенное озеро проглотило эту скромную пищу. И вместе с телом развалился на куски мир. Могучий толчок потряс землю, и Скория раскололась. Из-под пепла, точно взрывы зажигательных снарядов, взметнулись огненные столбы, и гора ушла под землю. Дак’ир смотрел, как умирает мир, пожирая самого себя. Затем огонь добрался и до него, и воин Саламандр тоже вспыхнул…

— Я чувствую в тебе сомнение.

Вырванный внезапно из видения, Дак’ир вздрогнул. Однако сумел сдержаться, и движение было едва заметным. До этого момента он думал, что находится в одиночестве.

— Это не сомнение, брат-библиарий, — ответил он хладнокровно, вынырнув из остатков видения.

Пириил подошел и встал рядом.

Они стояли где-то в сотне метров от границы лагеря, осматривая дюны, простирающиеся за неустанно патрулирующими «Громобоями» и полосой зарытых гранат.

— Скорее, недостаток решительности. Я что-то чувствую, но никак не могу ухватить что.

Игнеец не лгал. Во время видения он чувствовал, что понимает что-то, но подсознание задавило эту догадку.

— Что там, под пеплом, есть что-то, чего мы просто не видим, — констатировал библиарий.

— Да. — Дак’ир ждал пояснений и не мог понять, почему его так удивило предвидение библиария. Пириил уставился в горизонт, непроницаемый как скала.

Не дождавшись пояснений, Дак’ир решил продолжить:

— С тех самых пор, как мы приземлились, после крушения, я чувствую себя так, словно за мной… наблюдают.

Теперь Пириил повернулся к нему:

— Продолжай.

— Не пепловые твари, что напали на нас, — пояснил Дак’ир. — Ни даже, собственно, враги, а просто что-то… другое.

— Я тоже это почувствовал, — признался библиарий, — проблеск сознания, неизвестного мне. Я ощутил не разум ксеноса и не порчу Хаоса, излучаемую предателями, которых обнаружил брат Тсу’ган. А, как ты и сказал, «что-то другое».

Библиарий побуравил пристальным взглядом Дак’ира, затем снова отвернулся.

— Взгляни туда, — велел он, указывая на горизонт. Дак’ир повиновался. — Что ты видишь?

Дак’ир открыл рот, но Пириил поднял руку, не дав ему ответить.

— Подумай хорошенько, — посоветовал он. — Не «что там есть», а «что ты видишь».

Игнеец настроился и посмотрел очень внимательно. Но увидел лишь пепел, пирамиды далеких скал, увенчанные темными тучами, и серый горизонт, испачканный умброй и красным там, где изверглись вулканы.

— Я вижу… — начал он, но прервался, чтобы по-настоящему открыть глаза. — Я вижу Ноктюрн.

Пириил кивнул. Движение было едва заметным, но по ясно передало его удовлетворение.

— То же, что вижу и я. Под слоем пепла лежат скалы. Вулканы извергаются так давно и непрерывно, что хлопья пепла превратили эту планету в безжизненный серый мир под мрачным небом. Моря — а я считаю, что в глубоких впадинах пепельных пустынь были некогда крупные водные массы, — давно высохли. Может быть, остались еще подземные истоки, но сомневаюсь, что их хватит, чтобы питать хоть сколь-нибудь значимую жизнь. Скория, я подозреваю, когда-то очень походила на Ноктюрн, просто она опережает его по геологическому циклу.

Пириил умолк и приложил руку к земле. Затем жестом предложил Дак’иру сделать то же самое.

— Чувствуешь? — спросил библиарий, закрыв глаза, чтобы отсечь обоняние и слух и сосредоточиться только на осязании.

Дак’ир кивнул, хотя не знал, увидит или поймет библиарий его жест согласия. Сквозь землю ощущались толчки, слабые, но непрерывные, точно пульс в венах.

— То последние удары сердца умирающего мира, брат.

Сержант раскрыл глаза и вскочил. Вспомнив недавнее видение, он подумал, не увидел ли Пириил его каким-нибудь образом, не заглянул ли эпистолярий в его разум и не узнал ли о тех самых видениях.

— Ты что, хочешь сказать, библиарий, что Ноктюрн постигнет та же судьба? — Вопрос получился более резким чем он рассчитывал.

— Все миры умирают, Дак’ир, — прагматично ответил Пириил. — Смерть Ноктюрна может произойти через тысячи лет, а может стать вопросом нескольких веков. Я думаю, не привел ли наш предок нас сюда затем, чтобы мы увидели кое-что похожее на судьбу нашего родного мира? — Его глаза вспыхнули голубым огнем. — Ты это увидел, брат?

Но прежде чем Дак’ир успел ответить, с места крушения крейсера донесся подземный грохот. Несмотря на то, что до эпицентра толчка было несколько сотен метров, обоих космодесантников едва не бросило на землю. Когда они ринулись к поднявшейся в воздух пелене пепла, «Гнев Вулкана» вздрогнул и погрузился еще глубже. Бегущих к кораблю Саламандр накрыло серое облако, обдав силовые доспехи волной клубящегося пепла.

Дак’ир натянул шлем и врубил люминатор, переключая оптические спектры, чтобы разглядеть хоть что-то в густом облаке. Пириил в подобных ухищрениях не нуждался. Его глаза сверкали во тьме, точно голубые маяки, проникающие дальше, чем любая люменолампа.

— Туда. — Едва повысив голос, он указал на темнеющую тушу ударного крейсера.

Дак’ир прекрасно расслышал его и разглядел сквозь ураган пепла размытые силуэты. Некоторые из них двигались, другие лежали, скрючившись и прикрывая голову.

— Ба’кен, доложи обстановку! — крикнул сержант в устройство связи.

Какое-то время раздавался лишь треск помех, но когда клубящаяся серая волна стала рассеиваться, большой воин откликнулся:

— Произошел сейсмический сдвиг, брат-сержант. Из-за него переместился весь корабль.

— Потери?

— Только легкие ранения. Я отозвал раскопочные бригады, едва почуял, что звездолет начинает двигаться.

Затем наступила пауза, точно Ба’кен обдумывал, что сказать дальше.

— Ты не поверишь, что там вытряхнуло.

Серая пыль почти улеглась, накрыв тонким слоем равнину, как будто ее никогда и не тревожили, но одежда слуг и доспехи Саламандр служили доказательством обратного. Силуэты, выступившие из пепельной завесы, оказались Ба’кеном и членами одной из раскопочных бригад. Кашляя и отплевываясь, лежащие на земле люди жадно хватали ртом воздух. Сервиторы стояли рядом, невозмутимые и безразличные ко всему. Ба’кен оставил их и двинулся навстречу приближающимся Дак’иру с Пириилом.

Он был без доспехов, в рабочей одежде. Покрытые каплями пота мускулы еще бугрились от работы, а в руке Ба’кен нес плоскую лопату.

— Братья, — произнес он и поприветствовал их, прижав руку к широкой черной груди.

— Прямо как дома, да, Ба’кен? — спросил Дак’ир.

— Так точно, господин. Напомнило сбор урожая камней после Времени Испытаний. Хотя там обычно приходится копать снег и лед, а не пепел.

— Покажи свою находку, — велел сержант.

Ба’кен отвел их туда, где явно было видно, что «Гнев Вулкана» изменил свое положение во время сейсмического сдвига. Между корпусом ударного крейсера и поверхностью пепельной равнины образовался глубокий, будто бездонный разлом. Слабые струйки серой пыли стекали вниз и быстро терялись из виду в темноте. Разлом был узким, но не настолько, чтобы воин в силовых доспехах не смог туда протиснуться.

— Я чувствую жар, — сказал Пириил, глядя через край в темноту. — И сознание, которое я ощущал ранее. Здесь оно сильнее.

— Думаешь, там что-то есть, брат? — спросил Дак’ир, встав рядом.

— Если не считать хитиновых тварей? Да, я уверен в этом.

— Насколько тут глубоко, по-твоему? — Ба’кен склонился над краем, чтобы лучше разглядеть, но дневной свет проникал лишь метров на пятьдесят и терялся в черноте. Даже острое зрение Астартес не могло проникнуть глубже. Если Пириилу и было известно что-то еще, он держал это при себе.

— Разлом может достигать самого центра Скории, чего доброго, — ответил Дак’ир. — В любой случае, я собираюсь это выяснить. — Он повернулся к Ба’кену: — Надевай доспехи, брат, и возвращайся сюда. Я хочу знать, что скрывается в темноте у нас под ногами. Возможно, там найдет какой-то ответ на то, зачем мы здесь.

— Мы сражаемся с хитиновыми чудищами многие поколения, — сердито бурчал Акума, кося на воинов в зеленой броне, бегущих рядом. — Зачем они нам!

— Вряд ли мы сможем им запретить, даже если захотим, Акума, — отозвался Илиад.

Дак’ир заметил, как помрачнело лицо старика при звуках бойни впереди. Воин Саламандр ощутил его боль, и в нем вскипел гнев при мысли о страданиях поселенцев.

«Сильные всегда будут охотиться на слабых». Дак’ир вспомнил слова Фугиса, сказанные много месяцев назад у Свода Памяти в Гесиоде. Слова, которыми он ответил тогда апотекарию, сошли сейчас с его губ, точно катехизис:

— Если только другие сильные не вступятся за слабых и не возьмут их под свою защиту.

Емек глянул на сержанта. Они приближались к незримой границе поселения. Треск лазерных выстрелов и глухие хлопки огнестрельного оружия походили на нестройный аккомпанемент к пронзительному вою ужаса, который становился все сильнее и пронзительнее.

— Что ты сказал, господин?

Дак’ир, не отводя взгляда от дороги впереди, ответил:

— Мы обязаны спасти этих людей, брат. Мы обязаны их спасти.

Когда они преодолели последние несколько метров, неожиданно раздался голос Акумы. Тот обращался к своим бойцам:

— Как только доберемся до поселения, разбиваемся на группы. Окружаем тварей и целим в глаза — между пластинами. Ни один хитиновый не… — Слова замерли у Акумы на устах, когда бойцы выскочили на открытое пространство и увидели свой дом.

Хитиновые сплошной массой лезли из проломленных дыр и утаскивали с собой вопящих поселенцев. Окровавленные тела, разорванные клешнями, искромсанные острейшими жвалами, валялись на земле и у входов в некогда мирные жилища, словно куски мяса в лавке мясника. Среди мертвых были и женщины, и дети, не только вооруженные мужчины. Некоторые тела были изуродованы так, что это не поддавалось определению.

Пещеру неожиданно тряхнуло, сбросив с крыши хижины мужчину, который стрелял оттуда, тщательно прицеливаясь.

Он упал навзничь и закричал, когда на него с неожиданной прытью набросился хитиновый. Тварь щелчком клешни перерубила торс мужчины — и крик резко оборвался. Вместо мужчины на крыше появилась женщина с дробовиком в руках, которая сумела удержаться наверху. Торопливо пробравшись на его место, она начала стрелять.

Двое мужчин и тощий подросток отбивались от хитинового длинными шипастыми кольями. Вереща, тварь опрокинулась: из пробитого брюха выплескивалась серая густая кровь. Радость победы оказалась недолгой: двое хитиновых заняли место первого, один задавил человека с колом своей массой, второй щелчком клешни вырвал большой кусок мяса из другого. Подросток в ужасе ринулся прочь и пропал из виду среди отчаянной свалки.

Женщина, выставив сигнальный факел наподобие копья, тыкала им в глаза хитиновому, который намеревался сожрать ее и двух детей, которых она защищала. Факел, как и жизнь ее и детей, постепенно догорал.

Вокруг повсюду сражались люди. Некоторые были вооружены лишь копьями или плохонькими, бесполезными ружьями, их было намного меньше, чем врагов, но это были их дома, их семьи — и люди продолжали сражаться, невзирая ни на что.

— Так много я никогда не видел… — выдохнул Илиад и споткнулся: еще один толчок прокатился по пещере, с потолка посыпались камни и пыль. С каждым толчком хитиновых становилось все больше и больше, они лезли из своих дыр, точно крысы. — Их, должно быть, растревожили землетрясения.

— Может быть. Или их что-то влечет сюда, — мрачно буркнул Дак’ир. — Илиад, я забираю свое оружие немедленно.

Старик махнул Акуме, который нес в тяжелом рюкзаке цепной меч и пистолет Дак’ира. Тот проворно раскрыл рюкзак и с завистью вернул оружие воину Саламандр.

Дак’ир угрюмо поблагодарил его кивком, проверил, как лежат в руках пистолет и клинок, затем повернулся к своим братьям:

— Сохранить человеческие жизни — сейчас главное. Делайте все возможное, чтобы защитить колонистов. Во имя Вулкана.

Сержант вскинул цепной меч, старинные зубья оружия тускло блеснули, точно радуясь грядущему кровопролитию.

— В пламя битвы! — взревел Дак’ир, первым ринувшись в атаку.

— На наковальню войны! — как один откликнулись боевые братья.

Открытие Тсу’гана было встречено всплеском лихорадочной активности. Прикинув, сколько зеленокожих летит к ним с черного астероида, Н’келн приказал немедленно готовить крепость к обороне.

Технодесантник Дрейдий начал возводить из подручных материалов новые ворота, которые планировалось к тому же укрепить «Лэндрейдером» и одним из «Носорогов» роты. Всех Саламандр немедленно построили, сержанты отдали короткие приказы, и воины заняли оборонительные позиции вдоль стены. Некоторые, пользуясь возможностью, давали предбоевые обеты, читая литании с прижатым к губам символическим изображением молота и пламени.

Хотя укрепления несколько пострадали от предыдущего обстрела, их еще можно было оборонять. Уничтожение всех автоматических орудий не имело большого значения. Даже несмотря на присущий Саламандрам прагматизм, никто из них не воспользовался оружием, принадлежавшим легионерам-предателям. Вместо этого Н’келн приказал трем отделениям опустошителей занять места в потрепанных стрелковых башнях. Всего таких укреплений было четыре, поэтому, учитывая вооружение тактических десантников сержанта Кловия, в четвертое направили их.

Башни предоставляли выгодную позицию с хорошим обзором, хотя из-за того, что крепость располагалась в низине, дальние подступы контролировать было невозможно. Поредевшее штурмовое отделение сержанта Варго и Огненные Змии ветеран-сержанта Претора остались внизу в качестве резерва у ворот. Терминаторы были слишком громоздкими, чтобы взобраться по небольшим ступеням на стену, так что им пришлось довольствоваться ролью защитников донжона.

Оставшиеся два тактических отделения сержантов Де’маса и Тифоса, капитан Н’келн и два воина его Инфернальной Гвардии — Шен’кар и Маликант — рассредоточились по верху стены. Знаменосец гордо развернул ротный штандарт и полотнище захлопало на усиливающемся ветру. Знамя последний раз поднимали уже очень давно, но каждый, кто его увидел, сразу же ощутил прилив воодушевления.

Последними на стене были воины боевого звена, ведомого братом С’тангом. Вторая половина отделения отправилась за пределы крепости, чтобы подняться на гребень, откуда можно было наблюдать за пепельной равниной и докладывать о передвижениях врага.

Из пепельной пустыни дул иссушающий ветер, вздымая пыль, которая окрашивала доспехи Саламандр в унылый серый цвет. Картинка в магнокле была зернистой из-за надвигающейся бури, но Тсу’ган различал приближение машин по шлейфам из дыма и поднятого пепла. Огромная туча окутывала горизонт плотной черной завесой. Воздух нес оттуда запахи нефти, фекалий и звериного пота.

— Там, пожалуй, сотни машин, — предположил Лазар, лежащий на животе справа от сержанта.

— Скорее, тысячи, — пробормотал Тсу’ган. Он передал магнокль обратно расположившемуся слева Тиберону. — Есть уже что-нибудь? — спросил он Иагона, который находился чуть дальше впереди, всматриваясь в ауспик. Он установил настройки на максимальный диапазон волн и самый широкий охват местности. Сигналы приходили прерывистыми и смутными.

— Отклик нечеткий, — раздался по воксу прерываемый помехами голос Иагона. — Возможно, помехи окружающей среды, а может, целей так много, что прибор просто не справляется.

— Какая отрезвляющая идея, — отозвался Гонорий, который, пригнувшись позади сержанта, старался уберечь от пыли сопло запальника на огнемете.

Тсу’ган пропустил замечание мимо ушей и оглянулся через плечо. Чтобы покрыть расстояние от крепости до верхней точки гребня, им потребовалось полчаса по пересеченной местности пешком. Учитывая тяжесть силовых доспехов и полного вооружения, сержант подсчитал, что на дорогу обратно понадобится по меньшей мере минут двадцать. Он планировал заминировать часть гребня, использовав все имеющиеся осколочные гранаты. Это, может, не особенно сильно задержит зеленокожих, но, по крайней мере, станет для них неприятным сюрпризом.

Желтое солнце наверху превратилось в тусклую изогнутую линию. В условиях неполного солнечного затмения трудно было определить точное время суток. По расчетам Тсу’гана, уже давно перевалило за полдень. Судя по тому, с какой скоростью приближалось пылевое облако, орки доберутся до них меньше чем за час. Еще примерно через час сядет солнце, и пустыня погрузится в кромешную тьму. Тсу’ган решил, что стоит установить несколько фотонных сигнальных ракет и световых гранат между редутами перед тем, как вернуться в крепость.

— Ничего не вижу, — глядя в магнокль, произнес Тиберон, прервав размышления Тсу’гана. — Дай-то Вулкан, чтобы на Агатона не перла такая же орда.

Воинов, оставшихся охранять ударный крейсер, было не так много, и они были не так хорошо защищены, как те, кто засел в крепости. Вдобавок их стесняла масса раненых членов экипажа. Это делало их и «Гнев Вулкана» уязвимыми перед нападением. Тсу’ган хотел возглавить отряд подкрепления в помощь братьям, но Н’келн запретил. Все, что они могли сейчас сделать, — это предупредить их о возможном нападении. Но это было слабое утешение.

— Любой авгур орков приведет их к кораблю, — сказал Тсу’ган Тиберону. — Но там будут банды мародеров, надеющихся на легкую добычу. Ублюдки покрупнее явятся сюда. Орки всегда идут туда, где драка серьезнее. Они припомнят, как у крепости им расквасили рыло, и вернутся, чтобы поквитаться. Даже если счеты сводить придется с нами, а не с предателями. — Повернувшись, он взглянул Тиберону прямо в глаза: — Не переживай, брат. — И прибавил хищно: — На нас хватит.

В расположение Саламандр они прибыли почти одновременно с «Громобоями» и дредноутами.

Агатон приказал отвести тяжелые орудия назад, как только орочий авангард оказался в «пасти дракона», как он назвал ее впоследствии. Воины Дак’ира отступили чуть позже, но большая скорость хода боевых братьев уравняла ранний старт орудий. Брат-сержант выглядел задумчивым. Когда Дак’ир подошел ближе, то понял почему: Агатон внимательно прислушивался к комм-устройству в ухе. Он коротко кивнул с мрачным выражением на лице.

— Орда зеленокожих в гораздо большем количестве стянулась к железной крепости. Капитан Н’келн в настоящий момент находится в осаде, — сообщил он.

— О насколько крупных силах идет речь? — спросил Дак’ир, зная, что та орда, с которой они скоро встретятся, исчисляется тысячами.

— Трудно сказать, — ответил Агатон. — Насчитали несколько десятков тысяч.

Дак’ир удрученно покачал головой, затем указал на затмение:

— Тот черный камень вращается на орбите планеты, и, когда он подойдет ближе, орков станет еще больше.

Агатон поднял взгляд на жуткий планетоид, похожий на зловещий черный шар, и мрачно нахмурился.

— Мы должны объединить силы, — решил он. — Должны найти способ добраться до капитана Н’келна и наших братьев прежде, чем осада слишком сильно измотает их.

— Мы не в состоянии им помочь, сержант Агатон, — вмешался Пириил, демонстрируя тот холодный прагматизм, который обычно ассоциировали с капелланом. — Наши братья пройдут испытание на наковальне войны, как и мы.

Агатон кивнул, соглашаясь с мудростью библиария, однако буркнул вполголоса:

— Будем надеяться, что они выдержат.

После чего в последний раз осмотрел расположение войск и отправился к своему отделению. Дак’ир сделал то же самое.

Зо’тан возглавил ауксилариев, которые расположились нескольких сотнях метров позади линии Саламандр, поэтому у игнейца осталось на одного воина меньше, если, конечно, Пириил не присоединится к его отделению.

Библиария явно интересовал Дак’ир. Хорошо это или плохо, брат-сержант не знал. Единственное, в чем он был точно уверен, — что Пириил не спустит с него глаз.

В качестве укрытий Саламандры выстроили неровную линию обороны из металлических ящиков, частично разобранных бункеров и пустых цилиндрических коробов из-под боеприпасов. Боевой брат Г’хеб поднял сжатый кулак, обозначив для сержанта местонахождение их позиции. Дак’ир почувствовал в его пылающем взгляде вопросы, которые, словно в зеркале, отражались в глазах всех Саламандр: что произошло под землей и кто тот человек среди них. Дисциплина обуздывала их желание выведать правду, сейчас большее значение имело выживание и защита невинных человеческих жизней. Ответы прозвучат потом, если Саламандры уцелеют в грядущей битве.

С тяжелым сердцем Дак’ир покинул латные комплекты, поселенцев и особенно древнего брата Гравия, хотя особого выбора у него не было. Сержант успокаивал себя тем, что если они смогли продержаться так долго без внешнего вмешательства, то сейчас им грозит не большая опасность, чем в любом другом месте на Скории. По крайней мере, пока внимание орков приковано к противнику на поверхности, зеленокожим не придет в голову лезть глубже.

Ветер донес ритмичное пение, прервав мысли Дак’ира. Чужаки шагали под бой барабанов. Они видели перед собой малочисленного врага, безо всяких подвохов, доказавшего свою сноровку и теперь открыто стоявшего перед ними. Это волновало орочью кровь. Их воинственная уверенность точно давила на переднюю часть головы. Дак’ир положил руку на лоб, тщетно пытаясь избавиться от неприятного ощущения. На остальных это тоже действовало, хотя и не так сильно.

«Стой прямо, сержант. — Голос Пириила в голове Дак’ира звучал не громче шепота. — Ты ощущаешь психические эмансипации подсознания зеленокожих».

Это лишало сил. Игнейцу казалось, что голова сейчас взорвется. Он сжал зубы, заметив, что неосознанно сгорбился, и выпрямил спину.

— Дак’ир… — потянулся к нему Ба’кен, стоявший с другой стороны.

— Я в порядке, брат, — соврал игнеец. Шум в голове оглушал, во рту появился привкус крови. Ба’кен незаметно придвинулся ближе к сержанту — линия Саламандр была такой плотной, что они все равно стояли почти плечом к плечу.

— Обопрись на меня, когда начнется бой, — шепнул Ба’кен, тихонько опустив свой тяжелый огнемет и украдкой поддержав Дак’ира под локоть свободной рукой.

Игнеец обнаружил, что не может сказать ни слова в ответ. Был ли это очередной приступ видений, проявление которых физически ослабило его? Какофония приближающейся орды орков слилась в единую ноту пронзительного белого шума, который заглушил все остальное. Жаркий, злой зеленый свет жег, точно солнечные пятна в глазах, и Дак’ир потерял концентрацию. Ярость, непрошеная кипящая ярость наполнила разум, и сержант почувствовал, как вопреки своему желанию сжимает кулаки. Нечто первобытное просыпалось внутри. Игнеец подавлял желание заорать и броситься на чужаков: он страстно хотел ворваться в их ряды с голыми руками, рвать их зубами, бить их до тех пор, пока не останутся лишь обломки костей и потроха.

Сквозь опустившуюся пелену бессмысленного гнева мир вокруг принял мерзкий зеленый оттенок.

«Слушай мой голос, Дак’ир, — снова вмешался Пириил. — Помни, кто ты есть».

Дак’ир сжал кулаки сильнее. Прикусил губу так, что рот наполнился кровью.

«Огнерожденный», — сказал Пириил.

Ярость, похожая на цепную молнию, ломала тело, и его начало трясти от напряжения. Начали вспыхивать синаптические предупреждающие значки за линзами шлема, привязанные к биоритмам тела. Сердечный ритм поднялся до инфарктного уровня — в груди словно непрерывно взрывалась осколочная граната. Дыхание участилось. Мигающие алым значки предупреждали о неминуемой анафилактической сосудистой недостаточности, и артериальное давление подскочило, дойдя до границы предельной гипертензии.

«Огнерожденный», — повторил Пириил.

Дак’ир снова ощутил жар горы Смертельного Огня. Он вспомнил скитания по пещерам Игнеи, плавание по Едкому морю и долгий подъем на вершину Циндарского плато.

Зеленый туман начал рассеиваться, пока поле зрения вновь не подернулось красным.

— Огнерожденный, — произнес Дак’ир. Его голос прозвучал в унисон с психическим голосом библиария в голове. Игнеец отстранился от Ба’кена, дав понять, что больше не нуждается в поддержке. Безмолвный обмен взглядами между ними сказал больше, чем любые слова благодарности. Могучий воин Саламандр едва заметно кивнул, показав, что понял, и крепче сжал тяжелый огнемет.

С флангов обороны загремели орудия «Громобоев». Невидимые отсюда, они сосредоточенными залпами вбивали в землю целые куски зеленого ковра наступающих орков. Но с тем же успехом, что бросать пули в океан. Зеленый ковер ненадолго расступался под взрывами, а затем смыкался снова. Круги от взрывов быстро гасли, не нанося видимого вреда. Павших сминали ногами и тут же забывали.

— Вулкан милосердный!.. — послышался из устройства связи голос Емека.

— Никогда не отчаивайтесь! — произнес Дак’ир, стараясь подбодрить воинов. Кровь, залепившая зубы, на вкус была как медь. — Никогда не сдавайтесь! Саламандры, только вперед!

Когда орки подошли на расстояние выстрела, вдоль линии обороны прокатился болтерный залп. Зеленокожие стерпели его так же, как и остальные, но больше уже не маршировали — они перешли на бег.

— Началось. За Ту’Шана и Императора! — воскликнул Дак’ир. — За Вулкана, во славу Прометея!

Сорок против трех тысяч.

Сержант уже заглядывал в примитивную душу орков. Ему были знакомы, почти на клеточном уровне, их ярость и агрессия. И если не случится что-то, что приведет к балансу сил, многие Огнерожденные не переживут эту битву. Дак’ир дал себе клятву, что не сойдет в пиреум так просто. В затылке часто запульсировало. На мгновение игнейцу показалось, что это вернулась орочья ярость, но, когда начала резонировать вся пепельная равнина, он понял, что у пульсации был другой источник.

Заряжались массивные накопители орудий «Гнева Вулкана». С надсадным скрежетом повернулись огромные башни верхней палубы. В воздухе неторопливо защелкали актинические разряды, намагничивая металлические частички в пепле и пыли, которые тут же облепили сабатоны и поножи Саламандр. Пульсация поднялась до пронзительного визга, и Дак’ир увидел, как вокруг жерл орудий заискрились ветвящиеся нимбы электрических разрядов.

Мгновение спустя орудия громыхнули. По пепельной равнине, вздымая рябь, прокатилась ударная волна, такая тяжелая и мощная, что бросила Саламандр на колени. Выгнутые дугами борозды понеслись по серой земле вслед за смертоносными разрядами башенных орудий, закручивая вихри из поднятого пепла и пыли.

Пламенный вал продлился всего несколько секунд, но он принес орде зеленокожих настоящее опустошение. Орудия ударного крейсера предназначались для стрельбы на огромные расстояния в глубинах космоса по массивным, тяжелобронированным и защищенным пустотными щитами целям. Огневая мощь, которую они могли развить, была безумно разрушительной. Гениальный Аргос подключил лишь небольшую часть орудий, но одной лазерной батареи хватило, чтобы разнести на атомы огромные ломти зеленокожей армии, уничтожив многие сотни врагов в смертоносной лазерной буре. Орудия выпустили несколько тысяч сверхмощных разрядов, но с такой частотой и скорость, что они сливались в один непрерывный луч. Те, кто не попал прямо под него, сгорели от жара. Несколько сотен зеленокожих уже пылали как факелы: одни потерянно ковыляли среди опаленной земли, другие просто превратились в обугленные останки. Многих, ослепленных и оглушенных жуткой атакой, вывели из строя шок и дезориентация.

Дак’ир поднимался на ноги, когда по воксу прозвучал холодный и грозный голос Агатона:

— Зеленокожие разбиты. Сблизиться и прикончить их. Саламандры, вперед!

Рев ускорителей порвал воздух: временно назначенный сержантом Ганнон и его штурмовое отделение ринулись вверх на хвостах из дыма и пламени. Обнаженным клинкам штурмовиков не терпелось отведать орочьей крови. Одновременно через импровизированные баррикады перевалили пешие воины, сверкая дульными вспышками болтеров. Огнеметчики грузно шагали вместе со всеми, а тяжелые стационарные орудия, оставшиеся позади, издалека вколачивали в землю побитую зеленокожую орду.

Дредноуты на флангах захлопнули смертельную ловушку, и в последовавшем кровавом побоище отделившееся от основных сил орочье войско было полностью уничтожено.

Дак’ир притаился во мраке туннеля. Спереди донеслось отраженное стенами верещание хитиновых тварей, следом — рев тяжелого огнемета Ба’кена. Примерно в полусотне метров впереди на фоне огня высветился силуэт внушительного воина Саламандр — тот отгонял тварей четко выверенными струями пламени.

Илиад присел на корточки рядом с Дак’иром вместе с пятью десятками своих бойцов. Прижимая лазружье к груди, он внимательно следил, как отогнанные хитиновые твари исчезают во мраке.

Запах чего-то острого и терпкого точно ужалил обостренное обоняние Дак’ира. Смрад, похожий на дым тлеющих углей, был едким, сернистым и воскрешал какие-то давние воспоминания…

— Как близко мы находимся от шахт? — спросил он Илиада.

Человек покачал головой:

— Не очень близко. Шахты гораздо глубже и на несколько километров дальше.

— Достаточно далеко, чтобы не слышать шума битвы над нами?

— Точно. Горизонт выработки укреплен армированными подпорками и металлическими листами, чтобы не пускать хитиновых. Что так же изолирует забой от окружающих звуков. В любом случае мы от них далеко.

И тем не менее едкий запах не исчезал.

Судя по выражению лица Илиада, человек жаждал объяснений.

Однако Дак’ир не собирался ничего объяснять. Вместо ответа он подал сигнал двигаться дальше.

«Гнев Вулкана» охраняли всего четыре отделения Саламандр. «Громобои» плохо подходили для боев на близкой дистанции, и потому Агатон с легким сердцем оставил их для поддержки воинов, обороняющих место крушения. Остальных поделили на боевые звенья. Включая раненых, в некоторых звеньях оказалось по четыре боевых брата. Поселенцы отправились с Саламандрами в качестве проводников и подкрепления. С их помощью космодесантники быстро отыскали норы хитиновых чужаков и принялись ворошить их гнезда.

На ходу Дак’ир слышал доносящийся сверху шум битвы, похожий на приглушенные раскаты грома. Они непрерывно приближались.

Дак’ира опутала черная молния, по доспехам побежали разряды темной энергии из посоха Нигилана. Игнеец вскрикнул и упал на одно колено, стискивая в руках оружие и содрогаясь под действием жуткого колдовства.

Смутно, краем почти угасшего восприятия Дак’ир казалось, что Пириил выкрикнул его имя. Голос библиария был полон душевной муки, точно он уже оплакивал павшего. Перед крепко зажмуренными глазами сержанта снова встали Циндарское плато и подъем наверх — последняя стадия вступления в неофиты. Резкий запах Едкого моря щипал ноздри, горячие нисходящие потоки воздуха родных игнейских пещер согревали кожу.

Затем он вернулся обратно, и терзающая боль молнии утихла: нервным окончаниям, прежде объятым пламенем, было спокойно и тепло. Дак’ир открыл глаза и понял, что еще жив.

По лицу Нигилана скользнуло выражение веселого удивления, сила его посоха пошла на убыль, затем колдун развернулся и отступил за своих вероломных собратьев.

Когда Дак’ир начал подниматься на ноги, от его тела потянулись ленточки колдовского дыма. Мимо пронесся Пириил, и потоком воздуха струйки повлекло следом.

Сержант почувствовал, как сзади затормозил Ба’кен. Дак’ир неловко поднялся на ноги и взмахом руки велел огнеметчику двигаться дальше.

— Останови изменников, — невнятно произнес он, еще толком не придя в себя.

— Хазон, я думал, ты умер, — пробормотал Ба’кен и отправился вслед за Пириилом.

— Должен был, — прохрипел Дак’ир, собираясь с силами. Он уже намеревался двинуться дальше, но увидел, как из темноты угрожающе рыскнул луч мультимелты. Пириил вскрикнул: смертоносное оружие обожгло сквозь наплечник его плечо. Библиарий едва не упал, но сумел удержаться на ногах.

Скрипя зубами от ярости, Дак’ир нашел взглядом стрелка. Он узнал этот темный силуэт, явившийся их храма Пресветлого Иерона сюда, на Скорию. Сначала он этого не понял, но теперь знал — это был убийца Кадая, убийца его прежнего капитана.

— Гхор’ган… — окликнул Нигилан вооруженного мультимелтой Драконьего Воина. Остальная часть его приказа утонула в грохоте взревевших болтеров: псайкер и другие изменники начали отступать в темноту. Гхор’ган лишь кивнул в ответ и остался на месте. Нигилан хотел сбежать.

Этого нельзя было допустить. Дак’ир метнулся через лавовый поток. И хотя такой прыжок казался невозможным, воин Саламандр невероятным образом перелетел на противоположную сторону, проскрежетав подошвами по краю, где камень обрывался в раскаленное ничто. Не обращая внимания на легионера-предателя, Дак’ир, не снижая скорости, устремился к Драконьему Воину с мультимелтой. Заметив неожиданную угрозу, Гхор’ган развернул гибельно мощное оружие — в сдвоенном стволе уже расцветало сияние энергии.

Скоро Фугис исчез из виду, превратившись в искорку на зыбком горизонте пустыни.

— Давно заслуженная честь, — произнес Дак’ир после долгого молчания.

Ба’кену понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что брат говорит о нем и свежих знаках различия сержанта, которые нанесли на его доспехи ремесленники ордена. Боевая же броня Дак’ира, наоборот, была чистой, полностью освобожденной от прежних почетных символов: он утратил свое звание.

— Мне в голову не приходит никто, кто лучше тебя смог командовать отделением, Ба’кен, — прибавил он и дружески хлопнул здоровенного космодесантника по наплечнику.

— Это так, — подтвердил Ба’кен.

Оба расхохотались от притворной чванливости, но веселость вскоре уступила место боли, когда они вспомнили о том, что потеряли и никогда больше не вернут.

— Рота рассыпается, — буркнул Ба’кен, поддаваясь унынию. — Тебя отправляют служить к Пириилу. Емек вступил в апотекарион. Мои братья — лишь пепел в пиреуме. — Он вздохнул. — Даже Тсу’ган…

— Агатон скрепит роту заново, — уверенно произнес Дак’ир. — Он прочно стоит на ногах. И у Кадая, и у Н’келна достойный преемник.

На Саламандр упала тень, оборвав бывшего сержанта.

— Брат Дак’ир… — произнес Пириил.

Ба’кен знал, что это в конце концов случится, и, коротко кивнув библиарию, ушел.

— Я почувствовал в тебе силу очень давно, Хазон, — признался Пириил, подойдя к краю плоской скалы и вглядываясь в кажущуюся бесконечной пустыню. Глухое ворчание далеких вулканов у него за спиной раскатывалось по опаленному солнцем небу. — То, что ты сделал против колдовства Нигилана… — начал он, преодолев свою досаду, прежде чем обернуться, — это не что иное, как чудо. Такого не могло случиться. Ты не мог выжить, — сказал он, подойдя ближе. — Более сорока лет в Космическом Десанте — и твои латентные способности раскрылись только сейчас. — Он помолчал. — Ты уникум, Дак’ир. Головоломка. — Пириил снова отвернулся, обнаружив, что легче смотреть на жестокое солнце. — Капеллан Элизий хотел, чтобы тебя подвергли гипнообработке, даже клеймлению и осуждению, но я выступил против.

— Так что будет теперь?

— Ты пойдешь со мной.

— Для этого они тебе не понадобятся. — Дак’ир указал на пару массивных терминаторов, которые только что тяжеловесно подошли по знаку библиария.

— Не понадобятся? — спросил Пириил, повернувшись к нему лицом. — Ты — загадка, и, как надо всеми тайнами, над тобой висит тень подозрения, но я развею ее, если ты окажешься достоин.

— И как ты это узнаешь? — Тон Дак’ира выдал его раздражение.

Ответ библиария был категоричным:

— После испытаний. Если ты выживешь, то будешь считаться достойным.

— Достойным чего?

Глаза Пириила вспыхнули небесно-голубым для пущей театральности:

— Обучаться у меня.

Дак’ир услышал ворчание оживающих двигателей. Снизу, где их ждал корабль, взметнулось облако пыли.

— Куда ты забираешь меня, Пириил?

Библиарий улыбнулся, хотя взгляд его остался холодным:

— В библиариум на Прометее, на встречу с наставником Вел’коной.

Ритуальные костры пылали до самого горизонта, отбрасывая резкие блики на красноватые холмы Гевиокса. Это небольшое едва пять миллионов душ — небесное тело было богато рудой. Серые насыпи железной пыли усеивали пейзаж с шахтами и башнями. Города на две трети представляли собой факторумы, населенные преимущественно рабочими. Но Гевиокс не считался миром-кузницей: он не принадлежал Адептус Механикус. Это добывающая планета, из недр которой выкачивали сырье, и жизнь там будет бить ключом, пока оно не иссякнет. Тогда жители снимутся с мест и отправятся в следующий мир, где можно вести добычу.

В отблесках огня прожилки ржавчины, порожденные горячим паром от очищающих установок, мерцали глубоким красным светом. Проникающий через респиратор маски Иагона воздух пропитывал напоминающий о крови металлический запах.

Воин Саламандр поднялся на железный холм, рыхлая почва осыпалась под тяжелыми сабатонами. Для него тоже горел ритуальный костер. Как и остальные братья, он сам сложил его, зажег и вернулся, как только тот разросся. Добравшись до вершины, он обошел вокруг и насчитал почти полсотни высоких огней. Каждый Огнерожденный, на рассвете отправлявшийся в бой, на заре помазывал свои доспехи, в одиночестве сосредотачиваясь на обретении внутренней решимости.

Однако Иагон не был одинок. За пламенем и дымом виднелся мерцающий абрис его спутника.

Он сел напротив и осторожно покосился на силуэт. У костра собирался белый пепел, в который Иагон погрузил правую латную перчатку. Не отрывая взгляда от молчаливого брата, он продолжил рисовать знак пламени на левом наплечнике и змею на нагруднике.

— Гнев и хитрость, — объяснил он силуэту. Яркий свет наполнил морщины изможденного лица, сделав его опустошенным и мертвым. — На рассвете мне понадобятся эти качества. — Словно уловив жест компаньона, Иагон посмотрел на знаки различия сержанта на доспехах. — Ах, да… — пробормотал он, сильно растягивая слова. — Объедки с твоего стола, за которые я бесконечно благодарен.

Будто змея, внезапно схватившая добычу, Иагон сорвал левую перчатку и швырнул ее на землю. Под ней обнаружились пальцы, сотворенные из металла, пластека и сервоприводов. Он стиснул их, и они подчинились со скрипом и скрежетом. Он взмахнул в сторону фигуры аугментированной рукой и выплюнул:

— Только вот, похоже, жертва не соответствует награде!

Вскочив на ноги, Иагон с криком боли прыгнул сквозь ритуальное пламя. Схватил сидящую по ту сторону фигуру и вздернул ее в воздух.

— Предатель! — Он швырнул собеседника в костер. Лжец! — Сабатон опустился на туловище. Несовершенный металл треснул и раскололся. — Гори, ублюдок! Гори! Иагон снова и снова опускал ногу на полый доспех, сокрушенный его яростью. Между грубыми вздохами прозвучал его голос: — Я доверял… тебе…

Восстановив самообладание, он почувствовал, как его охватила холодная отрешенность. На этот раз гнев прошел гораздо быстрее. Раздумывая, что бы это значило, Иагон наблюдал, как ритуальный огонь медленно пожирает созданное им чучело. Оно напоминало сержанта в боевом облачении, только некоторые знаки отличия были характерными, уникальными. Теперь он носил иную броню. Он вцепился в нее, не задумываясь о том, кто трудился и жертвовал собой, чтобы добыть доспех.

— Эгоистичный пес… Твои обещания — пепел, — прошипел Иагон, чувствуя, как змей гнева отступает, обвивая истерзанное сердце. — Меня не удастся выбросить, как сломленного жреца-клеймовщика, — поклялся он, поворачиваясь в сторону спуска с холма. Взгляду открылась посадочная площадка, где дожидались рассвета два боевых «Громовых ястреба» и три транспортника. — И я не кану в безвестность, будто камешек в твоей великой истории. — Он наклонился, чтобы поднять перчатку — странно, что после всех этих лет он все еще видел кровь на своих руках, даже на аугментированной, — и резким движением натянул ее. — Моя судьба тоже предначертана. Твой путь будет коротким, предатель.

— Брат? — раздался слева глубокий голос.

Он донесся издали, и, осмотревшись, Иагон увидел, что к нему топает Ба’кен. Огромную броню Саламандра покрывал пепельный налет, похожее на плиту лицо расчертили легкие белые узоры.

Иагон с вызовом посмотрел на него, не скрывая досады. Габариты брата не заставили его испугаться. У Ба’кена душа воина. В отличие от Иагона, он не был хладнокровным убийцей.

— С кем ты разговаривал? — поинтересовался Ба’кен, настороженно глядя на ритуальный костер.

— С мертвецом. — Лицо Иагона было холодным и безжизненным.

Он без единого слова отступил в сторону, оставив Ба’кена размышлять над силуэтом, съеживающимся в ритуальном пламени костра, и гадать, что же произошло на холме. Он тоже заметил посадочную площадку, где некогда праздно стояли танки — «Валькирии» и «Химеры», принадлежащие «Ночным Дьяволам», а теперь технодесантник с командой бездумных сервиторов готовили «Носорогов» — БТР Астартес. Гордость бронетанковых сил Третьей роты, «Лэндрейдер» под названием «Огненная наковальня», был помазан и готов. Ба’кен слышал звуки медленно разгорающегося костра, когда двигатели проходили последнюю подготовку перед боем.

С рассветом они двинутся к линии фронта на бронированных гусеницах. Достигнут пламени битвы, в котором должны пройти испытание все сыновья Вулкана.

Все шло, как и всегда в бесчисленных миссиях несметных кампаний. Но на этот раз для Ба’кена многое изменилось. Казалось, что-то идет неправильно.

Доспехи перенесли в хранилище, примыкающее к Палате Пантеона. На них красовались столь эзотерические, древние и непостижимые знаки, что Ту’Шану понадобился «Том Огня», чтобы изучить их должным образом. Случилось это три года назад, когда Третья рота вернулась с планеты Скория.

Теперь комплекты брони находились в священной палате, круглом храме в самом сердце Прометея, где хранился «Том Огня». Вдоль стен тянулись полки с книгами, заключающими в себе легендарный текст. Их дополняли свитки, диаграммы, изображения, тщательно выполненные загадочные устройства и другие, порой непонятные предметы. Все сработано рукой примарха. Что-то он даже написал своей божественной кровью.

Даже окутанные мраком, культовые изображения наковален, драконьих голов, великих змей и вечного пламени все еще были видны. Вырезанные на больших менгирах из вулканического обсидиана, они слабо мерцали в свете горящих факелов, через равные интервалы установленных в помещении. Их свет озарял очертания восемнадцати гранитных тронов. Лишь избранные члены Совета Пантеона могли восседать на них. За долгую историю Саламандр все сиденья редко бывали заняты. В этом священном помещении проводились самые важные обсуждения, затрагивающие весь орден, а до того — легион.

Посвящение первого Отца Кузни, отступничество Магистра Войны, оценка последствий бойни на Исстване, исчезновение Вулкана — все это взвешивал и оценивал Совет Пантеона.

Сиденья, на каждом из которых имелись знаки, обозначающие роль и положение их занимающего, стояли по периметру помещения. Все — на одной высоте. Здесь владыки Саламандр были равны.

Ге’стан посмотрел на собственное место, долгое время пустовавшее на советах, и почувствовал тоску по возвращению в братство, которую ощутил, пристыковавшись к Прометею.

— Отец Кузни… — произнес Ту’Шан, словно отвечая на его потаенные мысли.

Глава ордена открыл примыкающее к помещению хранилище, и в тишину вторглось низкое урчание механизмов и сервоприводов. Один менгир, блестящий кусок твердого обсидиана, отодвинулся, открывая вход в хранилище и внутреннее святилище за ним.

Там находились извлеченные из недр Скории доспехи, выстроенные так, как они однажды стояли в тронном зале Ту’Шана.

Ге’стан вошел внутрь почти против воли, притягиваемый открывшимися ему артефактами.

— Древний… — выдохнул он, протягивая руку, чтобы коснуться одного из архаичных комплектов силовой брони.

В помещении царил полумрак, и тусклое красноватое освещение придавало ему кровавый оттенок.

Доспех, без сомнения, принадлежал воину Саламандр — на это указывали символы и конструкция. Но он имел более темную расцветку, и изготовили его в счастливую эпоху.

— Времена Великого крестового похода, брат, — сказал стоящий рядом Ту’Шан. — И последовавшей за ним эпохи Тьмы.

Голос Ге’стана упал до шепота.

Наш самый мрачный час…

— На Исстване, — произнес Ту’Шан.

Ге’стан встретил огненный взгляд магистра ордена.

— На Исстване.

Оба читали о Резне в зоне высадки, когда почти весь тогдашний легион уничтожили предатели. Тяжелейшие последствия тех событий ощущались в ордене и почти десять тысяч лет спустя.

Позволив воспоминаниям схлынуть, Ге’стан спросил:

— Что ты узнал?

Ту’Шан нахмурился, изучая выгравированные на доспехах символы. Каждый комплект составлял некую часть общей тайны. По отдельности отметины на них представляли собой царапины, бессмысленные шрамы войны. Но вместе, если на них смотрел под определенным углом достаточно умный и наблюдательный человек, они становились зашифрованным пророчеством.

Разгадать его Ту’Шан пока не смог.

— Только то, что ответ находится в «Томе Огня». Но в чем я уверен, так это в том, что на Скорию нас привела рука Вулкана.

— Таково было намерение нашего отца — дать нам эту сокрытую мудрость?

— Думаю, да.

— Что еще? — Теперь Ге’стан посмотрел на доспехи внимательней.

Освобожденные от тел, некогда находившихся внутри, в своей холодности они походили на призраков. В керамитовых оболочках теперь обитали видения и мертвые воспоминания.

— Только это… — Ту’Шан нажал на руническую плитку в стене хранилища.

В металлическом полу появилось круглое отверстие, из которого под давлением вырвался плотный клуб пара. Когда он рассеялся, из отсека под полом хранилища выдвинулась серебряная колонна, прикрытая куполом психосиловой энергии. В потрескивающем поле находилась прогеноидная железа в армированной ампуле с каким-то амниотическим раствором.

— Жидкость внутри сосуда предохраняет от некротизации?

— Ее создал сам апотекарий Фугис, прежде чем отправиться в Обжигающий Путь.

Поднятая бровь выдала интерес Ге’стана к духовному путешествию в пустыню. Он часто задавался вопросом, может ли подобный путь привнести что-либо в его собственную судьбу.

— Чье это? — поинтересовался он.

Ту’Шан подошел ближе, чтобы рассмотреть железу, словно издалека не мог дать ответ.

— Древнего воина нашего легиона. Его звали Гравий.

Ге’стан резко повернулся к магистру ордена.

— Он жил? Спустя десять тысяч лет?

— Казалось, что это так. Но его разум угас, переполненный мыслями и воспоминаниями обо всех его братьях. — Ту’Шан одним движением руки обвел силовые доспехи.

— Невероятно… — вздохнул Ге’стан, внимательно разглядывая броню. — Я узнаю этот отрывок, — сказал он. — Мне знакомы символы, регент. — Задумчивое молчание Ту’Шана заставило Отца Кузни продолжить: — Фразы и оттенки смысла от меня ускользают, и я подозреваю, что лишь примарх смог бы их различить, но здесь упоминается Ferro Ignis.

— «Огненный Меч», — перевел Ту’Шан. — Роковое пророчество. Я слыхал о нем, но никогда не встречал записанным в таком виде.

Ге’стан с благоговением провел пальцем латной перчатки по одному из фрагментарных символов, выгравированному на наруче.

— Сигиловые письмена стары. Древние земные шаманы Ноктюрна использовали их, еще когда мир был юным, а наши города-убежища — бесплодными равнинами в окружении каменных кругов. Именно этот язык помог мне отыскать один из Девяти артефактов. — Ге’стан взмахнул Десницей Кузни. — Я еще вижу… — Он прочитал вслух: — «Низкорожденный, сын земли…»

— «Пройдет сквозь врата огня. Он принесет нам или гибель, или спасение», — закончил Ту’Шан.

Ге’стан встретил серьезный взгляд магистра ордена.

— Тебе известно, кто этот воин, не так ли?

Ту’Шан кивнул.

— Его зовут Дак’ир.

Ге’стан вернулся к пророчеству.

— А где сейчас брат Дак’ир?

— Он у Вел’коны.

Это признание сильно удивило Ге’стана, но он умело скрыл свои чувства.

— Был, — продолжил Ту’Шан. — Сейчас он на Ноктюрне, занимается у наставников либрариуса.

— Это Дак’ир привел нас на Скорию, верно?

— Да.

— И он могущественен, не так ли?

— Очень. Главный библиарий еще не встречал учеников с таким потенциалом.

— Гибель или спасение, в самом деле… — Голос Ге’стана упал до невнятного бормотания, пока его великий разум переосмысливал все, что он знал раньше.

Раскаленный ветер опалял лицо. Некоторое время воин неподвижно лежал на пепельном песке.

Боль от ран стихла. Он осторожно ощупал плечо, которое считал сломанным, но кость оказалась целой, крепкой. Ребра больше не болели, восстановившись. Затем он отметил, что на нем больше нет доспехов. Не оказалось у него и оружия: психосиловой меч исчез.

Последним ощущением Дак’ира было падение в пламенную пропасть, заполненную кровью Смертельного Огня. Голем был мертв, он — тоже, и все же он находится здесь.

Он в пустыне Погребальных Костров, или, по крайней мере, это место выглядело как она. Но это невозможно. Ноктюрн ведь находится в тисках арктической зимы, здесь сейчас заснеженная тундра, а не выжженный пепельный песок. Казалось, происходящее не имеет никакого смысла, но его подготовка библиария была слишком слабой, чтобы разобраться в ситуации.

Приподнявшись на локтях, Дак’ир заметил, что на нем наряд кочевника. Длинное песочное одеяние укрывало его тело поверх многослойных одежд с объемными штанами, предназначенными для защиты от высокой температуры. Прочные ботинки припорошили песок и пепел, твердую кожу покрыл грязноватый серо-охристый налет. Он обмотал шарф вокруг лица и шеи и наклонился поднять упавшую в пепел широкополую шляпу. С задней части ее свисала вуаль для защиты от пустынного жара и пыли. Затем он поднял дорожную трость, посох из черного дерева с навершием в виде головы дракона. Опираясь, встал на ноги.

Это его принадлежности. Он знал их, как собственные доспехи, и все же они были чуждыми. Его тревожило то, как знакомо ощущается их тяжесть в руках. Все равно что войти в шкуру другого человека и носить ее как свою собственную. Но чья это жизнь?

Оглянувшись, Дак’ир понял, что пепельная равнина пуста. По крайней мере, почти…

С небольшой скалы за ним следил крошечный дригнирр. У него были шипы и угольно-черные чешуйки с синей полосой на спине. Глаза ящерицы вспыхнули кроваво-красным, отразив огромного кочевника. Он уже видел это тотемное существо раньше. Пириил использовал фамилиара, псионическое воплощение в форме завротура, чтобы наблюдать за всем, что делает Дак’ир.

— И что теперь? — поинтересовался он. — Изоляция в ложной пустыне не станет для меня трудностью, Пириил.

Дригнирр отвернулся и посмотрел в сторону горизонта, где вспыхнула длинная линия огня. С каждым мгновением пламя росло. Когда оно достигло нескольких метров, Дак’ир подумал, что может различить в нем фигуры. Он направился к стене жара на горизонте.

«Таков Путь Тотема. — Горячий ветер донес до него голос Пириила. — Видишь эти следы? — Вокруг него с резкими звуками кружили песчаные вихри, оставляя на пустынной равнине неглубокие вмятины. Дак’ир медленно кивнул. — Они твои…».

Глаза Дак’ира сузились. В этот момент Пириил стал для него неважен. Он лишь знал, что должен достичь стены огня, а для этого нужно пройти по собственным следам.

— Значит, мне суждено пережить прошлое? — спросил он у поднимающегося ветра.

В следующую секунду ветер усилился, но ответа не последовало. Пепельный песок, поднятый дуновением, ужалил незащищенное лицо. Дак’ир крепче закутался в шарф и опустил края шляпы. Надев очки, он двинулся дальше.

Спустя час он понял, что сбился с дороги. Стена огня по-прежнему пылала впереди, но казалась даже дальше, чем раньше. Он выругался, физически ощущая разочарование во всем теле. Монстра, сколь бы непримиримым тот ни был, он мог уничтожить. Новое испытание требовало терпения и тонкости.

Буря усилилась, еще больше затруднив поиск следов на пепельном песке. Дак’ир захотел сиять очки, ему было сложно различать что-либо сквозь грязные линзы пластека. Но без них он ослеп по-настоящему. Вся его сила и способности, которые он оттачивал последние три года, даже Горение, ничего не значили в этой бесконечной пустыне.

Дак’ир словно шагнул в бесформенную пустоту, нуль-пространство без маркеров и дорожных отметок. Он понял, что находится в подобии лабиринта, где стены возводятся дезориентацией путника. Вновь различить дорогу невозможно. Его поглотил водоворот. Даже солнце исчезло. Это походило на удар молота, швырнувший Дак’ира на колени. Ему пришлось наклонить голову, чтобы не задохнуться. Рев был настолько громким, что оглушил его. Но что-то было в этом ветре, в шуме его ярости… Хор голосов, слишком слабых и отдаленных, чтобы их удалось отчетливо различить.

Вокруг собирался пепельный песок, медленно погребая его. Он с усилием встал и снова был сбит с ног. Скривившись. Дак’ир поднялся во второй раз. На плечи давила тяжесть пустыни. Пригнувшись, он медленно двинулся по дюнам, но потерял всякое чувство направления. Куда ни глянь, лишь волнистый сыпучий барьер. Даже дригнирр исчез.

— Пириил… — псионически крикнул он.

Ответили лишь шипящие голоса, но смысл был непостижим.

— Пириил!

Ветер донес издевательский хохот.

Дак’ир обернулся, пытаясь найти его источник.

— «Игнеец…» — вернулся голос.

Дак’ир медленно посмотрел сначала влево, потом вправо, но никого не увидел.

— Покажись!

Он получил сильный удар в спину, словно тараном, и упал вперед. Когда он попытался быстро перевернуться на спину и подняться, нападавший обрушился на него и удержал. Взбесившийся пепельный песок не давал увидеть ничего, кроме громоздкого силуэта, но Дак’ир безошибочно определил противника по его словам.

«Игнеец», — злобно произнес тот.

— Тсу’г… — На горле Дак’ира сомкнулись руки и придушили его, заставив умолкнуть.

Глаза напавшего крошечными пожарами ненависти пылали сквозь штормовой ветер.

Дак’ир боролся с хваткой, вцепившись в запястья врага и силясь оторвать его руки от своей шеи, но пальцы были сжаты крепко, как железные.

— Тсу… — снова прохрипел он, широко распахнутые глаза смотрели обвиняюще, а затем гнев медленно угас.

Напавший давил все сильнее, Дак’ир задыхался от ненависти и пепельного песка. Библиарий забился, пытаясь справиться с сумрачной фигурой, зная, чей аватар явился уничтожить его.

Гнев питал его изнутри, разжигал психическое пламя.

«Я превращу тебя в пепел…»

Дак’ир уничтожит своего будущего убийцу. На равнине не останется ничего, кроме обугленного пятна.

— «Поддайся, брат, — насмешливо произнес атакующий, еще больше разжигая ярость Дак’ира, пока пламя не вспыхнуло в его разуме. — Мы не так уж разнимся, ты и я…» — заключил он, и его пылающий взгляд отразил образ огня, что пылал в колдовском взоре Дак’ира.:

— Нет, — выдохнул Дак’ир, ослабляя хватку.

Руки напавшего упали, пламя начало гаснуть, пока не превратилось в пар, а затем и его унес призрачный ветер дыхания души Дак’ира.

Фигура распалась, будто песчаная, частички рассыпались и улетели, чтобы воссоединиться с бурей. Дак’ир глубоко вдохнул и закашлялся, пытаясь перевернуться. У него болело горло, он почти не мог дышать.

Вихрь продолжал избивать его, ему было плевать на состояние библиария. Здесь могли выжить только сильные, слабых попросту сметало. Дак’ир посмотрел вверх. В поле зрения возникла другая фигура. Силуэт высился прямо перед ним, и буря, казалось, не задевала его, словно он находился в другом измерении и прорвался сквозь временной барьер, разделяющий параллельные вселенные. Библиарий прекрасно видел его и сжал кулаки.

На его пути стоял Нигилан, чернокнижник и предводитель Драконьих Воинов.

— Ты — губитель, Дак’ир, — сказал он. — Ты сожжешь весь Ноктюрн дотла, пока он не превратится в безжизненный черный камень.

Дак’ир снова упал, словно пророчество Нигилана имело реальный вес.

— Сдайся сейчас, — продолжал он, — погибни и спаси вашу планету от разрушения. Ты один можешь уничтожить ее своей силой. Пади и больше не поднимайся.

Возможно, он был прав. Наверное, будет лучше, если Дак’ир сейчас остановится. Он с болезненной ясностью припомнил бредовые грезы, возникшие во время Горения. Ноктюрн полностью охватил огонь — ничего не осталось, люди превратились в тени на мертвом ветру. Он развязал эту катастрофу. Она возникла внутри него, и он был не в силах ее остановить. Дак’ир уже знал, что Пириил считает его опасным, что его сила, если не использовать ее должным образом, может овладеть им и привести к ужасным последствиям.

«Упасть так легко…»

Возможно…

Но эти слова принадлежали не ему.

«Я — воин Саламандр. Я знаю свою волю и разум. Я выдержу. Я буду побеждать. Таков Путь Прометея».

— Прочь, усомнившийся, — пробормотал он, легко поднимаясь и проходя сквозь Нигилана, который тут же испарился, как туман.

Среди беснующегося пепельного песка обнаружились очертания чего-то большого и темного. Оно находилось всего в нескольких метрах. Дак’ир едва не пропустил его. Буря и не думала стихать. Необходимо найти укрытие.

Каждый шаг занимал несколько минут, уверенность, с которой он бросил вызов Нигилану, таяла, как последние крупицы, просыпающиеся через горлышко песочных часов. Дак’ир поскользнулся еще трижды, прежде чем протянул руку и коснулся, как он надеялся, своего спасения. Путешествие по собственным следам подождет…

«Или я иду по Пути?»

Если буря не прекратится, от воина Саламандр останется лишь выбеленный скелет.

Дак’ир медленно передвигался вдоль объекта, ощупывая руками металлический бок и используя его в качестве ориентира, пока не достиг входа. Он был частично приоткрыт и заклинен набившимся пепельным песком. Крякнув от натуги, библиарий отодвинул дверь, чтобы пробраться внутрь.

Глазные имплантаты помогли за считаные секунды приспособиться после яркого света пустыни к полумраку обширного трюма. Он попал внутрь корабля или, по крайней мере, его выпотрошенного остова, который больше не освещался автономными лампами. Голос ветра, приглушенный толстым адамантиевым корпусом, превратился в жутковатое завывание. Металл гнулся и скрипел, словно пытался неуклюже сопротивляться буре.

Дак’ир глубоко вздохнул, ощущая облегчение от того, что ему удалось найти убежище, и опустился на пол. Через несколько секунд он осмотрелся.

— «Грозовая птица»… — пробормотал он, знакомый с внутренностями штурмового корабля Астартес по старым версиям, которые встречал в Хранилище Памяти на Прометее. Лишь немногие ордены применяли их теперь, большинство предпочитало более быстрые и маневренные «Громовые ястребы». Транспортник был древним, разбился он давным-давно. Большую часть трюма поглотила пустыня, медленный процесс «переваривания» растянулся на века.

Корабль превратился в убежище и, как выяснилось, не только для Дак’ира.

— Назови себя! — сказал он, разглядев торчащие из-за угла сапоги. Рядом стояла печь для прометия и набор инструментов для земляных работ. — Говори! — Дак’ир потянулся было за плазменным пистолетом, но его не было. Тогда он воздел посох боевым хватом, которому его научил сержант-наставник в бытность скаутом. Несмотря на предупреждение, фигура не двинулась с места.

Дак’ир пожалел, что у него нет ауспика или авточувств, но инстинкт подсказал, что незнакомец или не слышит, или уже умер. Заглянув за угол, библиарий убедился, что верно последнее предположение.

Прислонившись спиной к трюмной переборке, на него пустыми глазницами смотрел высохший скелет. Очевидно, еще один кочевник, в таком же облачении, как у Дак’ира. Голова мертвеца склонилась набок, шляпа упала на пол.

Что-то в этом было знакомое, и Дак’ир склонился ближе, чтобы рассмотреть мертвеца. Кожа, сперва показавшаяся сгнившей или выжженной солнцем, была черной. Ониксово-черной, как у Саламандр.

Осознание пришло, когда Дак’ир опустил голову и пробормотал имя:

— Фугис…

Выходит, старый апотекарий не пережил Обжигающий Путь.

Настоящий или воображаемый, этот знак не был добрым. Несмотря на нереальность этого места, Дак’ир чувствовал, что оно резонирует с настоящим миром, словно то, что он видел и переживал, лишь отражение большей истины. На Тотемном Пути ничто нельзя воспринимать как должное.

Слабое волнение песчаных холмов, проникавших через несколько люков в «Грозовую птицу», привлекло внимание Дак’ира. Он сконцентрировал ухо Лимана на звуке, слишком неравномерном, слишком громком для обычного осыпания почвы. Успел подняться на ноги, и тут первые костровые черви пронзили поверхность.

Хитиновые доспехи покрывали длинные спины, сегментированные пластинки пощелкивали при движении. Каждое животное было длиной больше двух метров и толщиной с руку Дак’ира. Круглые пасти, заполненные иглоподобными зубами, нетерпеливо зачавкали, ощутив во влажном воздухе привкус мертвой плоти. Костровые черви были падальщиками: они пожирали мертвых. Вернуться назад в пламя, чтобы вновь стать единым целым с горой и с Ноктюрном: так воин Саламандр должен завершить свой последний путь. Но не оказаться сожранным пустынными паразитами.

Дак’ир усилием воли создал огненный шар… но обнаружил, что рука осталась пустой. Его внутренние пси-резервы истощены. Ничего не осталось.

Развернувшись, он закинул тело Фугиса на плечо и побежал через трюм.

— Идем, брат, — сказал он. — Мы вернемся на гору вместе.

Костровые черви выстроились в ряд, длинные бронированные тела быстро перемещались по земле. Таких существ было легко уничтожить поодиночке. В стае они смертельно опасны даже для Астартес. И падальщики никогда не были одиноки. Дак’ир знал, что это — гнездо. За ним, жадно постукивая мандибулами, устремилась целая небольшая колония.

Приближался конец трюма и выходной люк со стороны фюзеляжа.

Снова выйти в бурю, рискуя быть похороненным заживо, или оказаться лицом к лицу с червями и позволить им сожрать Фугиса.

— Выбора нет, брат, — сообщил ему надтреснутый голос.

В руку Дак’ира вцепилась старая керамитовая перчатка, потемневшая от огня и разрушенная временем. Ко’тан Кадай, почти труп с обгоревшим торсом — сквозь дыру от мелта-выстрела даже проникал свет, — смотрел на Дак’ира умирающими глазами.

— Мой господин… — Дак’ир запнулся, теряя скорость.

Костровые черви приближались. Таща обоих, он не сможет вовремя выбраться из «Грозовой птицы». Дак’ир сжал руку Кадая.

— Я не могу тебя спасти, — произнес он и бросился в люк.

Дверца распахнулась с оглушительным воплем рвущегося металла. Они оказались снаружи, под палящим солнцем, в полной тишине бесплодной пустынной равнины. Буря утихла.

«Грозовая птица» тоже исчезла, как и тело Фугиса. Стена огня стала ближе. Она пылала и манила воина Саламандр.

— Что ты мне показываешь, Пириил? Что это за испытание?

В голове Дак’ира не прозвучало ответа.

Вдалеке на одинокой скале сидел дригнирр.

Вмятины, его следы… исчезли. Буря уничтожила их точно так же, как разбитый корабль и призраков из подсознания Дак’ира. Он сосредоточился, вызывая в памяти оттиски, которые видел на пепельном песке. Отбросив сомнения, гнев, даже чувство вины, он нырнул в свой колодец психических переживаний. Когда он открыл глаза, отпечатки появились снова. Каждый из них пылал огнем, невозможным пламенем на пустынной равнине. То были маяки, ведущие к месту назначения.

«Хорошо, — вернулся голос Пириила. — Только без кандалов и без бремени ты сможешь достичь стены огня».

Дак’ир преодолевал последние шаги к вечному пламени, разделяющему пустынную равнину. Там, где он касался земли, пепел превращался в пыль, а песок — в растрескавшееся стекло. Жар был невероятный, и Дак’ир задавался вопросом, сможет ли воин Саламандр в силовой броне пройти сквозь него целым и невредимым, не говоря уже о человеке в одеянии кочевника.

Затем он увидел внутри фигуры. Они стояли по всей дайне стены, все мертвые Ноктюрна, те, кто вернулся на гору, рядами, тянущимися до самого конца мира.

«Это — сердце Ноктюрна, — сказал Пириил, — его жизненная сила. Это — Круг Огня, Дак’ир».

— Возрождение, — отозвался он тихим благоговейным голосом.

Его смущало присутствие древних, коренных ноктюрнцев и Саламандр. Они говорили. Губы двигались, но рев вечного пламени, удерживающего мертвецов в своей хватке, заглушал голоса.

Дак’ир наклонился ближе. Его кожа горела. Духи шептали.

«Губитель…» — говорили одни.

«Спаситель…» — шептали другие.

— Кто я?

Из пламени взметнулись руки в латных перчатках, схватили Дак’ира за плечи и втянули в стену огня. Невероятная боль пронзила каждый нерв тела, настолько сильная, что он думал, что потеряет сознание.

Гравий этого не допустил. Он притянул Дак’ира к себе, и его древнее сморщившееся лицо ничем не отличалось от того, что было у него на Скории.

«Низкорожденный, сын земли, пройдет сквозь врата огня…»

Вокруг них кружилось пламя, другие призраки сливались с огнем, становясь с ним единым целым. Дак’ир закричал, ощущая, как нарастает жар. Его одежда сгорела, кожа мгновенно обуглилась, и не осталось ничего, кроме костей.

«Он принесет нам или гибель, или спасение».

Тсу’ган открыл глаза. Жезл клеймовщика вошел глубоко, беспощадная отметина на правом бицепсе освежила память о былом триумфе.

Он ощутил на зубах кровь из прокушенной губы. Но причиной была не боль, а гнев. Переходя в Первую роту, Тсу’ган надеялся, что снова найдет предназначение, сумеет подавить злость. Перевод в Огненные Змии, изоляция на Прометее в окружении мощей поборников ордена, сражения бок о бок с его могущественными героями лишь разожгли внутреннее пламя. Это было и полезно, и изнурительно. Высвобождаемая в битве ненависть делала воина грозным, но безрассудным. Однако его слабость не осталась незамеченной. Раньше, когда он был сержантом Третьей роты, именно Фугис ближе всех подошел к тому, чтобы обнаружить его разрушительный мазохизм. Теперь за ним наблюдал старший сержант Огненных Змиев, латный кулак Ту’Шана, помогающий улаживать дела, когда регент занимался чем-то другим. К счастью, у Претора много дел, способных поглотить его без остатка. Нет никаких оснований подозревать, что интерес ветерана был чем-то большим, чем легкое беспокойство.

Смерть боевых братьев сильно взволновала Тсу’гана. Гибель героев, Огненных Змиев, которых он считал непобедимыми, потрясла его веру глубже, чем он был готов признать. Все началось с Кадая. Он боготворил своего бывшего капитана. Его кончина и ее обстоятельства породили трещину в психике Тсу’гана. Как любая запущенная рана, она гноилась и расширялась.

Он смирился: принятие смерти было частью воинского призвания вплоть до рокового момента. После того задания начались странные отклонения в его предназначении. Не будучи псайкером, Тсу’ган тем не менее смог почувствовать изменение судьбы. Он привык читать пророческие свитки, впитывая зашифрованную мудрость предков. Доступа в Палату Пантеона и к «Тому Огня» у него не было, но на Прометее хватало информации в подземных хранилищах и святых реликвариях, чтобы удовлетворить любые потребности. Он шел собственным путем и не позволял никому указывать дорогу.

Тсу’ган стоял на возвышении из горящих углей. Его босые ноги тлели, клубки дыма скручивались вокруг пальцев, но он не ощущал дискомфорта. Тело было приучено к жару.

«Я не чувствую ничего…»

Он надел набедренную повязку из чешуи змия, чтобы соблюсти приличия. Таков путь племен Ноктюрна. Традиции важны для его народов и для их сверхчеловеческих хранителей. Руки Тсу’гана свободно свисали вдоль тела. Майкар, его жрец-клеймовщик, приступил к работе. Могильную тишину нарушал только лязг обетного сервитора и потрескивание его громоздкой жаровни. В солиториуме было темно. Он предпочел мрак. Спрятал мысли, заглушил их на некоторое время. Вспышки пламени, горящие угли и яркие кибернетические имплантаты жреца служили единственными источниками света. Воин Саламандр кивнул, и клеймовщик снова прижег его.