В холодной тьме космоса слабый свет далеких звезд отражается от испещренных шрамами корпусов могучих кораблей. Экспедиционная флотилия Терры, первобытная мощь колыбели человечества, обретшая форму, висит в пустоте. Внутри металлических коконов драгоценной атмосферы, вырванной с помощью техномагии из чистых элементов мироздания, снуют бесчисленные человеческие существа имперских эскадр и войск: летописцы и трэллы, техножрецы Марса и — величайшие из всех — генноусовершенствованные воины Легионес Астартес.
Но эта экспедиционная флотилия не похожа на большинство других. В то время как ее сородичи с гордостью несут свое наследие, похваляются своей самобытностью, нанося на борта звездолетов грандиозные эмблемы, оглашая пустоту непрерывными трансляциями вокса и машинного кода, славящими Терру и ее Императора, или даже развернув над собой огромные пустотные знамена, эта флотилия действует во тьме и почти бесшумно. Лишь едва виднеющиеся отметки указывают на различия между кораблями, но даже они не складываются ни в одну знакомую посторонним систему. Впрочем, для тех, кто обладает некоторой осведомленностью, само отсутствие идентификации дает ключ к пониманию природы войска, ибо только XX легион, Альфа-Легион, пересекает Галактику без каких бы то ни было имен и знаков.
Единственное, что нельзя скрыть, — размеры космолета, хотя и они сами по себе не служат истинным свидетельством его возможностей. Тем не менее корабль, в настоящее время известный под именем «Альфа», является здесь первым среди равных: могучий линкор типа «Глориана», который выступает (во всяком случае, иногда) как флагман примарха Альфария. Есть определенные характеристики линкора, которые непросто модифицировать — к примеру, расположение двигателей, варп-привод, чертог навигатора или мостик, — однако внутреннее устройство «Альфы» продолжает подвергаться малозаметным изменениям с момента своего первого выхода в космос. Обозначения коридоров и уровней уже не соответствуют нормам последовательности — или, как может показаться, изменяются прямо на ходу. Планы этажей переработаны не только в сравнении с изначальной планировкой, но и по отношению к палубам, соседствующим с ними снизу и сверху. Здесь и там новые переборки делят коридоры пополам, а турболифтовые шахты больше не проходят через всю «Альфу» насквозь. Если вдруг на корабль проникнут враги, ориентироваться в этой лишенной логики обстановке они не смогут, и попытки координации передвижений будут крайне затруднены.
Безусловно, на это и сделан расчет.
Внутри звездолета много помещений: ярко освещенные огромные аудиториумы и строгие, функциональные конференц-залы; личные каюты и темные, вызывающие клаустрофобию камеры, оборудованные для причинения боли пленникам, если это вдруг потребуется для выполнения легионом текущей задачи. В настоящее время Альфарий не занимает ни одно из этих помещений, а располагается внутри небольшой комнаты, где слегка приподнятые скамьи полукругом обступают единственное кресло. Воины Легионес Астартес не нуждаются в отдыхе, но, входя сюда, опускаются на сиденья, потому что иногда помимо них здесь присутствуют лишенные такой выносливости неаугментированные люди, служащие Альфа-Легиону. Однако сегодня в комнате, кроме Альфария, всего трое, и все они носят доспехи лучших армий Императора.
Это Палата Истины. Здесь индивида можно подвергнуть допросу: не в качестве подготовки к наказанию, но для того, чтобы внести ясность. Здесь вопросы дознавателей могут не иметь ничего общего с их собственными чувствами. Здесь истину растягивают, увеличивают, будто с помощью магнокля, рассматривают со всех сторон и тщательно исследуют, дабы покидающий комнату унес с собой понимание природы истины более глубокое, чем то, с которым он вошел.
Примарх XX легиона восседает в кресле, блистательный в своем чешуйчатом шлеме с гребнем. Его вопрошающие находятся на переднем ряду скамей, и каждый облачен в доспех, отмеченный эмблемой легиона, но не несущий на себе символов, которые обозначали бы личность или ранг. Легионеры кажутся безликими, бесполыми и безымянными, словно боевые автоматоны Легио Кибернетика, и все же каждый из них — сверхчеловеческий воин, порожденный генной магией Императора Человечества.
— Тесстра пала, — говорит первый вопрошающий. — Тесстранский Заповедник пришел к Согласию и теперь будет принят в лоно Империума Человека.
— Именно так, — отвечает примарх, кивая.
— Вскоре после начала этой кампании, — заявляет второй вопрошающий, — владыка Жиллиман из Ультрамаринов публично раскритиковал тебя на открытом совете. Он поставил под сомнение твою тактику, твою методологию и даже твою приверженность делу.
— И многие могут признать его правоту, — добавляет третий вопрошающий. — На тот момент Ультрамарины достигли заметного прогресса в приведении к Согласию внешних пределов Заповедника, и окончательная их победа уже казалась неизбежной. Наш легион совершал набеги с малозначительным эффектом.
— Владыка Жиллиман настаивал, что ты должен следовать его методам ведения войны, — продолжает второй вопрошающий. — Кроме того, он требовал передать ему управление твоим легионом на время кампании, с тем чтобы провести ее правильно и добиться полного Согласия в течение нескольких месяцев. Почему ты не сделал этого, хотя Жиллиман был более опытным имперским полководцем на данном театре войны? И раз уж ты решил не уступать контроль, почему не придерживался его стратегий, многократно испытанных на поле боя? Или, если уж на то пошло, стратегий любого из других Легионес Астартес?
Примарх слегка кивает в подтверждение того, что услышал вопрос.
— Робаут заявлял, что сможет добиться Согласия за несколько месяцев. Я же достиг его за несколько недель.
— Восхитительное оправдание постфактум! — произносит первый вопрошающий. — Но если у тебя нет дара предвидения, то твои поступки в момент действия оно никак не объясняет.
Из-под шлема примарха слышится едва заметный смешок.
— Справедливо замечено. Я проигнорировал требования Робаута, потому что его представление о войне, как и у остальных моих братьев, зашорено. Они сводят кампании к боевым действиям, к противостоянию воина с воином ради установления господства. Разумеется, каждый из них ведет войну по-своему. Коракс и Хан стремятся обескровить неприятелей тактикой тысячи порезов. Рогал хочет, чтобы враги ломали зубы об его крепости, а Пертурабо ломает их собственные твердыни. Ангрон сокрушает противника абсолютной силой и свирепостью, Русс делает то же самое, но с более жесткой сосредоточенностью. Робаут, Лев, Хорус... Все они используют свои дары — колоссальные дары, — чтобы дать бой врагу там, где им вздумается, а затем превзойти его умственно и физически и тем самым добиться победы.
— И они ее добиваются, — констатирует третий вопрошающий. — Империум продолжает расширяться, неся человечеству свой свет и уничтожая ксено-угрозы, с которыми сталкивается, а твои братья стоят во главе этой экспансии.
— И то и другое верно, — соглашается примарх. — Воистину достойно восхищения то, как мои братья и их легионы продолжают одолевать врагов на поле битвы. И все-таки они зашорены. — Он выдерживает паузу. — Несмотря на все таланты моих братьев, хитрость нечасто входит в их число. Робауту никогда не приходит в голову, что, заявляя о себе, он вкладывает оружие в руки своих врагов. Он открыто излагает свою тактику, распространяет ее, трубит о ней во всеуслышание. Не поймите меня неправильно — даже зная методологию Робаута, врагам все равно нелегко будет превзойти его, но с каждой битвой, в которой он участвует, и с каждой победой, которую он одерживает, его модель поведения становится все яснее. Действия любой армии, которой командует Робаут, можно спрогнозировать. Да, она по-прежнему способна одержать триумф и все же предсказуема. Точно так же любой неприятель будет знать, что Пожиратели Миров попытаются сломить его грубой силой. Этого знания может не хватить, чтобы позволить врагам успешно сопротивляться, но все же они знают, какую форму примет нападение. — Примарх разводит руками. — Способность врага к сопротивлению крайне ограничена, если он не знает, с кем сражается и где находится его неприятель. И еще менее враг способен дать отпор, если даже не знает, что вообще с кем-то воюет.
Стены были горячими, а сильный летний ветер вздымал пыль и швырял ее в город. Прим, столица Тесстры, пульсирующее сердце Тесстранского Заповедника, распластался под солнцем, как земноводное, оказавшееся слишком далеко от живительных объятий родной стихии. Скоро начнутся сезонные дожди (нагретая суша континента всасывала насыщенный влагой воздух из океана), но сейчас земля потрескалась, растения пожелтели и поникли, а блики солнца отражались от множества окон и металлических поверхностей, словно пытаясь пригвоздить незащищенные глазные яблоки к задней части черепа.
Погода мало подходила для того, чтобы стоять на стенах в полном боевом снаряжении, но у солдата-по-рождению Уссурила не было выбора в этой ситуации. Строгая евгенокастовая система Заповедника определила место Уссурила еще до его зачатия: он происходил из солдатской породы и, следовательно, не мог быть ничем и никем, кроме как солдатом. В прежние дни роль солдата-по-рождению на самом деле была не так уж и плоха, ибо нападения враждебных ксеновидов на Заповедник случались достаточно редко, да и крупные общественные волнения происходили нечасто. Все твое время занимали муштра и парады, ты спал в казармах, питался в столовой, а если ты не проявлял никаких отклонений от нормы, тебе дозволяли размножаться. Это была простая жизнь, и, если Уссурил когда-то и бросал тоскливые взгляды на высокие шпили и сверкающие башни тех, кто был рожден для более великих дел, ему вполне хватало посмотреть на изможденных доходяг из низших каст, чтобы напомнить себе, что судьба вполне справедлива к нему.
Все изменилось, когда прибыл так называемый Империум.
С внешних планет просочилась молва о новом альянсе человечества, который тоже пережил века тьмы и теперь отыскал путь к Заповеднику. Однако это был воинственный, варварский народ, и, когда Заповедник отказался подчиниться, Империум атаковал. С тех пор как была объявлена война, официальных сообщений поступало не много, по слухи имели обыкновение просачиваться в войска. Сложилась картина неумолимого, размеренного наступления Империума, методично поглощающего Заповедник от краев к центру.
А затем все снова изменилось.
Молниеносные налеты на саму Тесстру, в отдалении от активных боевых зон, вынудили планету, и особенно ее столицу, перейти в состояние повышенной готовности. Приоритетные цели не подверглись ударам — они были слишком хорошо защищены, а имперцы слишком трусливы, — но простой факт нападения достаточно тревожил сам по себе: каким образом имперцы сумели проникнуть так далеко в Заповедник? И как эта новая скрытная стратегия «бей-и-беги» соотносится с мастерски проводимой кампанией во внешних пределах?
А затем набеги прекратились.
— Ожидание убивает. — Рядом с ним стояла Барас. Они принадлежали к одному родовому подразделению — их зачатие было рассчитано вместе с десятками других, чтобы все они появились на свет в одно и то же время, росли и развивались с одинаковой скоростью и знали друг друга, едва приступив к постижению мира. Такие связи выковывали товарищество, которое, по мнению генных кузнецов, не могла превзойти никакая другая боевая сила в Галактике.
— Убивают пушки, — возразил Хассар, расположившийся по другую руку от Уссурила. Он жевал лист буррила, окрашивающего зубы в пурпурный цвет. — Я уж предпочту ожидание.
— А меня убивает солнце, — признался Уссурил. Он весь вспотел в своем боевом снаряжении, хотя звезда уже клонилась к горизонту.
— Тогда тебе осталось терпеть совсем недолго. — Хассар кивком указал на небо. Близился час заката. — А вот Барас повезет явно не сегодня.
— Неделя ни с чем? — спросила Барас. — Ни решающего удара. Ни хотя бы продолжения набегов. Имперские налетчики были здесь, так куда же они делись? Почему это тебя не беспокоит?
— Если бы мне нужно было волноваться о подобных вещах, я бы родился генералом... — протянул Хасcap, сплевывая ком пурпурной слюны через парапет пятисотметровой крепости. — Мы стоим на стене и стреляем во все, что не должно к нам приближаться. Чего еще ты хочешь?
Уссурил догадывался, что Хассар лжет. В конце концов, он знал этого парня с младенчества. Хассар притворялся равнодушным, но был на взводе: он жевал буррил только тогда, когда хотел успокоить нервы. По правде говоря, сам Уссурил тоже нервничал. Он ненавидел печься в своем боевом снаряжении под палящими лучами солнца, но еще больше ненавидел чувство, что он торчит на виду, под открытым небом, как будто подсвеченный для врага, которого не видит, не знает и не понимает. Он ощущал в голове давление, обычно предвещавшее бурю, но до сезонных дождей было еще далеко. Ему отчаянно хотелось во что-нибудь выстрелить: во что-нибудь, что он мог бы разглядеть, с чем он мог бы сражаться.
Солнце постепенно опускалось за горизонт. Температура упала от некомфортной до более-менее терпимой. Сумерки простерлись по небу от далекого горизонта, преследуя убегающее прочь светило, и зажглись огни Тесстры Прим, изгоняя тьму. Уссурилу следовало чувствовать себя лучше, но, хотя солдат больше не потел, что-то в животе скручивало кишки тугими узлами. Он чувствовал, что может разглядеть нечто в пустоте над своей головой; и, что важнее, это нечто там, вверху, смотрит вниз, прямо на него.
— Так когда же... — начала Барас.
Она не закончила фразу: ее слова затерялись в серии глухих ударов позади солдат.
Бойцы гарнизона Уссурила как один бросились к заднему краю укреплений. Перед ними расположилась зияющая бездна Кавенанского залива — траншея полукилометровой ширины, вырытая столетия назад, чтобы еще сильнее сбить с толку любого неприятеля, что перелезет через стену или прорвется за нее, и усеянная минами и другими, более сложными и таинственными ловушками. Седьмой мост, перекинутый через залив и соединявший местные казармы с главной частью города, дымился с обоих концов своего огромного пролета.
Затем, пока Уссурил в ужасе наблюдал за происходящим, огромная перемычка обрушилась в залив. Замелькали вспышки взрывов, когда падение моста привело в действие древние ловушки, расположенные под ним.
— Диверсия! — закричал Хассар, указывая на клубы дыма — предательские следы взрывных зарядов. — Сержант, диверсия! Мост рухнул!
— Мы отрезаны! — крикнула Барас и бросилась обратно к внешней стороне стены, отстегивая карабин, словно ожидая, что атакующие могут наброситься на них через край в любой момент. — Они идут! Они идут сюда!
— Седьмое отделение, назад к стене! — рявкнул сержант-по-рождению Герфа, и бойцы машинально повиновались ему. Их прирожденное послушание пересилило даже страх и тревогу. — Остальные... — добавил сержант, затем умолк и нервно облизнул губы.
Уссурил воззрился на него. Его офицер не знает, что делать. Как может офицер не знать, что делать?
Во тьме полыхнули новые взрывы, сопровождаемые нарастающими треском и грохотом, отделенные от огней, что их породили, расстоянием, которое должны были преодолеть звуковые волны. Под аккомпанемент зарядов вспыхнули вторичные взрывы и начали падать другие мосты, отчего сработали и мины в глубинах.
— Третий... Пятый... Восьмой... — бормотал Уссурил, отслеживая глазами местоположения и связывая их с теми, где, как он знал, находились сооружения.
— Клянусь всеми богами... — выдохнул Хассар. — Они идут отовсюду.
— Нет. — Уссурил почувствовал, как холодный страх скрутил ему живот. Страх и зарождающееся отчаяние. — Они ниоткуда не идут.
Он указал на сверкающую громаду Тесстры Прим — города, от которого они теперь были отрезаны, если не пытаться пройти вдоль стены в поисках неразрушенного моста. Целые районы гасли и погружались во тьму. Сбои в подаче электроэнергии, конечно, не были чем-то неслыханным, но именно сейчас?..
— Они уже здесь.
— Твоя тактика захвата Тесстры Прим была, мягко говоря, вычурной, — констатирует третий вопрошающий.
— По мнению владыки Жиллимана, слишком вычурной, — добавляет первый.
— Однако же все мы увидели ее эффективность, — указывает примарх XX легиона.
— Мы ставим под вопрос не эффективность твоей тактики, — говорит третий вопрошающий, — а ее действенность. Легионес Астартес — самая могущественная вооруженная сила в Галактике. Зачем прибегать к столь хитроумному методу атаки — с множеством взаимосвязанных деталей, все из которых потребуется исполнить строго по плану, чтобы достичь поставленных целей? Несомненно, твой легион мог бы взять город куда более прямым способом, с большими возможностями и для маневра, и для импровизации, если бы оборона оказалась более жесткой, чем ожидалось, или если бы возникли иные непредвиденные факторы, например, из-за неточности разведданных?
— Это можно было сделать, — соглашается примарх. — Я мог бы использовать своих легионеров по примеру братьев и положиться на то, что способности этих величайших воинов обеспечат победу. Блуждания Робаута по внешним пределам Заповедника продемонстрировали обоснованность такого варианта. Но это слабость моего брата — он гордится репутацией опытного тактика. Однако насколько его гордость основана на инструментах, с которыми он работает? Легионер — один из лучших воинов в Галактике...
— Один из?.. — вмешивается первый вопрошающий.
— Один из, — отвечает примарх, и в его голосе снова слышится намек на улыбку, хотя лица не видно. — Каждый из Кустодиев моего отца равен практически любому легионеру и превосходит большинство из них.
— Легио Кустодес не сражаются как один! — заявляет третий вопрошающий. — Их менталитет не предусматривает это.
— Менталитет может изменяться, — указывает примарх. — Процессы, дающие этим воинам их способности, — не могут. По крайней мере, так нам говорили, — добавляет он, взглянув на первого из вопрошающих. — Я хочу сказать, что Робауту легко провозглашать себя могучим генералом, когда его войска подчиняются его приказам быстро и беспрекословно и обладают исключительными способностями во всех аспектах открытой войны. Он думает, что на основе этого может выковать наследие, которое сохранится в веках. Что может установить метод, которому сумеет следовать любой командир, достигая тех же результатов, что и он сам. Но Робаут не испытывал себя против более могучего противника.
Примарх вздыхает, словно сожалея.
— Вполне вероятно, однажды Робаут столкнется с врагами, которые не поведут бой ни одним из известных ему способов. Ультрамарины, будучи бледными копиями своего примарха, могут оказаться без его руководства или обнаружить, что того руководства, которое он им оставил, недостаточно для выполнения задачи. И что они станут делать в таком случае, когда догма, которую они запечатлели в своих сердцах, подведет их? Когда приказы не поступят или, что еще хуже, их командиру нельзя будет доверять? Не надломится ли тогда их дух? Возможно, нет, возможно, да, но приспособятся ли они? В этом я сомневаюсь еще больше. Им придется освоить новые методы войны на основе начальных принципов, и, пока они будут пытаться это сделать, их порубят на куски.
Примарх слегка наклоняется вперед, и глазные линзы его шлема словно фокусируются на третьем вопрошающем.
— Мой легион не удастся застигнуть врасплох подобным образом. Мой легион уже мастерски владеет любыми способами ведения войны, как явными, так и скрытыми, и мы поддерживаем это мастерство, используя все наши инструменты настолько часто, насколько можем. Мы не похожи на фехтовальщика, изучившего один-единственный выпад. Мы все овладели многими приемами, и врагу будет неведомо, какой из наших ударов смертелен.
Рев сигналов тревоги пробудил генерала-по-рождению Журан Кодаврон ото сна, и она скатилась с кровати, чувствуя, как усиливающие внимание стимуляторы уже циркулируют в организме. Она поморщилась и сплюнула, избавляясь от избытка слюны, который всегда вызывала первая доза, и схватила униформу. С тех пор как Империум начал наступление на внешние планеты, генерал тщательно следила, чтобы мундир всегда лежал на расстоянии вытянутой руки, когда она просыпается. Лицо Журан Кодаврон было хорошо известно войскам, и все же без прямого указания на ее ранг с помощью цветовой гаммы подчинение приказам генерала могло задержаться на доли секунды — а даже столь незначительное промедление грозило стать критическим для нижестоящих.
— Тактические данные! — крикнула генерал, натягивая форменную рубашку.
Ее левый глаз, вскоре после рождения замененный командным протезом, который увеличивали и обновляли по мере взросления, немедленно вспыхнул изображением, заслонившим вид ее комнаты, — туманной паутиной из света, демонстрирующей географические параметры распознанных к настоящему моменту действий противника. Сердце Журан замерло, когда она узнала очертания всего города. Общий штурм, которого они ожидали, к которому готовились, против которого укрепили свои стены и разместили на них гарнизоны, начался без объяснения причин задержки между первыми рейдовыми ударами и этим наступлением. Не было ни сообщений, ни угроз, ни требований о капитуляции с использованием рейдов в качестве примера, что произойдет, если эта капитуляция не будет объявлена. Война просто пришла — без каких-либо предупреждений, просто оказалась прямо на пороге.
Более того, мгновение спустя женщина поняла, что все мигающие иконки, означавшие подтвержденную или предполагаемую активность врага, расположились внутри стен, сами же стены остались нетронутыми. Не было ни лобовой атаки, ни удара превосходящей силы наподобие того, что пробил первую линию обороны. Войска оставались на местах в полном составе.
Враг оказался внутри города, как будто стены не представляли для него никаких препятствий.
Кодаврон подавила дрожь, пробежавшую по ее телу при осознании этого факта, и заставила себя мыслить ясно. Она — один из лучших военных умов во всем Заповеднике, потомок многих поколений командиров, и даже столь неблагоприятная ситуация не выбьет ее из колеи. Это ее дом, ради всех богов, и дикари Империума не осквернят его подобным образом, не изведав ее гнева.
— Дайте мне все подтвержденные факты вражеской активности! — приказала она, и большинство иконок погасло, осталась лишь горстка. Итак, вот места, где были замечены противники, а не только те, где был нанесен ущерб. — Доказательства! — скомандовала генерал, застегивая оружейный ремень.
Перед ее взглядом начали проигрываться пикт-записи — кадры с устройств наблюдения, каждое из которых было привязано к определенной локации. Одновременно генерал услышала через имплантат в правом ухе панические сигналы бедствия, передаваемые инженерами энергетической сети, медицинским персоналом, операторами ретрансляционных станций связи.
Слова и образы слились в единое целое, обрисовав мрачную, хотя и не слишком неожиданную картину: тяжелобронированные сверхчеловеческие ударные войска Империума. Естественно, Заповедник практиковал генную ковку, чтобы лучше проектировать своих граждан в соответствии с их жизненными ролями, но даже усовершенствованные огрины, лучшие его пехотинцы, не имели настолько внушительного количества модификаций, какому, по всей видимости, подверглись налетчики Империума. Захватить удалось крайне немногих врагов, и ни одного живьем, но в них едва уже распознавались люди. Дело было не столько в размерах — некоторые из каст Заповедника не уступали врагам в габаритах, например ломовые рабочие или Родовая гвардия, — сколько в причудливых биологических модификациях имперцев, наподобие второго сердца, странной черной экзокожи и (если верить донесениям с линии фронта) ротовых мешков с ядом. Как Империум вообще смел говорить от имени человечества, присылая подобных эмиссаров? И как они сюда попали, эти великаны? Как они проникли в самый защищенный город во всем Заповеднике?
В каком-то смысле все это не имело значения. Они были здесь, они вступали в бой, и с ними предстояло разобраться. Подробности их появления можно выяснить позднее.
— Учесть предполагаемую активность врага! — приказала Кодаврон, направляясь к двери своей комнаты, и ее дисплей снова обновился.
Возник новый значок: еще одна вероятная атака за время, прошедшее с того момента, как генерал в последний раз наблюдала полную картину. Враги бесчинствовали по всему городу и наносили удары по конкретным целям для создания максимальной неразберихи, однако выглядели немногочисленными. Кодаврон поставила бы деньги на то, что многие атаки — заранее спланированная диверсия, а не прямые нападения. И что эти атаки скоординированы по времени для имитации действий гораздо более крупной армии, действующей согласованно.
Заповедник уже понял, что сверхлюди Империума — грозные воины, и, когда они наступали большим числом, крайне сложно было остановить их продвижение. Однако малые их группы здесь, глубоко в тылу вражеской территории...
Они пока не угрожали дворцу. Открыв ладонью дверь своей комнаты, генерал вышла в коридор, и двое высокорослых Родовых гвардейцев заняли позиции по обе стороны от нее. Черты их лиц скрывались под зеркальными шлемами, что делало этих воинов еще более одинаковыми и зловещими для потенциальных убийц. Враги нанесли удары по всему городу, но не смогли проникнуть во Дворец Сияния, где жили Кодаврон, другие высокопоставленные офицеры и верховные-по-рождению — и где находились казармы огринских резервов.
Коммуникатор генерала запищал, и мгновение спустя плавно повышающий интонации голос Верховного До’Хетты проник в ее ухо:
— Журан! Что, во имя богов, происходит?!
Впервые за свою жизнь она слышала в голосе одного из верховных каплю беспокойства, при том что способность выражать эмоции была им практически несвойственна. Они были неземными, неприкосновенными, неуязвимыми для мелких забот и тревог тех, кем управляли, — или, по крайней мере, производили такое впечатление. Кодаврон, будучи несколько ближе к реальности, чем основная масса населения Прим, отлично знала, что верховные вовсе не так непробиваемо спокойны, как кажется; они просто умеют держать лицо лучше любого шулера в Галактике. В обычных условиях слабая дрожь в голосе верховного скорее позабавила бы женщину, но, учитывая обстоятельства...
— Нас атакуют, верховный. — Генерал изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал с должным уважением, несмотря на то что ее правитель вообще-то должен был сам обо всем догадаться. — Мой первоначальный анализ предполагает небольшую группу так называемых сверхчеловеческих солдат Империума.
— И какие действия вы предпринимаете?
— Враги попытались изолировать гарнизоны на стенах от остального города. — Кодаврон снова сверилась с дисплеем. — Они уничтожили большинство мостов, но не все. Возможно, часть зарядов не сработала. Возможно, лазутчикам дали отпор и убили их, но это не имеет значения. Если мы отведем гарнизоны назад и наводним город войсками, то сумеем затянуть сеть внутрь и раздавить врагов о стены дворца. Поднимем истребители, чтобы предотвратить любую попытку воздушной эвакуации, и разделаемся с ними.
— Вы хотите заставить их приблизиться к нам?
— Дворец неприступен, ваше высочество, — напомнила ему генерал. — Они могут либо вступить в бой с нашей армией на улицах, когда у нас будет подавляющее численное превосходство, либо бежать перед ней и дать последний бой за этими стенами. В любом случае мы справимся с ними — и сможем послать в Империум сообщение о том, что произойдет, если они посмеют посягнуть на наше сердце.
— Я приказываю удвоить Родовую гвардию! — потребовал До’Хетта. — Удвоить для всех верховных!
— По вашей воле, ваше высочество, — сказала Кодаврон с подавленным вздохом. Она оборвала соединение, открыла новое, с командованием Родовой гвардии, и произнесла кодовые слова, обозначающие активность противника и увеличение количества охраны для всего приоритетного персонала. — Голубое небо восходит.
— Рассвет близится, — последовал ответ.
Через несколько мгновений огромные туши дополнительных Родовых гвардейцев направятся к каждому верховному и к каждому высокопоставленному военному чину во дворце.
Покои Кодаврон располагались недалеко от командного центра, и она добралась до него спустя всего девяносто секунд после того, как покинула свое жилище. Дверь с шипением открылась под ее рукой, и в сопровождении своих Родовых гвардейцев генерал шагнула внутрь. Ее встретил водоворот криков и нарастающей паники.
— Генерал!.. — выдохнул капитан-по-рождению Гурран и отсалютовал. В комнате за его спиной стало немного тише, и Кодаврон увидела, как на лицах мелькнули проблески надежды. Генерал Журан Кодаврон знает, что нужно делать.
Теперь ей оставалось лишь оправдать это доверие.
— Чего вы на меня уставились?! — рявкнула она. — Нас атакуют, возвращайтесь на свои посты! Капитан, мне нужен полный тактический дисплей, немедленно! Это, — женщина постучала по своему оптическому протезу, — не отображает достаточного числа подробностей. Дай мне полный разбор ситуации, как ты ее понимаешь, в течение следующих двадцати секунд, прямо сейчас!
Вновь отдав честь, Гурран заговорил. Этот основательный и надежный человек уже предпринял некоторые шаги, чтобы обезопасить приоритетные цели от следующих вражеских атак, но у него не было тактической дальновидности, чтобы начать борьбу с врагом. Кодаврон пришла на выручку.
— Оставшиеся мосты защищены? — осведомилась она.
— Так надежно, как мы только могли, генерал, — ответил Гурран. — Все они под усиленной охраной, и мы проверяем, нет ли скрытых подрывных зарядов, не успевших детонировать.
— Хорошо, — кивнула генерал. — Я хочу, чтобы наши войска отошли от стен. Каждому гарнизону воспользоваться ближайшим уцелевшим мостом, оставив на месте десять процентов своего состава! Затем прочесать и зачистить весь город, смыкая кольцо вокруг дворца.
— Мэм?! — выпалил Гурран. Изумление возобладало над выучкой.
— Весь город, капитан! Мне плевать, насколько он большой. У нас достаточно людей, чтобы это сделать! Я хочу, чтобы ни одно здание не осталось непроверенным. Мы найдем этих дикарей и так или иначе убьем их.
— Так точно, генерал!
Слушая приказы, передаваемые гарнизонам на стене, Кодаврон позволила себе легкую улыбку. Враг яростен и эффективен, но один из пунктов его плана дал сбой. Осталось еще несколько мостов, по которым смогут отступить войска Прим, чтобы затем сокрушить диверсантов.
Стук в двери командного центра привлек внимание генерала, и она, оглянувшись, увидела, как внутрь заходят двое Родовых гвардейцев. Ну конечно, приказ удвоить охрану всего приоритетного персонала относится и к ней самой. Две рослые «тени» генерала повернулись, чтобы поприветствовать вошедших, когда дверь с шипением закрылась за ними.
— Голубое небо восходит, — сказал один из новоприбывших.
— Закат наступает, — последовал ответ.
Кодаврон моргнула. Это был неправильный...
Выстрелы. Воздух наполнили вспышки снарядов, когда трое Родовых гвардейцев вскинули оружие и командный центр захлестнула волна насилия и смертей. Генерал увидела, как ретранслятор связи взорвался дождем искр и перекрученного металла, а затем офицеров одного за другим скосили режущие дуги огня. Родовые гвардейцы были вооружены самым разрушительным личным оружием, какое вообще имелось в Заповеднике, и человеческое тело не способно было оказать их выстрелам никакого сопротивления.
Кодаврон нащупала свой пистолет, но к ней уже тянулся последний Родовой гвардеец, и его массивные ручищи прижали ее руки к бокам стальной хваткой. Генерал боролась изо всех сил, но шок от предательства замедлил ее реакцию ровно настолько, чтобы воин протянул руку и вырвал ее личный имплантат-коммуникатор, прежде чем она сумела позвать на помощь. Женщина закричала, когда прибор оторвался от плоти ее уха и кости черепа.
Оружие Родовых гвардейцев смолкло. Бойня завершилась через три секунды после начала. Двадцать офицеров Заповедника лежали мертвыми. Горстке удалось вытащить пистолеты, но ни один из них не успел сделать выстрел.
— Мы благодарим вас за помощь, генерал, — произнес глубокий голос. Заговорил тот, кто держал ее. — Вы избавили нас от необходимости подделывать приказ об отступлении со стен.
Даже сквозь панику и ярость Журан Кодаврон уловила странность в голосе своего пленителя. Человек говорил на ее языке, но интонации у уроженцев Тесстры были другими.
— Кто ты такой? — вопросила она, хотя и боялась, что знает ответ.
Но как они смогли внедриться в Родовую гвардию? Откуда взяли облегающие бронекомбинезоны и зеркальные шлемы? И все же теперь, взглянув на них по-новому, она заметила, что материал местами растянут и смят — явное свидетельство того, что костюмы подогнаны для тел несколько иного сложения, хотя и столь же массивных. Неужто их подлинные владельцы уже мертвы?
Ответ, прозвучавший на заданный ею вопрос, ничего для нее не значил:
— Я — Альфарий.
Внезапно шею Журан Кодаврон пронзила мгновенная боль, мир закружился, а затем все быстро потемнело.
— Император отыскал тебя последним из братьев, — говорит первый вопрошающий. — К тому времени, как ты воссоединился с легионом, твои братья-примархи уже стали признанными и титулованными полководцами с множеством завоеваний на счету.
— Это правда, — кивает примарх.
— Возможно ли, — продолжает первый, наклоняясь вперед, — что твоя приверженность к сверхсложному, многогранному ведению войны есть лишь попытка превзойти своих родичей? Что, поскольку твои боевые заслуги не могут сравниться с их собственными — ибо ты провел со своим легионом куда меньше времени, чем остальные братья, — ты стремишься доказать свое превосходство над ними методологией, которую используешь? Неужели дело не в тактической доктрине, а в твоем собственном эго?
— В конце концов, — добавляет второй вопрошающий, — Ультрамарины и владыка Жиллиман достигли выдающихся результатов на службе Императору. Было бы неудивительно, если бы тебя пугало это сравнение. Если бы ты не хотел, чтобы тебя считали кем-то второсортным. Последним среди равных.
Примарх колеблется, словно раздумывая. Затем тоже наклоняется вперед, упершись локтями в колени и сложив домиком пальцы латных перчаток.
— Каких «выдающихся результатов» достигли Ультрамарины?
— Количество миров, которые они привели к Согласию...
— Обманчиво.
На мгновение воцаряется тишина.
— Ультрамарины не достигли ничего выдающегося. Они раз за разом добиваются одного и того же, одним и тем же способом, снова, и снова, и снова. Они очень искусны в том, что делают, но они не испытывают себя. Они выполняют роль, для которой были созданы Императором, и никогда не стремятся выйти за ее границы. Жиллиман такой же, как и все прочие, — они либо не осознают своих слабостей, либо полагают, что кто-то из нас может быть призван заполнить пробелы.
— Если предположить, что ты говоришь правду, — осведомляется третий вопрошающий, — с какой стати твоим братьям думать иначе?
— Потому что это не всегда будет правдой, — без обиняков отвечает примарх. — Наш отец создал нас, но весьма очевидно, что Его творения ни совершенны, ни столь уж незаменимы для Него. Когда-то существовало двадцать легионов и на два примарха больше, чем ступают по Галактике сейчас, облачившись в боевые доспехи. Хотя мои братья пробуждают в разумах смертных забытые мифы о полубогах и хотя мы намного превосходим людей, дважды уже случилось так, что бракованные инструменты пришлось отбросить. Есть ли гарантии, что подобное не повторится?
Если тишина способна иметь привкус, то безмолвие, что наполняет комнату после этих слов, по вкусу напоминает потрясение.
— Когда отец нашел меня, не было никакого ощущения, что последний член семьи возвращен домой, — продолжает примарх. — По крайней мере, семьи в том плане, в каком ее описывают смертные. Было чувство... удовлетворения. Завершенности. Последнего кусочка головоломки, обнаруженного и вставленного на место. Я недолго был с отцом — недолго по сравнению с некоторыми из моих братьев, которые пробыли возле Него десятилетия и разделяли с Ним явную радость, которой сопровождалось возвращение каждого нового родича. Однако за время, проведенное с Ним, я узнал то, что многие из моих братьев, похоже, упустили, — что мы орудия нашего отца. Мои братья завоевывают миры и приводят их к Согласию — и думают, будто это все, что от них требуется.
— Ты хочешь сказать, что это не так? — спрашивает первый дознатчик.
— Великий крестовый поход есть нечто большее, чем просто воссоединение человечества, — говорит примарх. — Это одна из целей, но не главная цель. Мой отец создал нас как инструменты, и теперь Он испытывает их, а Крестовый поход — лучшая арена для этого испытания. Если Ему понадобится, Он испытает нас уничтожением — в случае с некоторыми из нас Он уже так и сделал. Прозорливость моего отца выходит за рамки Крестового похода. Он знает, что должно произойти дальше, но не делится этим с нами. Он уже знает, на что способны Ультрамарины. Докажут ли они это в большей степени, завоевав таким же образом еще сотню миров? Нет. Вот почему мы сражаемся именно так. Вот зачем все наши приготовления, вот для чего мы засеяли Галактику нашими агентами — вот почему мы рекрутируем людей и обучаем их по-своему. Мы не знаем, что принесет грядущее, и может наступить время, когда останемся только мы — когда не будет Железных Воинов, чтобы сокрушить врага, не будет Гвардии Ворона, чтобы ударить из теней, не будет Ультрамаринов, чтобы провести идеальную военную кампанию. И если это случится, мы должны быть готовы к любой роли, которая от нас потребуется. Мы — последний рубеж Императора, и мы должны доказать Ему, что это так.
— Значит, твоя неприязнь к владыке Жиллиману вообще не играет роли? — спрашивает первый дознатчик с ноткой иронического смеха в голосе.
— Я не обижаюсь на Робаута и не питаю к нему ненависти. Я его жалею. Произойдет это постепенно или внезапно, но в один прекрасный день он и его гений устареют, а все его планы останутся лишь воспоминаниями. Боюсь, ему не хватит гибкости, чтобы справиться с подобным вызовом. Я не совершу такой ошибки. Я буду эволюционировать. Я всегда буду делать все необходимое, и мой легион тоже.
Тесстра Прим сгорела.
Город был растерзан взрывами. Целые гарнизоны тесстранских солдат получили от своего начальства приказ уйти со стен, но попали в ловушку на немногих оставшихся маршрутах, а затем были перебиты, когда последовала настоящая атака. Сами стены проломили в бесчисленных местах колоннами сверхтяжелых боевых машин, которые рассекли город на части, будто великолепно заточенный клинок. Большинство членов командного состава погибли, убитые собственными телохранителями.
Но Прим все еще сражалась.
Имперские налетчики не до конца воспользовались своим преимуществом. Слишком самонадеянные или ленивые, они уничтожили не всех, кто мог дать им отпор. И теперь роты генноусовершенствованных огринов — единственных солдат Заповедника, сумевших противостоять налетчикам, — были готовы нанести контрудар. Чтобы ответная атака удалась, чтобы сохранилась хоть какая-то надежда на освобождение города, эти войска должны были двигаться как единое целое и поразить врага с идеальной синхронностью.
Внутри бронетранспортера, из которого ему предстояло управлять своей ротой, капитан-по-рождению Симмун наблюдал, как хронометр отсчитывает секунды.
— Пора! — крикнул его адъютант, парень по имени Трэв со шрамом на лице.
— Вперед! — рявкнул Симмун в коммуникатор.
Перед ними пошли вверх двери гарнизона. По всей Прим одновременно поднялось еще восемнадцать замаскированных дверей, и последние, тщательно скрытые резервы устремились вперед, чтобы отвоевать свой город. Каждой ротой огринов командовал капитан, чья задача состояла в том, чтобы направлять их силу против неприятеля, поскольку эти громадные, массивные и выносливые солдаты не отличались интеллектом.
Внутрь просочился свет, и бойцы гарнизона высыпали наружу. Они двигались с невероятной скоростью, быстрее, чем способны бегать большинство людей, а также с целеустремленностью и точностью, не соответствующими их габаритам. Симмун решил, что это лучшее, что есть в его подопечных: дай им простое задание, и они выполнят оное с безжалостной эффективностью. «Заберитесь на эту гору», «стойте тут целый день» или «сражайтесь там, пока вас не убьют» — все это указания, с которыми может справиться их разум; инструкции, которые эти гиганты запомнят и выполнят. Инструкция «отвоюйте город» была слишком сложной; для этого требовался более великий ум. И эти более великие умы, к которым принадлежал и сам Симмун, пребывали под защитой внутри бронетранспортеров, которые, в свою очередь, ехали между стенами из генноусиленных мышц. Чтобы достать Симмуна, врагу придется сперва прорубиться через всех его бойцов.
— Встречаем легкое сопротивление с левого фланга, — доложил Трэв. — Одиночный снайперский огонь.
— Каковы дальность и направление? — осведомился капитан, глядя на тактический дисплей. Через несколько мгновений приборы высветили наиболее точные оценки местоположения снайперов. — Пошли Четвертое отделение, чтобы выманить их, и отправь сообщение капитану Рувен, враги могут побежать в ее сторону.
— Вас понял! — последовал ответ, и отряд из двадцати гигантов отделился, отправившись на охоту.
Минутой позже главная колонна встретила первое настоящее сопротивление.
— Впереди баррикада, — сказал Трэв, настраивая регулировку так, чтобы визуализаторы транспортера отображали зафиксированное прямиком на тактический индикатор.
— Защитники?.. — спросил Симмун.
На изображении появились мигающие огни: дульные вспышки.
— В наличии, — ответил Трэв со слабой ухмылкой, которая тут же исчезла: он нахмурился, увидев другой индикатор. — Я получаю только тепловые сигнатуры оружия, а от стрелков — ничего. Должно быть, они нашли способ маскировки... Их там всего несколько, но, возможно, с ними много других, кто пока не стреляет по какой-либо причине.
Капитан пожал плечами:
— Давай это выясним. Дай знак войскам пробиваться, но будь готов к быстрому отступлению, если это ловушка.
— Есть, сэр! — отозвался Трэв.
Коммуникатор Симмуна пискнул — срочное командное оповещение. Он открыл канал связи:
— Капитан Симмун.
— Повелитель. Кратер. Стремление. Небо. Вестибюль. Заклепка.
Симмун застыл. Любой, кто наблюдал бы сейчас за офицером, заметил бы, как расширились его зрачки, а на лбу выступили капельки пота. Он расстегнул кобуру пистолета: едва различимое даже в тесноте машины движение, которого не увидели ни Трэв, ни кто-либо еще.
— Подтверждение?.. — прохрипел капитан.
— Полночь... — нараспев произнес ему в ухо низкий голос.
Никто в звании ниже полковника не ведал, что весь офицерский корпус Заповедника был гипнообработан и не мог не среагировать на определенные ключевые фразы. Никто в звании ниже генерала не ведал, что это за фразы. Следовательно, капитан Симмун даже не знал, почему запросил подтверждение и что на самом деле означали все услышанные им слова. Не знал он, и зачем вытащил свой пистолет. Капитан понял, что вынул оружие, лишь когда его собственная рука приставила к виску холодный металл ствола, и слабый голос, кричащий у него в затылке, что это неправильно, это неправильно, был заглушен белым шумом, хлынувшим сквозь его мозг, уносящим прочь все мысли и оставляющим только импульсы на своем пути.
Капитан Симмун нажал на спуск в тот самый момент, когда Альфа-Легион захлопнул свой капкан, и десятки болтеров открыли огонь со всех сторон колонны. Огрины дрогнули. Полученные ими приказы выдвинуться и вступить в бой с врагом впереди боролись с глубоко укорененными инстинктами дать отпор тем, кто теперь атаковал их с флангов. Они умирали толпами: могучие воины, не умеющие думать самостоятельно, лишившиеся руководства и брошенные на произвол судьбы.
Первый вопрошающий смотрит на двух своих компаньонов. Они в ответ смотрят на него.
— Я полагаю, что Совет Истины удовлетворен, — заявляет второй вопрошающий.
— Я согласен, — произносит третий.
— Как и я, — соглашается первый. — Истина была проверена, и рассказ о ней достаточен. Высказывания субъекта заслуживают внимания.
— В таком случае совет окончен, — говорит второй вопрошающий.
Все четверо, включая примарха, встают и склоняют головы: знак уважения среди равных, ибо в этих обстоятельствах Альфа-Легион не делает различий между легионером и примархом — или даже между примархом и агентом-человеком. Затем второй и третий вопрошающие разворачиваются и шагают между скамьями к выходу из комнаты, но первый остается, молча глядя на примарха. Примарх встает и отвечает ему взглядом: два шлема пристально смотрят друг на друга — один богато украшенный, а другой простой.
Альфарий поднимает руку и снимает шлем.
— Хорошо говорил, братец.
Омегон тоже поднимает руку и снимает гребенчатый шлем примарха Альфа-Легиона. Лукавая улыбка пересекает его лицо — лицо, ни единой чертой не отличающееся от того, которое только что открылось его взгляду.
— Ты очень любезен, братец. Могу ли я, в свою очередь, поблагодарить тебя за превосходный финальный вопрос? Он заставил меня подумать, прежде чем ответить.
— Каково назначение Совета Истины, если не рассмотрение наших собственных гипотез? — спрашивает Альфарий с улыбкой, зеркально отражающей улыбку его близнеца. — Но я верю, что твои ответы действительно удовлетворили наших товарищей.
— Это хорошо, — говорит Омегон. — Легиону не пристало сомневаться в наших методах. По меньшей мере, в этом отношении мы так же уязвимы, как любящий догмы Тринадцатый Жиллимана.
— Никакая сила не совершенна, — отвечает Альфарий.
— Не все наши братья согласились бы с этой мыслью, — напоминает ему Омегон.
— Я не стану ею с ними делиться, — говорит Альфарий со змеиной улыбкой. На мгновение он замолкает. — Твои ответы... были хороши. Но были ли они правдивы?
Омегон вновь надевает гребенчатый шлем.
— Настолько правдивы, насколько это было необходимо, чтобы осуществить то, что должно.