СЛОМАННАЯ ГОРА

ДЛИННЫЕ ЧЕРЕПЫ

На востоке Акши, в Царстве Огня

На склонах разрушенный Аттраморы

После Крысиного Рока

«БЕГИ-БЕГИ-БЕГИ!»

Это были мысли Скитердика, одетого в черное стремительного убийцы с клинком в руке. Он сжал свой ударный нож крепче, но в нем не было никакой убийственной смелости. Страх сжал его мускулы, прижал его влажный мех и расширил его глаза. Он мчался между деревьями, пылающими красным огнем, ища убежища холодной тени, ища тьму, но не находя ничего.

Горящий лес был густым от криков скавенов, а его ноздри горели от пепла и мускуса ужаса. Смерть прорывалась сквозь кусты позади него — рожденное лесом чудовище, которое стало концом Мастера Смерти Зеника.

«СМЕРТЬ-СМЕРТЬ-СМЕРТЬ!»

Когда-то Скитердик лелеял мысль о кончине своего хозяина. Это было нечто, чего можно было лишь тайно желать и жаждать. Он часто мечтал о том, как его нож быстро и остро вонзается в щель между плечами Зеника. Это будет задыхающееся, тихое, безмолвное, ловкое убийство в воображении Скитердика. Его будут бояться, когда его деяние будет обнаружено, и тогда они — его Ночные Бегуны — назовут его Мастером Смерти Скитердиком и последуют за ним.

Скитердик больше не хотел, чтобы за ним следовали.

Рев сотряс деревья и прогремел в черепе Скитердика. Даже самые ужасные деяния адских ям Молдера не могли создать такого шума. Это был горячий гнев и звериная ярость, гнев оскверненного царства.

Скитердик был там, когда хитрость Великой Рогатой Крысы сломала хребет космоса. Он чувствовал, как Смертные Владения взбрыкнули и содрогнулись. Пряжа нереальности, окутывающая скрытые владения скавенов, раскололась, выбрасывая вверх свои отравленные внутренности, содрогаясь в ночном небе расколотого Акши.

Город Упадка больше не скрывался. Город Упадка заявил о себе: Вот я, вот я! Познай меня в ужасе, познай меня в руинах!

В тот день Скитердик присоединился к кишащим другим, быстро-быстро устремляющимся за пределы разрушенных территорий домена, называемого Грызем, который горел варп-зеленым и изрыгал порчу. Ужасное прикосновение Грызя распространилось, чтобы жадно поглотить царство, отнимая территории как у гордых городских жителей, так и у жестоких мародеров. Великая Рогатая Крыса сделала то, что не мог сделать ни один другой бог Разрушения, и не сделал бы, сломала мир. Быстро- жестокий Скитердик был умным клинком, послушным просителем, коварным наследником. Одним из многих, одним из миллионов.

Скитердик много работал ножом в последующие дни и недели. Как приказывал Мастер Смерти, так он и наносил удар. Он и его сородичи пробирались в крепости тех, кто противостоял скавенам, и в убежища и тайники тех, кто просто стоял на пути. Они превратили убийство в игру. Они возвысили его, ибо настал тринадцатый час. Впервые Скитердик осмелился открыто заниматься своим ремеслом. Впервые он встречался взглядом с теми, кому он перерезал горло. Скитердик был взволнован тем, как это было — быть свидетелем, быть увиденным.

Скитердик больше не желал, чтобы его видели.

В этих горящих лесах были охотники, скачущие воины, которые осмеливались приближаться к границе Грызя ближе, чем кто-либо другой из их рода. Мастер смерти Зеник и его убийцы преследовали их по очереди. Затем, в самую темную часть ночи, они потеряли их. Это было невозможно. Ночные бегуны разделились в тенях, ища запах пота и крови в воздухе, но не нашли его. Скитердик бродил на небольшом расстоянии от остальных, пользуясь их отвлечением, не спуская глаз с Зеника. Было нелегко выследить Мастера смерти в темноте, но Скитердик это сделал. Возможно, это был его момент, в конце концов.

Зеник быстро проскользнул между двумя толстыми деревьями и взбежал по отвесному валуну, ища выгодную позицию. Он принюхался. Что-то свистнуло в пепле и сере в воздухе; Повелитель Смерти дернулся, уловил запах и извернулся в сторону. Железный наконечник дротика пролетел в нескольких дюймах от его головы и глубоко вонзился в скалу за его спиной. Зеник сгорбился, его красные глаза сузились по ходу полета дротика, острые чувства перенаправили снаряд в сторону руки, которая его бросила. Он нашел место, где спрятался его противник, и пригнулся. Повелитель Смерти схватил в ладонь острую как шепот метательную звезду и напрягся в ожидании резкого движения запястья, которое отправит ее в яремную вену затаившегося человека.

Повелитель Смерти позволил себе удовлетворенно пискнуть — жестокий ропот, едва слышный за дрожью горящего леса.

Но Скитердик услышал это, и то же самое произошло с чем-то еще.

Что-то было над ними.

Звук, который он издал, был немногим больше выдоха, но злоба в нем заморозила Зеника и оказала примерно такой же эффект на спрятавшегося Скитердика. Зеник медленно двинулся вперед и попытался спрыгнуть с валуна, опустив глаза, слепой к тонкой конечности, которая тянулась к нему из тлеющего навеса.

Скитердик увидел его достаточно скоро, чтобы уловить форму, но недостаточно быстро, чтобы предупредить Повелителя Смерти. Конечность была бледной и тонкой, змеевидной, но сочлененной во многих местах, зазубренной, как замороженная молния, рваной, как птичьи кости. Она дергалась, опускаясь, расползаясь на семь тонких пальцев, расширяясь, пока не приобрела вид медленно хватающей руки. У нее не было никаких средств зрения, которые мог бы видеть Скитердик, но сверхъестественное существо отслеживало движение Повелителя Смерти с безошибочной уверенностью.

Зеник, держа в руке звезду, настроенный на собственную добычу, в последний момент почувствовал опасность. Мех на его плечах встал дыбом. Он дернулся, развернулся, и существо схватило его, тонкие пальцы сомкнулись на его шее. С силой оно подняло Повелителя Смерти в воздух, пронзив его плоть, повернув его голову назад, устремив его взгляд вверх. Зеник схватился когтями и хвостом за свои кинжалы, но то, что его глаза увидели, выдавило из него мускус страха. Он завизжал и начал вырываться, как пойманное в ловушку животное.

Скитердик, немного любопытный, немного вынужденный, сделал шаг вперед. Его товарищи Ночные Бегуны не были столь скрытны. Скавены в плащах выскочили из своих укрытий и помчались на помощь Мастеру Смерти. Скитердик увидел серого меха Крилика, трусливо-лояльного, во главе. Он взобрался на валун и прыгнул, рубя хищника, который держал их хозяина в своих объятиях.

Смерть пришла к Крилику в виде еще одного копья с железным наконечником, которое попало ему под ребра и пронзило его кишки. Он улетел в тень, и инстинкт заставил остальных обратить внимание на нападавших и приготовиться к обороне. Ночные бегуны были засадниками и ловушкостроителями по профессии, и редкий враг мог обратить эти же трюки против них. Те, на кого они охотились, теперь окружали их на деревьях, и Скитердик осознал шаткость своего собственного изолированного положения. Он нашел в себе смелость, бросившись к укрытию стаи –

Вот тогда-то и пришла настоящая смерть к Мастеру Смерти. Плохая смерть, безумие дикой природы. Полог начал трястись, рождая ужас. Зеник был поднят вверх с дрожью, когда существо в деревьях спустилось. Это был не стройный, змееподобный охотник, а порождение Разрушения, многорукое и мускулистое существо. Скитердик замер. Конечность, схватившая Мастера Смерти, была вовсе не конечностью.

Это было что-то больше похожее на язык, колючий и неестественный, который охотился с собственной волей и заканчивался в длинной собачьей пасти, усеянной твердыми плоскими зубами. Ряды красных глаз рассекали пятнистый мех его черепа, и они светились в отраженном свете горящего леса. Сплетенные рога были его короной, этого аватара Разрушения, и храбрость Скитердика покинула его. Не будучи ни уверенным в стае, ни смелым убийцей, он пригнулся и съежился.

Зверь упал, и, сделав это, наполовину проглотил Повелителя Смерти. Ноги Зеника взбрыкнули, а его хвост щелкнул, когда грызущие, скрежещущие зубы нашли опору. Существо обрушилось на валун задними конечностями и позволило своему весу понести его вперед, чтобы раздавить застывшего от страха скавена у его ног. Вот тогда-то визг и начался по-настоящему. Вот тогда-то и сломалась когтистая стая Зеника. Вот тогда-то и сообразительность Скитердика, одетого в черное стремительного убийцы, была сведена на нет ужасом.

«БЕГИ-БЕГИ-БЕГИ!»

И вот Скитердик побежал.

Земля под ним поднималась в каменистый склон, не настолько крутой, чтобы замедлить его, но достаточно крутой, чтобы указать, что он достиг дальней стороны долины, в которой лежал горящий лес. Это было хорошо. Это было желательно. За долиной лежали сломанные горы — сломанные самой Рогатой Крысой — где Скитердик мог найти убежище, в месте, где монстра не было.

Он позволил склону вести его вверх. Темные, кровоточащие фигуры на земле привлекли его внимание, когда он проходил мимо них. Мертвые скавены, пронзенные стрелами, рассеченные клинком. Лучше, чем плохая смерть, подумал Скитердик.

Очередной рев сотряс деревья, словно в знак согласия.

Он заметил движение в подлеске впереди. Ловким, отработанным движением Скитердик перебросил свой клинок из руки в хвост, затем рванул вперед на четвереньках. Он врезался в кусты в ожидании быстрого, яростного убийства любого существа, которое преграждало ему путь к бегству.

Глаза, встретившиеся со Скитердиком, когда он прыгнул в драку, были зеркалом его собственных: испуганные, налитые кровью, скавенские. Импульс ночных бегунов столкнул их друг с другом, кусая, заставляя царапаться и рубить, пока инстинкт стаи не разнял их. Скитердик зашипел. Мускус страха скрыл запах его противника, но теперь он увидел слепой белый глаз того, кого он знал как Кезкита. Другой скавен обнажил клыки и щелкнул, но узнавание истощило желание убивать у каждого из них. Они знали, что в этом нет ни логики, ни выгоды. Вместе больше шансов.

Скитердик метнул кончик своего клинка в сторону крутого края долины.

«Быстрее!» — прошипел он. «Быстрее!»

Они бежали, Скитердик и Кезкит, стая из двух когтей. Их пути переплетались и расходились, когда они мчались друг за другом к безопасному краю леса. Ни один из них не колебался бы, если бы другой был атакован зверем или охотником, или попал бы в ловушку или лесной пожар. В этом смысле каждый делал ставку на неудачу другого, но численность, даже скудная численность, возвращала некоторую смелость их быстро бьющимся сердцам и придавала скорость их низким, текучим формам. Сотрясающий царство рев лесного ужаса отступал, когда деревья вокруг них становились тоньше, а сернистый воздух — дыхание Акши — приобрел хорошую острую кислотную грань варп-камня, далекую, но желанную подпись Грызя.

Скитердик прыгнул вверх по каменистой земле, опустив голову и устремив взгляд вперед. Путь Кезкита сошелся с его путем, когда склон сузился к пролому в хребте. Лес отступил за ними, и они набрали скорость, сражаясь с внезапным лунным светом с чистой ночной быстротой.

«БЕГИ-БЕГИ-БЕГИ.»

Это были мысли Скитердика, теперь более спокойного, когда ужас ослабил свою хватку и уверенность вернулась. Пылающий лес принадлежал врагу, но царство принадлежало скавенам, и Скитердик был теперь в нем, Скитердик был свободен.

Они протиснулись сквозь пролом в скалах, преследуя холодную тьму, которая ждала их на дальней подветренной стороне хребта. Обостренные чувства уловили хруст — кожи и металла о камень.

Не скавенов.

Кезкит зачирикал. Укол страха пробежал по ним обоим: лапы нашли ножи. Но они были слишком близко, чтобы остановиться, и слишком быстры, чтобы сделать что-то, кроме как бежать и убивать.

Тень упала на дорогу Скитердика — тень в человеческом облике, высокая, сильная в бою. Холодный воздух затуманился под тяжелым лбом, и холодный лунный свет поймал лезвие топора, широкого и черного. Она стояла перед ними одна, эта тень, и Скитердик напряг хватку на своем кинжале, поднял свой хвостовой нож и закричал. Рядом с ним Кезкит сделал то же самое.

Они разбежались, взбираясь по склонам пропасти в хребте, бросаясь в драку, движимые страхом, злобой и жаждой убийства.

«УБИТЬ-УБИТЬ-УБИТЬ!»

Скитердик не встретился взглядом с воином, который противостоял ему. Когда он прыгнул вперед, его глаза невольно устремились на украшения, которые мерцали там, где висели на шее человека, или были приколоты к массе звериного меха, висевшего на его плечах. Выцарапанные каменные таблички, чудовищные клыки, трофеи — и среди этих трофеев черепа. Длинные черепа.

Скитердик поднял свой нож, и топор воина сделал широкий горизонтальный взмах. Скитердик видел зверя в лесу с длинным черепом, его челюсть была растянута, беспомощный Зеник висел в его зубах. Скитердик увидел Кезкита около этих длинных черепов, когда воин отбросил другого скавена в сторону тяжелым ботинком и попытался раздавить его о камни, пока тот кусался и царапался за жизнь.

Скитердик увидел себя в этих длинных черепах скавенов, когда черный топор убийцы отрубил ему голову.

НЕВЫПОЛНЕННАЯ КЛЯТВА

Ноздри Гуннара раздулись от напряжения, а его дыхание запотело, когда он поднялся на вершину холма на краю низины. Остановившись, он поправил хватку на тушах, которые тащил. Одна, безголовая и оборванная, висела у него на плече, а другая, со сломанным позвоночником, болталась у него под мышкой. Они были нетяжелыми, поджарыми созданиями, но ночь была долгой и бессонной, и его одинокое бдение на краю пылающей долины требовало строгой сосредоточенности.

Теперь он вернулся в лагерь, неся добычу со своей охоты. Он был внимателен к тому, чтобы убрать тела с острых камней и грубой осыпи разбитого склона горы: плоть скавенов была предназначена для мрачной трапезы, но не было смысла портить то немногое мясо, что осталось.

Те, кого он убил на краю долины, сами были убийцами, знал Гуннар. Особая порода среди скавенов. Ночные бегуны. Это был термин, который использовал Дендрел, когда Клеймители узнали, что на них охотятся. Убийцы.

Убийца был городским словом, которое говорило о низкой хитрости тех, кто съежился за стенами и обещаниями лжебогов. Те, кто торговал такими понятиями, не задерживались долго здесь, на Снежных вершинах восточного Акши, где когда-то пылающая кровь Царства Огня поднялась из-под долин, чтобы проверить прочность самих гор. Это была земля опасностей, и Гуннар и его племя были ее детьми. Эти убийцы наставили свои маленькие ножи на само царство, и царство, какими бы ужасными ни были его раны, ответило через них.

Лучшие из клана поклялись перед богами, что станут добычей тех, кто на них охотится. Был составлен план — хитрый план, с долей остроумия Сингри, — которая должна была привлечь скавенов в вечно яркие, вечно горящие леса у подножия Аттраморы, где Клеймители знали, как спрятаться, а крысолюди — нет. Именно там, поклялись они, скавены умрут. Это, а не просто мастерство или пыл, сделало их Клятвопреступниками: предвидение, чтобы распознать угрозу племени, сила воли, чтобы встретить ее, и уверенность, чтобы объявить о деянии до того, как оно будет совершено. Предвидение, уверенность, сила воли: истинные боги видели эти качества и вознаграждали их.

Когда-то Гуннар мог поклясться в той же клятве, что и его сородичи. Однако в последнее время его все больше влекли личные начинания. Его предвидение подсказывало ему, что засада в горящем лесу рискует спугнуть скавенов к скалистому углублению, где клан устроил свое нынешнее убежище. Его мудрость вождя подсказывала ему, что они не могут рисковать — что если хоть один красный глаз упадет на их костер и убежит, чтобы рассказать об этом, то слава охоты будет потеряна. Он поклялся, что этого не произойдет. Он поклялся, что если кто-то из убийц Рогатой Крысы переживет засаду, они не переживут Гуннара Клеймителя.

Так оно и оказалось.

Один из убийц был убит быстро, но другой умирал долго. Он визжал, дрожал и отчаянно царапался за жизнь, а его безвольное тело все еще было мокрым от крови, слюны и различных неприятных выделений, свойственных крысолюдям. Вонь была ужасной, но здесь, по крайней мере, холод глушил ее.

Остановившись перед спуском в низину, чувства Гуннара вобрали в себя все, что царство могло ему дать. Пепел, поднимающийся из долины, сера на ветру. Эти ощущения когда-то были повсеместными, частью сущности Акши. Теперь они были драгоценны. Гуннар смаковал их, как последний кусочек еды, последние часы вечера в лагере, момент исполнения клятвы. Царство было изуродовано скавенами, но оно еще не было мертво, как и он сам. И по-своему оно все еще говорило с ним.

Когда Гуннар перешагнул через подъем, он отвернулся от болезненного сияния, которое окружало сломанную Аттрамору, гору, которая когда-то была его домом. За этой горой что-то ужасное, что Гуннар не мог себе представить, прорвалось сквозь кожу мира. Его огни были не красными, а зелеными, и они охватили землю, и ничего, что знало их прикосновение, не осталось неизменным. Грызь. Это было не из царство, а место за его пределами, область безумия и извращенной промышленности. Место скавенов. Гуннар не боялся его, но в своей гордости и стыде он отказался встретиться с ним взглядом.

«Я не боюсь, — подумал Гуннар, — но, возможно, мне стоит бояться».

Он заглушил этот голос внутри себя, но сделал это мягко. Это был голос его дочери, Сингри. Это был совет кузнеца, Дендрела Лютого Клинка. Он, несомненно, отражал чувства, которые испытывали многие из Клеймителей, даже его собственные Клятвопреступники. Грызь был делом богов и демонов и тех, кто поклонялся им. Ритуалисты племени не могли объяснить колдовство, которое его вызвало.

Когда он начал двигаться, его коснулся отвратительный ветер. Он принес с собой едкий шепот варп-камня. Гуннар поморщился и прикрыл рот локтем свободной руки, но яд разъедал его нёбо, щипал глаза и ноздри, сжигая его чувство дома. Это было подстрекающее прикосновение Грызя. Это была болезнь, которая преследовала Гуннара и его людей со времени катастрофы в Безумии Чакрика, где они противопоставили свою коллективную мощь скавенам, пытаясь помешать их планам.

Они потерпели неудачу. Он потерпел неудачу, и маленькие победы не могли изменить этого факта.

Когда Безумие Чакрика рухнуло вокруг него, он столкнулся с крысой-демоном — существом, которое сделало его соучастником опустошения Акши. Дьявол издевался над ним, творил магию и явил разрушение. Воспоминание было трудно уловить сейчас, оно было таким же жутким и уклончивым, как и сам демон. Но Гуннар помнил: его гнев и гордость, его руки, сжимающие рукояти его топоров. Клятва мести соскользнула с его губ, такая же свирепая и искренняя, как любая, которую он когда-либо произносил. Он поклялся перед лицом окровавленного Харра и всех богов, что это трусливое существо, этот извращенный невозможный Крысолюд, не избежит его возмездия.

Так это и было. Конечно, это был именно так. Гуннар Клеймитель был жителем Аттраморы, а Крысиный Король был демоном Разрушения, который говорил тринадцатью шипящими голосами своего бога. Пропасть, разделявшая их, была шире и глубже, чем сам Грызь.

Я могу остановить это, думал Гуннар, как он часто делал, сжимая шею мертвого скавена. Я могу остановить все это.

Впадина была новым образованием, сформированным, когда гора встряхнулась на зазубренные куски в час крушения. Колоссальная плита упавшей скалы образовала своего рода крышу, и переворот открыл углубления в склоне горы, которые теперь представляли собой пещеры и убежища. Гуннар когда-то близко знал эти горы, с самого рождения пересекая их, и все еще было странно встретить их в форме, которую он не сразу узнал. Однако в этом также была благосклонность богов. Горы встряхнулись — но здесь, по крайней мере, они встряхнулись в форме убежища.

Воины в меховых плащах и другие родственники собрались вокруг слабого костра. Они держали свое оружие при себе, даже когда занимались делами лагерной жизни. Все знали, что живут в тяжелые времена, и необходимость в осторожности отняла у них часть их обычной шумливости. Уставшие и раненые ухватились за минуты отдыха или обменивались словами тихими голосами. Постоянная процессия тел входила и выходила из туннелей, которые вели к более глубоким пещерам, где они укрывали лошадей и охотничьих зверей. Близость Грызя, казалось, сильнее всего беспокоила животных, но в темноте под землей они находили некоторое утешение.

Головы поднялись при приближении вождя. Кивки в знак признания от нескольких человек, пустые взгляды от других. Ни один из взглядов, которые он получил, не нес неуважения, но Гуннар видел нескрываемую усталость, написанную на лицах его людей. Их глаза переместились с него на кровавые трофеи в его руках.

Хотя он нес их с бесстрастной легкостью охотника, возвращающегося с лесной дичью, темные доспехи скавенов и их шипастые безделушки выделяли их как способных воинов, по крайней мере, по стандартам их вида. Возвращение Гуннара должно было нести в себе атмосферу триумфа: по крайней мере, засвидетельствованную богами справедливость исполненной клятвы. Однако мрачные реалии их положения также истощали энергию таких моментов.

Если Темные Боги и видели успех Гуннара на краю долины, то сегодня он его не чувствовал. Его ладонь пульсировала там, где он разрезал старый шрам, чтобы освятить свой клятвенный камень. Это, и только это, он чувствовал: тупую боль от вновь открывшейся раны и краткую передышку маленькой победы на фоне чудовищности катастрофы, постигшей его народ.

Гуннар прошел мимо костра и вошел в тень входа в пещеру — углубление в склоне горы, которое было переделано под кладовую. Яркие серые глаза на обветренном лице приветствовали его, когда он вошел. Охотница Санна опиралась на широкую каменную плиту. Темные пятна тянулись от ее поверхности, сливаясь с отметинами на ее мускулистых предплечьях, ярко-красные змеи, которые переплетались с ужасными последствиями ее работы. Сегодня, как она часто делала, она взяла на себя роль мясника и сделала эту пещеру своим складом.

Гуннар затащил первого из скавенов на импровизированный разделочный стол. Когда Санна вытащила нож, он поднял руку.

«Мне нужна его голова», — тихо сказал Гуннар. Санна кивнула, схватила труп за плечо и свободной рукой оттянула верхнюю челюсть, обнажив шею.

«Победа?» — спросила охотница. Гуннар бросил другого скавена на пол и вытащил один из своих топоров. Он поднял оружие, проверил его вес и напряг плечо.

«Да», — ответил он с усилием, когда лезвие опустилось, чтобы одним быстрым движением отрубить голову скавену. «Остальная часть стаи встретила свой конец в лесу».

Гуннар встретился взглядом с охотницей и увидел в нем незаданный вопрос.

«Парень проявил здравый смысл, Санна», — сказал он. «Мы нашли их там, где он и сказал. У него проницательность матери».

«Это хорошо», — сказала она, поворачиваясь лицом к утреннему свету, который начал пробираться под навес. «Боги пока благоволят нам».

Сказав это, она вонзила нож в живот безголового скавена, совершив отточенное действие. Гуннар узнал выражение ее лица; он разделял его. Битва была выиграна, но его Клятвенники все еще были на свободе, заботясь о последствиях. Ее сын все еще был в опасности, и все, что оставалось ей делать, ожидая его возвращения, — это был ее долг перед племенем.

«У него чувство юмора матери», — поддразнил Гуннар, ища ответ в глазах охотницы. Они знали друг друга всю жизнь, и Гуннар иногда замечал, как ее серьезность дает трещину. Иногда, но не сейчас. Глаза Санны встретились с его глазами, и в них был весь страх, сила, горе и решимость, которых требовала их жизнь. Которые он требовал, когда направлял их на этот путь.

Он прижал кулак к груди и кивнул, старый знак уважения, который был передан им родителями и который берет свое начало среди первых Клеймителей, идущих путем Клятвопреступников. Это был жест, признающий, что боль — это цена выживания, и признающий тех, кто готов ее заплатить.

Три дня назад Сингри взяла свою лошадь и поклялась отправиться дальше, высматривать другие угрозы для племени. У дочери Гуннара было свое собственное представление о том, куда долг должен ее привести, как и всегда. Она, без сомнения, сама была в опасности – и, как и Санна, единственное, что оставалось у Гуннара, был долг.

Вложив топор в ножны, Гуннар взял голову скавена и прикрепил ее к поясу рядом с головой другого скавена. Оставив Санну заниматься своим делом, он вышел из пещеры, где собралась большая часть племени. Его место на краю центрального костра было оставлено для него вакантным. Это была не совсем позиция вождя, поскольку Клеймители не были преданы тем же ритуалам власти, что и другие племена, и не строили тронов. Однако это была точка обзора, с которой можно было наблюдать за приходом и уходом из убежища, и она располагала его спиной к более глубоким нишам, где слабые укрывались среди животных. Ответственность, власть, положение: эти вещи текли вместе среди Клеймителей, и именно эти вещи характеризовали вождя, а не кровь.

Но даже так, именно здесь сидел Йорвак, когда брат Гуннара был еще среди них. Когда он еще жил, в том смысле, который можно было бы понимать как жизнь.

Гуннар сел и на мгновение уставился в огонь. Не осознавая этого, его нож нашел путь в его руку. Он проверил его против пламени на мгновение, позволяя ему впитать жар царства, затем он использовал кусок кожи, чтобы очистить кровь — свою кровь — которая была на его поверхности. Он отвязал первый из своих новых трофеев от пояса и снял с него скальп одним гладким движением, бросив кожу и мех в огонь в качестве дани. Затем последовали рваные уши, а затем он вырвал расширенные от страха глаза существа и наблюдал, как они шипят на углях.

Он содрал кожу с черепа скавена до кости, а затем принялся за другой. Когда работа была сделана, он связал оба черепа через глазницы грубой веревкой, затем закрепил эти ужасные трофеи на свободном кожаном ремне, который висел около ножен на его бедре. Так была освящена победа ночи, его клятва — и слава, которую она даровала, какой бы скудной она ни была — исполнена.

Дневной свет проник достаточно далеко в ложбину, чтобы коснуться его, когда его работа была завершена. Он услышал голоса на краю лагеря и звук сапог. Он поднял глаза на долгожданное зрелище возвращения Присягнувших. По их числу и уверенности их шага они одержали победу и потеряли лишь нескольких своих.

Первыми пришли Брарн и Агна, брат-сестра, воины, скользкие от крови, гордые, но невредимые. Гуннар радовался, видя развязность в их походке. Вот стойкость юности, ободренной победой. Их клятвенные камни свободно качались, когда они приближались, рядом с кровавыми трофеями, которые каждый из них нес. Затем Сильная Гири, одна, мрачная, с еще одной парой оборванных туш на спине. Затем Вистан и его охотничье копье, Сирути и ее дротики. Они шли бок о бок, что положило конец нескольким месяцам размышлений у костра. Гуннар очистил свой нож в пламени и наблюдал, как они исчезают во тьме низины, двигаясь в нетерпеливом темпе.

Гуннар позволил себе минутное веселье, и оно переросло в широкую улыбку, а его улыбка превратилась в тихий выдох — наполовину смех, наполовину вздох. Он встал.

«Ваше возвращение засвидетельствовано», — начал Гуннар, старая формальность слов была компенсирована подлинной теплотой. «Ваша победа тоже. Я подтверждаю это как вождь, как и твой род, как и царство, по которому вы ходите. Как и Темные Боги…»

Он колебался, прежде чем произнести последнее слово. Последний из его вернувшихся Клятвопреступников не обладал гордым шагом остальных. Некоторые помогали раненым или сами носили раны, достаточные, чтобы помешать, но не убить. От них можно было ожидать, что они сами позаботятся о себе или же верить, что боги дадут им стойкость. Внимание Гуннара привлекли не телесные повреждения, а упадок духа среди тех, кто держался в конце группы.

Это беспокойство было сосредоточено на одной фигуре – высоком юноше, который тащился вперед на раненой ноге, холодный пот выступал на голых мускулах. В облике его не было гордости, но был стыд, который притуплял поразительную серость его глаз.

Молодой охотник Карас, сын Санны, вернулся телом, но не душой, с победой, но без славы. Гуннар видел его боль и глубоко ее понимал, но не мог проявить сочувствия. Его собственное лицо ожесточилось.

«Карас», — сказал Гуннар, когда толпа расступилась вокруг молодого человека. «Сядь и расскажи мне, что случилось».

Охотник поморщился, опускаясь на валун, и Гуннар увидел глубокую рану на его бедре. Это была самая ужасная, но самая маленькая из его травм. В свете огня можно было увидеть пятно обесцвечивания, распространяющееся вокруг неглубокой колотой раны на животе Караса. Для Гуннара это зрелище было мрачно знакомым: остаточное изображение метательной звезды скавенов, несомненно, отравленной. Удивительно, что молодой человек все еще стоял на ногах.

Карас вытащил что-то из-за пояса и повертел это в руках, говоря это.

«Мы приманили Ночных Бегунов и замаскировали наш запах пеплом муриабарка», — сказал Карас, его голос стал тихим, толпа затихла. «Затем мы отправились на охоту. Это — это было так, как я поклялся, Гуннар».

«Да, я знаю», — сказал Гуннар. Он заметил фигуры, выходящие из теней пещеры, чтобы понаблюдать за их обменом, и больше всего он заметил среди них Санну. «Расскажи мне, что случилось», — повторил он.

Руки Караса раздвинулись, чтобы показать клятвенный камень – лучший из всех, что у него были. Кровь, которую он пролил, чтобы освятить его, запеклась на его поверхности под воздействием жара горящего леса, обрамляя руническую надпись, которую сделал сам Карас.

«Я поклялся в той же клятве, что и остальные», — сказал Карас. Он ответил взглядом на Гуннара, пока говорил, ясно формулируя слова, несмотря на свои раны. Честность была у него в крови, Гуннар знал это. «Но я поклялся и в другой. Выжившие, которых мы нашли в деревнях у реки, говорили о вожде среди крысолюдей, убийце, которому преклонялись остальные. Я поклялся, что он умрет от моей руки, и только от моей руки, и я верну его череп, чтобы умилостивить богов и почтить племя».

Гуннар слышал в голосе Караса немного своего собственного огня, уверенности, которая принесла ему положение вождя. Амбиции и гордость тоже — все это было ранено правдой, к которой Карас шел слово за словом, которую Гуннар теперь предвидел, но позволил мальчику раскрыть ее в свое время.

Горькая правда под названием неудача.

Руки Караса напряглись вокруг его клятвенного камня. Он напрягся, и он треснул пополам. То ли жар сделал камень хрупким, то ли сами боги посчитали нужным расколоть его, не имело значения. Значение было ясно.

«Я приблизился к вождю скавенов, оставаясь незамеченным», — сказал Карас. «Я один мог это сделать. Я бросил свое копье, и моя цель была точна. Однако существо было быстрым — быстрее любого, кого я знал, и смертельный удар пролетел мимо. Тогда оно увидело меня, и его Ночные Бегуны приблизились к ветке, где я спрятался. Мне нужно было двигаться, но когда я это сделал, я почувствовал на себе взгляд вождя скавенов и понял, что он лично хочет убить меня. Я приветствовал это. Пусть придет, подумал я. Пусть попробует».

Карас поморщился и схватился за рану на животе, выдавливая кровь и гной. Мальчику нужна помощь говорящего с Богом, подумал Гуннар. Он подумывал о том, чтобы прервать его рассказ и отправить его на поиски Сломанной Наджи. Ведьма неподалеку — она редко уходила — но клан собрался вокруг них. Именно здесь Карас решил быть. Эта история была для него самым важным в этот момент, и поэтому Гуннар ничего не сказал.

«В своем рвении, — продолжал Карас, — вождь скавенов тоже привлек к себе внимание. Он стал жертвой твари в лесу».

Той, что в лесу.

Карас произнес эти слова ясно, но тяжесть их ощущалась всем племенем. Зверь, которого он описал, был им знаком.

Дикое.

Это были чудовища, которые бродили по окраинам территорий племени, следили за их передвижениями и преследовали их на рассвете и на закате. Проклятые богами, быстрые как демоны. Существа мифов и воспоминаний, невозможные и слишком реальные. Однажды Гуннар убил одного и объявил себя Погибелью Монстров. Он сделал это, несмотря на то, что знал, до мозга костей, что возвращение зверя неизбежно. Что его семя уже было посажено, и именно его милосердие позволило ему найти пристанище.

Йорвак…

«То, что я поклялся убить, было повержено другим», — заключил Карас. «Его череп был раздроблен, а мясо съедено. Я потерпел неудачу и вернулся без трофеев».

Молодой охотник протянул сломанные половинки своего клятвенного камня и склонил голову. Воздух был неподвижен и пах кровью.

«Боги должны вынести наказание», — сказал мальчик.

«Проклятье богам», — подумал Гуннар. Но Карас был прав. Он дал клятву; он потерпел неудачу. Гуннару, как вождю, придётся проследить, чтобы этот позор не навлек на остальное племя гнев богов. Они не могли вынести большего несчастья.

«Они не смогут вынести потерю своего лучшего охотника», — подумал Гуннар. Долг заставил его заглушить эту мысль, как он заглушил другую: «Я могу остановить все это».

Гуннар встал и сделал два длинных шага, которые перенесли его через слабое пламя костра. Они обожгли его сапоги и обожгли его плоть, но он не признавал боли. Он возвышался над Карасом, сыном Санны, и говорил.

«Посмотри на меня, охотник», — сказал Гуннар, поднося кулак к груди. Старый жест. Его свободная рука упала на рукоять ножа.

Гуннар знал, чего требовали боги от него и от Караса. Он видел это в знаках и предзнаменованиях, которые мерцали, как осколки драгоценного металла, наполовину зарытые в суглинок его бодрствующей жизни.

Серые глаза поднялись ему навстречу, и стремительным движением нож Гуннара погасил их, ослепив сначала однин, а затем другой.

ОБРЫВ

ОХОТНИКИ

До

Гуннар взревел и забился, когда его топор врезался в бок зверя. Он потащил его за собой, проносясь сквозь подлесок. Алые стебли ежевики рвали его спину, и он уже чувствовал, как их огонь смешивается с его кровью. Он злился всё больше. Он не мог рубить свою добычу, не теряя опоры, но он мог бить, царапать и рвать другой рукой, и он это и делал, едва не впиваясь зубами в толстую шкуру бритвогора.

Его план был прагматичным.

Йорвак хвастался, что может убить это существо в одиночку и голыми руками. Хвастался, но не клялся — старший брат Гуннара был склонен к громким речам, как их мать и их дяди, но он не был тупицей. Он знал, что неразумно играть с богами, даже когда боги играли с ними. Именно это он и чувствовал в тот момент, когда бритвогор рванул влево, затем вправо, пытаясь избавиться от своего пассажира.

Они выслеживали зверя от северных склонов горы до самого востока, где талая вода шипела против магматических потоков, прорезавших дальний фланг Аттраморы. Он был похож на кабана, но гораздо больше, с зубами размером с бивень. Его голова и спина были увенчаны гривой темных, жестких волос, которые редели по бокам, открывая чешуйчатую шкуру, толстую, как вареная кожа. Бивни загибались вверх от его верхней и нижней челюстей, местами даже выступая сквозь кожу. Топор Гуннара нашел опору между двумя ребрами бритвогора, и он схватился за один из костных выступов на его спине, чтобы удержаться, когда тот угрожал стряхнуть его.

Он знал, что если это случится, все станет намного хуже. Сталкиваться с бритвогором на ровном месте было глупостью. Можно было просто скормить себя зверю и покончить с этим.

Именно это он сказал Йорваку, когда план его старшего брата состоял в том, чтобы просто войти в логово существа и — сразиться с ним? Довериться богам? Гуннар не слушал его до определенного момента, потому что хорошо знал Йорвака и понимал, что ему нужно позволить ему придумать плохой план, прежде чем он позволит Гуннару — умному маленькому Гуннару, как он поддразнивал, — придумать лучший.

«Брат, — сказал Гуннар. — Этой тваре нет дела до твоих клинков. Понадобится нечто большее, чем топоры».

Йорвак нахмурился. Он не оценил пессимизм Гуннара. Слишком много в нем было от отца.

Гуннар продолжил, прежде чем Йорвак успел возразить. «Мы недалеко от оврага в Лайнсфеле. Ты помнишь? Снег уже тает, ее клыки гор обнажаются».

Йорвак ухмыльнулся и похлопал Гуннара по спине. «Умный, умный Гуннар!» — сказал Йорвак. «Я пойду в Лайнсфел и приготовлю ловушку. Ты, мой брат, будешь приманкой».

Гуннар был полон решимости не быть приманкой. Он обманет существо, да, доведет его до безумия и обеспечит, чтобы его неистовство повело его в правильном направлении. Но он не подчинится низкому положению приманки.

Вместо этого, заметил он, царапая, борясь и цепляясь за жизнь, он стал чем-то другим. Может быть, обезумевшим горностаем, впивающимся своими маленькими клыками в пятку какого-то более крупного охотника, изрыгающим свою ярость на все царство, пока его не вырвут на свободу и не раздавят ногами.

Это была не очень хорошая идея, подсказала ему мудрость Гуннара, когда бритвогор промчался по ровной земле и внезапно повернулся, выбрасывая его на открытый воздух. Он схватился за один из его бивней, чтобы удержаться, и обнаружил, что сжимает ладонь раздробленной кости. Гуннар поморщился, когда его кровь свободно потекла в уголок рта зверя. Зверь повернулся и попытался укусить его, и он снова качнулся на другой его бок, сильно потянув попытавшись удержать его на нужном курсе.

Как он здесь оказался?

«По выбору, — подумал он. — По одному выбору за другим».

Зверь прорвался через еще один участок подлеска и начал скользящий спуск вниз по склону на дальней стороне, отказываясь замедляться. Внезапно его голова опустилась, а шипы на шее ощетинились, когда какая-то новая угроза привлекла его внимание. Гуннар поднял голову. Там, у подножия холма, в темноте оврага за его спиной, стоял Йорвак.

Обнаженный по пояс и совершенно безоружный.

Йорвак заревел и забил кулаками в грудь. Разоргор опустил бивни и бросился в атаку. Гуннар, которому не оставалось ничего другого, кроме как довериться брату, вложил весь свой вес в рукоять топора и резко дернул его вниз, сломав одно из ребер зверя и оставив рваную рану в боку, когда спрыгнул на землю.

Бритвогор обильно истекал кровью, приближаясь к Йорваку, инстинктивно извиваясь, чтобы защитить свой изуродованный бок. Йорвак приготовился, расставил руки и нырнул под бивни существа, чтобы схватить его за нижнюю челюсть. Оно попыталось укусить его, но маневр Йорвака заставил его пригнуться, согнув его назад, когда инерция бритвогора понесла его вперед над ним. На мгновение показалось, что Йорвак держал весь вес зверя в своих предплечьях. Затем одна из его ног подогнулась под неестественным углом, и он взревел и откинул зверя через край оврага.

Бритвогор издал грубый пронзительный звук, падая в темноту, но мгновение спустя его прервал ужасный, ломающий кости удар.

Гуннар стоял беспокоясь. Йорвак лежал на животе в грязи, подтягиваясь вперед, чтобы заглянуть за край. Его брат дрожал. Не от боли или страха, как вскоре понял Гуннар, а от смеха. Веселье было написано на лице его брата, когда он поднялся на одно колено, оглядываясь назад.

«Сегодня мы совершили нечто богоугодное, братишка!» — воскликнул Йорвак. «Мы убили зверя!»

Гуннар приблизился к краю оврага и посмотрел вниз. Низкая, громоздкая фигура, ставшая незнакомой из-за неподвижности и жестокости своей гибели, лежала под ним. Когда бритвогор упал, он изогнулся в воздухе, падая боком на копья из обсидиана, которые были проклятием тех, кто укрывался здесь в разгар зимы, когда лед и снег скрывали опасность. Теперь, после таяния, опасность была очевидна. И Йорвак, несмотря на всю свою браваду, направил их добычу прямо в пасть смерти.

Теперь оставалось только достать его из оврага.

«Мы могли бы забрать только его голову. Или бивень», — сказал Гуннар позже, после их осторожного спуска, когда они рубили и пилили, чтобы вырвать бритвогора из камней, на которых он умер. Йорвак полунаклонился, полусидел, пока работал, снимая вес с лодыжки. Он ругался и напрягался, когда двигался, но не признавался в боли, которую испытывал.

«И попрощаться с таким количеством мяса?» — парировал Йорвак. «Это на тебя не похоже, братишка. Или ты потерял вкус к кабанятине, слишком долго сося его соску, пока он тащил тебя сюда?»

Йорвак рассмеялся, а Гуннар оттолкнул его, решительно, но без намерения причинить вред.

Они работали вместе, чтобы освободить голову зверя от первого копья обсидиана. Она была пронзена насквозь через шею, но ее мускулатура была настолько толстой, что оставшейся плоти и костей было достаточно, чтобы удерживать голову на теле.

«Я слышал истории об орруках, которые ездят на таких больших кабанах, — подстрекал Йорвак. — Возможно, ты сможешь найти себе место в качестве вождя орруков, Гуннар».

«У меня не тот тип мозгов, чтобы жить среди орруков», — ответил Гуннар. Он подошел к задней части существа, схватил его за задние ноги и потянул — и, наконец, почувствовал движение туши. «Но я уверен, что ты это знаешь».

Сначала они тащили свою добычу долго, вдоль оврага до того места, где его склоны становились мелкими. Потребовалось еще несколько часов волочения и отдыха, прежде чем они снова оказались на склонах Аттраморы, все еще более чем в дне пути — в хорошем темпе — от дома. В ту ночь они отдыхали урывками. Гуннар знал, что нога Йорвака была ранена сильнее, чем он показывал. Его брат недовольно пошевелился и отказался снять сапог — в любом случае, после пробного рывка он решил, что не стоит.

Со своей стороны, Гуннар чувствовал неприятное покалывание лихорадки на спине и плечах. Он слегка перевязал ладонь, пока рана не онемела. Он надеялся, что это просто истощение, признание его тела того, чего они оба достигли. Однако уколы шипов в боку терзали его, и он не мог избавиться от подозрения, что что-то был там, глубоко.

Ему сказали, что есть много причин, по которым глупо охотиться на бритворогов. Они съедят тебя, во-первых, мясо и кости, кожу и железные пластины, им неважноичто есть. Во-вторых, они были существами старой дикой природы, что они были детьми Темных Богов, также, в своем роде, одаренные правом владычества над их одиноким участком горы. Гуннар посмотрел на тушу бритвогора и задался вопросом, какие клятвы он мог принести, чтобы завоевать такую силу и стойкость, или как он мог так сильно подвести богов, что они посчитали нужным, чтобы его низвергли такие глупцы, как они.

В этом осуждающем образе мыслей была доля их отца. Он перевернул мысль в своем сознании, принял другую перспективу. Царство благоволило им сегодня. Акши даровал им оружие, равное их врагу. Эта мысль успокаивала его, пока он погружался в сон. Независимо от того, видели ли истинные боги его действия или нет, царство у его ног снова доказало, что является его союзником.

Снег поглотил горы. Незнакомые, безымянные вершины. Странные спутники, мягко одетые в мантии и сбрую. Им понадобятся меха и шкуры. Слабые не выживут.

«Гуннар, скорее!»

Йорвак разбудил его, его глаза были глубоко посажены и серьезны.

«Что это такое?»

«Знойный туман. Гора дышит, и мы на пути ее дыхания. Пойдем. Мы должны идти».

Гуннар быстро поднялся, заметив, с каким трудом Йорвак ковыляет в сторону бритвогора.

«Не смотри на меня так, Гуннар», — сказал Йорвак. «Мы не оставим его позади. У нас есть время. Пойдем».

Пока они с трудом продвигались по склону горы, Гуннар жалел, что не высказал своего желания разделать бритвогора прямо сейчас, чтобы вернуться с лучшим мясом и всеми трофеями, которые они смогут унести. Но он знал, что его брат не примет этого. Йорвак хотел трофеев охоты и истории, славы. Он хотел, чтобы племя увидело зверя, которого они убили, таким, какой он был. По правде говоря, Гуннар тоже этого хотел. Он также хотел жить.

Сон не покидал его, но навязывался на пути, по которому они шли. Гора, которую он видел во сне, была ему незнакома — человеку, который видел сон, — но это была, без сомнения, Аттрамора. Он удивлялся странности своих фантазий, но ничего не сказал. Его брат страдал от боли, и тяжесть туши лишила их обоих возможности разговаривать.

Над ними Аттрамора выпускала густые облака пара в открытый воздух. Дыхание горы яростно обжигало, вырываясь из глубоких трещин в скале, и сохраняло большую часть своего тепла , спускаясь в долины и предгорья. Оно душило, ускоряя таяние, тревожа верхние снега. Они были в опасности, и им нужно было двигаться.

Опасность придала им сил, и они поспешили по старой охотничьей тропе к откосу, защищавшему южный край Харвуда. Полог не выдержал бы весенних пожаров, но сами деревья все еще обеспечивали защиту. Гуннар беспокоился о своем брате. Йорвак теперь постоянно поддерживал свою неповрежденную ногу, а другую тащил за собой. Он был настолько упрям, что Гуннар боялся, что может покалечить себя. Тогда каким вождем он станет?

Лес окружил их, и они поспешили в его тени, тушу было легче двигать по мягкой, пепельной земле. Воздух внезапно замер, и Гуннар снова почувствовал покалывание в коже. Его взгляд был обращен на север, к хребту, который отделял эту ветвь Харвуда от остальных.

«Гордая наездница, молодая и старая одновременно. Сердце твое переполняется. Она тебе незнакомка. Ее путь — ее собственный.»

Гуннар слышал смех, молодой смех и ржание быстрой лошади, и он чувствовал срочность, учащающую сердце срочность, и...

Он двигался не думая. Йорвак смотрел на него.

«Гуннар!» — упрекнул он.

«Прости, брат», — сказал Гуннар. «Я услышал…»

«Мне все равно, что ты услышал. Смотри».

Но его охватила лихорадка.

«Впереди тебя черное дерево. Рога — его ветви. Рога — его корона. Впереди тебя твой брат. Рога — его ветви. Рога — его корона.»

Он пошатнулся, когда Йорвак ударил его, и схватил его за шею, как он делал, когда они были мальчиками. Глаза Гуннара открылись.

Весенний огонь в этом году горел неистово. Он вгрызся в корни и стволы старых деревьев, и в своей жадности он повалил их. Путь преграждала масса почерневших от огня ветвей. Гуннар мог бы подняться на некоторые из них; Йорвак, в его состоянии, никогда бы этого не сделал. Их путь был перекрыт, и знойный туман начал собираться у их ног. В глазах Йорвака была глубокая серьезность. Тяжесть их положения выявила другую сторону брата Гуннара: сторону, которая сделает его вождем по правильным причинам.

«Гуннар, тебе нужно идти».

Гуннар моргнул. «Нет…»

Йорвак схватил его сильной рукой, а другой указал на дыру в мягкой земле — естественную нишу, образовавшуюся в результате падения бузины.

«Я не могу убежать от знойного тумана, Гуннар. Ты можешь. Возвращайся с лошадьми».

«Гордая наездница, молодая и старая одновременно.»

«Я укроюсь здесь. Глубокая земля все еще хранит остатки зимнего холода. И если ты будешь медлить», — он шлепнул бритвогора по боку, — «я не останусь голодным. Не медли, братец, а то я съем все».

«Оставь его, Йорвак», — сказал Гуннар. «Оставь его и…»

«Нет!» — выплюнул Йорвак. «Нет, Гуннар. Наша судьба выше этого. Боги видят всё. Иди».

Гуннар сделал шаг назад и увидел своего брата, окруженного ореолом черных ветвей.

«Его корона — оленьи рога.»

Он кивнул, затем повернулся, проверяя силу своих изнуренных ног. Хребет. Хребет вынесет его из знойного тумана. Это то, что давало царство.

Это то, что ты должен сделать, Гуннар. Это то, что сказали тебе боги.

Он побежал, и напряжение заставило голоса в его коже замолчать. Он оставил Йорвака позади и полетел мимо безлистного Харвуда. Он почувствовал на себе дыхание горы и бежал. Его разум метался, бредя.

«Ты едешь. Их глаза устремлены на тебя, и ты один. Ты на Пути.»

Он услышал звук, похожий на низкий взрыв, и, посмотрев вниз, увидел, что его ботинок пробил полое бревно. Придя в себя, Гуннар вырвал ногу и, пошатываясь, побрел дальше, карабкаясь на гребень на четвереньках.

«Жизнь, тихая и суетливая. Скачет-скачет по камню, невидимая. Быстрый маленький посланник, быстрый маленький шпион.»

На мгновение мир стал красным. У Гуннара закружилась голова. Красные шипы, красная кровь: его собственная, его добычи, красная кровь горы. Он добрался до вершины хребта и побежал.

Видрунн, говорящий с богами, говорил мало, пока лечил лихорадку Гуннара, но иногда, когда старый шаман наклонялся ближе, Гуннар вглядывался в глубокие углубления маски звериного черепа бога и видел янтарные глаза, уставившиеся на него, ищущие его. Пытаясь что-то отнять у него – или, возможно, пытаясь освободить его от чего-то еще. Убежище Видрунна было затянуто густым дымом, и Гуннар ничего не видел, он не мог…

Он увидел так много за те долгие, странные часы после того, как его тети и дяди нашли его, и поспешил на поиски Йорвака. Царство говорило с ним, и боги тоже имели свое мнение. Он мало что понимал, но чувствовал их благосклонность. Они указали ему путь: путь к чему, он не знал, но тот, по которому он должен был следовать. «Великая судьба». Слова Йорвака.

Путь состоит из предзнаменований. Получить их — значит увидеть Путь. Искать их — значит пройти по нему.

Он был не в состоянии вернуться к Йорваку с остальными, хотя, конечно, он потребовал этого. Его дядя Керр поехал обратно в лагерь вместе с ним, и, пока склоны горы проносились мимо, он наблюдал, как они смещаются и рушатся.

«Мир — это скорлупа. Разбей ее и познай крах.»

Лагерь Клеймителей в то время был значительным, охватывал горное плато и был защищен частоколом из грубо обтесанных стволов.

«Впереди тебя черное дерево. Расколи его и познай погибель.»

Когда они приблизились к кострам лагеря, состояние Гуннара ухудшилось. Он свалился с лошади Керра и его вырвало. Когда он упал на колени, он почувствовал, как трясется земля, а когда он снова поднял глаза, то увидел только огонь.

«Огонь горит красным. Три глаза. Зверь из мяса, зверь из железа, плюющийся огнем–

Огонь горит зеленым. Тринадцать шепотов, тринадцать жизней. Башни возвышаются, изрыгая огонь –

Огонь горит..»

Гуннар спал, но мысли его не спали. Он пошевелился на койке, которую Видрунн приготовил для него, разбуженный голосами в другом месте лагеря. В звуках, которые они издавали, было легкомыслие. Старый шаман не ушел далеко, он сгорбился над разбросанными костями и внутренностями. Гуннар оглянулся и увидел на себе еще одну пару глаз — странной, хрупкой маленькой девочки, которая ходила повсюду в тени Видрунна. Она пристально посмотрела на него.

Видрунн обернулся. «Лихорадка спадает», — сказал он. «Хорошо, хорошо». Он подошел и сел рядом с Гуннаром. «Йорвак вернулся ночью, хвала богам», — сказал Видрунн. «Всадники нашли его на тропе, тянущим зверя во много раз больше себя. Дюйм за дюймом, со сломанной лодыжкой!»

«Путь». Слово прогремело в лихорадочном разуме Гуннара.

Видрунн усмехнулся, как будто все было правильно и так и должно быть. «Боги даровали твоему брату великую стойкость», — сказал он. «В то время как мы говорим, племя собирается, чтобы пировать и освящать клятвы, которые каждый из вас выполнил. Ты можешь присоединиться к ним, Гуннар, если сможешь стоять».

Гуннар попытался подняться, но ему пришлось бороться с собственным весом. Он напрягся, но не двинулся с места.

«А», — сказал Видрунн. «Ну ладно, неважно. Боги иногда распределяют свою милость неравномерно». Он снова уставился на Гуннара — этот испытующий взгляд. «Интересно, молодой охотник — что они тебе дали?»

Гуннар на мгновение испугался, что в его глазах все еще горит огонь, и что Видрунн может его увидеть. Он моргнул. Он почувствовал, что он может поделиться тем, что увидел, сделать это сейчас, или же держать это в тайне навсегда. Но как он мог объяснить полученную им уверенность, прозрение, если он сам этого не понимал?

Он ничего не сказал. Он откинулся на спинку кровати, отвернулся и закрыл глаза. Он услышал, как Видрунн отошел, чтобы присоединиться к пиру, забрав с собой хрупкую девочку.

«Гордая наездница. Молодая и старая, все сразу. Твоё сердце наполняется.»

Когда он проснулся, он был не один. Она забралась в койку рядом с ним и согрела его тело своим. Он еще не знал, что она будет значить для него, как долго, и что она оставит после себя. Всё  что он знал – то что видел своим мысленным взором.

«Гордая наездница  Молодая и старая, всё одновременно».

 НАЕЗДНИЦА

Два дня назад

Сингри оставила лошадь непривязанной в самой гуще леса и пошла пешком. Это было опасно — идти одной и предоставить своему скакуну свободно бродить, но у нее не было выбора. Если она бы привязала лошадь, то с тем же успехом она могла бы убить ее сама. В этих долинах было достаточно опасностей — звери, скавены, демоны, как гласили легенды. Если что-то придет за ней, лучше, чтобы у нее был шанс спастись.

Подлесок был густым до самого края перевала. Сингри помнила о загрязнении варп-камнем — темно-зеленые осколки в земле, кора деревьев, которая отваливалась при прикосновении, истекая едким соком. Она держала руки в перчатках и ела только сушеные пайки, которые принесла с собой. Она уехала далеко — достаточно далеко, чтобы обогнать любую естественную катастрофу царства — но знала, что гибель, рожденная Грызем, не была естественной и, скорее всего, не имела предела.

Теперь она повернулась спиной к этой катастрофе. Она маячила близко, даже после двух дней пути. Коснулась ли она горожан, далеко за равнинами? Крысо-демон хвастался, что коснулась всех и везде. Сингри не верила ни единому его слову, но и не видела никаких доказательств обратного.

Ее отец, казалось, был вынужден держать Грызь близко к груди. Она знала, почему, или думала, что знает: он поклялся отомстить и чувствовал, что должен остаться, чтобы исполнить ее. Иногда с Гуннаром Клеймителем всё было так просто. Конечно, было много тех, кто следовал за ним из доверия, пыла или просто потому, что они еще не совсем выбили из себя желание бороться. Были и другие, кто хотел уйти, искать убежища в далеких землях. Но где? В чьих землях?

На каждый из этих вопросов невозможно было ответить. Сингри оставила эти вопросы у ног своего отца – он был вождем, в конце концов – и отправилась искать решения своим собственным путем. Он доверял ей. Но она не сказала ему, куда идет или что ищет, потому что знала, что он запретит это, если она это сделает.

Под ней, на перевале, собрались Задушенные Вороны.

Это племя когда-то было соседями — иногда соперниками, но иногда союзниками. Они тоже были связаны пактом крысиного демона, обманом привлечены на службу. Они, как Клеймители и Требокровники, делали то, что считали волей Всеизбранного, уезжали далеко, упорно сражались и тратили свои жизни, чтобы отомстить за крестовые походы городских жителей. Крестовые походы, которые казались народу царства актами завоевания и признанием трусости одновременно. Таков был путь Сигмаритов, не так ли? Сделать стены своим оружием, превратить в искусство захлопывание тяжелых ворот. Так было на протяжении поколений, и эти новые Рассветчики не были исключением.

Она горевала, как сильно ее народ был убежден пожертвовать всем, и как легко. Как медленно они подвергали сомнению природу оружия, которое было вложено в их руки. Теперь она видела его повсюду: шипы зеленого камня, которые горели на ощупь и шептали «Разрушение». Варп-камень. Они посеяли его повсюду, старательно пронзая те древние источники силы, которые искали сигмариты. Но они не были его хозяевами. Люди Сингри были не более чем инструментом. Их палец не был на тетиве, и они не могли претендовать на то, чтобы быть зазубренным наконечником стрелы. Она — весь ее род — просто перья на стреле.

«Хотя мы больше похожи на растопку», — размышляла Сингри.

Именно Вороны первыми столкнулись с предательством скавенов. Оружие из варп-камня, которое им было даровано, взорвалось случайно – или если не случайно, то рано. Вождь Ворон, Урджокс, был старым другом ее отца, и его смерть не была быстрой – они нашли его сросшимся с троном, сгорбленным и скрюченным в насмешку над его положением. Возмущение по этому поводу побудило Клеймителей предпринять некогда немыслимый шаг – присоединиться к Кровотребам. Возмущение по этому поводу привело их с клинками в руках к Безумию Чакрика.

В тот день среди Задушенных Ворон не было выживших, но тела, которые они нашли, не исчисляли полную силу племени. Сингри давно подозревала, что остальные сбежали. Теперь она полагала, что была права. Из скрытой точки наблюдения на краю леса она наблюдала, как они собираются в боевую силу племени. Лагерь, который они построили, был значительным и, очевидно, пользовался некоторой защитой от опустошения, охватившего хребет.

Они не могут быть все Воронами, заметила Сингри. Их становилось всё больше

Увеличение количества означало принятие выживших. Увеличение количества также могло означать завоевание — поглощение других кланов. Когда-то в Снежных Пиках было тринадцать племен; только боги знали, сколько их осталось. Возможно, сейчас она смотрела на то, что осталось от более чем одного.

Они загнали своих боевых псов в загон ближе к центру лагеря, окруженный палатками, импровизированным хлевом и крытыми ямами, которые, вероятно, использовались для хранения. Вороны открыто выражали свою особую преданность. Она была повсюду. Каждый деревянный столб был увешан трофеями, перевязанными кожей и сухими сухожилиями, а каждый кусок холста был покрыт размашистыми руническими формами, которые напоминали крылья, когти, перьевые знания. Они поклонялись своему богу-падальщику практически единолично; это было одной из причин, по которой было так удивительно, что они, как и другие, поддались лжи крысиного демона.

Их Присягнувшие были заняты разборкой убежищ, проверкой подгонки броневых пластин и седел.

«Они готовятся к переезду», — подумала Сингри.

Она коснулась своего клятвенного камня. Она поклялась вернуться с чем-то, что поможет ее племени, но то, что было в ее сердце, когда она произносила эти слова, было более конкретным, чем что-то. Это были люди. Союзники. Помощь. Именно то, чего ее отец не принял бы, особенно сейчас.

Если Задушенные Вороны действительно готовились к переезду, то ей повезло, что она нашла их. Но если она пришла как посланница, почему она чувствовала себя обязанной оставаться в своем укрытии и наблюдать издалека?

Старый инстинкт, возможно. Вынужденная осторожность. Здесь были те, кто иногда были врагами, в конце концов, и чья сила росла. Это не было ритуальным спором на нейтральной территории. Ее прибытие могло быть воспринято как угроза само по себе, и она могла получить удар ножом, прежде чем она повысит голос, чтобы объясниться.

Но что-то еще заставило ее сидеть и смотреть. Немного большее, чем побуждение, сильное — глубоко укоренившееся принуждение. Ее дядя Йорвак назвал бы это чувством судьбы. Сингри предпочла бы приписать это царству. Земля ее рождения имела способ защитить ее, если она оставалась верна своим клятвам. Она всегда была осторожна в этом отношении, и в ответ ее стрелы всегда летели точно.

Сингри напряглась, услышав звук движения совсем рядом. Всадники в одежде Ворон выскочили из леса совсем недалеко от нее, затем повернули к лагерю. Один из их арьергарда остановился, подал сигнал и поехал обратно в лес с двумя другими позади. Остальные продолжили путь в темпе. Большинство ехали в одиночку, но у нескольких были пассажиры, которые, судя по их согнутой позе и окровавленному виду, были ранены.

«Они собирают выживших», — подумала Сингри. Она почти встала, чтобы последовать за ними, если бы не то что удержало ее.

Всадники быстро и прямо двинулись к самому большому строению в лагере Задушенных Ворон, большой палатке, которая примыкала к их загонам для животных с одной стороны и оружейному двору с другой. Именно в этом дворе всадники остановились, спешились и начали помогать своим пассажирам спуститься.

Нет. Не помогали — стаскивали. Жестоко избивая их, волоча их к земле с силой, ломающей плечи. Всадники кружили вокруг раненых, подгоняя их. Затем они расступились, когда из палатки появились две фигуры.

В этот момент Сингри поняла, почему она была вынуждена ждать, прежде чем открыть себя Задушенным Воронам. Она поблагодарила богов за свою осторожность. И тогда она поняла, что именно она должна принести своему народу.

Она должна рассказать им правду о том, что стало с другими племенами горы.

Сначала ее взгляд упал на раненых – пленников Воронов. Ее желудок сжался. Двое из пленников согнулись пополам и отвернулись от нее, но третий повернулся к ней лицом, и, несмотря на расстояние и его окровавленное состояние, Сингри узнала его. Его звали Скел, и он был Клеймителем. Ее отец сам привел его в племя. Ее отец слышал его клятву, когда он поклялся принести смерть скавенам в Безумии Чакрика. Он выжил в той битве, но вскоре исчез. Потерян во время ложного маневра, призванного отвлечь скавенов от последнего убежища Клеймителей. Или так думала Сингри.

Возможно, Задушенные Вороны разбирались с последствиями одной из этих многочисленных стычек, или же нашли Скела и остальных в глуши. Сингри не знала, что значило то, что они вернулись только с тремя из ее людей. Лишь с тремя. Она ощетинилась. Затем, когда появились лидеры Ворон, она замерла.

Первым пришел Лейкас, сын Урджокса, в одежде вождя – украшенный тряпками, костями и черепами горных роков, с тяжелым молотом на боку. Затем появилась сгорбленная фигура в серых одеждах. Согнутый это говорящий с Богом, подумала Сингри, прежде чем уловила его истинную сущность.

Она увидела желтые клыки, выглядывавшие из-под его удлиненного капюшона, и розовый хвост, волочащийся за ним по грязной земле.

Лейкас из Задушенных Воронов открыто шел рядом со скавенами. Сингри не могла этого понять. Вороны пострадали первыми, и какое-то время, можно сказать, что они страдали больше всех. Но они все еще служили.

Раненые Клеймители отпрянули при приближении серого скавена. Он резко дернул запястьем, и двое из их похитителей шагнули вперед, чтобы удержать их. Затем крыса наклонилась, и Сингри потеряла ее из виду, но услышала долгий, протяжный крик, который последовал за этим. Она услышала боль и поняла ее цель.

Информация. Они ищут нас. И они скоро нас найдут.

Это была правда, которую она должна была донести до Клеймителей, до своего отца и остальных. Медленно она сделала шаг назад, затем повернулась и поспешила в лес, пригнувшись.

Она сделала меньше дюжины шагов, когда увидела движение впереди. Сначала лошадей, которых вели всадники. Это были Задушенные Вороны — те, кто отделился от возвращающейся группы.

Сингри заметила трех всадников, ведущих четырех лошадей.

Последний из трех вел своего коня под уздцы и тащил другого коня на веревке. Ее коня. Они нашли ее коня, и скоро они тоже будут искать ее. Украшения, отметины, припасы, которые он вез, — все это указывало на то, что это был ее конь. Если они ее захватили, Вороны, поняли бы что она рядом. Мысли Сингри неслись с бешеной скоростью. Вороны поймут, что их заметили Клеймители. Она никогда не сможет обогнать их пешком.

Но они ее еще не видели.

Сингри опустилась на одно колено и молча натянула лук. Она проверила натяжение тетивы отточенным прикосновением и взяла стрелу в ладонь. Она знала то, что знают все хорошие охотники: первый выстрел — это тот, который имеет значение. Она медленно выглянула из-за дерева и наблюдала за приближающимися Воронами.

Если она нападет на них здесь, последний из них может добраться до края леса, прежде чем упадет, и умереть на виду у всего лагеря. К тому же — крики бы выдали ее. Сингри это знала.

Она оттянула тетиву и затаила дыхание, ожидая момента, когда полет стрелы унесет ее от Ворон, от их поля зрения и – если повезет – ее не услышат. Мгновение спустя она выпустила стрелу. Она быстро и бесшумно пролетела мимо них троих и мимо их лошадей, чтобы задеть задний бок коня Сингри.

Достаточно глубоко, чтобы оставить шрам, но не нанести значительного вреда. Она извинится за это позже.

Лошадь взбрыкнула и заржала от внезапного укуса, развернулась и изо всех сил потянула в сторону леса. Задушенный Ворон, державший ее, потерял равновесие и упал, веревка выскользнула из его рук, когда он потерял контроль над лошадью.

«Дурак!»

«Верни ее обратно!»

Остальные проклинали своего товарища и рявкали команды, быстро снова садясь на своих коней и заставляя их гнаться за убегающей лошадью. Тот, что упал, сделал это последним, быстро поднявшись и отстав от своих коллег на несколько мгновений.

Сингри нужны были лишь мгновения. Ей хватило лишь одного из них, чтобы сделать свой ход.

Ее вторая стрела попала в затылок отстающему Ворону, когда он начал пришпоривать своего коня. Он умер мгновенно, ссутулившись вперед, когда его конь начал двигаться. Сингри рванула вперед, чтобы сократить расстояние между ними, набирая скорость по неровной земле с хищной быстротой. Она поймала коня, сбросила его мертвого всадника с седла и села на его место, подгоняя его вперед, отправляясь в погоню.

Она могла забрать эту лошадь и уйти, она понимала это. Оставить всех позади и скакать во весь опор домой. Но она не хотела. Практичная часть ее знала, что было бы разумно сделать так, чтобы всадники Воронов не выжили, чтобы рассказать о лошади, которую они нашли в глухом лесу. Гневная часть ее жаждала  сократить число врагов, если для этого будет хоть какая-то возможность.

Другая часть Сингри просто хотела вернуть свою лошадь.

Она мчалась за ними, и шум, который она производила, игнорировался теми, кто ехал впереди нее. Она постепенно догоняла их, как и они, в свою очередь, настигали ее лошадь, которую подстегивал животный страх преследования, чтобы она бежала быстрее.

Лес был густым и предлагал мало возможностей для меткой стрельбы. Сингри ждала, пока она не приблизилась на несколько футов к первому всаднику — пока она не оказалась достаточно близко, чтобы он был вынужден повернуться и оглянуться. Когда он это сделал, она выпустила стрелу прямо ему в грудь в упор, сбросив его с седла. Он упал на черный валун; Сингри услышала, как хрустнул его позвоночник, и поехала дальше.

Она приблизилась к последнему Ворону, когда тот загнал ее лошадь в крутой овраг. Загнанная в тупик, она гарцевала и беспокоилась; Ворон замедлил шаг и спустился с седла, приняв стук копыт в подлеске за стук своих отстающих товарищей. Сингри не рискнула выстрелить, так близко от ее испуганной лошади. Она спрыгнула с седла и позволила инерции унести ее в спринт по изрытой земле. С ножом в руке она бросилась в атаку.

«Встреться со мной!» — закричала Сингри. Этот враг не питал к ней страха, ведь она сражалась и с более ужасными существами. Она сражалась с существами, которых его новые хозяева породили во тьме. Она также не боялась их, хотя они были серьёзным испытанием ее силы и мастерства.

Задушенный Ворон издал пронзительный боевой клич своего племени и бросился ей навстречу, выхватив длинный клинок, изогнутый, как серп.

Она нанесла ему удар, и ее удар прорезал верхнюю одежду Ворона, разбросав кости и перьевые трофеи по земле. Он замахнулся на ее голову, и она перехватила его оружие около рукояти своим клинком, отвела его в сторону, ударив его в горло. Он качнулся, сделал выпад, и они снова столкнулись, а затем разошлись. Она выпрямилась во весь рост, чтобы показать себя врагу. Он низко сгорбился, закричал и снова бросился на нее.

На этот раз она позволила его дикому замаху приблизиться, прежде чем схватить запястье своего противника и повернуть его в сторону. Она нанесла удар в живот, но удар не смог пробить жилет из вареной кожи, который всадник носил под своим рваным церемониальным одеянием. Хуже того, ее нож соскользнул вбок, выбив ее из равновесия. Ворон, почувствовав возможность, вложил весь свой вес в свое оружие и направил его острие к ее плечу. Она почувствовала, как оно зацепилось и вдавилось в верхнюю часть ее спины, в опасной близости от ее шеи.

«Безбожная дура!» — прошипел Ворон ей на ухо.

Она ударила его головой, затем подняла ботинок и пнула его в грудь, отпустив его запястье и оттолкнув его.

«Безбожная? — выплюнула Сингри. — Ты выполняешь приказы крысы».

«Наш бог — истиннейший из богов», — ответил Ворон, проверяя хватку оружия и медленно продвигаясь вперед. «Увенчанный рогами король паразитов. Повелитель падали. Тот, кто восстает из руин на крыльях зеленого пламени…»

Сингри позволила ему высказаться, позволила ему дать ей минутную передышку. Она знала, насколько он быстр, и какое расстояние ей нужно. Она подняла свой нож высоко, на уровне линии глаз, в том, что можно было бы ошибочно принять за стойку дуэлянта. По правде говоря, ей просто нужно было поднести правую руку к плечу.

Движением, которое она отрабатывала полжизни, как пешком, так и верхом, она натянула лук левой рукой, бросила нож и заменила его стрелой из колчана за спиной. Ворон прыгнул вперед, но первая стрела отбросила его назад, к стене оврага. Сингри натянула еще две стрелы и быстро выпустила их обе, пригвоздив их в плечо и в подколенное сухожилие. Ворон тяжело упал, часто дыша, истекая кровью.

 Лошадь Сингри успокоилась, когда она наклонилась, чтобы подобрать свой клинок. Она сделала несколько шагов к Ворону, затем отбросила его оружие в сторону.

«Расскажи мне еще раз о моем безбожии, — сказала она, поворачивая нож в руке. — Расскажи мне всё».

КОНКЛАВ

Сейчас

«Это все, что Ворон мне сказал», — сказала Сингри, шагая по краю костра. Гуннар знал, что его дочь действительно измотана, потому что она не хотела сидеть. Она ехала день и ночь, ее разум лихорадочно перебирал все, что она узнала, и ей еще слишком много нужно было сделать, слишком много сказать, чтобы сейчас отдыхать. Он гордился ею, но также и беспокоился. И его собственный разум лихорадочно перебирал информацию, которую она ему принесла.

Как волк подает пример своему щенку, так и Гуннар устроил представление, наклонившись к огню, сидя на своем камне. Он прожевал кусок жилистого мяса и выплюнул хрящи в пламя. Следующий проход Сингри привел ее вплотную к туше, которая жарилась на огне. Она оторвала себе горсть мяса и съела его, глядя из низины в ночь.

«Повезло, что тот, кого ты взяла живым, знал так много», — сказал Дендрел, его голос звучал под шлемом. Было ли сомнение, скрытое в его выборе слов? Кузнец, казалось, был готов подвергать сомнению все, в последнее время. И всех. Их разговор в Пасти Цуна все еще не выходил у Гуннара из головы.

«Он знал то, что знают все дураки, которые служат скавенам», — сказала Сингри, набивая рот. «Он знал желания своих хозяев, и гордость заставила его высказать их мне. Гордыня сильнее боли», — размышляла она, снова приближаясь к огню. «Это была не удача, Дендрел. Скавены сделали дураков и слуг из его племени».

Некоторое время Гуннар просто слушал, как это было у него в обычае, когда Йорвак сидел на месте вождя. Наступила тишина, пока Дендрел размышлял.

«Я бы пошел на север», — сказал Дендрел. «На северо-восток, если сможем. Идем вдоль русла реки, пока оно нас не выведет. Мы сможем спрятать клан на обрывах на несколько дней».

Гуннар внимательно следил за Дендрелом. Огонь танцевал на темном железе; поза кузнеца в остальном была расслабленной, трудночитаемой. Он отметил, что этот план вел их в противоположном направлении от того, который Дендрел бросил к ногам Гуннара ранее. Он вел их в противоположном направлении от пути, по которому пошла Королева Войны, и держал их близко к Грызи. Кузнец был искренен в своем намерении найти им путь через опасность. Однако это был тот же старый план во многих других отношениях — та же схема, которая заставляла их двигаться, изнуренных, голодных, но живых со времен Безумия.

«Что ты думаешь, Дочь?» — ответил Гуннар.

Сингри вытерла губы тыльной стороной ладони и стала отсчитывать на пальцах шаги своего плана.

«Я не думаю, что Скел и остальные будут держать язык за зубами», — сказала она. «Вороны получат от них то, что хотят, так или иначе. Они уверены, что найдут нас. Настолько уверены, что уже собирались выдвигаться». Она посмотрела на Дендрела, затем на Гуннара. «Ты прав, мы не можем здесь оставаться, Лютый Клинок», — сказала она. «Но я не думаю, что мы можем просто сбежать. Оставаясь здесь, как мы это сделали, действуя, как мы это сделали, мы приманили крысу-демона — приманили ее бога — а теперь и глупцов, которые следуют за ней».

Сингри наконец села.

«Так что давайте будем приманкой», — заключила она. «Раньше это уже срабатывало».

«Засада?» — спросил Дендрел. «Где?»

Она помолчала, нахмурилась. «Есть единственный и самый очевидный выбор. Если бы мы отступили в глубокие пещеры, мы могли бы заставить их следовать за нами — спрятать часть наших всадников в долине и заманить их в ловушку, но...»

Дендрел поднял голову и начал вмешиваться. Сингри продолжала.

«Но, — продолжила она, — мы не знаем их числа, их настоящего числа. Я думаю, на перевале были сотни. Но я не знаю. Мы не можем рисковать, загоняя себя в ловушку с врагом, который может просто пережить нас. Риск слишком велик». Сингри задумалась на мгновение. «Поэтому, я думаю, мы должны выступить на них. Поймать Ворон, когда они будут в движении, и дать себе шанс сбежать, если мы не сломаем их быстро».

Дендрел медленно кивнул. «Я согласен», — сказал он наконец. «Хотя, если мы собираемся это сделать, нам следует действовать быстро».

Настала очередь Гуннара встать. Он поднялся на ноги, нависая над огнем.

«Я тоже согласен, дочь», — начал он, повысив голос, чтобы те, кто наблюдал за ними из темноты низины — это были бессонные времена, всегда был кто-то — могли его услышать. «Я также согласен, Лютый Клинок, что сейчас самое время действовать. В том, что вы сказали, есть мудрость. Время нанести удар по нашему врагу — прежде, чем он будет готов к нам». Он посмотрел на свою дочь. «И целью удара должно быть сохранение племени», — добавил он, ища глаза Дендрела в тени его шлема. «Ты сказала, что их лагерь хорошо расположен, да?» — спросил Гуннар у Сингри. «Защищен перевалом?»

«Да», — сказала Сингри, начиная понимать ход мыслей отца.

«Они собирались уйти, ты сказала», — продолжил он. «Выкорчевывали частоколы, загоняли зверей в загоны?»

Сингри кивнулв.

«Тогда мы уходим сейчас. Мы едем во весь опор и верим, что у наших сородичей хватит сил лишить Задушенных Воронов информации, которую они ищут, еще несколько часов. Мы не ждем, пока наш враг снимет лагерь и начнет свой марш. Мы настигаем их, когда они уходят. Пусть они истощат себя, сломав оборону, которая могла бы спасти их от нас. А затем заберем всё себе».

Смелость плана воодушевила Гуннара, но в его браваде была стратегия. Он вытянул шею и покрутил плечами, пауза, которая позволила неизбежному вопросу появиться.

Его задала Сингри.

«Если мы отнимем у Ворон лагерь, скавены наверняка узнают, где мы находимся», — сказала она.

Гуннар улыбнулся, и она уставилась на него. Она думала, что он сошел с ума? У него не сложилось такого впечатления, но он также не возражал против того, чтобы она так думала, время от времени.

«Да, они придут», — ответил Гуннар. «И они придут за нами, в конце концов».

Пусть ворота невозможного распахнутся, подумал Гуннар. Он чувствовал притяжение судьбы, которая ждала его за этими дверями, но образ был нечетким. Он стряхнул с себя отвлекающие факторы.

«Однако, скавены не единственные, кто ищет нас. Ты нашла их, дочь. Ты говоришь, что другие тоже нашли их, и в своем отчаянии были связаны своим делом. Если это правда, то давайте займем их место и представим лучший вариант. Или, по крайней мере, пусть те, кто предаст свой собственный род, отдадут себя на наши копья.

«Кроме того», сказал Гуннар, подходя к огню, «у меня есть долг перед теми, кто страдает от рук наших врагов. Возможно, они уже мертвы. А может быть, и нет. Возможно, боги послали нам шанс спасти их, если у нас хватит скорости и смелости сделать это».

Его голос стих в конце. Гуннар потянулся вперед и повернул вертел над огнем. Жарящаяся на нем туша становилась тоньше.

«Кроме того», — сказал он, — «у нас заканчивается мясо скавенов. Ты, дочь моя, умно определила, где мы можем найти его еще. Я бы не хотел лишаться нашей любимой еде».

Сингри рассмеялась и потянулась, собирая остатки энергии, чтобы повторить путешествие, которое она уже дважды совершила за несколько дней. Дендрел встал.

«Я начну подготовку», — сказал он ровным голосом. Однако Гуннар знал, когда отсутствие эмоций у Дендрела скрывало сомнение, а когда он просто сохранял привычную дистанцию. Кузнец исчез в тени одной из пещер, и мгновение спустя раздались звуки металла. Молот бил по железу, как колокол.

«Пусть распахнутся ворота невозможного. Пусть прозвенит колокол.»

Гуннар моргнул, отгоняя эту мысль, пока обходил костер. Он стоял на дальней стороне, лицом к внутренней стороне лощины, когда его люди вышли, и Сингри рядом с ним. Дендрел снова появился с воинами за спиной, остальная часть клана начала следовать за ними. Их осталось меньше сотни. Некоторые поправляли доспехи и оружие по мере продвижения, другие морщились от усталости.

Гуннар поднял свой клятвенный камень в одной руке и топор в другой, как он делал много раз прежде.

«Клянусь», — проревел он, перекрывая шум скапливающегося племени, — «что наш враг будет сломлен, и то, что принадлежит им, станет нашим!»

Он опустил руку и полоснул ладонью по лезвию топора. Кровь свободно текла по его клятвенному камню и капала на землю. Если эта старая рана и имела какую-то боль, он ее не чувствовал.

Голос Сингри повысился, чтобы соответствовать его голосу. «Клянусь, что те, кто сделал жертвами наш народ, заплатят за то, что они сделали!» Ее нож сверкнул, и руна на ее клятвенном камне залилась алым.

Дендрел был следующим. Он шагнул вперед, чтобы присоединиться к остальным, и протянул свой клятвенный камень над огнем. «Клянусь», сказал он, «востребовать то, что было отдано нашему врагу, и с этим заложить новые основы для нашего племени!» Он обнажил свой короткий меч на несколько дюймов, низко над пламенем, и отвел руку назад, чтобы встретить его.

Клятвопреступники подняли тогда свои камни и обнажили оружие, призывая свои собственные клятвы племени и ночному небу. Это было время истекать кровью перед Темными Богами, призывать их благосклонность и противостоять чудовищности того, что должно быть сделано. Но в этом также был катарсис. Радость и цель. В темноте низины, где они спрятались, Клеймители поклялись и стали, снова, военным племенем.

Но среди них был один, кто не вышел вперед. Когда спешные приготовления начались всерьез, когда животных вывели из глубоких пещер, а скудные запасы Клеймителей подготовили к путешествию, Гуннар вошел в пещеры, отыскивая крытый навес, парусина которого уже была старой и потертой непогодой, когда он был мальчиком.

Из-под холста к нему теперь катился дурной запах, и когда он коснулся его нёба, ему показалось, что он увидел вспышки света из глубины. Ледяной, алой, зелёной. Он поспешил вперёд.

«Наджа…» — начал он, отодвигая холст и входя.

Развели небольшой костер, и едкий дым поднялся, заполняя навес. Перед ним была небольшая куча тряпок, приблизительно в форме человека, наклонившегося вперед, тонкие конечности невидимы, лицо скрыто под длинной маской из птичьего черепа, сделанной давным-давно. Эта фигура покачивалась взад и вперед, колдовство искрилось на кончиках ее пальцев.

Сломанная Наджа резко повернула голову, чтобы встретиться с Гуннаром, когда он приблизился. Она рассмеялась — хриплым, чирикающим звуком. Одна костлявая рука метнулась и пронеслась через огонь, собирая вокруг себя завиток дыма и бросая его в лицо Гуннара. Снова смеясь.

Гуннар кашлянул, отступил на шаг. Сломанная Наджа не была особенно подвержена безумию, по меркам говорящих с Богом, но когда оно настигла ее, лно сделало это с яростью.

«Ты могла бы выбрать более удачное время, говорящая с Богом», — сказал он, наклоняясь к ее глазам. «Я надеялся получить от тебя немного мудрости».

«Ты выбрал наихудшее время», — хихикнула Наджа, зловещие чары плыли по ее предплечьям и горели на висках. «Врата невозможного закрыты для тебя, Гуннар Клеймитель», — сказала она.

Он замер. Теперь она была оживлена, почти пела, когда формировала слова.

«Врата невозможного никогда не откроются, разве что для того, чтобы поглотить тебя целиком».

Он уставился на нее на мгновение, на силы, которые окружали ее и говорили ее голосом. Он услышал племя в движении – лошадей, оружие и воинов, собирающихся по его команде.

Рука Гуннара потянулась к камню клятвы. Он был холодным и тяжелым, а открытая рана на его ладони обильно кровоточила.

ИДОЛЫ

Боги были с ними, когда они вырвались из леса, клятвы, вой и песни войны несли их вперед, по пепельной земле, к уязвимому флангу лагеря Задушенных Воронов.

Боги были с ними всю ночь, даруя дары скорости и уверенности их ездовым животным. Часть напряжения отчаянного положения Клеймителей сломалась, и сломавшись, они открыли воинственное племя, которым они всегда были. Это была их судьба.

Боги позаботились о том, чтобы они не увидели никаких признаков Задушенных Ворон, пока не достигли лесов, которые окружали их горный перевал, а Задушенные Вороны, в свою очередь, не увидели никаких признаков их присутствия. И они не сдвинулись с того места, где их нашла Сингри. Клеймители настигли их на рассвете днем позже, прежде чем свет утра забрезжил над разрушенными вершинами, когда свирепое сияние далекого Грызя залило долину пылающей зеленью.

Гуннар отбросил сомнения и сосредоточился на своих захваченных сородичах. Если Вороны еще не совсем снялись с лагеря, то, возможно, его люди все-таки придержали свои языки. Возможно, они еще могли бы жить. Гуннар сосредоточился на этих вещах и на время отложил мысли о мести. Племя требовало, чтобы он стал их вождем, сейчас, прежде всего, и положение вождя требовало, чтобы он был первым в сражении.

Его конь первым вырвался из леса, и его голос был первым, что был услышан. Он высоко поднялся в седле, разжигая огонь в груди своего коня и пришпоривая его. Перед ним поселение Задушенных Воронов было таким, каким его предсказала Сингри. Земля под ним пронеслась, и он почувствовал тяжесть топора в своей руке.

Вороны в своих рваных одеждах бросились к укрытию палаток и ям для хранения, их погонщики и наездники метнулись к большому центральному загону. Те, чье оружие было под рукой, бросились к обороне, но заостренные колья, которые образовывали их частоколы, лежали связанными вместе в бесполезных кучах, будучи сломанными и подготовленными к путешествию.

Невезение, неудача, немилость Темных Богов — в этот момент Гуннар Клеймитель не придавал значения тому, что из этого поразило его врагов. Достаточно было того, что они были его врагами и что они были перед ним. Несколько из них швыряли камни и дротики, когда его Клятвопреступники появлялись из-за деревьев за его спиной, подстраиваясь под его темп. Стрелы свистели мимо него с деревьев, выхватывая Ворон на открытом пространстве и врываясь в их убежища.

Гуннар устремил взгляд на передовых воинов, которые бросились вперед, чтобы встретиться с ним. Высокий, вооруженный копьями, оба плеча в медной и костяной броне. Чемпион Воронов, одетый так, как должен был быть Урджокс. Старый вождь Воронов был другом, но Гуннар всегда втайне считал себя лучшим воином.

Он направил своего коня вперед и заставил Ворона принять оборонительную стойку, затем натянул поводья, остановив его движение прямо перед вытянутым копьем противника. Топор вылетел из его руки, когда он спрыгнул с седла: его острый край вонзился в грудину Ворону, когда сапоги Гуннара коснулись земли.

Гуннар рванулся вперед, шагнул под косящий клинок, выхватил еще один топор в левую руку и вонзил его в позвоночник противника. Он наклонился, чтобы подобрать свое оружие, издал боевой клич и позволил импульсу и жажде крови нести его вперед. Теперь он был среди них.

Еще два Ворона набросились на него, и еще двое упали. Третий потерял равновесие, когда прыгнул на Гуннара из тени полуразрушенной палатки, шатаясь вперед и подставляя себя под обезглавливающий удар. Гуннар остановился, чтобы подобрать их головы и привязать их к своему поясу. Он всегда считал, что это хорошее предзнаменование — отнять голову в начале битвы. Это убийство было даром от Харра, и хотя необходимо было бережно ухаживать за пламенем красного бога, в этот день Гуннар принял всю силу и ярость, которые Темные Боги сочли нужным ему даровать.

Еще больше Ворон ринулось вперед, чтобы испытать себя против вождя Клеймителей, но их остановило громоподобное прибытие его Присягнувших. Несколько врезались в Воронов верхом, в то время как большинство спешилось, чтобы заставить битву зайти как можно глубже в разобранный лагерь. Смятение и спешка были их союзниками против более многочисленного врага. Скачи быстро, бей глубоко, верь в индивидуальное мастерство и благосклонность богов: вот как Клеймители вели войну.

Гуннар устремился вперед в лагерь, перескакивая от убийства к убийству, пока его воины нападали на Воронов с яростным натиском позади них. Он услышал крики, звук стали о железо о плоть, рёв триумфа, смех. Он увидел, как Агна занесла свои ножи, чтобы направить их против группы Воронов. Она уже покрылась их кровью. Её брат играл с врагом, проверяя их силу, как мог бы сделать старейшина, прежде чем пнуть их на землю и воткнуть свой длинный меч. Через щель в палатках Гуннар увидел, как Вистан, всё ещё сидящий на коне, высоко поднял копьё и рассеял врагов перед собой.

Атака Клеймителей охватила так много пространства и нанесла такой решительный удар, что Задушенные Вороны были вынуждены отступить в укрытие более глубокого лагеря. Боги были с ними, Гуннар знал, но успех, которого они добились до сих пор, не был победой. Это был просто начальный гамбит – хотя и многообещающий.

Те Вороны, что бежали в загон, теперь появились, гоня вперед боевых псов или верхом на собственных конях. Звери должны были первыми добраться до Клеймителей, измотав их и заставив перегруппироваться. Но гончие обезумели и преследовали убегающих Ворон так же жадно, как и Клеймителей. Красное безумие битвы теперь охватило их всех.

Задушенные Вороны верхом на лошади бросились вперед, метая дротики. Гуннар вытянулся во весь рост и стащил одного из седла размашистым ударом, но не раньше, чем его смертоносный снаряд покинул его руку. Он пролетел по воздуху, и Гуннар повернулся, чтобы увидеть, как он попал Вистану в сердце, сбросив его с коня. Настал час крови. Гуннар собрался с духом, когда его люди начали отдавать свои жизни на пути, который он для них выбрал.

Именно тогда вторая волна воинов Клеймителей ворвалась в лагерь, их свежие силы укрепили завоеванные кланом земли. Дендрел Лютый Клинок был впереди среди них, устремляясь вперед в компании своих собратьев-кузнецов. Единственными звуками, которые он издавал, когда он ставил себя против врага, были шумы напряжения, когда его тяжелый молот крушил черепа и грудные клетки, когда его меч отражал клинки его врага и метался вперед, чтобы рубить и пронзать.

Воины Дендрела слились с Клятвопреступниками Гуннара, когда они взяли сердце лагеря Задушенных Ворон. Территория, которую они захватили до сих пор, составляла, возможно, половину владений Воронов.

«Это всего лишь начало», — напомнил себе Гуннар.

«Станьте стеной!» — заорал он. «Пусть они знают, что мы здесь!»

Ищущие славы воины, вооруженные щитами из железа и кожи, устремились вперед, за их спинами были вооруженные копьями и топорами сородичи. Они двинулись вперед, через лагерь к самым большим палаткам и сборным площадкам за ними, где собрались основные силы Воронов. Клеймители подняли оглушительный шум — лязг оружия и щитов, клятвы, выкрикиваемые в небо.

Гуннар поискал глазами Дендрела, поймал взгляд кузнеца и кивнул, затем повернулся к своему Присягнувшему.

«Охоться на отставших», — сказал он Сильной Гири. «Смотри, чтобы они не обрели храбрости».

Она кивнула, на ее пепельно-сером лице мелькнула тень улыбки, и она пошла в лагерь, держа в руке топор.

Линия Клеймителей продвигалась, пока не столкнулась с оставшимися Задушенными Воронами на участке открытой местности. У них все еще было преимущество в количестве. Те, кто был в дальнем конце лагеря, когда началась атака, удерживали свои позиции и потратили время на подготовку. Они ожидали появления большего количества Клеймителей из лесной полосы, дальше по перевалу. Когда никто не появился — когда их враг полностью посвятил себя сражению, насколько им было известно — они построились в ряды и дали сигнал к контратаке.

Раздался пронзительный, улюлюкающий боевой клич Задушенных Ворон, и они начали атаковать, пригибаясь, набирая обороты. Гуннар искал среди них своего противника. Вот он – Лейкас, один из сыновей Урджокса, нагруженный трофеями, сильный, вооруженный дубиной. Будущий вождь, предатель родни. Гуннар поднял топор, затем опустил его в сторону своего избранного врага, вызов был явным.

На мгновение он увидел в сыне копию отца, полного азарта битвы, жаждущего испытать себя против городских жителей рядом с Гуннаром. Он собрался с духом, чтобы не раскаяться, и взглянул на линию леса. Лейкасу не суждено было нести старые пути в будущее. Его прегрешения позаботились об этом, и его Путь закончится здесь.

Задушенные Вороны предвидели появление большего количества Клеймителей, дальше по перевалу. Они оставались бдительными против фланговой атаки так долго, как только могли.

Сингри нужно было всего лишь пережить их.

Умница Сингри, подумал Гуннар. Не копия ее отца. Или, по крайней мере, не того, кем был ее отец сейчас. Умница. Возможно, Гуннар когда-то был таким же расчетливым, таким же терпеливым. Это слово заставило его вспомнить Йорвака.

Лошадь Сингри перепрыгнула через упавшее дерево, когда она быстро выезжала из леса, за ее спиной появлялось еще больше всадников. Ее лук был в ее руках, и она уже стреляла, стрелы летели вперед, чтобы измотать фланг атакующих Воронов. Воины были поражены и упали на пути своих противников, и их строй пришел в беспорядок. У тех, кто следовал за Сингри, были свои пращи, дротики и луки, и вместе они сделали круг, кружась, чтобы угрожать Воронам с тыла.

Гуннар увидел Санну рядом с Сингри, с ее луком в руке, каждый выстрел был точным, каждое убийство было посвящением богам — расплатой за все, что они отдали, и за все, что они взяли.

Прибытие его дочери подтвердило преимущество Клеймителей, превратив большую численность плотно сгруппированных Ворон в слабость. Клеймители завоевали эту позицию силой и смелостью, но они выиграют день через мужество.

«Стоять!» — крикнул Гуннар. «Стоять!»

Их боевые линии сошлись, когда Вороны набросились на них, обезумевшие и отчаянные. Гуннар обрывал жизни каждым взмахом своих топоров, каждым пинком и ударом головой отправлял тех, кто выступал против него, распластаться на каменистой земле, чтобы их пронзили или растоптали. Щиты прогибались и ломались, но линия держалась, пока вес тел не заставил Воронов замедлиться. Клеймители продвигались вперед, прикрывая своих раненых и забирая раненых своего врага, в то время как всадники Сингри заставляли тех, кто был позади вражеского строя, разворачиваться и защищаться.

Наступило утро, и лучи света пронзили облака, яркие и нелепые, как бесстрастное внимание трусливых богов небес, которые наблюдали за кровопролитием и ничего не делали. Гуннар Клеймитель дал им кровопролитие, прокладывая путь к предателю Лейкасу.

«Пусть они увидят резню», — подумал он.

Гуннар заметил сына Урджокса посреди схватки. Лейкас оттолкнул воина-Клеймителя, обратно под смертоносные клинки его сородичей. Затем он что-то сказал воину рядом с собой и отступил через разрыв, который расширился в рядах Ворон, когда они расступились, чтобы освободить ему место.

Трус! — подумал Гуннар, его жажда славы гнала его вперед. Он рванулся вперед, преследуя Лейкаса. Его сородичи вдавливались в пространство, которое он создал, и он чувствовал, как их гнев толкает его. Вместе они прорвались на дальнюю сторону линии Ворон, рубя и царапая ради преимущества.

Гуннар подошел достаточно близко к краю схватки, чтобы увидеть, как вождь Ворон отступает в самую большую из своих палаток. Что-то покалывало его шею и спину, когда он вспомнил фигуру, которую описала ему Сингри – серого скавена, который появился из такого убежища.

«Он бежит, чтобы защитить своего хозяина», — подумал Гуннар.

Вырвавшись из схватки, Гуннар бросился в погоню. Вождь Ворон не ускользнет от него. Как и скавены, которым он служил, как и любой другой посланник крысиного демона. Два Задушенных Ворона бросились остановить его, когда он ринулся к палатке, замедлив Гуннара всего на несколько мгновений, когда он перерезал горло одному и отрубил ноги другому. Он бежал, пока вход в палатку не разверзся перед ним, а ее внутренность не утонула в тени.

Но когда Гуннар устремился в эту тьму, его ждал Лейкас, и только Лейкас. Вождь преклонил колени перед святилищем своего бога-падальщика, чье изображение — в виде длинного птичьего черепа — было закреплено на ядовитом символе, выполненном из расплавленного камня. Рядом с ним стоял трон, принадлежавший отцу Лейкаса. Когда Гуннар в последний раз видел его, на нем все еще сидел Урджокс — искалеченная, измученная развалина человека, скрепленная в вынужденном положении жестоким колдовством. С тех пор трон, казалось, раскололся надвое. Никаких следов Урджокса не осталось, и было ясно, что это уже не трон вождя Ворон, а нечто от самого святилища — еще одна дань, положенная к ногам крысиного демона.

Глаза Гуннара привыкли к темноте. Он содрогнулся от отвращения.

Руки Лейкаса были протянуты к символу, а голова опущена. Гуннар услышал бормотание молитв и молитв. Это было не то, чего он ожидал, и это лишило его импульса. Он огляделся в поисках челюстей ловушки — клинков в руках Задушенных Ворон или скавенов — но ничего не увидел.

Что-то в красной ярости Харра ослабло, и Гуннар медленно приблизился к Лейкасу сзади. Он поднял один из своих топоров и опустил его рукоятью вперед, сильно ударив вождя Ворон поперек шеи. Лейкас повалился набок, молитва Темным Богам замерла на его губах.

Наступила пауза, мгновение тишины, местами прерываемой звуками схватки, которая все еще бушевала снаружи. Борьба и смерть. Сквозь эти шумы Гуннар услышал стон — жалкий звук, чуть больше, чем болезненный шепот. Он глубже вжался в тень, отодвигая рваную занавеску краем одного из своих топоров.

Три фигуры ждали его, привязанные к столбам в задней части строения. Солома у их ног была красной и сплющенной жестокой деятельностью.

Скел. Арлан. Роув.

Их имена быстро пришли ему на ум, и Гуннар почувствовал, как дух воина в нем уступил место долгу вождя. Это были его люди. Их калечили и подвергали жестокому обращению, но они жили, и боги даровали Гуннару возможность исправить причиненные им зло.

То, что принадлежит им, будет нашим, поклялся он. То, что принадлежит нам, никогда не будет их, добавил он про себя. Наши люди. Наши секреты. Наш путь.

Первым был молодой Арлан, который бормотал и беспокоился, бодрствуя и неудобно связанный. Его глаза открылись, когда Гуннар приблизился, страх в них сменился неуверенностью.

«Гуннар?» — спросил он, когда Гуннар наклонился, чтобы начать перерезать связывавшие его веревки.

«Да, да», — ответил Гуннар. Он положил руку на плечо Арлана и пожелал, чтобы он почувствовал в ней силу. «Мы пришли за предателями. Они погибнут под нашими клинками».

Арлан поморщился от боли, когда его руки освободились. Он соскользнул вниз по колу. Гуннар попытался помочь ему встать на ноги, но одна из его ног была сломана, и он вскрикнул. Ему было бы лучше посидеть. Гуннар двинулся, чтобы помочь остальным. Роув был без сознания — Гуннар освободил его и опустил на землю, прежде чем двинуться к Скелу.

Когда он коснулся плеча своего родственника, он понял, что тот мертв, а когда он повернул голову, чтобы рассмотреть его черты, его сердце подпрыгнуло в груди. Глаза Скела были выколоты, его губы сгорели, обнажив сломанные и почерневшие зубы, стиснутые крепко.

Что-то мерцало, шептало и горело в разрушенном рту Скела. Гуннар почувствовал, как оно дышит на него, и он оторвал тело Скела от кола и бросил его глубже в тень. Там он мог яснее увидеть низкий пульсирующий зеленый цвет. Он обрамлял ряд потрескавшихся зубов, и Гуннар чувствовал, как будто сам Грызь ухмыляется ему.

«Врата невозможного никогда не откроются, разве что для того, чтобы поглотить вас целиком.»

Гуннар обратил свой разум к нуждам выживших. Они были здесь в безопасности на данный момент, но ему понадобится помощь, чтобы доставить их в безопасное место. Сначала им нужно закончить битву. Он подумал о Лейкасе, которого он оставил у подножия своего святилища, и план начал формироваться…

Оглушительный рев прервал его мысли.

Звук, который пронесся сквозь палатку, был неестественным, но несомненно чем-то из царства. Это было визжащее, дребезжащее выражение чудовищной ярости. Гуннар чувствовал это в своих костях и на мгновение подумал, что это должно было доноситься изнутри убежища. Его мысли невольно устремились к святилищу и к этому длинному птичьему черепу...

Что-то изменилось в характере шума снаружи, и Гуннар пришел в себя. Оставив Арлана и Роува в темноте, он побежал к выходу из палатки, глаза привыкали к светлеющему дню. Клеймители и Вороны все еще были заняты смертельной схваткой, но те, кто был на краю схватки, колебались, их глаза были прикованы к силуэту, который громыхал к ним из леса на дальней стороне перевала.

Зверь. Монстр. «Дикарь».

«Он пришел за нами», — подумал Гуннар.

Лошади встали на дыбы и сбросили своих всадников при приближении существа, и Гуннар увидел, как боевые псы съежились и бросились в тень. Он бросился вперед на двух мощных передних конечностях, а его задние ноги были сочленены назад, с когтями, как у хищной птицы. Рваные крылья вырвались из его лопаток и ударили по воздуху, придавая его сверхъестественному движению скачки.

Голова у него была длинная, клювовидная и птичья. Из-под черепа выглядывали красные глаза-луковицы, каждый из которых был окружен сгруппированными массами более мелких слезящихся шаров, которые вращались, моргали и плакали ихором. «Ворона» на мгновение замедлилась, приближаясь к схватке, собралась с силами и снова заревела.

Затем монстр устремил взгляд на линию Клеймителя и согнулся, готовясь к прыжку.

Гуннар перехватил его, двигаясь быстро, с поднятыми топорами. Он замахнулся на его глаза, но тот отскочил с неестественной скоростью, набросившись на него и заставив его уклониться. Он сократил расстояние и применил свое оружие, сильно опустив его сверху, попав в плечо монстра. Гуннар попытался подняться, но существо подпрыгнуло в воздух и стряхнуло его, отправив на землю. Он быстро встал на ноги, встал навстречу зверю и заревел с вызовом.

В тот день, когда Гуннар Клеймитель стал вождем, он объявил себя Погибелью Монстров. Это он доказал. Пусть он докажет это снова.

Гуннар и зверь бросились друг на друга, уклонились от сокрушительных ударов друг друга и разошлись. Теперь он стоял спиной к схватке, и Гуннар видел, что его люди близки к тому, чтобы сокрушить оставшихся Воронов. Но если бы монстр присоединился к драке, они могли бы потерять все, что они выиграли, — могли бы потерять все.

«Клянусь, что наш враг будет сломлен», — начал Гуннар, повторяя клятву, которую он произнес накануне битвы. «То, что принадлежит им, будет нашим!» — повторил он, и его голос повысился и стал слышен сквозь грохот битвы. «Клянусь, что их идолы будут низвергнуты моей рукой, их духи будут изгнаны из земли, которую они покинули. В этом я клянусь!»

Гуннар пожелал, чтобы Темные Боги услышали его. Конечно, монстр увидел его тогда: его слишком много глаз моргнули и повернулись, и Гуннар увидел в них что-то вроде признания. Узнавание. Некоторые из этих маленьких белых глаз показали зрачки цвета умбры, синего и черного. Человеческие глаза.

Изверг взревел и снова бросился на него, и Гуннар встал против него, нахмурив брови в ожидании. Он стоял на месте, как и на передовой, когда Лейкас и другие Вороны бросились на него. Лейкас, копия его отца. Урджокса, слившегося со сломанным троном, который принял молитвы его сына. Зверь, родич дикой природы, судьба Воронов, чья ненависть теперь нашла свое выражение в Гуннаре Клеймителе.

Он увидел Сингри, какой она была, когда ее конь выскочил из леса. Теперь она уехала подальше от схватки, держа в руке дротик, один из ее охотничьих шипов, прикрепленный к прочной веревке. Она пустила его в полет с близкого расстояния, и его кончик глубоко вонзился в сухожилие. Судорожно сжимающийся коготь заставил зверя потерять равновесие, и она ускакала прочь, подавляя ужас, который внушал ей монстр, силой воли. Она натянула леску и покружилась в сторону отца, сильно натягивая ее. Монстр пошатнулся, его инерция остановилась, и Гуннар отступил в сторону его уязвимого бока.

Гуннар вложил всю свою силу в удар, который пришелся по одному из его крыльев в плечо, разрывая кости и мышцы, пока он искалечил мутировавшую конечность. На этот раз его оружие не подвело, и он развернулся на спину зверя, когда тот повернулся, чтобы укусить и ударить его. Он пополз к его голове, оставив один из своих топоров в его плече, используя свободную руку, чтобы удержаться на ногах. Шкура существа была местами покрыта перьями, местами голая, но под давлением его веса из ее кожи вырвались свежие перьевые шипы, чтобы пронзить его. Они кололи и царапали, когда он тянулся к черепу зверя. Там он вонзил свой топор в одну скопившуюся массу глаз, и пока зверь шатался и истекал кровью, он обеими руками дотянулся до его верхнего клюва и откинул его голову назад.

Клюв был зазубрен и порезал его ладони. Его кровь текла свободно, но боги приняли его боль.

Уперев сапоги в шею монстра, Гуннар начал запрокидывать его голову назад, желая, чтобы его позвоночник сломался. Под ним Сингри пускала стрелу за стрелой в его открытую челюсть; затем она приблизилась, вытащила свой собственный нож и спрыгнула с седла, чтобы нанести удар в шею зверя снизу. Они боролись, боролись и истекали кровью. Гуннар услышал рычание своей дочери, посмотрел вниз и увидел ее, красную от внутренностей.

За их спиной начали прорываться оставшиеся Задушенные Вороны. Сначала несколько, затем многие, вырываясь из схватки и разбегаясь по остаткам лагеря или далеким деревьям. Некоторые, возможно, стали Воронами совсем недавно, носили свою одежду от отчаяния, и теперь видели, как их пути к выживанию опасно редеют. Другие, возможно, были Воронами с рождения, шли своим путем всю жизнь и дрожали при виде руин, в которые вождь Клеймителей и его дочь теперь превратили их идола-падальщика. Некоторых из тех, кто бежал, упали на землю, зарубили. Воин за воином, Клеймители вышли на поле.

Сингри рубилась, ругалась и цеплялась за жизнь, уклоняясь от отчаянных попыток бьющегося зверя избавиться от нее. Гуннар пнул его пяткой и потянул, и что-то поддалось. Монстр завизжал и пошатнулся в сторону толпы. Дендрел вырвался из линии Клеймителя с мечом в руке и ударил его в сердце. За ним последовали еще несколько Присягнувших: Сирути, с мрачным лицом, с дротиками; Санна с мясницким клинком.

Они рубили и рвали, и наконец сила покинула монстра, и как только она угасла, угасла и надежда для выживших Задушенных Воронов. Гуннар, сидя на звере, вытащил свой топор и начал рубить его шею. Он сделал свой последний, хриплый, дребезжащий протест и рухнул.

Гуннар спрыгнул на землю, присоединился к своим сородичам и поднял свой клятвенный камень к небу.

Боги были с ними.

ДОБЫЧА

Они соорудили костер для мертвых и еще один для всего, что не удалось спасти из лагеря Ворон. Они также развели костры для приготовления пищи и поджарили плоть павших лошадей и убитых боевых псов. Пламя десятков костров согревало Клеймители, когда день сменился прохладным вечером. Гуннар наблюдал за сбором добычи и освящением трофеев, снятием кожи и связыванием черепов и уходом за ранеными. Послесмертные дела битвы давали ему мало передышки, но в тихие минуты его взгляд был прикован к самому большому из костров, где был разведен костер из священных предметов Ворон.

Среди них был трон Урджокса. Гуннар увидел эту сломанную фигуру под его ядовитым троном, темную, окруженную ярким пламенем. Если она и горела, то медленно.

Небольшие победы, одержанные Клеймителями после Безумия Чакрика, были актами выживания, но это было нечто большее. Хотя уничтожение одного из тринадцати кланов Снежных Пиков само по себе было признаком больших перемен, такие конфликты были в крови их народа. Они были тем, чего требовали боги, — частью жизненного состязания, необходимым выходом огня, который горел под их ногами и в их сердцах. Чувство победы, исполненные клятвы, было чем-то вроде облегчения. Это было, несмотря на насилие, горе и боль.

Хотя он и старался скрыть это от других, Гуннар все еще чувствовал, глубоко в костях, что он идет по пропасти. Он задавался вопросом, может ли среди разнообразных милостей, которые боги сочли нужным даровать, он найти немного уверенности. Чувство, что его ноги снова опираются на твердую почву. Но этому не суждено было случиться.

Он привел свой народ к победе над Задушенными Воронами во имя устранения опасности до того, как они смогли ударить. Он сделал это во имя  самозащиты и восстановления численности. Однако он также ухватился за то, что он считал возможностью возобновить свой собственный путь, следовать своей собственной великой судьбе, как сказал бы Йорвак. И снова он был разочарован этим — как Наджа, потерявшая голову от безумия, но ясно понимая волю богов, сказала ему, что так и будет.

Гуннар уставился в пламя. Когда они обыскали лагерь после битвы, то не нашли никаких следов скавенов. Он верил, что Сингри видела то, что она утверждала, но кроме извращенного символа, короновавшего трон Лейкаса, не было никаких других доказательств новой преданности Задушенных Воронов.

Это зазубренная, угловатый символ дразнил его изнутри огня, он ухмылялся ему из лица Скела. Он предсказывал ему гибель, насмехаясь над его смертным невежеством.

Боги были с ними сегодня. Он был уверен в этом. Масштаб их победы не оставлял места для сомнений. Даже слабые и раненые чувствовали это. Гуннар посмотрел на один из меньших костров, где слепой Карас осторожно строгал кусок почерневшей кости лезвием клинка, чувствуя благосклонность богов в своей работе, в скрипе ножа, в жаре пламени. Однако сам Гуннар чувствовал лишь холод, который несла с собой ночь. Он искал в огне что-то еще — знак того, что истинные боги смотрят на него, и только на него. Еще один шепот, возможно, еще одно предзнаменование. Доказательство того, что он все еще идет по Пути. Это было жестоко — знать, что боги могут говорить, но не всегда делают это. Знать, что такое уверенность, и быть лишенным этого.

Гуннар смотрел в пламя, пока его глаза не защипало, пока его разум не внушил значение танцующим формам. Он увидел Трехглазого короля, крысу-демона, а затем, непрошеную, рогатую корону королевы Требокровников. Это было немногим больше, чем его собственные фантазии, но его беспокоило то, что даже когда он на мгновение освобождался видений, его разум мечтал о тех, кто не предлагал ему ничего, кроме подчинения.

Испытание ли это? — размышлял он. Или триумфов дня просто недостаточно?

Если не они, то что нужно?

«Отец.»

Сингри вышла из тени и шагнула вперед, чтобы присоединиться к нему. Дендрел был с ней. То, что они двое действуют сообща, редко было хорошим знаком, и их выражения были серьезными. Если слава, которую они завоевали, не нашла отклика в сердце Гуннара, то они, похоже, избегали и его ближайших товарищей.

Несмотря на это, он улыбнулся Сингри, повернулся и обнял ее за плечо.

«Да, дочь», — тепло ответил он. «Ты засвидетельствована. Ты тоже, Лютый Клинок. Я горжусь вами».

Сингри кивнула, но выражение ее лица не изменилось. «Пойдем», — сказала она. «Лейкас обрел голос. Тебе захочется услышать, что он скажет».

Гуннар посмотрел ей в глаза. «Есть ли у него что-то, что он может сказать, помимо того, что ему наговорили крысы?» — спросил он.

«Лжет он или нет, решать тебе», — ответил Дендрел.

«Как и то, как долго он проживет, чтобы вообще говорить», — добавила Сингри. «В любом случае, ты должен прийти. У нас может быть не так много времени. Возможно  мы в опасности».

Она повела его к одной из звериных ям в центре лагеря. Там они разместили выживших Воронов, включая Лейкаса, после битвы.

«Какая опасность, дочь?» — спросил Гуннар, следуя за Сингри.

«Скавены, возможно, не закончили с нами», — ответила Сингри. «Ни с кем из нас».

Она остановилась у закрытого входа в яму, чтобы позволить Гуннару войти. Он учуял запах крови и грязи. Они взяли в плен около двадцати Ворон, и из них около дюжины могли быстро оправиться от своих ран. Все они были обезоружены и привязаны, некоторые к опорным балкам ямы, а другие к низким заборам, которые когда-то разделяли загоны для животных. Они затихли от прихода Гуннара. Они знали, кто он. Хорошо знали.

Лейкас встал на колени среди своих сородичей, едва пострадавший, если не считать синяка от удара который ему нанес Гуннар. Гуннар приблизился, и Сингри с Дендрелем вошли за ним, присоединившись к Присягнувшим, которые несли караул у входа.

«Сингри сказала мне, что ты хочешь поговорить, Лейкас», — сказал он. «Говори. Я выслушаю».

Лейкас пошевелился в своих путах, но не поднял головы. Представление для его людей, подумал Гуннар.

«Возможно, тебе не нравится наше гостеприимство? — продолжал Гуннар. — Я думаю, оно равно тому, что вы оказали моему народу. Но я буду лучше вас. Вы будете есть, если я этого захочу. И то, чем я вас кормлю, не сожжет вас изнутри».

Он наклонился, чтобы прямо взглянуть на Лейкаса, и его голос понизился до уровня едва ли не рычания.

«Я этого не понимаю. Как ты можешь продолжать пить яд, который убил твоего отца? Когда мои люди проявили самообладание и отказались сказать тебе то, что ты хотел знать, это свело тебя с ума?»

Лейкас горько рассмеялся, и Гуннар увидел его глаза. Они были яркими и ясными, глядящими на него сквозь спутанные темные волосы.

«Мы все безумны, Гуннар», — сказал Лейкас. «Боги безумны, и они требуют, чтобы мы тоже были безумны». Он прислонился к деревянному столбу за спиной, почти отдыхая. «Твоя дочь пришла сюда, чтобы позлорадствовать, как и ты», — продолжил он. «Я ей рассказал. Вот почему ты здесь, да? Чтобы услышать это снова от меня. Очень хорошо. Твой народ не был ни сильным, ни храбрым. Клеймители, которых мои всадники поймали в долинах, были напуганы. Они рассказали мне все».

Гуннар напрягся, но не действовал. Он был достаточно быстр, чтобы в один миг покончить с жизнью Лейкаса, если бы захотел, но в его самообладании тоже была сила.

«Но ты не пришел за нами», — сказал Гуннар. «У тебя были дни. Но ты все еще был здесь, когда мы тебя нашли, пойманный с ремнями вокруг лодыжек».

«Ты все еще не понимаешь», — парировал Лейкас. «Нет, мы не ожидали, что ты нас найдешь. У тебя было преимущество. Но нам никогда не было нужды знать, где ты. Провидец просто хотел знать, что ты все еще в горах».

Провидец. Гуннара раздражало, что скавенский титул употребляется с уважением — употребляется вообще.

«Они не собирались посылать нас охотиться на тебя, Гуннар. Им это не нужно. У них есть свои охотники. Больше, чем ты можешь себе представить. У них сила их бога, Гуннар. Бог устроил здесь свой насест, и он не собирался уходить. Сражайся с ним, если хочешь, бойся его, если хочешь, это не имеет значения. Эти горы больше не принадлежат…»

«Это был ты, не так ли?» — холодно и твердо сказал Гуннар. Он позволил своей интуиции руководить его словами. «Ты был первым, кто съежился перед крысой. Твой отец никогда бы этого не сделал».

«Мой отец умер», — с горечью сказал Лейкас.

«Да, может быть от твоей руки? Или от когтей тех, кому ты служишь? Он никогда не терпел чужаков на своей земле. Я знаю это. Поверь мне, Лейкас, иногда я пытался».

Лейкас некоторое время молчал, но пристально смотрел на Гуннара.

«Беги или служи, Гуннар. Это твой выбор. Как и мой».

«Дурак!» — воскликнул Гуннар, вставая. «Мы раскусили крысиный обман и сражались. Мы проливали за тебя кровь, или так мы думали. Пока ты интриговал, трусил, служил».

Сингри и Дендрел наблюдали за ним от входа в яму. Глаза дочери Гуннара были опущены – Гуннар знал, когда она так выглядит - она думает, строит планы, и судя по ее лицу, ей не нравятся выводы, к которым она приходит.

«Я быстро учусь», — сказал Лейкас после паузы. «Это дар, который бог скавенов счел нужным мне дать. Верь мне или нет — мне все равно. Я узнал, что хотели крысы, и сказал «бежим». Мой отец сказал «служим». Полагаю, он заслужил смерть слуги».

«Но теперь ты служишь вместо него», — ответил Гуннар.

«Я заботился о том, чтобы мы выжили», — выплюнул Лейкас. «Если это значит, что я должен служить, я буду служить. Если это значит, что мы должны бежать, мы побежим. Как ты думаешь, почему ты нашел наш лагерь разобранным? Все так, как я тебе сказал. Все, что нужно было знать провидцу, это то, что ты все еще в горах. Ему не нужно было знать, где именно. Что, по-твоему, это значит, Гуннар Клеймитель? Или ты такой тугодум, как говорят?»

Сингри и Дендрел смотрели на него. То, что сказал Лейкас, их нервировало. Гуннар не был тугодумом, но он не доставил Ворону удовольствия втянуть его в спор по этому вопросу.

«Если они от чего-то убегают, — подумал Гуннар, — то нам здесь небезопаснее».

Гуннар повернулся к Лейкасу, но остался стоять. Он вытащил один из своих топоров и оставил его висеть сбоку. Его яркое лезвие привлекло взгляды всех Ворон в яме. В другой руке он держал клятвенный камень, окровавленный и покрытый рунами.

«Ты так много забыл из-за своего страха», — сказал Гуннар. «Так много. Беги или служи. Это слова того, кто уже считает себя проигравшим».

Лейкас уставился на него, и Гуннар почувствовал, что на нем тоже смотрят все остальные. Столько безнадежности в одном маленьком месте. Столько страха. Но даже если Лейкас говорил правду, это не имело значения. Каждая новая трещина, которую он проделывал в скале у ног Гуннара, просто ускоряла процесс, в результате которого она отпадала, открывая более глубокую истину внизу. Путь вниз.

«Позволь мне научить тебя нашим путям», — сказал ему Гуннар. «Учитывая, что ты забыл их. Позволь мне научить тебя, как наш народ вырос за пределы служения. Служить - это путь паразитов и городских жителей».

Он протянул свой клятвенный камень.

«Мы доказываем, чего мы стоим, и боги благоволят нам. Так мы берем то, что нам нужно для выживания. Так мы вершим судьбу по своей воле. Мне все равно, что твой крысиный бог решил свить свое гнездо в этих горах, Лейкас. Если он слышит мои клятвы, как другие, если он благоволит мне, как другие, то пусть остается. Возможно, со временем он покажет, чего он стоит. Однако если нет, то это не лучше, чем хвастаться Сигмаром, предателем-богом, которого так ненавидел твой отец. Это не лучше, чем другие ложные боги горожан. Это просто слабость, которая носит корону».

Гуннар поднял руку, державшую его клятвенный камень, ко рту и глубоко укусил большой палец, пролив еще больше крови на его руническую поверхность. Сингри начала двигаться к нему, ее собственная рука поднялась в предостерегающем жесте.

«Я клянусь в этом», — сказал Гуннар. «Я клянусь научить вас природе Пути, который вы оставили. Я клянусь, что у каждого из вас есть выбор. Выбор не в том, бежать или служить. Он в том, чтобы присоединиться ко мне — или убить меня».

Он снова посмотрел на Сингри. Теперь в ее глазах была неуверенность. Она думает, что я сумасшедший, подумал Гуннар. Это не в первый раз.

«С первыми лучами солнца вы будете освобождены и вооружены. Мы соберемся, и вы встретитесь со мной. Все вы. Я. После этого ваш выбор будет вашим собственным. Я клянусь также, что если меня убьют, вам не причинят вреда. Вам будет позволено самим вершить свою судьбу».

Он подождал их внимания внутри них.

«Я клянусь, наконец. Ни один враг моего народа не переживет грядущий день».

КАЗНЬ

 Гуннар обошел лагерь за несколько часов до рассвета. Ему не спалось. Он не спал уже долгое время. Возможно, мгновение отдыха в седле или несколько проблесков чего-то вроде покоя, ускользнувших, когда он смотрел в пламя. Но не сон. Боги уже давно не даровали ему этого дара.

Он сражался и выиграл одну битву, и теперь он будет сражаться и выигрывать другую. Он нашел часть уверенности, которую искал, в этой решимости — в неизбежности Пути, который он проложил для себя. Он знал, что это было глупо, в некотором смысле. Он не сомневался, что Сингри сказала бы ему об этом, если бы он дал ей шанс. Но боги не приняли его маленьких побед, как и более крупной. Пусть у них будет что-то невозможное, или, по крайней мере, что-то, что станет больше в пересказах, каков бы ни был результат.

Некоторые из его людей нашли передышку для себя, но для многих это было энергичное беспокойство в ночи, которая следовала за битвой. Особенно за битвой, такой как эта. Они поклялись и завоевали славу, и теперь они, на мгновение, были несокрушимы. Молодые Присягнувшие боролись друг с другом в черные часы, или рассказывали истории и хвастались, или просто ели и пили, прокладывая себе путь через припасы, которые они награбили у Задушенных Ворон. Они поднимали головы и поднимали тосты за своего вождя, когда он проходил мимо. Известие о том, в чем он поклялся в звериной яме, быстро распространилось, и это еще больше разжигало огонь, который горел в груди семьи Гуннара. Как он и предполагал.

Путь Гуннара завершился на дворе около палатки Лейкаса, где закончилась битва. Это место стало ему глубоко знакомым в течение дня — он сражался здесь, истекал кровью здесь и увозил отсюда раненых — и поэтому было примечательно, что когда он приближался к нему, что-то чувствовалось странным. Неправильным, совсем неправильным. Ночь, казалось, становилась темнее, когда он вышел на поле…

Огни. Вспышки синего, алого, зеленого цветов.

Наджа.

На краю сборного пункта говорящая с богом танцевала в медленной, нерегулярной манере вокруг громадного трупа Вороньего Монстра. Огни, которые она призвала к существованию, дразнили края его перьев и собирались в ранах, которые он и другие воины нанесли.

Большинство его людей избегали туши зверя, если им предоставлялся выбор. Дикие демоны были опасными существами, святыми и зловещими одновременно, и говорили, что их духи часто были более опасны, чем тела, в которых они жили, особенно в момент смерти. Гуннар сам однажды увидел эту опасность. Он видел, что могут сделать существа в лесу с неосторожной душой. Он видел, что такое настоящее безумие — не те жестокие вещи, которые отчаянные люди творили друг с другом в красный час войны, а извращенные ужасы, которые ждали их за периферией Пути.

Однако в этот момент он заметил, что в движениях Сломанной Наджи не было никакого безумия, а была осознанная уверенность, которая говорила о цели. Ведьминское безумие, охватившее ее перед тем, как они поехали на встречу с Воронами, казалось, ослабло. Гуннар не понимал смысла жестов Наджи, но он верил, что все, что она делала, она делала на благо племени.

Он некоторое время наблюдал за ней. Сломанная Наджа в своей маске из костей и рваном плаще могла бы сойти за Задушенную Ворону. Но она была одной из его людей, всегда. Она видела больше, в некотором смысле, чем Гуннар когда-либо мог.

Он оставил ее заниматься своими делами и пошел один к месту казни.

Поскольку именно он дал клятву вызова, Гуннар был прав, что первым прибыл. Именно он объявил условия состязания и выбрал место, где прольется кровь. Он выбрал открытую местность на северном краю перевала, где земля была расчищена Воронами. Поверхность была плотно утрамбованной и ровной, и не давала преимуществ ни одному из бойцов. Постепенно пологие склоны перевала предоставляли выгодные позиции тем, кто собирался посмотреть на кровопролитие. Хотя лагерь Ворон был большим по меркам Клеймителей, с этой позиции он казался скудным — участок у подножия великих гор, которые противостояли неестественным силам, направленным против них, и сохранили что-то от своего древнего величия. Хотя зловредность Грызя захватила небо, прохладные тени Снежных Пиков имели естественное качество в этом месте, и темнота леса за спиной Гуннара обещала опасности и триумфы славы. Это было прекрасное место, чтобы почтить старые пути.

И это место так же прекрасно, как и любое другое, чтобы умереть, если такова воля богов.

Гуннар нашел свое место, расставил ноги и подождал, пока его люди присоединятся к нему. Ему не пришлось долго ждать. Сначала появилась группа всадников, широко кружащих, чтобы обозначить границу. За ними последовали Клятвопреступники Гуннара и другие соплеменники, затем Дендрел и его кузнецы, которые все вместе толпились по периметру. Вскоре Гуннар остался один в центре круга расчищенной земли шириной около двенадцати ярдов.

Наконец, выжившие Задушенные Вороны были выведены вперед. Сингри медленно повела их с коня, волоча за собой веревку, которая петлей проходила через путы на их запястьях. Еще двое ее всадников сопровождали эту медленную процессию. Выражение лица Сингри было трудно прочесть, и Гуннар знал это как то, как она выглядела, когда держала язык за зубами.

Она думает, что я дурак, подумал Гуннар. В этом была какая-то нежность.

Толпа расступилась, чтобы позволить Воронам войти на место испытания. Веревка, которая связывала их вместе, была снята, скользнув между ними и в толпу. Когда они прошли через пролом, их путь преградила Сильная Гири, которая сверкнула своим ножом, разорвала их путы и подтолкнула их вперед. Несколько из них толкались, плевали или иным образом выражали свое презрение к Клеймителям, но остальные сохраняли самообладание и держали языки за зубами. Они знали, что они все еще пленники, связаны они или нет. Гуннар подозревал, что они также знали, что они все еще племя Аттраморы, и что эти моменты имели значение для богов.

И, конечно же, лучшей возможностью для побега для них будет его смерть.

Лейкас был последним из них, кто вышел на поле боя, в толпу Ворон, которая расступилась, чтобы освободить ему дорогу. Он все еще был их вождем. Затем кузнецы Дендрела вышли вперед со своими мечами и молотами в одной руке и оружием, подобранным у Ворон, в другой. Они бросили их к ногам пленников, и когда они это сделали, раздался совместный звук стали о сталь, когда Клеймители также вооружились. Если бы это стало бойней, то закончилось бы всё быстро.

Лейкас позволил своим сородичам схватить мечи, серпы и копья, затем наклонился и поднял молот с длинной ручкой.

Он предпочитает тупой инструмент, заметил Гуннар, оценивая его. Он не боится приближаться, в отличие от других.

Гуннар отвернулся и сделал несколько шагов к толпе, выравнивая разрыв между собой и своими противниками. Затем он повернулся к ним лицом, повернул шею и поднял оба топора к небу, скрестив их головы. Грохот раздался от Клеймителей. Их голоса заполнили долину и были услышаны богами. Гуннар развел руки и успокоил их.

«В этот день, — начал он — он собирался быть кратким, — посмотрим, по-прежнему ли боги благоволят нам. Посмотрим, есть ли еще место в царстве для тех, кто не служит хозяевам».

Он направил острие топора на Лейкаса.

«Я вызываю тебя, Лейкас, Задушенный Ворон, сын Урджокса. Я вызываю тебя и твоих хозяев».

Они тоже заревели, ударили оружием и затопали ногами по земле. Затем произошло внезапное движение, когда толпа расступилась в сторону Гуннара. Он услышал смущенное бормотание, затем шок. Он повернулся, чтобы посмотреть.

Сломанная Наджа проталкивалась сквозь толпу, согнувшись под тяжестью трофея, который она несла. Говорящая с Богом направилась к центру места убийства и подняла отрубленную голову Дикого Монстра Воронов к небесам. Гуннар не знал, услышали ли боги ее мольбу, но Задушенные Вороны за ее спиной, несомненно, услышали. В них вспыхнуло негодование, и один из них сделал нетерпеливый шаг вперед, направив острие копья на говорящую с Богом. Длинная маска Наджи щелкнула, чтобы повернуться к нему лицом, и он замер, затем его товарищи оттащили его обратно в свой строй.

В воздухе было волнение, похожее на знойный туман. Он тек от предплечий Наджи в череп зверя, где он кусался, шипел и вырывал маленькие языки пламени, которые горели ярко и недолго. Затем бесцеремонным жестом она развела руки и позволила жалкому куску существа просто упасть на землю. Он рухнул на землю у ее ног, отметив центр их импровизированной арены.

Внимание Наджи тут же переключилось на Гуннара. Теперь он видел, что некоторые из тех ярких огоньков все еще горели за ее маской.

«Тринадцать», — сказала она голосом, который, казалось, был для него и только для него. Он ждал продолжения, но Наджа ничего больше не сказала.

Затем она отступила, описав дугообразную тропу к краю толпы. Клеймители расступились перед ней, и она ушла.

Гуннар снова обратил внимание на Задушенных Воронов. Около дюжины из них остались, чтобы принять его вызов. Он принял их вызов, позволил им увидеть, как он оценивает их.

Не дюжина, понял Гуннар. Он не учел Лейкаса.

Тринадцать.

Наступила пауза – короткий момент, прежде чем напряжение в воздухе сменилось открытой жаждой крови. Затем Ворон, который почти нанес удар Сломанной Наджи, снова потерял самообладание и рванулся вперед с копьем в руке. Он издал свой пронзительный боевой клич, и некоторые из остальных последовали его примеру или же рассредоточились по краю арены, чтобы окружить Гуннара со всех сторон.

Если он должен встретить свой конец, пусть это будет так. Пусть это будет здесь, против тринадцати вооруженных убийц, шансы, которые должны быть гибелью для любого смертного человека. Пусть его смерть потрясет его народ на новом пути, если понадобится, на их собственном. Пусть Темные Боги заявят, раз и навсегда, что Путь Гуннара Клеймителя достиг своего конца. Горечь поднялась в груди Гуннара, затем уступила место гневу.

Боги, подумал Гуннар. Это все, что нужно. Увидьте меня.

Он сделал один тяжелый шаг вперед, затем бросился вперед, перенаправляя приближающийся наконечник копья одним из своих топоров. Он шагнул в зону досягаемости своего противника и вонзил локоть в горло человека. Ворон пошатнулся, его хватка копья ослабла, и затем оба топора Гуннара обрушились на него, один за другим, разрывая его торс. Гуннар использовал укус своего оружия как рычаг и подтянул тело Ворона на путь остальных.

Он взревел, и Клеймители последовали его примеру. Волосы на затылке встали дыбом, а пульсирующая боль в висках, казалось, пробудила его хитрость. Он чувствовал запах и вкус крови. Он чувствовал нечто большее, чем он сам, в каждом из этих ощущений и позволял этому чувству овладеть им.

Два кружащихся Ворона бросились на него с флангов, размахивая серпами и крючковатыми мечами. Он поймал один клинок и отступил от другого так, что тот только поцарапал его бедро. Рана была пустяком. Гуннар сделал ложный выпад в сторону одного противника, затем развернулся и ударил другого, заставив его отпрыгнуть назад и прочь от него. Ворон неудачно приземлился и потерял равновесие, дав Гуннару время вернуть свое смертоносное внимание другому противнику. Этот слишком вытянулся и потерял свою руку по локоть. Затем Гуннар бросился вниз к другому, прежде чем тот успел встать, нанеся свирепый апперкот, в результате которого один из его топоров вонзился в челюсть Ворона.

Мне нужно поторопиться, подумал Гуннар. Времени не было: выжившие Вороны уже бросились на него как один.

Гуннар пригнулся, затем бросился вперед, чтобы встретить их. Он втиснулся в зону, где их серпы и мечи были наиболее опасны, прикрывая лицо топором. Их клинки резали его, но он не принимал боль. Один из Воронов дрогнул, когда он приблизился, и этого он схватил за шею и потащил с собой через схватку с другой стороны, используя его тело как щит.

С дикими глазами и в крови, Гуннар смотрел вниз на Ворон, которые теперь развернулись, чтобы встретиться с ним. Тот, что был в его руке, боролся за жизнь. Он сжал сильно его горло, а затем позволил его безвольному телу упасть на землю.

Девять.

Теперь он дал им повод бояться его. Он видел, какой эффект это имело. Несколько человек успокоились, собрались с силами. Это были воины. Среди них был Лейкас, все еще отдававший предпочтение защите, но готовый сражаться, тем не менее. Другие отошли в сторону, желая, чтобы другие были первыми. Они были трусы. Однако некоторые, казалось, дрогнули.

Присоединись ко мне или убейте меня. Это он им сказал, и это был их выбор. Теперь они вспомнили его слова, подумал Гуннар. Как он и хотел.

Воины и трусы двинулись на него, и именно в этот момент эти другие начали действовать. Трое из Ворон отошли от группы, и один из них, возможно, самый умный, дождался, пока толпа приблизится к Гуннару, прежде чем схватить метательный топор и отправить его в толпу Клеймителей.

Но судьба была не на его стороне. Удар не убил, а только ранил и вызвал крик — другие головы повернулись, и предатель-Ворон, кинувший топор, был обнаружен. Толпа разделилась, чтобы броситься на него, и хотя он был умен, он не мог им сопротивляться. Они оттеснили его к краю толпы, которая оттолкнула его обратно на лезвия его собственного народа.

Восемь.

Смерть предателя отвлекла его, и Гуннар не упустил возможности. Он бросился к Лейкасу, намереваясь быстро и жестоко положить этому конец. Первыми его встретили Вороны. Это были бойцы, и их нельзя было запугать одной лишь силой, как других. Или они так считали. Гуннар почувствовал, как в нем поднимается желчь Харра, и тогда он показал им, на что способен гнев. Вместо того чтобы ударить топором, он прыгнул коленом вперед на своих противников, отправив их на землю.

Они боролись, добиваясь преимущества. Ворон схватил руку Гуннара с оружием за запястье и отвел ее, но тем самым дал Гуннару возможность нанести ему удар в живот. Сила ушла из удара, которым Ворон ответил, и Гуннар обрушил свой кулак на его лицо один раз, другой, сломав кости третьим ударом. Он попробовал его кровь, а затем откатился, когда остальные бросились за ним.

Семь.

Маневр приблизил его ко второму топору, все еще торчавшему из головы того, кого он им убил. Он затаил дыхание. Боль и стойкость смешались в животе Гуннара. Он почувствовал, как в нем расцветает новая сила. Гуннар вырвал топор и снова бросил его тем же движением, вонзив его в грудину ближайшего из приближающихся Воронов.

Шесть.

Теперь Гуннар терял импульс. Он быстро встал, выхватил нож в левую руку. Он смаковал вкус меди на нёбе. Его враги потеряли больше половины своего числа; он получил только порезы. Царапины. Его раны жгли, но это ощущение не было неприятным. Оно обострило его чувства. Его люди теперь были полностью позади него, сдерживаемые от собственного желания кровопролития только силой зрелища, которое он им устроил.

Его работа еще не была закончена. Еще один Задушенный Ворон умер, когда Гуннар отбил его удар и вонзил свой нож в его глаз. Он вырвал его и бросил тело легким движением запястья, в подколенное сухожилие другого нападающего, затем провел топором ему по горлу. Он почувствовал удар по спине, когда получил смертельный удар – тупой удар молота Лейкаса.

Вождь Задушенных Воронов выбрал удачный момент. Гуннар споткнулся и почувствовал, как что-то хрустнуло в его позвоночнике, но отказался падать, качнувшись вперед и в сторону от Лейкаса и схватив другого Ворона за талию. Он повалил его на землю, но быстро встал, топая каблуком сапога, чтобы разбить его череп об утрамбованную землю.

Три.

Удар Лейкаса заставил Гуннара пошатнуться, и он моргнул, чтобы избавиться от надвигающейся усталости. Он сделал шаг вперед. Его поза была менее доминирующей, чем прежде, но в ней также была сила. Он позволил себе наклониться вперед, освободив руки, и поманил Лейкаса и его оставшихся Клятвопреступников проверить себя против него.

Толпа затихла, чувствуя, что это будет момент смерти. Лейкас высоко поднял молот, готовясь нанести смертельный удар по голове или шее. Остальные наносили удары мечами, чтобы прижать Гуннара и не дать ему отступить. Он не отступил. Он надавил вперед и позволил их клинкам попасть ему в бедро и плечо. Его топор поднялся, чтобы попасть под головку молота Лейкаса, и два вождя сблизились. Гуннар плюнул в лицо младшему воину, затем ударил его головой, сломав ему нос. Затем он воспользовался мгновенным преимуществом, которое это ему дало, и развернулся, увлекая за собой двух других Воронов. Их мечи были достаточно глубоко в его теле, чтобы они двинулись вместе с его телом.

Его топор мелькнул вниз и отрубил еще одну руку. Затем вылетел и отрубил голову.

Один.

Лейкас был теперь позади него, и Гуннар развернулся к нему лицом. Раздался удар. Лицо его врага покраснело от напряжения, но в его глазах горел свет — слабый проблеск победы. Гуннар посмотрел вниз и увидел, что в кулаке Лейкаса был грубо выкованный обруч из металла. Нож-скавенов, его лезвие было в животе Гуннара.

Гуннар вообще ничего не почувствовал.

Лейкас вытащил оружие и ударил его снова, ниже. Затем снова. Каждый удар прорывал плотину новой реки крови. Гуннар просто смотрел на него сверху вниз. Он видел недоверие в глазах Лейкаса. Рука Ворона начала дрожать. Он колебался, затем вернул взгляд Гуннару, ища боли, ища смерти. Ища свою победу, которая рассыпалась в пыль в его руках.

В толпе царил гнев — ярость, которая грозила в любой момент уступить место жестокому возмездию. Но Гуннар не упал. Лейкас двинулся, чтобы вырвать клинок, но Гуннар схватил его за запястье, удерживая на месте. Другой рукой он ударил вверх и схватил молодого человека за шею. Лейкас забился и попытался отвернуться, но Гуннар не поддался, развернув его и заставив посмотреть ему в глаза.

Он душил его, наклонившись вперед, пока он это делал, клинок Лейкаса все еще был в его животе. Вождь Ворон бился, умирая, и только когда он наконец затих, Гуннар вырвал из себя нож, отбросил его в сторону и встал.

Он был смертельно ранен, но он стоял. Он стоял, потому что он этого хотел, и потому что этого хотели боги. Он сорвал с шеи клятвенный камень и позволил ему пропитаться своей кровью. Теперь они ринулись к нему, его люди, перешагивая через тела его врагов.

Гуннар принял их приветствия, их толчею восторгов. Он наклонился, подобрал свое оружие, снова поднял его к небесам и заревел. В рёве не было слов, только ярость, боль и триумф. Клеймители присоединили свои голоса к его голосам.

Он искал Сингри. Она не рванула вперед вместе с остальными. Она все еще была верхом, и ее взгляд был в другом месте, отвлеченный...

Другой звук подорвал торжествующий шум Клеймителей — грохот под их ногами и в небе. Горы время от времени содрогались. Это было в их природе. Но это было странное, более внезапное нарушение, чем то. Оно имело прерывистое качество, как дрожь пилы по устойчивому стволу.

Как смех.

Небо потемнело.

Небо стало зеленым.

За далекой сломанной Аттраморой вспыхивали и кружились огни, когда в небо утра взмывали молнии зеленого пламени, увлекая за собой тьму. Они описывали дугообразные пути, которые возвращали их к удару среди гор и предгорий, и там, где они ударялись, поднимались облака горящего варп-камня, поглощая полосы ландшафта.

Гуннар похолодел, увидев, как на его глазах разыгралась катастрофа в Безумии Чакрика.

Грызь рос. Он ждал, чтобы вырасти, и вот настал его момент.

Все, что нужно было знать провидцу, это то, что ты все еще в горах, сказал Лейкас. Ему не нужно было знать, где именно.

Гуннар почувствовал на себе руки, тянущие его к лошадям, когда яркий шар зеленого пламени поднялся из-за горы его рождения и вырисовывался в небе над ним. Его Путь теперь казался прямее, чем у других, как будто он шел прямо вверх. Он стал больше, и Гуннар понял, что это потому, что он падал в сторону долины, в которой он стоял.

Тринадцать шепотов, тринадцать жизней. Башни возвышаются, изрыгая огонь…

Он видел, как его люди замерли, темные силуэты вырисовывались на фоне сияющей злобы гнездящегося бога.

Они побежали.

Это был единственный выбор, который у них был.

МЕТКА

ИСХОД

Давным-давно

В конце века

Снег покрывает горы – незнакомые, безымянные вершины.

Они вели лошадей, а лошади несли слабых и раненых. Температура резко упала за последние несколько дней. Сначала это было облегчением — передышка от пылающей страны, из которой они бежали, и ужасов, которые там пробудились. Пришли монстры. Демоны, существа, чьих имен не было в памяти смертных.

Эти немногие, кто теперь бежал под защиту далеких гор, могли считать себя счастливчиками: их жизнь прошла в движении. Поколения называли леса и равнины Акши домом, и они знали, что значит работать с царством, а не против него. Их путь был лесным пожаром: быстрый, неистовый и часто опасный; воинственный, когда того требовал сезон. Они принимали опасность как неотъемлемую часть жизненного ритма и не боялись ее. Эти традиции уберегли их в первые дни новой Эпохи Разрушения. На данный момент они были избавлены от хищничества извращенных зверей, которые рыскали по пылающему Акши, а их караван-сараи и деревни были слишком малы, чтобы сгнить изнутри, как это было с большими городами.

«Это не мои люди, — думал Гуннар, видя сон. — В мягких одеждах и сбруе для верховой езды».

Стойкость не дала им постоянной защиты. Бред, чума и гнев поглотили их соседей одного за другим, распространяясь, как зараза, побуждая каждое племя ко все большим актам разврата и насилия. Неестественная жажда крови была худшим и самым жестоким из этих недугов. Народ Акши был вспыльчивым по своей природе, и никогда не требовалось многого, чтобы разжечь их сердца и подтолкнуть к безрассудным действиям. Однако это был не всплеск страсти среди молодых — это было единичное, навязчивое безумие, естественный дух Царства, извращенный и эксплуатируемый силой, превосходящей их стойкость.

Племена центральной части страны стали кровожадными мародерами, которые проносились по равнинам и ревели голосом красного бога. Громовержец и его сородичи, насколько могли судить мудрецы, полностью затихли.

Трусы, боящиеся говорить.

Те, чья храбрость, хитрость или удача помогли им пережить эти опасные дни, собрали то, что могли унести, и бежали. Они образовали новое племя, свободное объединение семей, охотничьих отрядов и диких людей, объединенных тонкой нитью здравомыслия в мире, который быстро терял свой разум. Вокруг них заканчивалась эпоха, и поэтому они цеплялись друг за друга. Пока что они официально не признали лидера, но среди них были ветераны Царства, и именно они брали на себя ответственность, когда нужно было принимать решения.

Поиск гор был идеей Эшеи. Она знала эти вершины в юности как далёкое очарование, гиганты, которые появлялись на краю горизонта, когда её путешествия уводили её далеко на юг. У неё никогда не было причин приближаться к ним: они были далеко от любого города, порта или промежуточной точки, которые она знала. Теперь это были ценные сведения.

Она узнала их названия из карт, которыми владела старая Хетика, торговка и ученый, чья хижина пробиралась через царство на больших колесах, влекомая командой мычащих зольных бивней. Хетика требовала большую цену за предметы первой необходимости — сплавы дуардинов, хорошую веревку и кожу — но настаивала на свободном обмене знаниями. Карты, в данном случае, рассказали многое:

Снежные вершины. Звери и опасность.

Этого было достаточно для Эшеи. Какие бы опасности ни таили в себе горы, они были бы столь же опасны для одержимых кровью грабителей низин, как и для тех, кто теперь искал в них убежища.

Однако холод становился проблемой. Карты Хетики не учитывали его. Эшея осматривала линию леса, ее лошадь медленно продвигалась по нетронутому снегу впереди их строя. Иней блестел на ее одеждах, и холод проникал сквозь ее верхнюю одежду, покрывая инеем ее ездовые кожаные доспехи.

Им понадобятся меха и шкуры.

Она остановилась, чтобы оглянуться. За ней следовала змеящаяся колонна беженцев, сбившихся в кучу и отчаявшихся. Они цеплялись за тепло, которое давали их скакуны и вьючные животные. Далеко внизу горело Царство, и страх перед тем, что их там ждало, гнал их вперед.

Слабые не выживут.

Она сморгнула иней, собравшийся на краю ее головного убора, и заставила замолчать эту немилосердную линию мышления. У нее все еще была ее гордость, как и у тех, кто следовал за ней. Некоторые все еще несли флаги или вымпелы, которые объявляли идентичность племен, которыми они когда-то были. Они несли их на древках знамен или прикрепляли их к древкам копий, позволяя им ловить резкий ветер. Она знала эти символы всю свою жизнь, но сейчас, когда она смотрела на них, они казались ей незнакомыми. Клочья льда нарушали их узоры, а испепеляющее прикосновение ветра истерло их края. Она видела их так, как видела гора, или, возможно, как само время. Как будто они начали исчезать у нее на глазах, когда одна эпоха заканчивалась и начиналась другая.

«Эшея!»

Верна приближалась к ней, разгребая снег по колено, спотыкаясь в спешке. Остальные повернулись, чтобы посмотреть на нее.

«Эшея!» — повторила она, прикрывая глаза рукой и оглядывая переднюю часть колонны. Верна была ловцом животных, иногда она бывала тороплива, слишком любила первой кричать, смеяться или хвастаться. Но сейчас в ее голосе звучала настоящая настойчивость.

Эшея вывела коня из строя и подняла руку. «Я здесь, сестра», — крикнула она. «Подойди».

Когда Верна сократила расстояние между ними, Эшея спрыгнула с седла. Они сжали предплечья друг друга, и Эшеиэя искала глазами сестры ту беду, которая заставила ее оказаться в первых рядах колонны.

Верна не стала дожидаться вопроса.

«За нами следят, Эшея», — сказала она, тяжело дыша.

«Ты уверена?»

Верна торопливо кивнула. «Да», — сказала она. «Я подозревала это, но теперь я уверена. Вчера вдалеке я увидела, как стая речных сорокопутов внезапно быстро взлетела».

«Где?»

«Далеко, внизу, на западе, у подножия горы, но они не…»

«Сейчас сезон ночевок. Речные птицы не соберутся в стаю, если их не потревожить».

«Да, да», — сказала Верна. «Затем, вечером, я наблюдала и ждала, пока не стемнело. Я увидела дым за деревьями, Эшея».

Выражение лица Эшеи смягчилось. «За последние недели мы видели много пожаров, Верна».

«Ну, да…» — начала Верна, торопясь к дальнейшим объяснениям. Эшея схватила ее за руку и успокоила.

«Я верю тебе», — ответила она. «Ты молодец. Пойдем, поедем вместе».

Эшея снова села на коня и подтянула сестру за собой. Затем она обошла всех и подняла руку, сделав отработанный жест на старом языке знаков, который означал «следуй за мной».

Беженцы, привыкшие теперь следовать за Эшеей, куда бы она ни повела, сделали так, как она приказала. Она направила их к крутому склону и погнала своего коня вперед. Этот путь был каменистым и опасным, и по нему нужно было идти медленнее. Однако она последовала своему инстинкту и вскоре снова нашла свой темп.

«Я думала, что мы поднимемся к ущелью медленным путем», — объяснила она, импровизируя свой путь по склону горы. «Но так мы доберемся туда быстрее».

«Ущелье?» — спросила Верна.

«Да. На старых картах Хетики его ясно видно — нет пути ни в заснеженные вершины, ни из них, кроме ущелья. Оно широкое и неглубокое, и оно быстро приведет нас под защиту гор».

«Этот путь не кажется быстрым или удобным».

«Нет, полагаю, это не так», — признала Эшея. «Но лучше пойти по прямой, если опасность поджидает нас сзади. Есть более длинная дорога, но она длинная и извилистая, и оставляет нас беззащитными».

Она почувствовала, как Верна обернулась и посмотрела назад. «Эшея, им трудно за нами успевать», — сказала она.

Эшея посмотрела сама. Ее сестра была права – там, где снег редел, выбранный ею маршрут был менее ясен. Их марширующая колонна останавливалась и теснилась, когда они пытались следовать за ней, и была опасность беспорядка. Эшея остановила своего коня, наклонилась к одному из своих седельных мешков и вытащила выцветший клочок пергамента и кусок угля.

«У тебя все еще есть карты?» — взволнованно спросила Верна, наклоняясь вперед. «Почему ты не сказала?»

Эшея подняла обрывок, чтобы ее сестра могла рассмотреть его более отчетливо – увидеть, что это был всего лишь фрагмент, обгоревший почерневший по краям, его отметины были неразборчивы. Верна вздохнула, увидев его.

«Карты исчезли», — сказала Эшея. «Я нашла это в том, что осталось от хижины Хетики. Вместе с этим углем», — добавила она.

Она повернула клочок к его пустой поверхности и начала чертить темную линию углем. Она оглянулась назад, на тропу, по которой она шла, позволяя своему собственному с трудом приобретенному опыту вести ее взгляд по склону горы. Путь наверх был все еще ясен для нее, даже если он не был ясен для тех, кто следовал за ней. Она начертала этот маршрут на пергаменте — угловатый ряд нацарапанных линий, которые указывали, куда идти, где повернуть, куда подняться.

«Вот», — сказала Эшея, протягивая клочок сестре. «Это карта. Отнеси ее им. Потом поторопись. Оставшуюся часть пути я пойду медленнее».

Верна упала на снег и поспешила прочь, скользя и падая в спешке, чтобы добраться до беженцев во главе колонны. Затем она проделала свой собственный путь обратно, а Эшея обратила взгляд на подъем впереди и составила свой план. После этого они поехали вместе, медленно, стараясь останавливаться, чтобы убедиться, что остальные не отстают. Воздух становился заметно тоньше, когда они поднимались, как будто его лишил своей насыщенности резкий ветер, который продувал эту часть склона горы.

Затем они поднялись на вершину и оказались у устья большого ущелья, разделяющего горы Адамантовой цепи от Снежных пиков на юге. Оба хребта представляли собой невозможную границу, если смотреть издалека — окутанные облаками каменные стены, увенчанные льдом и огнем. Здесь, однако, можно было попытаться пройти. Ущелье, как и было обещано, было широким и неглубоким, его более глубокие участки скрывались за участками леса, которые начинались недалеко от того места, где оказались сестры, и тянулись на юг. Его склоны были крутыми, но далеко друг от друга — полдюжины стадий или больше, даже в этом узком месте. Племя гаргантов могло бы пройти по нему плечом к плечу, заметила Эшея.

Верна обхватила Эшею сзади и взволнованно прошептала: «Ты была права!»

Эшея улыбнулась. «На карте Хетики это место было названо Укусом Вулкатрикс», — сказала она. «Она получила знания от аридийских торговцев, а они — от Востарги. Думаю, это одна из их историй. История о Боге Молота и Убийце и о великом ударе, который был нанесен здесь, расколов горы».

Верна наклонилась, ее интерес возрос. «Ты знаешь эту историю? Я бы послушала», — сказала она.

«Знаю», — ответила Эшея. Затем она рассказала е медленно, насколько могла, переплетая знания Хетики со своими собственными выдумками, пока они вели беженцев в леса ущелья.

Она рассказала о Великом огненном зверь, о бедствие людей. О Боге-убийце с топором в руке. Об огне и опустошении, разрушении и переделке мира.

Миф – это  заблуждение. Истины, утерянные временем.

Тьма окутала их, когда они искали убежища в Укусе Вулкатрикс, под тенями деревьев и гор. Затем свет Хиша скрылся за горизонтом. Когда наступила ночь, они разбили лагерь.

Эшея немного поспала ранним вечером, не укрывшись у края костра. Она видела яркие сны, но когда она просыпалась, эти ночные путешествия оставляли ей только чувство дезориентации и беспокойства, их особенности терялись с пробуждением. Дикость и безумие были неизгладимыми впечатлениями от снов, как и послевкусие крови. Она крепко сжимала свой топор, пока спала.

Она поднялась и взглянула на сбившихся в кучу, усталых и отчаявшихся людей вокруг нее. Те, кто не мог спать, пристально наблюдали за ней. Она не знала, когда стала их лидером, но теперь она знала, что это ее положение.

Слабые не выживут.

Опять эта тяжелая мысль. Эшея отмахнулся от нее и пошла сменить вахту Верны.

Им понадобятся меха и шкуры.

В этом была правда. В этих лесах могли быть звери — дичь, существа, на которых можно охотиться ради шкур и мяса. Что-то, чем можно занять Верну утром.

Она подошла к краю лагеря, где просветы в деревьях давали проблеск звездного света. Небеса удерживали ее внимание, даже когда она нашла свою сестру и отправила ее обратно на покой.

Вокруг не было ничего, кроме тишины, когда Эшея начала свое одинокое бдение. Далеко-далеко, за краем ущелья, на горизонте собирался багрянец, пронзенный вспышками далеких молний. Казалось, что мир сгорал, обугливался до черноты, пока не остались только клочки.

«Если боги боятся говорить, — подумала она, — пусть слушают».

«Дайте нам немного удачи», — сказала Эшея, не обращаясь ни к кому. «Дайте нам хотя бы это».

Их удача нашла их утром, когда рассветало, в конце третьей стражи. Поднялся шум, когда измученные стражники бросились обратно в лагерь, разбудив Эшею и всех остальных.

«За нами следят!»

«Военный отряд на краю ущелья!»

«Они идут!»

Верна помогла Эшеи с ремнями ее кожаных доспехов, и седобородый охотник вложил ей в руку хорошо выкованное копье. Она поскакала к краю леса в сбруе вождя-эмиссара, как будто старые обычаи что-то значили после ужасов, с которыми они уже столкнулись. Переговоры никогда не были ее вотчиной, и она приготовилась метнуть копье в грудь первого попавшегося ей на глаза окровавленного грабителя и поскакать к укрытию среди деревьев, где местность могла бы им благоприятствовать.

Однако не безумие и дикость встретили Эшею у входа в ущелье, а авангард воинов, маршировавших под знаменами, очень похожими на ее собственные, — потрепанными погодой штандартами племен центральной части страны.

Она поняла, что это не военный отряд, хотя и понимала причину ошибки. Здесь были те, чье оружие недавно использовалось. Они несли шрамы войны и лишений. Лишь немногие ехали на лошадях, и они предпочитали держать строй. Их боевая линия была, возможно, в два ряда глубиной — хрупкий щит, выставленный перед теми, кого они защищали.

Раненые, старики и дети с пустыми глазами жались друг к другу, чтобы согреться и защититься. Их было меньше, чем беженцев Эшеи, но они были похожи внешне. Она смотрела на тех, кто шел к ней, и видела зеркало своего народа.

«Кто вы?» — крикнула Эшея, держа копье на весу. Всадник вырвался из толпы и осторожно приблизился. Эшея увидела изрезанное глубокими морщинами лицо, отмеченное лишениями — облик воина. Ее противник был на несколько лет старше и держал свое копье низко. Его потрепанные доспехи когда-то были искусно выкованы.

«Я Алганис», — начал он, и их обоих одновременно осенило странным узнаванием.

«Лютый Клинок?» — вмешалась Эшея.

Закаленный воин замер, по-видимому, обеспокоенный.

«Кто…» — выдавил он.

«Я — Эшея», — сказала она ему. «Я говорю от имени этих людей. Ты мой, кузен. Ты действительно он».

Она была девочкой, когда в последний раз ее племя присоединилось к каравану своих далеких сородичей. Она помнила лишь немногое из того времени. Смех, пиршества, соревнования. Бравада, песни, чудеса мастерства из кузниц Черных Кулаков.

Она вспомнила один жест — то, как ее мать приветствовала вновь прибывших, признание их общей истории.

Эшея Клеймитель поднесла кулак к груди и кивнула. Алганис Лютый Клинок сделала то же самое, и они узнали друг друга как выживших.

КЛЯТВА ВЫЖИВШЕГО

Сейчас

Когда Гуннар проснулся, боль в животе прошла, хотя рубцовая ткань, образовавшаяся на его ранах, была жесткой на ощупь, как вареная кожа. Его тело снова стало целым,  его сила — восстановилась. Он чувствовал, как огненный воздух входит в него. Дым в убежище рассеялся, и Наджи нигде не было видно. Зеленоватый дневной свет давил на тонкий холст.

Горка черного пепла — вот все, что осталось от языка Вороньего Монстра. Через него царство вдохнуло в него энергию другой жизни. Он мало что понял из того, что увидел, но он чувствовал это, до мозга костей.

Это было похоже на уверенность. Совсем немного. Но её было достаточно.

Гуннар вышел смелым и нелепо себя чувствующим в грубом убежище, которое они нашли среди безлистных деревьев, его обновленная энергия была  странной для ужасного состояния мира, в который он вернулся. Пожары смерти продолжали выжигать жизнь из этого места, даже когда его люди отдыхали , удушая сущность Царства и заменяя ее чем-то горько неправильным. Тонкий слой пепла покрывал все в поле зрения, включая самих Клеймителей.

Всё, кроме него.

Они плотно обернули плащи и шкуры вокруг своих лиц и прикрыли глаза от едкой пыли в воздухе, но он шел среди них нетронутый и равнодушный. Некоторые стояли при приближении Гуннара, другие выходили из наспех вырытых укрытий. Он словно видел их впервые – свой народ, во всей его полноте.

И они смотрели на него.

Голова Сломанной Наджи внезапно дернулась, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него. Она сгорбилась над бойцом Скейром с топором, который был сильно обожжен во время их бегства из долины Ворона, но все еще был жив. Ведьма кивнула один раз, клюв ее маски опустился медленным, ровным движением. Что-то искрило на кончиках ее пальцев, и Скейр проснулся со звуком шока и боли.

Зловонный пепел пытался осесть на плечи Гуннара или зарыться в его волосы и бороду. Он смёл его.

Он увидел, как Сингри поднялась из-под покрытия, которое она повесила на деревья, чтобы укрыть животных и лошадей. Она следила за ним внимательнее всех. Он почувствовал, как ее взгляд устремился на его травмы или на то место, где должны были быть его травмы. Он увидел, как она переваривает скорость его выздоровления, недели или месяцы, которые должны были пройти, враждуя с реальностью короткой, безумной ночи, которая прошла. На ней проглядывала облегченность, обеспокоенность и незаданные вопросы.

«Да, дорогая, — подумал Гуннар. — Возможно, я сошел с ума, но мир тоже сошел с ума».

В этот момент Сингри не была тем человеком, которого он искал, но Гуннару не потребовалось много времени, чтобы найти его. Когда он вышел из зарослей спутанных ветвей и мусора, он увидел фигуру в шлеме, идущую к нему с противоположной стороны.

Дендрел отвернулся от своих кузнецов, предоставив им заниматься своей работой. Они занялись починкой и переделкой шлемов, масок, наплечников, делая все возможное, чтобы обеспечить защиту от Грызя. Это было практичное, находчивое начинание, которое Дендрел поручил им. Теперь это имело смысл для Гуннара: Дендрела почти не видели без шлема, потому что он понимал лучше, чем сам Гуннар, насколько близко они были, в любое время, к смертельной опасности.

Опасность была всегда, подумал Гуннар, когда он обдумывал промежуток времени, который разворачивался за пределами его понимания.

Гуннар поднес кулак к груди, приближаясь к Дендрелу, и Дендрел, несмотря на всю свою сдержанность, вернул ему жест.

Гуннар призвал эхо древней встречи их народа не для Дендрела, а для себя. С его помощью он разжег голос внутри себя.

Они знали друг друга как выжившие.

«Старый друг, я должен извиниться перед тобой», — сказал Гуннар.

Если Дендрел был ошеломлен чудесным выздоровлением Гуннара, то это застало его врасплох. Он колебался, пока двое мужчин сжимали запястья друг друга.

«Твои клятвы — твои собственные, Гуннар», — осторожно, но твердо сказал Дендрел. «Но ты не повелеваешь огнём, падающим с неба, или гневом, сотрясающему горы».

«Нет, не повеливаю», — ответил Гуннар, не смутившись выводом кузнеца. «Но я ошибся, это не наш путь».

Глаза Дендрела сузились. Теперь кузнец видел, что то, что претерпел Гуннар, было чем-то большим, чем просто физическое излечение. В его голосе не было такой уверенности с той ночи, когда он стал вождем — ночи, когда Йорвак был для них потерян.

«Мы выжили, Лютый Клинок», — сказал Гуннар громче. Они оказались в центре пепельной поляны, и Клеймители собрались, чтобы стать свидетелями того, что произошло между ними. «Ты сказал мне это на вершине Пасти Цуна, и всё это время я думал, что этого мало».

Гуннар потянулся и схватил Дендрела за плечо.

«Я думал что наш путь этот не наша судьба, что наши клятвы перед богами не имеют смысла. Мне показалось, что стали изнеженным горожанинами — теми, кто получает безделушки из рук самозваных богов и говорит, что этого достаточно».

Дендрел ощетинился.

«Вот за это я должен извиниться», — решительно сказал Гуннар, обрывая Дендрела, прежде чем тот успел вмешаться. «Я не понимал. Теперь я понял. Выживание — это не мелочь. Это единственное что важно. Пережить невозможное — это наша великая судьба. Выживание — наше оружие. Выживание — наша месть».

Теперь он говорил не только с Дендрелом, но и со всеми воинами вокруг. С теми, кто видел, как он в одиночку противостоял тринадцати убийцам и выжил. С теми, кто прошел с ним через опустошение и выжил. С теми, чьи предки выдержали огонь, лед и бурю и выжили.

«Вот что показали мне боги», — сказал Гуннар громче, поворачиваясь лицом к своему народу. «Что дома, убежища, территория — это не то, кем мы являемся. Эти горы — они не постоянны. Когда они трясутся и трескаются, я вижу их такими, какие они есть. Убежище на ночь, которое рушится с рассветом».

Он чувствовал напряжение в толпе. Клеймители воевали с другими племенами за господство над Снежными вершинами с тех пор, как кто-либо мог их помнить. Это было не мелочью — положить конец войне.

«Это был не первый наш дом», — сказал Гуннар, вынимая свой клятвенный камень и высоко поднимая его. «Клянусь перед всеми вами и перед каждым из богов, что он не будет нашим последним!»

Гуннар почувствовал, как огонь в его груди разгорается, незримо охватывая души его сородичей.

Он поднял нож и полоснул себя по ладони. Лезвие, хотя и острое, едва коснулось его кожи. Тонкая темная линия была всем, что указывало на проход ножа. Темная кровь медленно, но целенаправленно сочилась на клятвенный камень Гуннара, омывая руну на его поверхности в резком рельефе.

«Мир трескается, и мы видим его крах», — сказал он. «Это уже случалось раньше. Это случится снова. Эти времена раздоров — наши. Это времена, которые определяют нас. Мы не торгуем своими жизнями. Мы не даем клятв одному хозяину, а затем другому, не обременяем себя драгоценностями и не откармливаем себя для убоя. Наша судьба — не быть падалью . Это важно, а не земля или ресурсы — сокровища, которые Задушенные Вороны охраняли от нас. Это сокровище, которое мы завоевали вместе».

Гуннар не видел, кто начал шум, но он быстро распространился — топоры стучали по щитам, молотки по хрупким стволам деревьев. Эти звуки поднимались под его словами и несли их выше.

«Сегодня мы отправимся к сухим рекам. Мы последуем за ними к Укусу…»

Сейчас он известен под другим названием.

«Мы последуем за ними в ущелье Злобы Валка», — продолжил он. «Там есть тропа, которая уведёт нас от сломанной горы, уведёт от крысиного демона и его яда. Земли за пределами горы когда-то были нашим домом. Пока мир трескается и сотрясает стены городских жителей, давайте будем быстры, с благословения богов и нашей смелостью сделаем эти земли снова нашими!»

Гуннар широко раскинул руки и обнял дух, который через него окутал в его народ. Затем он снова повернулся к Дендрелу. Когда он обращался к племени, кузнец снял шлем и держал его под мышкой. Гуннар наблюдал, как он поднял молот и опустил его на свой шлем один раз, второй, добавляя звенящее подтверждение к словам Гуннара.

Дендрел не улыбнулся, но когда шум начал стихать, в позе кузнеца произошла заметная перемена.

«Я принимаю твои извинения, Гуннар», — сказал Дендрел. «Боги, должно быть, говорили громко. Или, может быть, я говорил слишком тихо. В конце концов, я именно это и советовал».

Гуннар рассмеялся — тихим рокотом веселья. «Да, если ты видишь это именно так, я не буду бросать тебе вызов», — ответил он. «Теперь, однако, мы делаем это по правильным причинам».

На краю толпы Сингри стояла, держась одной рукой за поводья лошади, и наблюдала, как ее отец снова вступает в роль завоевателя-вождя. Неважно, насколько они были ранены, насколько их преследовали болезни и усталость, это то, что было нужно племени. Цель, переплетенная с предвидением, поддерживаемая уверенностью. Но в этот момент она увидела также своего дядю, Йорвака. Она увидела Урджокса и Королеву Войны. Она увидела путь, по которому шел ее отец, — Путь, который излечил его и теперь двигал вперед.

Путь, по которому он шел в одиночку, несмотря на орды, которые следовали за ним.

Она посмотрела на отца и задалась вопросом, слышал ли кто-нибудь, как и она, более глубокую и опасную приверженность, которая скрывалась за его словами.

«Выживание — наше оружие.

Выживание — наша месть.»

ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА

ПУТЬ

У подножия Снежных вершин

В бассейне пересохшей реки

Когда Грызь пробуждается

Мародер, умирающий под топором Гуннара, не имел никаких отметин, которые он мог бы распознать. С оружием, все еще торчащим из груди мужчины, Гуннар шагнул вперед и использовал его тело как щит против зазубренных клинков его товарищей. Рядом с ним Дендрел оттеснил еще одну группу грабителей, широко держа меч и молот, удерживая их вне зоны поражения. Стрелы Сингри хлестали вниз с коня, одна за другой, прореживая врагов.

Когда-то эта банда убийц могла быть одним из речных племен. Возможно, что бедствия, охватившие горы, вывели их за пределы безумия — или, проще говоря, они всегда были безумны. Тринадцать племен когда-то разделили Снежные вершины между собой, но их численность не учитывала каждого бродячего грабителя, который мог бы забрести сюда в поисках добычи. Это были дикие земли, и они порождали диких людей. Для городских жителей все люди гор были одинаковы в своем варварстве — но это был ограниченный взгляд, удел лицемеров.

Гуннар Клеймитель в молодости убил немало фанатиков-сигмаритов. От них исходил тот же запах, что и от этих мародеров. Тот же взгляд был в их глазах — взгляд человека, который перед лицом жестокости ищет убежища в бессмысленном фанатизме. В том, как жили эти люди, не было никакого достоинства, подумал Гуннар. И вот они умирали теперь, когда он был среди них.

Они пролили кровь на сухую почву русла реки, продвигаясь к дальнему берегу. Когда-то там стояло каменное сооружение, которое с тех пор рухнуло, и его разрушенная громада, очевидно, была тем местом, где эта банда негодяев разбила лагерь. Оно могло послужить той же цели для теперь уже кочевых Клеймителей, когда мрачная работа дня будет закончена. Основная часть племени осталась на дальнем берегу реки, следя за продвижением Гуннара и его Клятвопреступников из леса, сохраняя свои силы и высматривая засады.

Гуннар вырвал свой топор и мародер упал на землю. Он почувствовал запах крови и мерзости и рванулся вперед, переступая через павших, настаивая на смертельном бою с каждым встреченным им врагом и быстро заканчивая все такие столкновения. Он больше не чувствовал, что эти убийцы могли угрожать ему таким образом, который имел бы значение. Встретиться с ними означало просто заявить и подтвердить свое господство — продемонстрировать свои дары, свою великую судьбу, превосходство своего нынешнего положения. С помощью этих даров и своей собственной мощи он накормил кровью и внутренностями голодное царство и выполнил клятву, которую он дал своему народу и богам.

Он бросился вперед с низким, широким ударом – финт, который оставил Дендрела свободным, чтобы укрепить свою позицию и выгнать другого мародера на путь Гуннара. Этого Гуннар ударил рукояткой одного из своих топоров, затем обезглавил другим.

Новое чувство цели Гуннара говорило с ним. Каждое убийство было выполненным обещанием, шагом вперед. Он наблюдал, как последний грабитель рухнул на землю, и запомнил, где упала его голова. Еще один трофей. Он заберет его позже.

«Одно дело за раз», — подумал Гуннар. Когда он обрел опору, Сирути пронеслась мимо него, держа в каждой руке по копью. Она ловко взмахнула и всадила одно в горло нападающему мародёру, используя против него его собственную инерцию, прежде чем приблизиться и пронзить его другим. Когда она вырвала своё оружие, она взвыла и бросилась на следующего, ближайшего врага, только чтобы обнаружить его уже в опасной близости с тесаком в руке.

Сингри развернулась и пришпорила своего коня, чтобы растоптать наступающего убийцу, сбивая его с ног, в то время как она направляла свое внимание – и свои стрелы – в другое место. Щиты Клеймителей выдвинулись вперед, чтобы прикрыть всадницу, и линия продвинулась еще на шаг. В другом месте битва за этот участок сухой реки разразилась серией жестоких схваток – но в том, как Клеймители вели войну, была стратегия, доверие и цель. Гуннар был рад видеть, что трудности не подорвали силу его людей, а неуверенность не украла их меткость.

Он многого от них требовал, и они приняли этот вызов, как он и ожидал. В недели, последовавшие за расширением Грызя, было нелегко. Решение Гуннара покинуть Снежные Пикс можно было бы истолковать как уклончивость или непостоянство, если бы не было очевидно, что все, что они пережили с Безумия Чакрика, было просто прологом — полный масштаб ран Царства все еще открывался. Грызь рос даже сейчас. Когда они начали спуск к сухой реке, дрожащая земля грозила им камнепадами и трещинами. Во время одного из таких эпизодов Гуннар оглянулся на старые территории своего народа — теперь далекие — и наблюдал, как тонкий шпиль Пасти Цуна наконец рухнул, его отсутствие открыло еще один участок горизонта варп-пламени и безумию.

Проход Клеймителей через северный Харвуд привлек внимание падальщиков - зверей и птиц, чей голод стал настолько глубоким и иссушенным, что стрелы, дротики и камни для пращи больше не могли их напугать. Отстрел зверей стал для Санны серьезным испытанием, и Сингри часто присоединялась к ней — эта задача отвлекала охотников в то время, когда опасность таилась повсюду. Они знали, что скавены были рядом, охотясь на них по дрожащему ландшафту, который с каждым днем все больше и больше отдавался воле крысиного демона. Пока Акши стонал и рушился, царство открывало под собой новые проходы. Каждая новая воронка или расширяющаяся пропасть грозила поглотить их целиком или же извергнуть поток крысолюдей из нор внизу. Только благодаря усердию и удаче они до сих пор избегали скавенов.

Дикие люди были гораздо менее скрытными, чем скавены, и их было гораздо легче обнаружить. Дым сквозь деревья, меркнущий свет, случайный слишком человеческий визг или крик ярости в самой глубокой части ночи — все это выдавало скавенов Клеймителям, и, выдавая их, решая их судьбу. Даже если мародеры обладали умом, чтобы вести переговоры, их недостаток мастерства делал их обузой. Скавены неизбежно найдут их. Как бы то ни было, Клеймители первыми нашли мародеров и поклялись, как один, заставить их замолчать, прежде чем они смогут привлечь опасность к племени — действие столь же холодное и отработанное, как один из смертельных выстрелов Санны.

Гуннар повел своих Клятвопреступников по дальнему берегу реки, обходя груды обломков и грубо высеченные баррикады, пока он продвигался к сердцу руин. В воздухе витал миазматический смрад, который становился все более очевидным по мере того, как они приближались к убежищу грабителей. Гуннар продвигался вперед без особого беспокойства. Другая группа убийц рванула вперед, и вскоре Клеймители сражались в извилистых, затененных пределах павшего здания.

Гуннар и Дендрел протиснулись через низкую арку в полуразрушенный зал, полуосвещенный лучами зеленоватого дневного света. Мародеры образовали что-то вроде собственной стены щитов у этого входа, как и у нескольких других, но медленно отдавали свои жизни, когда Гуннар врезался в их массу, используя свой наплечник как дубинку. Это был один из немногих элементов доспехов, которые он считал нужным носить, но он чувствовал себя так, словно был одет с ног до головы в железо. Он осознавал свое тело как нечто решительное, неумолимое.

Дендрел поймал оружие мародера на гарду своего меча и проломил ему череп яростным ударом своего кузнечного молота, мгновенно убив. На другой стороне зала Гуннар увидел, как из другого прохода появилась еще одна группа его Клятвопреступников. Мерцание неестественного блеска пронеслось перед ними — искры алого и янтарного цвета, которые танцевали в трещинах в каменной кладке и жадно прыгали в тела любого мародера, с которым они сталкивались. Сломанная Наджа возглавляла эту группу, колдовство ведьмы теряло свою тонкость посреди битвы. Те, кого коснулась ее воля, ослабляли хватку своего оружия. Их решимость трещала, затем ломалась. Набросившись на тех, кто дрогнул перед ними, с копьем, топором и клинком, Клеймители захватили зал.

В дальнем конце зал заканчивался решеткой, утяжеленной у основания тяжелыми камнями, связанными цепями. Именно здесь последние из диких людей заняли позицию. Большинство сжимали ржавые мечи и зазубренные цепы и швыряли непристойности в Клеймителей, в то время как другие боролись с цепями, сковывающими железные ворота за их спиной.

Гуннар поднял свои топоры и подал сигнал к атаке. Это была победа, момент исполнения клятвы. Племя тоже это почувствовало. В отсутствие знаков и предзнаменований, которые преследовали его, именно это чувство – узы общего долга – двигало Гуннара вперед.

«За мной, мои Присягнувшие!» — проревел Гуннар. «И да увидят вас Темные Боги!»

Когда он ринулся к последним врагам, решетка начала подниматься вверх руками, которые сгруппировались под ней с обеих сторон. Гуннар увидел почерневшие ногти, когти, усики... выступы костей и хитина.

Он остановился у ворот и поднял кулак, давая знак Присягнувшим собраться позади него.

«Стоять!» — сказал Гуннар, принюхиваясь. «Здесь скверна».

«Повсюду скверна, вождь Гуннар», — сказала Наджа, подходя к нему. «Скверна, которая убегает от зеленого пламени, скверна, которая поднимается из него. КакаКакая из них, интересно?»

Под шлемом Дендрел хрюкнул. «Гуннар», — сказал он. «Смотри».

Мародеры, с которыми они сталкивались до сих пор, были бесчеловечныси из-за фанатизма и дикости, но тем не менее они были людьми. Искривленные фигуры, которые шатались к ним из темноты за воротами, претерпели изменения, которые не поддавались такому определению. Каждый из них был охвачен порчей и мутацией. Некоторые едва могли ходить, волоча себя вперед на конечностях, тяжелых от неестественных выступов плоти, меха и костей. Другие сосредоточили свое внимание на Клеймителях слишком большим количеством глаз или кричали от боли из зияющих пастей, которые открывались в голых животах.

Вид одержимых был достаточно гротескным, чтобы встревожить Клеймители, но не разнообразие их мутировавших форм встревожило Гуннара. Его взгляд был прикован к одному элементу, который был у них общим. Каждое из этих неестественных созданий носило клятвенный камень — привязанный к запястьям, шеям и лодыжкам. Каждый из них был засвидетельствован богами и был признан негодным.

«Неудача сломила этих людей», — мрачно сказал Гуннар. «То, что мы делаем здесь, — это милосердие».

Его Клятвопреступники приготовились к финальному бою. Когда самые быстрые мутанты пробивались сквозь редеющую толпу своих неиспорченных сородичей, стрелы и дротики хлестали их, чтобы убить и помешать им. Но именно Наджа первой вырвалась из линии Клеймителей. Прежде чем Гуннар успел ее остановить, она опустила обе руки в разбитый камень, и импульс эфирной силы содрогнулся от ее маленького тела и устремился в царство. Казалось, время замедлилось на мгновение. Затем земля перед ведьмой взорвалась, неся с собой серное дыхание глубин. Появилась волна железных осколков, пылающих огнем царства, и хлынула в испорченные тела одержимых. Они завизжали и разбежались при ее приближении, но избежать удара ведьмы было невозможно. Колдовство Наджи позволило оставшимся мародерам оказаться в ловушке между решеткой и надвигающимся рядом металлических зубов, которые впились в их тела и поглотили их потоком раскаленной земли.

«Свобода, которая ускользает», — пробормотала Наджа, вставая. Ее голос стал хриплым. «Тцк. Никакой славы не будет в том, чтобы покончить с ними. Их гибель давно уже наступила».

«Ты напрягаешься зря, Наджа», — сказал Гуннар, приближаясь к говорящему с Богом. «Сохрани свои колдовские способности. Они нам понадобятся на избранном нами пути».

Она посмотрела на него, наклонив маску и вытянув руку, чтобы указать в темноту.

«Есть только один Путь, вождь Гуннар», — ответила она. «Здесь заканчивается приток большой реки. Смотри, смотри».

Он последовал за ее рукой в тень. Заклинание рассеялось, оставив после себя тлеющую землю, усеянную сломанными телами. Свет угасающих костров осветил нижнюю часть святилища — грубо высеченную статую существа с четырьмя конечностями, с жаровней в каждой руке. Голова отсутствовала. Здесь чувствовалось эхо алтаря, который Гуннар нашел в лагере Лейкаса, но не было никаких признаков зазубренного знака крысы-демона. Гуннар на мгновение взглянул на него и увидел нечто истинное. Что-то, что взывало к вере, что жила в нем самом — знак богов.

«Неудача сломила этих людей», — повторила Наджа так близко, что он чувствовал запах пепла и пота. «То, что мы делаем здесь, — это милосердие».

Окруженный

«Есть только один Путь.»

Слова Наджи не покидали разум Гуннара, пока племя отдыхало в убежище, которое они отвоевали у мародеров. Он знал, что это правда, и это был не первый раз, когда он это понимал. Вот, таким образом, следствие его выбора соединились с выводами говорящей с богом: руководство которой проявлялось, даже когда он его не искал.

«Ты отмечен, вождь Гуннар.»

Возможно, он был отмечен. Как и те, кто отдал свою преданность четырехрукой статуей. Как Лейкас был, по-своему. Но из них остался только Гуннар, унесенный в низины волной боли и чудес.

Есть только один Путь.

Победа за победой показывала, как нечувствительность Гуннара к вреду передавалась тем, кого он вел. Он наблюдал, как они исцелялись, потому что сон все еще избегал его, и когда наступало утро, он был первым, кто сплачивал их, подстегивал их двигаться вперед. Они получили передышку, но путешествие, в которое он их втянул, нельзя было долго отрицать. Их убежище, как всегда, начало разрушауться с наступлением утра.

Клеймители следовали за сухой рекой, пока ее склоны не стали крутыми, а затем поднялись на хребет. Когда они получили преимущество, далекие горы появились на горизонте. Северные вершины не были разорваны на части, как Аттрамора, но их окутала зловещая тьма. Далекие небеса  терялись в глубоком мраке, который бурлил и сверкал там, где сталкивался с облачными энергиями Грызь. Где-то между этим местом и им лежало ущелье Злобы Валка, скрытое, несмотря на свою огромную ширину, нерегулярной, волнистой массой предгорий, в которые они теперь вступили.

При их нынешнем темпе им может потребоваться два дня, чтобы добраться до ущелья. Однако племя отдохнуло, и это дало им запас жизненной силы — ресурс, который можно было потратить. Пожертвовав следующим ночным отдыхом, они могли быстрее добраться до места назначения. Инстинкты Гуннара подсказали ему, что это было правильное решение. Хребет показался ему лезвием ножа, по которому они шли, зажатые между силами, которые бурлили вокруг них, и ищущими клинками тех, что мчались по туннелям внизу. Гуннар считал, что достижение Злобы Валка означало бы пересмотреть условия угрозы от всех врагов. Здесь, в глубинке, они могли бы быть в безопасности.

Приказ идти всю ночь был принят без жалоб. Сингри сохранила свою позицию во главе их строя. Во времена Йорвака как вождя было принято, чтобы трое из них шли вместе, спереди, разделяясь и перестраиваясь, как того требовали обстоятельства и их клятвы. Однако в последнее время эта схема изменилась. Гуннар теперь ехал в центре колонны, окруженный своими людьми. Они защищали его и собирались вокруг него для защиты — словно чудо, свидетелями которого они стали в тот день, когда пали Задушенные Вороны, в день, когда Гуннар Клеймитель должен был умереть, но не умер.

Вместо этого он приобрел качества, выходящие за рамки простого вождя – он стал символом надежд своего народа на самих себя. Однако Клеймители не были склонны к строительству тронов, как другие племена, и поэтому это новое отношение проявлялось более тонкими способами. Чаще всего оно принимало форму историй. Тех, которые Гуннар рассказывал сам себе, но больше всего тех, которые рассказывали ему.

Когда стемнело, Гуннар услышал военные рассказы Скейра, который теперь хотел, чтобы племя знало его как Скейра Пламенеющего. Нелегко было настаивать на собственном прозвище — они обычно приписывались родственниками, иногда по-доброму, иногда не очень. Рядом с Гуннаром Скейр хвастался тем, как мародеры были так потрясены его новым обликом, что потеряли самообладание, увидев в нем рычащее зеркало самого Харра. Что он и доказал, забрав более полудюжины трофеев. Воняющие, полуосвежеванные головы висели на поясе Скейра в громоздком, отвратительном наборе, который гремел, когда он маршировал.

Когда рассказ Скейра закончился, Гуннар наклонился и схватил воина за плечо.

«Ты обрёл славу благодаря тому, что даровали тебе боги», — сказал он. «Но твои трофеи еще не освящены. Дай им прикосновение стали и огня, и я назову тебя Пламенеющим. А пока я вижу Скейра, Ходячего Кургана».

Его Присягнувший открыто посмеялся над этим, и Скейр воспринял это с юмором.

«Когда мы в следующий раз отдохнем, я об этом позабочусь, вождь», — парировал Скейр. «Когда бы это ни случилось».

Гуннар фыркнул. «Я бы не жаждал так тихого момента», — ответил он. «Те, чьи головы болтаются у тебя на талии, имели много тихих моментов, и посмотри, что уготовила им судьба. Либо мы двигаемся с нетронутыми телами, либо двигаемся как чьи-то трофеи. Я знаю, как я предпочту путешествовать».

Он потянулся к бедру, вытащил нож и передал его молодому воину.

«Вот», — сказал Гуннар. «Используй это время, чтобы отточить мастерство обдирания черепов. Делай это на ходу. Пусть их останки отметят наш путь. Создай что-то новое, что-то целое из этой славы, которую боги сочли нужным даровать тебе».

Скейр взял нож, отвязал голову мародера от пояса и начал ужасный процесс срезания волос, плоти и вырезания глаз. Таким образом, уход Клеймителей со Снежных Пиков приобрел новое качество — они кормили падальщиков, которые все еще преследовали их, и, накормив их, оставили их позади. Когда тьма предгорий поглотила племя, работа Скейра Пламенеющего завершилась. Той ночью он шел рядом со своим вождем, облаченным в мантию из бледной, окровавленной кости.

Они пробирались по затененному ландшафту при свете факелов, стараясь не отрывать взгляда от земли впереди. Сингри и ее всадники бродили дальше, часто возвращаясь к колонне, чтобы поделиться сведениями. Звезды терялись во мраке наверху, и поэтому Гуннар отслеживал ход времени по этим регулярным появлениям. Клеймители шли вперед, и неестественная тишина начала опускаться. Воздух становился густым и неподвижным, пока они петляли по дороге к Злобе Валка, и было трудно оценить прогресс, кроме как по тому, как земля поднималась и опускалась под ними. В конце концов, в самую темную часть ночи они вышли на протяженный участок ровной земли, по которому они следовали через участок густого леса.

Следующее появление Сингри привело ее к отцу, в середину колонны.

«Скоро рассвет», — прямо сказала она. «Нам следует подумать о поиске убежища, прежде чем мы…»

Ее внимание отвлекло движение в тенях – мелькающие фигуры в деревьях на их фланге. Раздался крик, за которым последовал звук вытаскиваемого оружия, высоко поднятых факелов, света, оттесняющего тени, в поисках опасностей.

Гуннар осмотрел линию деревьев, но сначала ничего не увидел. Затем произошло еще одно движение, совсем рядом. Он протиснулся к краю колонны, когда что-то появилось из подлеска у его ног.

Жизнь, тихая и суетливая.

Стая грызунов вырвалась вперед и рассеялась, чирикая вокруг копыт коня Гуннара, прежде чем скрыться в толпе Клеймителей и снова исчезнуть в темноте.

«Щиты вперед!» — заорал Гуннар. «Встаньте в кольцо!»

Племя сомкнуло ряды в темноте, ожидая врагов. Последовало молчание – не появилось ни одного затаившегося крысолюда с клинками в руках, и они не услышали предательского свиста и жужжания оружия. Гуннар посмотрел на воинов рядом с собой и наблюдал за ними, пока они лихорадочно осматривали деревья.

Все, кроме Караса. Внимание слепого охотника было приковано к неподвижной точке. Он вытянулся к ней, и Гуннар наблюдал, как шевелятся его губы.

«Оно здесь, — начал он говорить, — оно ждало нас».

В подлеске, совсем близко, раздался еще один треск, и едкий запах знакомого миазма достиг ноздрей Гуннара. Он повернулся лицом к опасности как раз вовремя, чтобы увидеть, как массивная фигура сталкивается со стеной щитов. Она схватила воина когтями, прежде чем снова ринуться в тенистый лес, опережая их крики.

«Монстр, — подумал Гуннар. — Монстр Воронов».

Из всех опасностей, с которыми он мог бы здесь столкнуться, отродий среди них не было. Дикие изверги следовали за своими племенами на расстоянии, охотились на тех, кто отставал или удостоился неблагосклонности богов. Какому народу принадлежал этот зверь?

«Неважно, — решил Гуннар. — Оно должно умереть».

Он начал проталкиваться сквозь племя к месту, где зверь нанес удар, намереваясь встать между своим народом и опасностью. Но тут раздался еще один крик, совсем рядом, и существо снова нанесло удар, уже с нового угла. На этот раз оно обрушилось прямо на Клеймители, растоптав стену щитов и обрушив свой гнев на воинов, которые рассеялись перед ним.

Этот Изверг имел рептильную внешность с широкой пастью, которая разделялась как горизонтально, так и вертикально, обнажая ряды зазубренных зубов. Глаза моргали, открываясь и закрываясь по всей длине его передних конечностей, которые заканчивались хватательными когтями. Гуннар пришпорил своего коня вперед, и когда он это сделал, он увидел сияние внутри глотки существа. Его зубы и когти начали пульсировать и светиться, сначала мягко, а затем яростно. Зелёным светом. Он увидел, что это были не зубы или когти в каком-либо естественном смысле, а кристаллические осколки варп-камня.

Тело этого Дикого Отродья отражало царство не таким, каким оно было, а таким, каким оно становилось. Это было что-то новое, и когда Гуннар устремился к нему, искры молний начали прыгать от одного зуба к другому, образуя искрящийся шар энергии, который достиг критической массы, прежде чем вырваться на свободу, чтобы испепелить воинов перед ним. Конь Гуннара в ужасе встал на дыбы и сбросил его. Он тяжело упал. На мгновение ошеломленный, он почувствовал, как руки его Клятвопреступников тащили его за ноги. Он слышал вопли и шум борьбы. Гуннар стряхнул остаточную вспышку со своего зрения и попытался сосредоточиться на существе, которое приближалось к нему.

«Назад!» — крикнул Гуннар. «Стройтесь позади меня!»

Клеймители начали перегруппировываться, но в деревьях снова послышалось движение, раздались предупреждающие крики, когда что-то быстрое столкнулось с отвлекшейся линией.

«Монстр не один — понял Гуннар. — Их двое».

Он развернулся и увидел, как прыгающий зверь схватил одного из кузнецов Дендрела в свои челюсти, прежде чем умчаться в темноту. Этот двигался низко, прыгая, но Гуннар увидел след зеленого пламени, который тянулся из уголков его волчьего рта, варп-энергии, которые пропитывали шипы, тянувшиеся неровными рядами по его широкой, мускулистой спине. Он сильно укусил, оборвав жизнь своей жертвы с криком и ужасающим треском, затем прыгнул в ветви большого дерева и исчез.

То, с чем столкнулись Клеймители, было Грызь, проявленным в форме, которая могла охотиться, преследовать и убивать их за пределами своей границы. Какое племя встретило такой ужасный конец, что их потомство предков могло быть искажено таким образом?

«Это мог быть любой из них, — подумал Гуннар. — Но это не должны быть мы».

Он шагнул к демону молний, держа топоры широко и низко.

«Сингри!» — проревел он, не глядя на свою дочь, но веря, что она его услышит. «Веди наш народ на запад. Я присоединюсь к тебе, когда дело будет сделано. Я…»

«Нет, Гуннар», — раздался голос неподалеку, тихий, но твердый. Гуннар посмотрел и увидел Караса рядом с собой, его голова все еще была устремлена в точку в темноте. «Не надо. Он... он здесь, Гуннар. Ждет нас».

Еще одна масса смертоносной энергии начала формироваться в пасти первого искажённого варпом Дикого Изверга. Гуннар почувствовал, как внутри него поднимается жар, который бежит по рукам и спине. Он заорал. Свет стал интенсивнее, и на мгновение всё стало зелёным, затем красным.

Сломанная Наджа была рядом с ним, ее посох был вытянут вперед, вихри пыли образовывали неестественные завитки в воздухе перед ней. Ее маска покачивалась, затем дернулась, и ее руки резко вытянулись.

Изверг сделал тяжелый шаг вперед. Он дрожал от ярости, выпуская отвратительный гной из мокнущих нарывов на спине и плечах. Гуннар попытался шагнуть к монстру, но свет был подавляющим, ощущения внутри его собственного тела были такими же. Он чувствовал, как будто эти осколки варп-камня вбивались в его плоть.

Колдовство Наджи боролось с ужасными энергиями, которые поднимались внутри зверя, но мало что могло сделать, чтобы развеять их. Существо поднялось на задние лапы, окутанное молниями. На мгновение оно стало ужасной иконой, символом всего, что постигло Клеймителей и их родину.

И тут что-то с ним столкнулось. Что-то быстрое и дикое, многорукое, свирепое, старое...

На его голове была корона из оленьих рогов.

Существо-в-лесу столкнулось с оскверненным Извергом, втягивая его варп-энергию в свое тело. Двое отродий врезались друг в друга, ревели и боролись, затем рухнули в деревья. Гуннар наблюдал, как Изверг Клеймителей оторвал зубами часть пасти рептилии, словно намереваясь вырвать порчу с корнем. Неземной рев сотряс лес, и третий, волчий демон, спрыгнул с полога, чтобы присоединиться к неестественной схватке.

С клинками в руках Гуннар стоял на пороге между доблестью и благоразумием, безумием и долгом — и выбрал долг.

«Вперед!» — крикнул он, снова садясь на коня и провожая перед собой клейма. Он посмотрел через толпу на Сингри, которая кивнула. «Собирайте раненых и уходим!»

Клеймители бежали, ехали и шатались в оставшиеся часы ночи, подгоняемые звуками неестественной бойни в лесу за их спиной. Не было времени осмысливать ужасы, которые породила дикая местность, или маловероятную природу их спасения. Было только выживание.

Выживание — это не мелочь, напомнил себе Гуннар. Его люди собрались вокруг него еще плотнее после атаки, заметил он. И все же он чувствовал, что оставил что-то позади — что-то важное.

Йорвак ушел, подумал Гуннар. Но монстр, который спас их, существовал только потому, что Гуннар не забрал череп своего брата, когда у него был шанс сделать это. Злодеяния Йорвака принесли ему быструю смерть, но Гуннар остановил свою руку. Теперь этот поступок, скорее всего, предотвратил гораздо большую потерю — если не жизнь самого Гуннара, то, без сомнения, жизни многих его людей.

Они тоже были людьми Йорвака, когда-то, и то, что он сделал во имя их защиты – не могло его оправдать. Бремя ответственности и сложности лидерства разрушили все, что когда-то было таким жестоким, прямым и смелым в брате Гуннара – качества, которых ему не хватало, когда его разум навязывал ему образы и чувства их совместной жизни. Место вождя разлагало Йорвака изнутри, зараза, которую Гуннар ненавидел и боялся так сильно, что едва позволял себе признать это. Но теперь этого нельзя было избежать, потому что то, что сделало для них это существо в лесу – будь то его собственная темная сила воли или чистое безумие – было жестоким, прямым и, как предполагал Гуннар, смелым.

Он отогнал от себя эту мысль. Это было слишком. Он заставил себя поверить, что то, что он увидел в чудовище, было не духом его брата, а чем-то из его собственного воображения — просто фигурой в огне.

И все же.

Он не мог избавиться от чувства, что поступил правильно, когда остановил свою руку и бросил Йорвака в лесу. И что он поступил правильно сейчас, позволив чудовищу сражаться в битве за них. Он сопротивлялся той части себя, которая хотела узнать это наверняка. Темные Боги не давали определенности — этому его научила Наджа.

Есть только Путь.

Гуннар почувствовал, как в его груди зарождается надежда, когда лучи рассвета начали пробиваться через край горизонта. Медленно открывался простор ущелья в Злобе Валка, хотя низкий туман ограничивал их вид на его западный край. Дневной свет, казалось, изгнал ужасы за их спиной, и племя замедлилось и начало дышать спокойнее.

Вот тропа иного рода, подумал Гуннар. Широкая и плоская, пейзаж туманов и сломанных лесов, обещавший направить их к свободе и к новому будущему. Им нужно будет остановиться и залечить раны, прежде чем они смогут продолжить, но эта последняя отчаянная попытка Грызя поглотить их провалилась.

Облегчение и бессонница вели его дальше, немного дальше, чем других, пока он не вырвался из центра колонны, чтобы присоединиться к Сингри в авангарде. Он хотел увидеть все это сам – узнать всё напрямую, эту дорогу, по которой шли его предки.

Он чувствовал, что они едва избежали области безумия. Однако вскоре он увидит тиранию упорядоченной страны.

Гуннар и Сингри проехали, возможно, милю в молчании, прежде чем кто-либо из них заговорил. Земля вокруг них становилась все более каменистой по мере сужения, низкий утренний туман ограничивал их восприятие большого ущелья. Предгорья исчезли позади них, и на мгновение им показалось, что они оба выпали из времени — даже несмотря на то, что они шли в ногу друг с другом.

«Монстры тоже это чувствуют», — сказала Сингри, словно продолжая разговор. «Грызь. Он их тоже калечит и губит».

«Не всех из них», — сказал Гуннар. Он позволил своему намеку повиснуть в воздухе на мгновение. Он посмотрел на нее, но ее глаза были устремлены на тропу впереди, и он не мог сказать, какие мысли она несла. Скучала ли Сингри когда-нибудь по своему дяде? — задавался он вопросом.

«Значит, они враждуют». Ее голос звучал отстраненно, когда она обрабатывала новую информацию, проверяя ее острыми зубами своего интеллекта. «Порча воюет сама с собой», — размышляла она. «Это, по крайней мере, что-то новое».

Сингри посмотрела на отца, на мгновение замешкавшись. Уголки его рта изогнулись в улыбке.

«Это совсем не новое, Дочь», — мягко сказал он. «Так было в древние времена…»

«Вождь!»

Крик раздался из деревьев слева, вместе со звуками тяжелых копыт по разбитой земле. Охотница Санна выехала в поле зрения, еще один из всадников Сингри за ее спиной. Она натянула поводья, уже поворачивая коня, чтобы вернуться тем же путем, которым она пришла.

«Еще одна атака?» — спросил Гуннар.

«Нет», — ответила Санна, на мгновение запыхавшись. «Еще нет. Идем, скорее».

Они следовали за всадниками Сингри, пока туман не рассеялся ровно настолько, чтобы открыть линию деревьев, равномерно расположенных и неестественных, за опушкой леса — не барьер, но, несомненно, периметр. Санна и остальные заняли позицию у границы леса. Вот что увидели разведчики. Гуннар соскользнул с седла и жестом удержал остальных, в то время как его дочь сделала то же самое. Они оба рванули вперед на низкой скорости, их глаза были устремлены на странные деревья.

«Не просто деревья», — подумал Гуннар, подойдя достаточно близко, чтобы осмыслить открывшуюся перед ним картину. «Трофеи».

Ствол каждой конструкции представлял собой бревно, которое было очищено и обтесано до приблизительно квадратной формы, затем посажено глубоко в землю. Из этих центральных стволов выходили руки, похожие на ветви, но необычайно прямые, скрепленные в точках соединения скобами из кованого железа. С этих ветвей свисали трупы, изуродованные и выпотрошенные, их меха и боевое снаряжение висели под ними, как кровавые вымпелы. Гуннару не нужно было видеть их клятвенные камни, чтобы знать, что при жизни они были людьми племен.

Гнев поднялся в нем, яркий и красный, когда его глаза вобрали всё это. Падальщики даже сейчас рвали плоть мертвецов, затрудняя определение того, когда они были убиты. Но их убийцы были осторожны, чтобы объявить о себе.

Извращающие предательства Грызя возмутили Гуннара, но они были делом крысиного демона, и нельзя было их понять. Знак, выжженный на плоти всех тех, кто висел перед ним, был тем, что он понимал. Тот же знак увенчивал каждый из столбов, что стояли между ним и свободой, между его народом и его будущим, отлитый из железа и бронзы и установленный на вершине каждого возвышающегося ствола, словно корона.

Гуннар и Сингри прикрыли глаза от дневного света, когда тень двухвостой кометы поочередно упала на каждого из них.

ДЕКЛАРАЦИИ

  Гуннар срубил лес виселиц в долгие утренние часы, бросая вызов богам, чтобы они украли силу из его рук, когда он обрушивал свои топоры на один деревянный ствол за другим. Сингри поскакала обратно в племя, чтобы сообщить Дендрелу и остальным, что они нашли. Кузнец вернулся с ней, чтобы увидеть все своими глазами. Он разделял возмущение Гуннара и посоветовал, чтобы жестокость сигмаритов была воспринята как то, чем она была: как предупреждение. Здесь были враги — недавно — и нужно было действовать соответственно.

Гуннар не возражал. Окутанные туманом леса давали племени некоторое укрытие, на данный момент, и строительство нового убежища займет их на некоторое время. Дендрел посылал всадников туда и обратно, чтобы собрать пропитанную кровью древесину, которая была плодом трудов Гуннара. Они утаскивали ее в туман. Из нее можно было сделать навесы и хранилища, а железные пластины и болты, которые держали их вместе, можно было разобрать на полезные части. То же самое можно было сказать и о мертвых, но Клеймители не были подлыми мусорщиками. У них не было искусно выкованного оружия, которое можно было бы забрать во имя богов. Только куски вареной кожи, изредка хорошо подогнанный камзол или костяной колпак. Было правильно, что они остались с воинами, которые носили их при жизни.

Гуннар расширил ров самодельными инструментами и заложил там фундамент простого кургана. Он разместил мертвых рядом друг с другом, выстроив их в ряд, словно стену щитов, обращенную на запад, и начал их засыпать. Это была долгая, изнурительная работа, которая оставила его мокрым от пота и грязи. Ни усилия, ни отвращение не замедлили его. Огонь внутри него горел ярко и злобно, и в отсутствие врага, которому можно было бы отомстить, эта работа стала его целью.

Он никому не высказывал своих подозрений, хотя много раз те, кто приходили за дровами и металлом, останавливались и смотрели на своего вождя. В конце концов, именно Сингри приблизилась к нему и заговорила.

«Как ты думаешь, кто это был?» — спросила она, не пытаясь встретиться взглядом с отцом.

«Не умничай, Сингри», — ответил Гуннар. «Ты видишь больше, чем я. Ты уже знаешь ответ на этот вопрос».

Сингри присела на корточки и заглянула в канаву, которая еще не была полностью засыпана.

«Эту звали Оррейка», — сказала она, касаясь руки женщины, которая при жизни была великаном. «В последний раз я видела ее в туннелях Безумия, когда она в одиночку сдерживала натиск паразитов, пока ее люди спасались бегством».

«Ее люди», — медленно повторил Гуннар.

Сингри посмотрела на него прямо. «Как ты думаешь, она жива?» — спросила она. Гуннар знал, что она не имела в виду павшую Оррейку, убитую одним выстрелом из винтовки.

Она имела в виду Королеву Войны. Она имела в виду Танари, чьим народом они были. Которая повернула коня и ускакала на север, увлекая за собой свой народ, обещая новые земли и новые завоевания, смелая как никогда, даже когда пала Аттрамора.

Танари, соперник и враг, о людях которой Гуннар теперь заботился, как о своих собственных.

Гуннар встал. «Я не знаю, жива ли она, но Танари слишком горда, чтобы позволить горожанам сделать из ее мертвых трофеи. Пока в ней еще есть хоть капля борьбы». Он позволил последствиям этой линии мыслей уплыть в туман. «Здесь есть враг, способный уничтожить войско королевы войны», — сказал Гуннар. «И они хотят, чтобы мы знали, что они здесь».

Сингри приблизилась и положила руку ему на запястье. Теперь она искала его глаза. «Тогда давай найдем их, ты и я, и проверим их стойкость».

Гуннар ожидал от своей дочери осторожности, даже осуждения. Она слишком часто стремилась делать все по-своему и в одиночку. Он был готов сам броситься в погоню за сигмаритами, но в этом случае он приветствовал ее желание.

«Да», — ответил он через мгновение. «Но мы пойдем пешком. Я хочу увидеть нашего врага раньше, чем он увидит меня».

Сингри кивнула.

«Но он увидит меня, дочь», — добавил Гуннар.

Она ничего не сказала.

«Он увидит».

Они отправили своих лошадей обратно в племя. Перед тем, как кузнецы ушли, Гуннар привлек их внимание к куче, которую он сделал из двухвостых комет – чучел из латуни, железа и бронзы, которые увенчивали каждый из могильных столбов.

«Принесите их говорящей с Богом», — приказал он. «Проследите, чтобы они подверглись ярости Царства. Пусть огонь очистит их трусливую форму».

Сначала Гуннар и Сингри следовали по линии сломанных кольев, двигаясь на север через широкое ущелье. Если Сигмариты намеревались обозначить периметр, то Клеймителям было выгодно искать его фланг, а не идти в направлении, откуда они, их ждали. Значение маркеров было ясным — они обещали смерть тем, кто внял путям истинных богов, тем, кто видел, как Сигмариты и их труды были изгнаны с территорий, которые они самодовольно и совсем недавно захватили.

По крайней мере, двуличие крысы-демона пошло на пользу.

По мере продвижения пейзаж становился все более бесплодным, и когда туман рассеялся, они обнаружили еще больше скоплений трупных столбов — групп, таких же больших или даже больше, чем тот, что срубил Гуннар. Но не было времени смотреть, как с мертвецами, висевшими здесь, обращаются. Они также не могли определить, были ли они людьми Танари или совсем другим племенем. Вскоре стало ясно, что они двое прошли через большое кладбище своего рода, место, куда многие пришли и мало кто ушел живым. Местами единственным доступным им укрытием было то, что предоставляли эти мрачные леса, и они пошли дальше, проносясь сквозь тени зверств сигмаритов. Тяжелые, наполненные дождем облака висели над ними, плотно сгруппированные, как будто их загнали в небо над Злобой Валка неестественные силы, которые бушевали над горами.

Иногда Гуннар шел впереди, а Сингри следовала за ним, пока препятствие или сломанный маршрут не требовали, чтобы они поменялись местами, что они и делали, не разговаривая. Он понял, что прошло много времени с тех пор, как они с дочерью охотились вместе. Лучше бы они искали зверей или монстров, а не армию, которая должна была ждать их около западного края ущелья.

После нескольких часов осторожного передвижения тень гор расширилась, покрывая все большую часть ущелья, и идти стало опасно. Земля, которую они теперь пересекали, была, очевидно, не кладбищем, а полем битвы, последствием конфликта, который растянулся по всему ущелью. Хрупкие кости трещали под ногами, и скелеты боевых зверей торчали голыми и белыми из основания больших, глубоких впадин в земле. Они долго шли по полю, прежде чем нашли впадину, которая была настолько широкой, что у ее основания собрался небольшой пруд вонючей воды. Ее Гуннар обогнул, пока Сингри карабкалась по дальней стороне ямы, ползая на животе, чтобы осмотреть сцену разрушения, которая лежала за ней.

Когда Гуннар присоединился к ней, она пристально изучала горизонт. Пока что она не сделала попытки двигаться дальше. Туман и мрак давали ей лишь несколько сотен футов ясного зрения.

«Ты считаешь, что нам следует подождать здесь», — сказал Гуннар. Он поднялся на колено, и Сингри поспешно схватила его, отвечая на его вопрос.

«У нас нет оружия, способного вызвать такие разрушения», — сказала Сингри, указывая вперед на поле кратеров. «Но у них оно есть. Если мы его не видим, значит, оно очень далеко. Если оно очень далеко, значит, оно очень большое».

В ее словах не было лжи. Гуннар сплюнул.

«Если это предел дальности стрельбы их пушек, то мы зашли достаточно далеко», — сказал он.

Сингри вопросительно посмотрела на него. Это было не похоже на ее отца — проявлять терпение, когда его кровь кипела.

«Эти люди не создания тьмы», — сказал Гуннар. «Они боятся ее. Ночь не за горами. Когда она наступит, они зажгут свои факелы и жаровни. Пусть они сами объявят нам о себе».

Гуннар всматривался в мрак и трясину поля битвы, пока ночь медленно окутывала ущелье. Как это часто бывало при медленном бдении, быстро определялись участки на горизонте, где опасность могла возникнуть наиболее вероятно — щель в скалах, через которую нападающему пришлось бы пробраться, возвышенность, из-за которой мог появиться отряд. В этом случае Гуннар не сводил глаз с несоответствия на границах своего зрения, которое, как подсказывал ему его инстинкт, было важным — резкое, угловатое возмущение в далеком тумане. В его воображении это стало знаменем-шестом, очертанием воротного столба, пикой сторожа, нервирующе неподвижной. Когда он окидывал взглядом горизонт, он постоянно возвращался к этой точке.

Пока не наступила ночь, и его инстинкты не оказались верны, хотя его воображения явно не хватало.

Гуннар давно узнал, что сигмариты были созданиями страха – потомками трусов и слуг предательских богов, тех, чьи завоевания заканчивались отступлением. Он знал, что их особый вид страха также поддавался трусливой изобретательности. Он убил множество городских жителей, чьи доспехи были равносильны хорошо продуманным заявлениям о слабости. Их любимое оружие – пика, двуручный меч, огнестрельное оружие – каждое было, по-своему, создано для убийства на расстоянии. Используя такое оружие, городские жители заявили свое право на царство, претендуя на лучшие его участки.

Глубокий рог прозвучал в темноте, дальше и на гораздо большей высоте, чем ожидал Гуннар. Затем, один за другим, как и ожидалось, сигмариты зажгли свои жаровни и факелы. Вдали, там, где должны были быть звезды, яркие огни освещали зубчатые стены из полированного железа. Гуннар услышал крик и звук огромного механизма в движении — сотрясающий взрыв пара и огня, который наказал землю под ним.

Эта острая, угловатая линия, которая привлекла его внимание, поднялась в воздух, обнаружив себя краем большой механической ноги. Затем она снова хлопнула, далеко от своей первой позиции. Один из ее аналогов появился из мрака, чтобы занять ее прежнее место.

Дендрел однажды сказал ему название таких приспособлений. Когфорт — вот слово. Это было самое большое, что когда-либо видел Гуннар, и гораздо больше чего либо, что он когда-либо видел уничтоженым. Оно возвышалось бы над самыми высокими деревьями, если бы его ощетинившиеся орудия уже не сравняли с землей все естественное на западном краю Злобы Валка.

И он был не один.

Свет факелов распространился далеко в каждую сторону огромного форта, открывая зубчатые стены, орудия войны и огромные цепи костров, которые их связывали. Гуннар никогда не видел так много врагов. Он посмотрел на Сингри и увидел, что ее глаза широко раскрыты. Потребовалось много усилий, чтобы смутить ее, но ее изумление — как и его — быстро сменилось гневом.

«Они построили стену, — с горечью сказала она. — Движущуюся стену. Они хотят заманить нас в ловушку».

В конце концов все факелы были зажжены, протянувшись от одной стороны ущелья до другой. Большой рог самого большого форта зазвучал снова, и когда его оглушительный тон затих, Гуннар услышал другой звук, слишком человеческий, поднимающийся под ним.

Горожане пели гимны во тьме, призывая благословения своих богов на пограничную землю, созданную их изобретательстью.

СТЕНА

ТЕМНЫЕ ВЕТКИ

КЛЯТВА

ЗНАК БОГА

РЕЛИКВИЯ

Пирамида нависала над схваткой у ее основания. Это был не ритуальный бой, а отчаянная свалка для всех. Воины, вооруженные цепом, топором и копьем, били друг друга, рвали друг друга, сходясь  и расходясь, истекая кровью. Гуннар уже сражался бок о бок с воинами Танари и знал, что они свирепы — но в конце концов, они жили и умирали в ее тени. Но это было больше, чем просто ярость битвы — это была ярость берсерков, равная адскому ландшафту, в котором они теперь оказались.

«Мы у Харра в зубах, - подумал Гуннар, когда он скользнул и помчался к месту схватки, Наджа последовала за ним на расстоянии. То, что злит их, не злит меня».

Это осознание билось в нём, пока он гнал себя вперед. В один момент он считал себя твердо настроенным на свою цель, на предстоящую задачу и на все, что выживание требовало от него. В следующий момент он просто рвался в бой. Все становилось проще, чем ближе он подходил, пока не осталось только осознание насилия, которое его ждало.

Шесть или семь воинов все еще сражались. Другие лежали мертвыми или умирающими у их ног. Гуннар увидел, как длинноволосый воин пронзил соперника мечом, удар скользнул в грудную клетку прямо под сердцем. Когда клинок был вырван, он продолжал идти вперед, дико размахивая копьем, хотя его силы иссякали. Он яростно истекал кровью, спотыкаясь, чтобы рухнуть у подножия пирамиды. Гуннар чувствовал правильность происходящего. Сила, которая коснулась этого места, требовала этого, самой простой и самой мощной клятвы, которую только можно было принести.

Убийств.

Шаг Гуннара ускорился на открытой местности. Он обнаружил, что далеко от говорящей с Богом, которая шла позади него, от ведьмы, которая приказывала ему остановиться. Он не собирался останавливаться. Эти берсерки знали, где находится Королева Войны. Они знали, чего ищет Королева Войны. Он получит эту информацию. И если их ярость лишила их способности говорить, он будет пускать им кровь, пока они не обретут голос.

Когда он приблизился к месту схватки, его зрение поплыло, затуманилось. Гуннар вытер пот с бороды и опустил руки к рукоятям топоров, проверяя, с какой легкостью они выскользнут из кожаных ремней, стягивавших их на бедрах.

Оружие хотело освободиться. Чемпионы, которые сражались перед ним, пока не обращали на него внимания. Его первое убийство было бы провозглашением намерений. Те, что последовали за ним, — были бы данью, кровью, пролитой во имя Харра.

«Помни свою клятву.»

Эта мысль, этот голос – это были собственные мысли Гуннара, его мысли - далекие, но настойчивые. Он чувствовал, как его клятвенные камни стучат друг о друга, о его кожу. Он поклялся. Не искать славы, а искать помощи, ресурсов для своего народа –

Он побежал дальше.

Он что-то узнал в облике первого Требокровника, который встретился ему на пути — знакомую, злобную ловкость, с которой он орудовал своим двуручным цепом, его голова была отлита в виде птичьего черепа. Он уже видел этот бой раньше. В Безумии, когда клановые крысы разбегались перед ними. Или на дюжине других полей сражений, которые Клеймители и Требокровники делили в прошлом, как враги и союзники. Этот воин был ветераном, его кожа была морщинистой и грубой. Его меха и кожа были хорошо подогнаны когда-то, но теперь были потертыми и мокрыми от усилий.

Топоры Гуннара освободились, и он прыгнул на его путь. Рёв, вырвавшийся из его тела, содержал в себе всю борьбу путешествия, которое он предпринял сюда. Другой воин развернулся, резко обернувшись, чтобы отреагировать на новую угрозу. Однако его удар был предназначен для другого, и когда его оружие обернулось вокруг вытянутого топора Гуннара, он оказался застигнут врасплох. Гуннар тяжело приземлился и когда Требокровник потянулся к нему, он развернул свой топор в рубящем взмахе, нацеленном на его верхнюю часть руки.

Требокровник попытался увернуться, чтобы не потерять конечность, но удар все равно попал в цель,  глубоко вгрызаясь в мускулы и ослабил его хватку. С ревом ярости он отбросил рукоять своего оружия, приняв одноручную стойку, пар поднимался от крови, которая хлынула в миазматический воздух.

Теперь он был связан с Гуннаром, переплетя цеп и топор. Они боролись друг с другом, напрягаясь и борясь за преимущество, продвигаясь по разбитой земле то в одном направлении, то в другом. Однако у Гуннара было оружие в левой руке, а у другого воина его не было, и поэтому состязание было односторонним. Опытный воин делал все возможное, чтобы держать Гуннара на расстоянии, а он, в свою очередь, заставил их занять оборонительную позицию, угрожая своим топором. Гуннар сосредоточился только на сопернике, более широкая схватка исчезала из виду. Его кровь бурлила, когда он навязывал свою волю противнику, жаждущий ошибки, которая дала бы ему возможность, которая принесла бы ему убийство и славу.

Но глаза Требокровника были устремлены не только на Гуннара. Несмотря на то, что он был в неистовстве и жажде крови, его внимание всегда было сосредоточено в другом месте. Даже борясь за свою жизнь, он тянулся, как бешеный боевой пес, к глубине драки. Сверкали клинки, когда оставшиеся Требокровники рвали друг друга вокруг него, и вскоре Гуннар обнаружил, что вынужден защищаться на нескольких фронтах, уклоняясь, парируя и нанося удары, чтобы освободить себе место.

Это были одни из лучших воинов Танари. Здесь не будет быстрого убийства, никаких клятв, никакой дани. Они были вовлечены в смертельный танец, кровопускание без смысла, лишь ради убийств.

Ради черепов-пирамид, сооружений одновременно грубых и совершенных, простое и невозможные для понимания. Это был смысл руны, возвышающейся над медными башнями. Это мог быть смысл всего этого места и битвы, которая здесь произошла. Это мог быть смысл самого Царства и пути, который выбрал Гуннар.

Знаки Бога, подогревали благоговение, охватившее душу Гуннара. Но он все еще чувствовал тяжесть своих клятвенных камней, а вместе с ними и память, сомнения — достаточные для того, чтобы к нему вернулась доля разума, даже когда стук в висках усилился. Он собрался с духом и отпустил прикованный топор. Сделав это, он застал врасплох своего противника, который отступил на шаг и был вынужден сменить стойку. Затем в мгновение ока Гуннар кинул второй топор.

Оружие пронеслось по воздуху и вонзилось в плечо Требокровника, сила удара повалила его на землю. Его оружие рассыпалось в пыль, и Гуннар, разоружив себя, сделал поспешный шаг вперед, чтобы поднять свой клинок. Но Требокровник все еще двигался, отползая от него неповрежденной рукой, впиваясь в песок локтем, ногтями, пытаясь встать.

Он не отступал. Он был охвачен тем же безумием которое поглотило внимание всех тут, заставляя их всегда стремиться к сердцу схватки, к основание пирамиды. Движения Требокровников были столь отчаянными, что внимание самого Гуннара было отвлечено от них, к тому что заставило их двигаться так неестественно.

И вот тогда он наконец увидел, за что сражались Требокровники. У основания пирамиды, полусидя, полулежа, находился бронированный труп. Он был огромен. При жизни, Гуннар был уверен, он мог бы посоперничать с самыми внушительными воинами, которых он когда-либо видел. Его латы были глубокого, полированного красного цвета, украшенные клинками и хмурыми лицами. Мастерство превосходило всех, кроме самых опытных кузнецов горных племен, и Гуннар не мог вспомнить видел ли он что-либо подобное.

Труп был безголовым, но в руках он держал полушлем из глубокой, полированной бронзы. Он был отлит по подобию человеческого черепа, детализация была настолько тонкой и специфичной, что имела сложность с  живым человеком, как будто металл был вылит на настоящую кость. Возможно, так и было.

Гуннар заглянул в углубления черепа-шлема и сразу понял, почему Требокровники принялись убивать друг друга.

«Это место окончания Пути», сказала Наджа. Здесь был тот, чей Путь закончился. Путь, который он должен был пройти, в жизни, чтобы найти здесь окончание...

Благосклонность, которую он получил…

Здесь была сила, здесь были боагословления богов, здесь была слава. Здесь было что-то святое. Маска излучала силу; проблеск того, что на самом деле означало окончание Пути. Это была корона, но из тех, что могли носить только достойные. Та, которую нужно было заслужить.

Гуннар уклонился от размашистого удара и ринулся к реликвии, догнав раненого воина за несколько шагов. Он бросил свое оружие. Он позволил себе попробовать, что значит быть оружием, опустив сапог и разбив череп павшего воина о сухую землю. Тот обмяк. Но теперь его сородичи заметили Клеймителя среди них.

Реликвия приказывала УБИВАТЬ и КАЛЕЧИТЬ сердцам Требокровников. Она требовала, чтобы они заслужили ее силу и все, что она представляла. Гуннар знал, что это говорит демон, но он все равно продолжал идти вперёд. Одна из Присягнувших Танари подошла к нему с мечом в руке, ее щит был потерян в схватке. Она рубанула Гуннара, и он прыгнул мимо нее, двигаясь к основанию пирамиды. Она снова напала на него, быстрая и яростная, с ударом, направленным в спину. Клинок рассек его кожу, но кровь текла медленно, и рана не замедлила его.

Мечница закричала от отчаяния, и остальные начали бежать к нему. Они – те, кто выжил в кровавом безумии – несли на себе следы резни, которую они совершили, и которая была совершена с ними. Они заставляли себя бежать к нему, с красными глазами, измученные, истекающие кровью.

Был брошен нож, и Гуннар почувствовал его укол где-то в пояснице. Но это не вызвало у него агонии. Оружие было сделано смертными и в конечном счете грубое, только сталь. Его стойкость была не смертной, а чем-то, созданным богами. Лезвие торчало из него, когда он рвался вперед, словно украшение.

Когда он приблизился к бронированному трупу и реликвии, Требокровники приблизились к нему.

Путь говорил.

«Перед тобой большой пир. Проглоти его целиком или не ешь вообще.»

Наджа говорила.

«Боги не создают цепей.»

Путь говорил.

«Ты вознесен здесь, в месте сломанных венцов.»

Наджа говорила.

«Ты связываешь себя.»

Путь заговорил.

«Мне не терпится узнать тебя, найти в тебе истину.»

Наджа говорила.

«Истинные боги не ищут согласия. Они ссорятся и бушуют.»

Путь говорил.

«Мир — это скорлупа. Разбей ее и познай крах.»

Наджа говорила.

«Еще рано!»

Клинки Требокровников искали его, умы, которые их несли, были настроены на его убийство. Он выдержал их, обогнал и передил их, его руки были пусты, пока он не достиг подножия пирамиды. Не останавливаясь, Гуннар протянул руку и схватил реликвию под верхний ряд зубов. Их острые края впились в его ладонь.

«УБИВАЙ.»

Он сдержался, вырвав полушлем из мертвых рук, которые его сжимали. Он разбил череп ударом в висок первому Требокровнику, который шел за ним, и он упал от силы удара. Его зрение поплыло. Копье искало его. Он схватил древко оружия свободной рукой и сломал его, затем вонзил локоть в горло своего противника.

Реликвия горела на его ладони, злобная и настойчивая. Но он чувствовал свою правоту. Она хотела дать ему конец, но он не собирался потакать ей, пока нет. Он чувствовал ссору богов в стрелах боли, которые метались вверх и вниз по его руке, когда он нападал, утверждал свою силу и отбрасывал берсерков назад.

«ПРЕДАТЕЛИ!»

Голос прогремел в густом воздухе. Он отозвался в земле и сотряс здание за спиной Гуннара. Этот голос был даром сам по себе, наградой Темных Богов, дарованной тому, кто заслужил право говорить с ними. Их богатый, низкий, мощный резонанс наполнял силой каждое слово.

«СЛАБОВОЛЬНЫЕ ДУРАКИ!»

Смертельная решимость Требокровников дрогнула. Теперь Гуннар увидел в их глазах сомнение. Осознание и неуверенность. Он воспользовался этим, ударив ближайшего из них кулаком, обезоружив его и заставив разбежаться по земле.

«ВСТРЕТЬТЕСЬ СО МНОЙ!»

Тень устремилась к ним, ее форма была неясной из-за миазмов, дымки и жажды крови. Рога изгибались вверх от широкого, высокого, мускулистого тела, и плащ развевался позади фигуры, когда она устремлялась вперед, навязывая им впечатление перепончатых крыльев, хищника, спускающегося вниз.

Широко держа копье и клинок в руке, Королева Войны вошла в их ряды.

КОРОЛЕВА ВОЙНЫ

«ВСТРЕТЬТЕСЬ СО МНОЙ!»

Танари выбежала нПоле боя, подпрыгнула и ударила бронированным коленом первого из своих Клятвопреступников, сбив его с ног. Она развернулась и взмахнула рукояткой копья, ударив воина по голове с такой силой, что она раздробила гребень кости, который изгибался вверх от его шлема. Если бы он не был в шлеме, удар, скорее всего, убил бы его.

Но Гуннар заметил, что это не были смертельные удары. Королева Войны подавляла своих своенравных Клятвопреступников одного за другим, но если она чувствовала тот же смертельный настрой, что и он, — а это чуствовалось — то она не поддавалась ему. Она сцепила клинки со следующим встреченным воином, затем с властной легкостью направила его топоры к земле и разоружила его. Когда они были сломлены, их страх перед ней преодолел силу, исходившую изнутри пирамиды.

Гуннар не верил, что Танари действительно обладала кровью демонов. Он не верил, что она была зачата ими, и не верил, что она нырнула в бурлящую реку Требокровник и украла силу у зверей, которые извивались в ее глубинах. Он считал, что все это истории — полезные по-своему, но все же истории.

Однако были моменты, как в ходе их соперничества, так и в ходе их последующего партнерства, которые придавали легендам достоверность. Это был еще один из таких моментов. Танари шла по земле, освященной богами, как будто она ничем не отличалась от любого другого поля битвы. С каждым шагом она развеивала мифы и навязывала свои собственные. Несмотря на миазмы в воздухе, он ясно видел ее: ее отточенную в борьбе мускулатуру, ее хмурые, угловатые черты лица, ее темные глаза, сверкающие под изогнутыми рогами ее боевого одеяния. Предательское чувство благоговения охватило его, хотя и на мгновение.

Воины Танари напряглись, столкнувшись с противоборствующей силой, намного превосходящими их самих. Но их оружие наконец опустилось.

«СЛЕДУЙТЕ!» — закричала Танари. Она указала рукой в ту сторону, откуда пришла, уводя своих людей от пирамиды. Те, кто еще мог стоять, вняли ее словам, и толпа расступилась, расчищая пространство, разделявшее вождя Клеймителей и королеву-воительницу.

Она увидела его. Ее глаза встретились с его глазами, затем упали на реликвию в его руках.

«Гуннар Клеймитель», — начала она. Это был не вопрос. Если его появление и удивило ее, она не показала этого явно. Но ее тон изменился, голос понизился до более низкого регистра. «Ты сделал это?»

Это был вопрос, звучащий как отречение и вызов. Поза Воительницы тоже изменилась. Она переставила ноги в дуэльную стойку и начала приближаться, направив на него острие копья.

«Нет», — просто сказал Гуннар. «Я забрал себе силу, которая здесь была. Безумие твоего народа — это его собственное безумие».

Каждое слово, произнесенное Гуннаром, обжигало его легкие, как будто он напрягал силы, чтобы быть услышанным среди войны, которая велась между его телом и реликвией в его руках.

Танари нахмурилась и быстрее пошла к нему.

«Сомневаюсь», — сказала она. Она бросилась вперед и сделала выпад, проверяя его решимость кончиком копья.

Гуннар сделал два шага назад и один в сторону, обходя ее удар.

«Кто послал тебя сюда?» — спросила Танари. Гуннар видел, как она нахмурилась под шлемом. Ее взгляд был устремлен на него, и сокрушительная сила ее харизмы не терпела никаких возражений. Он продолжал отступать, и она следовала за ним.

«Судьба», — начал Гуннар. Танари зарычала, ее губы скривились в мрачной усмешке.

Она снова нанесла ему удар. Он продолжал поворачиваться, наклоняясь к месту, где лежал раненый Требокровник, — к своему оружию.

«Долг», — продолжил он.

Свободная рука Гуннара поднялась к мехам на плече. Он потянулся к их массе, одновременно приближаясь к своим топорам, готовый схватить их, если его слова не сработают. Гнев королевы войны был абсолютным, аура вызова, исходившая от нее, была почти неоспоримой.

«И ты», — заключил он. Он вытащил из своих мехов клятвенный камень Танари, все еще связанный с его собственным, все еще запятнанный его кровью.

Королева Войны остановилась. Гуннар увидел, как ее глаза слегка расширились — едва заметное колебание.

«В Злобе Валка, на расстоянии выстрела вражеских орудий, стоит черное дерево», — сказал Гуннар. «Я видел его. Я видел, что там висит».

Танари снова начала двигаться к нему, теперь медленнее, опуская копье.

«Ты видел линию Касарнины?» — спросила она.

«Если это его имя, то я услышал его впервые от тебя», — ответил Гуннар. «Но да. Я видел. Я хочу ее уничтожить».

Танари рассмеялась. Звук был низкий, злобный, заразительный.

«Ты увидишь ее разрушенной».

Гуннар остановился, а Танари продолжал приближаться.

«Ты пришел сюда, ко мне, за этим?» — спросила она. В ее словах было что-то подстрекательское. «Сюда?»

Танари изобразила недоверие, но Гуннар знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что его внезапное появление стало для нее сюрпризом. Он знал, как это выглядит, когда она взвешивает варианты, оценивает имеющиеся в ее распоряжении силы, которые все еще ждут ее. Она размышляла, приближаясь к нему.

У ее ног лежал ветеран Требокровник, которого сразил Гуннар. По дрожащему движению его груди он еще был жив. Один из топоров Гуннара все еще торчал из плеча воина, а другой оставался связанным цепями его цепа. Королева Войны остановилась, когда она дошла до него, и посмотрела вниз. Она вложила свой клинок в ножны и протянула руку.

«Валек», — сказала она. «Я вижу ты жив. Ты можешь стоять?»

Воин застонал. Его дыхание вырвалось из него хрипом. Он истекал кровью и потрескавшаяся земля поглощала все, что из него лилось. Удары, которые Гуннар нанес ему по руке и в плечо, изуродовали его, а его череп был расколот, и он не мог подняться по приказу своей Королевы Войны.

Танари на мгновение взглянула на Валека, услышав его безмолвную мольбу.

«Хорошо», — сказала она. Затем быстрым движением она подняла копьё и опустила вниз, чтобы пронзить грудь воина. Тот взбрыкнул, истек кровью и умер.

Оказав милость, Танари снова подняла голову в сторону Гуннара, а затем отвернулась, устремив взгляд мимо него.

«А. Ты пришел сюда не один».

Гуннар почувствовал рядом с собой знакомое присутствие. Наджа двигалась медленно, почти бесшумно, опустив маску вниз, перенося вес на посох.

«Говорящая с богом», — сказала Танари с редкой ноткой уважения. «Это место ненавидит тебя. Я вижу, что ты это понимаешь».

«Странница, королева войны», — ответила Наджа в знак признательности. «Оно… цк. Оно жаждет тебя».

«Мне все равно», — сказала Танари. «Но ты не ошибаешься. Пойдем, Гуннар Клеймитель. У тебя есть то, что я ищу. Давай уйдем отсюда».

Гуннар колебался, осознавая тяжесть их объединенных клятвенных камней. Глаза Танари сверлили его.

«Маска, Гуннар», — добавила она. «То, на поиски чего я послала своих воинов», — она вырвала копье из тела Валека, — «с приказом вернуться ко мне, когда они ее найдут. Не приближаться. Не требовать. Не считать её большей силой, чем клятвы, которые они дали своей Королеве Войны».

Ее голос повысился, когда она заговорила, ее разочарование было явным. Кровь капала с ее копья, когда она начала отходить.

«Ты не связан ими, Гуннар Клеймитель», — сказала она, оглядываясь на него так, словно хотела сказать: «Пока нет». «Следуй за мной. У меня есть лагерь на краю пустошей. Возьми эту штуку с собой».

Воины Танари пошли за ней, когда она зашагала прочь. Гуннар остановился над трупом Валека, чтобы забрать свои топоры, а затем последовал за ней.

По мере того, как он отдалялся от пирамиды из черепов, Гуннар обнаружил, что реликвию легче нести – то, что кусается и алчет внутри нее, казалось, отступило, и его хватка ослабла. В конце концов он повесил ее на петлю на своем поясе. Несмотря на свою силу, он осознавал ее вес – как ее физический вес, так и вес принуждения, которые она представляла. Но путешествовать за Танари было быстрее, чем в одиночку или даже в компании говорящей с Богом.

Королева Войны отказалась подчиняться власти, которая здесь обитала. Гуннар уважал ее за это, а также за силу и лидерство. Эти вещи, в свою очередь, исходили из ее гордости. Это было место, где они нашли общий язык. Несомненно, ей доставляло удовольствие вести его сейчас, как будто он был ее слугой, как один из подобострастных конюших, которые волочились за прихорашивающимися горожанами, нагруженными своими мечами, ружьями и реликвиями.

В другое время он мог бы позволить этой игре во власть разочаровать его. В этом случае он знал, что их союз еще не состоялся. Она заколебалась, когда он показал ей ее собственный клятвенный камень. Он изменил ее планы. Неважно насколько. Гуннар мог представлять одно для Воительницы, а другое для себя — вот что означает независимость. Вот чего Дендрел никогда не понимал до конца.

Наджа, со своей стороны, молчала, пока они поднимались и выходили из котловины, где стояла пирамида. Гуннар видел напряжение в ее движениях, и когда они поднялись на вершину подъема, он подумал о том, чтобы предложить нести ее. Но он также видел силу, которую она проявляла, то, как каждый тяжелый шаг и каждое касание ее посоха о землю привязывали ее к реальности и к миру. Она боролась, чтобы сдержать мощные голоса, которые жили в ней, которые эта расколотая земля так яростно упрекала.

Непростое дело — передавать голоса богов, и Гуннар знал, что Наджи нужно позволить ходить в тишине, если это то, что ей нужно.

Маршрут Танари был настолько прямым, насколько позволял ландшафт. У нее всегда был дар направления, и она поднималась и преодолевала все, кроме самых непреодолимых препятствий. Иногда она останавливалась, чтобы воспользоваться видом, открывающимся с высокого валуна или возвышенности на земле, осматривая горизонт и утверждая, что путь, по которому она их направила, был правильным. Всегда то, что она видела, удовлетворяло ее, и всегда она продолжала в том же духе.

Они шли полдня таким образом, хотя дымка и неестественные силы, которые поражали ландшафт, мешали Гуннару отслеживать ход времени. Земля под ними все еще была усеяна трупами, но те, что лежали в этой части пустоши, были не более чем голыми костями, обглоданными дочиста. Он видел все меньше и меньше свидетельств потусторонних сил, которые он наблюдал в глубине старого поля битвы. Какая бы война здесь ни велась, она закончилась, как и его собственное невольное паломничество, у подножия пирамиды. Теперь они пересекли ее последствия, медленный процесс, в ходе которого земля, затронутая богами, снова стала землёй смертных.

Они внезапно наткнулись на лагерь Танари. Он возник из колеблющегося горизонта на краю пустоши. Военные штандарты, увешанные клятвенными камнями и трофеями, отмечали его периметр, и было возведено несколько укрытий. У Гуннара возникло ощущение, что здесь было, возможно, два или три десятка воинов, а количество костров и пустых скатов предполагало, что еще больше их было где-то в глуши.

Требокровники подняли яростный шум при возвращении своей королевы войны, создав грохот стали, который напоминал стук сердца. Когда она прошла через периметр, они все сразу затихли, и все глаза обратились к ней, ожидая ее команд.

«Приготовьтесь сняться с лагеря!» — заявила она. «Нам не нужно больше здесь оставаться. Будьте готовы выступить с первыми лучами солнца».

Продолжая двигаться, она приблизилась к одному из своих повелителей зверей, ветерану, одетому с ног до головы в чешуйчатую кожу. Женщина подняла руку в приветствии, и Гуннар увидел мускулатуру, перекрещенную шрамами, остаточное изображение когтей, зубов, лап.

«Отправь оставшихся гонцов с посланиями о возвращении», — сказала Танари.

Повелительница зверей повернулась и отступила к загонам для зверей и к клеткам для птиц. Танари снова повернулась лицом к толпе.

«Те, кто не вернутся к нам до нашего ухода, пойдут своим путем и бвдут выживать собственными силами!» — проревела она. Это не вызвало никаких жалоб, и Гуннар не увидел ни малейшего признака беспокойства. Требокровники были независимым народом, как и Клеймители, — но в отличие от Клеймителей, они строили троны, в своих сердцах и в своих владениях.

Или, по крайней мере, они построили его для нее, подумал Гуннар. Его мысли обратились к погнутому и сломанному аспекту высокого трона Урджокса, к уродливой форме, которую он сохранил, даже когда он предал его огню. К тому, как он принял свою собственную сломанность и стал идолом, обрекшим тех, кто преклонял перед ним колени.

Он был рад, что этого не случилось с Танари — эта катастрофа за катастрофой не изменила того, кем она была, или как ее народ видел ее. Это было правдиво и в отношении него самого. Но если собравшееся вокруг него войско — и, возможно, те, кто еще мог вернуться с охоты, на которую их натравила их Королева Войны — были суммой племени Танари, то она была Королевой Войны в настоящее время только по репутации, лишь по весу прошлых деяний. Они были значительны. Ее корона все еще подходила ей. Но возможно, что сейчас Клеймители превосходили их численностью или, по крайней мере, что они были равны.

В этом была возможность, но также и опасность. Даже объединив свои силы, их было бы слишком мало, чтобы противостоять городским жителям. Конечно, Королева Войны и ее люди в одиночку не смогли бы этого сделать. Если бы они сражались друг с другом, это так же стало бы невозможным.

Гуннар наблюдал, как Танари остановилась у входа в крытое убежище. Два копья прислонялись друг к другу у входа. На каждом из них было насажено несколько голов, теперь уже наполовину скелетных. Однако Гуннар увидел кольцо из кованого серебра, венчавшее одну из них, и глубокие гравировки на ее поверхности. Он увидел татуировки, покрывавшие лицо другой — двухвостая комета, декоративный молот. Копья были увенчаны головами, которые были в шлемах, когда Танари их убила. Эти трофеи она освятила такими, какие они были, пронзив их через глазные щели и щели в откидных лицевых пластинах.

Это были лица врагов Королевы Войны, суть ее гнева. Они были целью вызова, который она объявила.

«Так почему ты здесь, Танари?» — подумал Гуннар, когда она оглянулась через плечо и посмотрела на него.

«Вождь Клеймителей со мной», — сказала Танари своему народу. «И говорящая с Богом».

На этот раз не команда была не высказанной. «Следуй».

Гуннар снова послушал ее и шагнул вперед, чтобы догнать Королеву Войны, когда она наклонилась и проскользнула через вход в убежище.

Никакого трона не ждало его там, только сама Танари. Она опустилась на землю и положила свое боевое копье на колени, глядя на него через пепел холодного костра.

Гуннар тоже сел, и тут он услышал шорох в брезенте, стук дерева и понял, что Наджа вошла в укрытие следом за ним.

Свет был слабым, но Гуннар видел огонь в глазах королевы войны. Каков бы ни был его источник, сила в ее крови была живой и бдительной.

«Я расскажу тебе о нашем враге, — сказала она. — Я расскажу тебе о воине-црице Касарнине».

КАСАРАНИНА

ЛОТКАРН

  «Халрокеры? Ты готова доверить свою судьбу в руки грабителей и безумцев?»

Гуннар шагал рядом с Танари. Он больше не чувствовал ран, полученных в пустошах, и его тревога из-за плана Воительницы вернула огонь в его мускулы. Тем не менее, он говорил с ней, не поворачиваясь к ней лицом. Он знал, что ее воины внимательно следят за ними, и он знал, что союз между их племенами было хрупким.

Из всех племен, которые, как можно было ожидать, покорят другие, Халрокеры не были бы первым выбором Гуннара. Он знал их только по репутации, но истории, которые о них рассказывали, не проливали на них славы.

«Ты когда-нибудь сталкивался с кем-то из них, Гуннар?» — ответила Танари. «Я сражалась бок о бок с худшими из них».

«В историях они едва ли большее, чем убийцы и падальщики, — сказал Гуннар. — Задушенные Вороны, лишенные идолов, которые держали бы их в узде».

Они вышли за пределы пустошей на голый и охваченный бурей участок горы. В воздухе стояла густая жара, душный туман, достаточно горячий, чтобы задушить, но не убить. Тем не менее, в некоторых аспектах разговор между ними в такой манере был странно знаком. Он и Воительница говорили друг с другом таким образом несколько раз в прошлом, в рощах Снежных Пиков, во время клановых вечей и в другие моменты переговоров. Бросая друг другу вызов, выясняя условия своего долгого соперничества, направляя колкости на других вождей.

Из тех вождей остались только они. Масштабы перемен, которые произошли с их племенами и их царством, трудно было себе представить.

«Эти времена благоприятствуют падали», — ответила Танари. «Я уже встречала халрокеров, Гуннар. Они мне известны, и они знают мои клинки. Они никогда не знали победы над мной», — добавила она.

«Даже если так», — ответил Гуннар. «Если они выдержали бурю с численностью, равной предстоящей войне, то они нам нужны…»

Танари повернулась и посмотрела на него.

«Они провели несколько военных сезонов, укрываясь в этих горах, став слабыми и неопытными…»

Ее глаза сузились. Он продолжал.

«Или они сохранили свою силу и численность и к ним были благосклонны боги, чего не скажешь о нас. Так ли это, Танари? Я не ожидал, что ты будешь стремиться к вассальной зависимости. Нельзя быть...»

«Я сделаю всё ради уничтожения моего врага», — отрезала Танари. «Абсолютно все».

Она втянула воздух сквозь зубы и повела плечами, сдерживая гнев, вызванный Гуннаром.

«Клеймитель… — сказала она. — Ты так многого боишься. Ты настаиваешь на том, чтобы вступать в каждую войну, в которую ты вступаешь, со связанной рукой. В один момент ты хвастаешься, в другой — споришь, как будто все и всегда — это выбор».

Гуннар ощетинился. Его мысли обратились к Сломанной Наджи, которая шла где-то позади него, на краю их строя.

«Боги не создают для нас цепей, пока мы сами не настаиваем на этом», — сказал он. «Всегда должен быть выбор».

Танари зарычала, но в этом звуке было больше раздражения, чем гнева.

«Цепь — это просто еще одно оружие», — парировала она. «Цепь может терзать плоть, ломать кости и сокрушать жизнь, если у тебя есть мастерство. Все, что дают боги, — это оружие. Все. Твой единственный выбор — признать это или умереть».

Гуннар напряг мускулы руки, затем потянулся за спину и схватил череп-маску. Его кожу покалывало, когда он освободил ее от ремней, которыми он ее связал, и протянул ее Королеве.

«Эта «штука», как ты ее называешь, сделала из твоих людей оружие. Твои лучшие...»

«Может быть, в этом и есть его цель», — вставила Танари тоном, который был где-то между размеренным и незаинтересованным. Гуннар узнал в этом представление. Она хотела, чтобы он знал, что она не рассказывает ему всего.

«Я выбираю не поддаваться этой «Штуке», — сказал Гуннар, поворачивая реликвию так, чтобы она поймала свет. — Мой путь дал мне этот выбор, и боги дали мне силу следовать ему. Силу, которой, очевидно, не хватает твоему народу».

«Лидеры и говорящие с Богом должны беспокоиться о дарах богов», — сказала Танари. «Воинам нужно позволить быть воинами».

«Это не то, что я видел», — ответил Гуннар. «Ты упрекала их, называла предателями и глупцами».

«Проверка силы. Доказательство того, что их клятвы все еще имеют силу. Что они все еще заслуживают называться Присягнувшими. По крайней мере, большинство из них».

Гуннар опустил реликвию и замедлил шаг, снова пристегивая ее к поясу.

«Тогда что же это, созданное богами, для тебя, Танари? Дань? Ловушка?»

Она продолжала двигаться, пока он останавливался, и теперь стояла на несколько шагов впереди, дальше по склону горы. Она повернулась к Гуннару, и ее тень упала на него. Королева Войны оскалила зубы, широкая усмешка расползлась по ее чертам.

«Это сила, Гуннар. Инструмент, если хочешь».

Он нашел опору и двинулся за ней, а она сделала шаг назад, ведя его за собой.

«Я планировала подарить его вождю Халрокеров. Говорят, он жаждет таких вещей. Я думала, что это будет  доказательство моей доблести, моих намерений...» Танари глубоко вздохнула, как будто воздух мог предложить ей что-то, кроме застоявшегося тепла. «Но, возможно, теперь это не обязательно», — добавила она тем же ровным, намеренно загадочным тоном. «Я думаю, теперь он твой, Гуннар Клеймитель. Как ты сказал, ты заслужил это».

Танари отвернулась и продолжила скакать вприпрыжку по склону горы, давая понять, что их разговор окончен. Она подстрекает меня к вызову, подумал он. Она ему так и сказала. Проверка силы.

Он позволил ей уйти, замедляясь, пока не остался один между Королевой Войны и отрядом ее оставшихся сил. Надже не потребовалось много времени, чтобы найти его. Он приветствовал ее присутствие. Его мысли обратились к Сингри, Дендрелу и другим, которые теперь были далеко от него, скрытые в глубинах Злобы Валка. Он поклялся найти Королеву Войны и вернуться с союзниками — и он нашел ее. Но теперь он шел за ней, прочь от своего народа — к чему?

Наджа понюхала воздух и встряхнулась, ее маска и безделушки зазвенели. Он не сомневался, что она почувствовала его неуверенность.

«Есть только один Путь, вождь Гуннар», — прохрипела она.

Он не смотрел на нее. Ее глаза были устремлены на спину Танари, пока Королева Войны шагала впереди него, все дальше по Пути.

После нескольких часов восхождения они наткнулись на тропу, которая петляла на восток, глубже в Адамантины. Мир внизу исчез в дымке, складки великих хребтов поглотили их путь. Эта тропа была, очевидно, хорошо протоптанной, достаточно широкой, чтобы выдержать армию на марше. Это было необычно само по себе. Племена Снежных Пиков не нуждались в таких тропах, поскольку они могли пересекать лес, склон горы и хребты одинаково быстро, как небольшими группами, так и большими группами. Это всегда было их преимуществом, даром, который их предки обрели через трудности. Дорога, которую они нашли, была той, по которой мог пройти даже городской житель, и поэтому Гуннар сразу же отнесся к ней с недоверием, даже когда его темп на ровной земле ускорился. Спешка — это одно, контроль над направлением — другое.

«Я слишком много думаю», — размышлял Гуннар. Это было именно то беспокойство, которое Воительница пыталась из него вытянуть. Иногда путь — это просто путь.

Дорога плавно изгибалась вокруг невысокой, крутой горы — серой базальтовой плиты в форме наковальни. Оттуда она расширялась на открытое плато, которое было конечной точкой для многих троп, таких как эта, троп, которые вились по усыпанным гравием склонам или образовывали серпантины, ведущие к более высоким вершинам. В самом сердце этого плато находилось поселение, более странное, чем любое из тех, что видели те, кто теперь шел к нему.

Королева Войны остановилась, как только впервые увидела Лоткарн. Гуннар, появившийся вскоре за ней, сделал то же самое. Инстинктивно его руки нащупали рукояти топоров. Копье Танари рассекло воздух, когда она опустила его перед собой, широко и низко.

В этот момент они пришли к молчаливому согласию, их взгляды были устремлены на одно и то же зрелище.

Халрокеры построили Лоткарн на вершине и вокруг древнего укрепления, одного из артефактов старых войн, которые говорящие с Богом знали как Зловещая Цитадель. Говорят, что Зловещая Цитадель была создана демонами, убежище, которое она предлагала, было желанным только отчаянными, набожными и безумными. Она была высечена из черной скалы и скреплена огромными пластинами из железа и бронзы. Каждая из этих пластин, в свою очередь, была украшена выступающими клинками, которые изгибались к пасмурному небу — оружием, достаточно большим, чтобы вооружить руку гарганта. С ее башен и зубчатых стен свисали штандарты и трофейные стойки бесчисленных форм и цветов, каждый из которых был оборван и выцвет от долгого воздействия едкого воздуха.

Деревянные конструкции были разбросаны по широкой орбите вокруг основания крепости. Некоторые стояли отдельно, другие прислонялись к большей конструкции или друг к другу. Дым поднимался от этой рваной развалюхи, которая сама по себе была настолько больше традиционных владений горных племен, что ее можно было бы считать небольшим городом.

Но не древний Зловещая Цитадель и не город у ее подножия встревожили Клеймителя и Королеву, а то, что защищало их. В самом сердце поселения, возвышаясь над окружающими убежищами — хотя и затеняемый сооружением сзади — находился когфорт.

Это была военная машина того типа, что Гуннар видел раньше — меньше тех, что составляли линию Касарнины, сродни тем, что сопровождали первые вторжения горожан в Снежные вершины. Какие бы украшения или геральдика она ни носила раньше, теперь они были скрыты рваными знаменами и стойками с трофеями, как и укрепления Зловещей Цитадели. Его главная палуба была слегка наклонена в сторону, как будто ее ноги были неровно расположены, а его металлические конструкции были испорчены ржавчиной и ярь-медянкой.

Но пушки все еще были на месте, увидел Гуннар, и по движению, которое он начал замечать на его орудийной палубе, они были готовы к стрельбе. Его взгляд переместился с когфорта на Зловещую Цитадель, и теперь он уловил форму орудийных батарей, выступающих из башен и зубцов.

«Грабители и психи», — пробормотал Гуннар достаточно громко, чтобы Танари его услышала. Но она уже двигалась.

Королева Войны шагала по плато к Лоткарну, высоко подняв копье. Гуннар начал преследовать ее, но, поняв ее намерения, не побежал. За его спиной следовали Требокровники. Это не было нападением. Это было заявлением.

«СЛУШАЙТЕ МЕНЯ!» — проревела Танари, глубоко проникая в самый звучный голос внутри себя, в ауру власти, дарованную ей богами. «Я ТАНАРИ, КОРОЛЕВА ВОЙНЫ ЮЖНЫХ ВЕРШИН. ЕСЛИ ВЫ ТРУСЫ И ГОРОДСКИЕ ЖИТЕЛИ, ЕСЛИ ВЫ НОСИТЕ СИМВОЛЫ ЛОЖНЫХ БОГОВ, СТРЕЛЯЙТЕ В МЕНЯ ОГОНЬ, ИБО Я — ВАША ПОГИБЕЛЬ».

Голос Танари прогремел по плато. В глубинах Лоткарна произошло движение и волнение; стая чернокрылых птиц поднялась в небо.

«ЕСЛИ ВЫ ДЕМОНЫ В ОБЛИКЕ ЛЮДЕЙ, ТО ВЫХОДИТЕ ВПЕРЕД. Я ЗНАЮ ВАШ РОД И ХОТЕЛА БЫ ПРОВЕРИТЬ, РАВЕН ЛИ ОГОНЬ В ВАШЕЙ КРОВИ МОЕМУ ОГНЮ».

Гуннар начал ускоряться. Он увидел, как пушки на вершинах когфортов развернулись в позицию. Вооруженные фигуры в шлемах с гребнями бросились вперед, чтобы собраться на краю поселения.

«ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ЕЩЕ ПРЕКЛОНЯЕТЕСЬ ПЕРЕД ИСТИННЫМИ БОГАМИ, ТО ВЫСЛУШАЙТЕ МЕНЯ. Я НОСИТЕЛЬ ИХ ГНЕВА, ИХ НАМЕРЕНИЙ, ИХ СЛАВЫ, И Я ДАРУЮ ЭТО ВАМ, ИБО ЭТО ДАРЫ, КОТОРЫЕ НЕ УМЕНЬШАЮТСЯ».

Затем из Лоткарна вышли воины и приблизились к Королеве по открытой местности. Их шлемы были увенчаны плюмажами из перьев, костей и конских волос. Большинство были вооружены прямыми мечами и держали круглые щиты в своих свободных руках, но их лидер, во главе группы, приблизился с коротким копьем.

На шее у него висели клятвенные камни из резной кости, а оружие он поднял на манер древнего вождя-эмиссара.

«Я Эракен, Королева Войны», — сказал воитель «Десятинник Лоткарна. Во имя Трижды Благодатного я приветствую тебя. Во имя Военной Осады я приветствую тебя. Во имя Лорда Триги я приветствую тебя».

Танари опустила копье, когда приблизилась — жест признания, который не уменьшил опасность, которую она представляла. Однако если воин и был напуган ею, он этого не показал.

«Он хотел бы поговорить с тобой», — сказал Эракен. «Я покажу тебе путь».

Танари остановилась.

«Ты так легко позволяешь мне пройти в твои стены? — спросила она. — Твой господин храбр».

Она опиралась на титул. Это был термин, который нечасто использовался племенами горы.

Эракен улыбнулся. «Трига Трижды Благоволивший не боится даров богов», — ответил он. «И того, что было давно предсказано. Тебя ждут, Танари Требокровник».

ТРИГА

  Танари преследовала Эракена по извилистым улочкам Лоткарна, а Гуннар в свою очередь последовал за ней.

Когда он приблизился к поселению, отряд воинов, который расступился при приближении Королевы Войны, начал двигаться, словно чтобы заблокировать его. Гуннар ускорил шаг и прорвался сквозь их ряды, прежде чем они успели отреагировать. Он услышал скрежет стали, лязг мечей, но не замедлил движения. Впереди остановился десятник. Гуннар уставился на него.

«Я Гуннар», — сказал он.  Вождь племени Клеймителей. Если ты хочешь оспорить мое право войти в это место, то так и скажи. Брось мне вызов».

Эракен колебался, но у него хватило мужества принять изучающий, а не обеспокоенный взгляд. Вместо этого он посмотрел на Королеву Войны.

«Я не требую его присутствия», — сказала Танари. «Но он говорит правду. Теперь в ваших владениях находятся вожди трех племен. Если ваш лидер желает союза, требования Клеймителей также должны быть учтены».

Этим жестом она одновременно подняла Гуннара и удержала его на месте. Он не замедлился, но приблизился к ним двоим с намерением, как будто его присутствие было неизбежным – как будто слова Воительницы никак не повлияли на исход этой схватки. Но, конечно, повлияли. Только когда он достиг Танари, Гуннар отпустил свои топоры.

Эракен смерил его взглядом, затем кивнул. После этого он больше ничего не сказал Гуннару, и ушел в заросли. Его воины шли за ними, отделяя Гуннара и Танари от ее людей, которые держались на краю поселения. Когда-то в Снежных Пиках было тринадцать племен, и там, посреди странности Лоткарна, снова было так, будто остались только они двое.

Если халрокеры все еще чтили племенные традиции, то они, очевидно, давно отклонились от них способами, которые были бы немыслимы для южных кланов. Окраины Лоткарна были актом искусственности, который Гуннар ассоциировал с крестоносцами и городскими жителями, а не с истинным народом Царства. Действительно, он не знал улиц в своей жизни. Расчищенные тропы, вытоптанные годами использования, пролегали между шатающимися деревянными укрытиями, которые были такими же старыми. Это было место, в котором жили и умирали гораздо дольше, чем люди Гуннара когда-либо думали оставаться на одном месте. Здесь пахло старым деревом, грязью, дымом, мясом и потом — жизнью, хотя и не той жизнью, которую он когда-либо проживал.

Когда Гуннар оказывался в таких местах, он обычно двигался быстрым шагом, с топорами в руках, выискивая защитников и чемпионов, снимая головы и сея раздор. У него не было времени наблюдать обычаи торговли и обмена или смгтреть, как различия во власти и статусе проявлялись в планировке и конструкции их общих пространств. Здесь, в Лоткарне, все это было очевидно, и даже больше. Густой и тошнотворный запах вяленого мяса и еды, которую Гуннар не мог назвать, исходил от входа в крытые здания. Торговцы раскладывали объедки и безделушки на толстых плетеных циновках. Повсюду горели жаровни и факелы, а идолы всех видов маячили в затененных дворах и темных углах комнат с высокими крышами. Они изображали зверей, монстров, воинов и демонов и, очевидно, были делом рук многих разных культур в разное время. Это было подавляющим и нервирующим. Все инстинкты Гуннара подсказывали ему предать все это огню.

Но он осознавал, что в последний раз, когда он совершал набег на такое место, он сделал это по приказу крысы-демона. Именно так, его рукой, была посеяна погибель Аттраморы. И поэтому он проглотил свое отвращение и следовал за ним.

Была ли Танари так же потрясена, как и он, поселением, в котором расположился этот предполагаемый Воитель? Он не знал. Но когда они вышли в конце широкой улицы в тени Когфорта, она не сделала попытки скрыть свое неудовольствие. Воительница остановилась как вкопанная и заставила Эракена остановиться и подождать, пока она оценит машину, разбирая ее в уме.

То, что Гуннар заметил издалека, было правдой — его орудийная палуба была наклонена под неестественным углом, и теперь, когда он оказался рядом, он видел, что несколько массивных ног были погнуты, сломаны и глубоко проржавели.

«Машина жива?» — спросила Танари, понизив голос.

«В его чреве огонь», — ответил Эракен. «И его голос силен, когда Трижды Благодатный нуждается в нем. Горы и орруки этих гор научились бояться его. Но он не двигается».

Танари протянула копье и ударила по одной из нижних пластин брони плоской частью клинка. Раздался гулкий звук. Она зарычала.

«Это гора мусора», — сказала она. «Арсенал клинков, ожидающих своего рождения. Эта форма — позор для Темных Богов, и она должна почувствовать жар кузнечного огня».

«Это трофей», — парировал Эракен. «И подарок. Лорд Трига не боится подарков».

Затем они оставили боевую машину позади себя и через несколько минут вошли в сторожку Зловещей Цитадели. Колоссальные железные двери открылись внутрь, чтобы пропустить их. Навесы и хижины толпились у основания, указывая на то, что халрокерам уже некоторое время не нужно было закрывать ворота. Гуннар задавался вопросом, была ли у них вообще возможность сделать это. Двери возвышались над ним, огромный вес камня и металла, равный латунным башням, которые возвышались над взорванными землями. Однако то, что он видел в этом тронутом богами месте, теперь казалось ему видениями, предзнаменованиями. Зловещая Цитадель, с другой стороны, была решительно твердой — такой же реальной, такой чудесной и такой обычным, как гора.

Зловещая Цитадель была крепостью, но Гуннар не верил, что его изначальные строители создавали ее для нынешнего назначения. Она была создана, чтобы быть крепостью, возвышающейся над городом. Это не была стена, за которой можно было укрыться. Это было оружие и святилище войны. Гуннар протянул руку, чтобы коснуться каменной кладки, когда проходил мимо, размышляя, может ли он что-то почувствовать — укол энергии, чувство жажды славы, которое могло бы побудить такое место появиться. Он не почувствовал ничего необычного. Он почувствовал теплый камень, той же температуры, что и воздух.

Возможно, дух битвы, когда-то обитавший в Зловещей Цитадели, давно умер, и теперь Халрокеры свили гнездо в его костях. Это имело смысл для Гуннара. Он представил, что они нашли его уже падшим, огромные двери были выбиты внутрь, и они забрали чужой трофей как свой собственный.

Возможно, то же самое относится и к Когфорту, подумал Гуннар. Он хотел верить, что все, что он видел, говорило о слабости, а не о силе, которую он не хотел или не мог найти для себя. Но если все было так, как он предположил, — если Халрокеры действительно слабы, — то их путешествие сюда не имело смысла. Им нужна была сила Халрокеров, и поэтому им нужно было это место, чтобы олицетворять силу, каким бы неприятным оно им ни казалось. Им нужно было каждое оружие, которое мог им предоставить Лоткарн, каким бы трусливым оно ни было. И им нужна была поддержка того, кто собрал все эти странные дары вместе.

В стенах Зловещей Цитадели Халрокеры построили несколько более крупных зданий. Центральная площадь была пуста, за исключением широкого, плоского помоста из черного камня, который, очевидно, изначально был частью самой Зловещей Цитадели. На дальней стороне помоста еще одно древнее сооружение, окованное железом и снабженное воротами, выходило из стен и образовывало основание самой высокой башни крепости. Ее двери, опять же, были открыты, и именно к этим дверям Эракен повел их — к залу Триги Трижды Избранного.

Халрокеры свободно перемещались по нему, пересекая двор. Многие носили тот же стиль высоких шлемов, который они видели по всему Лоткарну, тогда как другие выглядели иначе. В некоторых случаях их меха и простое вооружение связывали их по внешнему виду с племенами, которые знал Гуннар – с народом Танари и его собственным. Внешний вид казался ему странным, но он говорил о широте культур, из которых этот Осаждатель привлек свои армии.

Некоторые были особенно странными. Гуннар увидел воинов в масках, вооруженных крючковатыми клинками и трезубцами, закутанных в ткани, которые он не смог распознать. Он слышал звук молота по стали и видел дым, поднимающийся из кузницы, где трудились странные, бледные тела. Дикие звери шагали и рычали, прикованные к железным кольцам, вделанным в стену крепости. Из деревянной хижины вышло истощенное собачье существо и пересекло путь Гуннара, сгорбившись и дрожа. Оно выглядело несчастным, а его редеющая шерсть была болезненного зеленого цвета. Однако халрокеры, казалось, не были обеспокоены его присутствием, и оно прошло среди них, исчезнув в толпе.

Несколько воинов остановились, чтобы понаблюдать за новоприбывшими, когда Гуннар и Танари присоединились к Эракену у входа в зал Триги.

«Воительница», — раздался голос изнутри. «Подойди. Твоё прибытие — благо для меня».

Танари шагнула в прохладную темноту внутренней части крепости, и Гуннар быстро присоединился к ней. Свет от бра, установленных по бокам комнаты, отбрасывал длинные тени там, где он сталкивался с парой длинных колонн. Каждая колонна была увешана военными трофеями. В дальнем конце зала пол поднимался ступенями, пока не встречался с основанием прямоугольной плиты из черного камня. Какую бы цель ни предназначали для него создатели Зловещей Цитадели, теперь это был трон Триги Трижды Избранного.

Осаждатель стоял, когда они вошли. Трига был крупным мужчиной, равным Гуннару по росту, но широкоплечим и плотным. Его кожа была бледной, как у кузнецов его кузницы, — в ней была неестественная холодность, как у трупа, даже когда пот выступал на его мускулах. Верхняя часть его тела была ничем не украшена, за исключением полосы глубоких рунических шрамов, которые тянулись дугой от одного плеча к другому. Похожие узоры были вырезаны на его безволосой голове, и когда он приветствовал их, он обнажил зубы из тусклого железа и желтой кости.

В левой руке он сжимал рукоять секиры, которая, несомненно, была еще одной реликвией. Ее лезвие было вогнутым и имело собственные зубы — полдюжины серебряных клыков, предназначенных для разрывания.

«Я чувствую в тебе жар войны, королева Требокровников», — сказал он. «Ты привлекла внимание богов. Восьмеричные благословения горят у твоих ног».

В его голосе было что-то хриплое. Гуннар подумал, что уловил оттенок племенного диалекта — манеру речи тех, кто обосновался на окутанных дымом вершинах и вырос до зрелого возраста с пеплом в легких.

Внимание Триги переключилось на Гуннара.

«Ты», начал он пренебрежительным тоном. «Клеймитель — вот имя, которое мне сообщили. Я его не знаю. Ты называешь себя вождём?»

«Темные Боги знают меня, — сказал Гуннар. — Это все, что должно иметь для тебя значение».

«Если это так, то они не говорят о тебе», — возразил Трига. Он снова взглянул на Танари, которая приблизилась к центру зала. «О тебе же... О тебе они говорят. Тебя они называют отмеченной короной предзнаменования. Тебя они называют оком, что видит пир».

«Меня называли по-разному», — пренебрежительно сказала Танари. «Наш общий титул — Воитель, и именно как Воитель я пришла сюда».

«Ты принесла дары, — сказал Трига. — Или мои воины лгут?»

Гуннар почувствовал жар от шлема-черепа на бедре, но ничего не сказал, приняв вызывающую позу рядом с Танари.

«Гнев. Обещание славы», — сказала Танари. «Это, и только это».

«Понимаю. Понимаю», — ответил Воитель. «Я видел…» Он заколебался. «Это неважно. Говори, королева. Какой враг разгневал тебя, наполнил тебя яростью, которая привела тебя ко мне? Какую славу ты можешь возложить к ногам Трижды Благодатного?»

Танари напряглась. Гуннар увидел, как в ней просыпается жажда убийства, и увидел, с какой решимостью она с ней справляется.

«Сигмариты собираются заблокировать проход в Злобе Валка», — сказала она. «они хотят удержать нас здесь, остановить поток зеленого огня, что течет с юга, кровью и громом, что спускаются с севера».

Трига внимательно наблюдал за ней, выражение его лица было непроницаемым.

«Это не один из их крестовых походов», — продолжила Танари. «Они не строят поселений и не откармливаются городским золотом и безделушками».

Ее слова не были тонкими. Тем не менее, Осаждатель, казалось, либо не обратил внимания на оскорбление, либо не был им обеспокоен.

«Они прячутся за боевыми машинами», — добавила она. Гуннар снова услышал его — этот размеренный, почти бесстрастный тон. «Самые большие и опасные, что я видела. Они называют свою хозяйку жрицей войны и верят, что это придает святое предназначение этим трусливым орудиям. Истинные боги презирают их за это».

Она что-то задела в Осаждателе. Он замер на мгновение, опустил взгляд вниз, затем улыбнулся.

«Значит, ты здесь, потому что одной твоей силы оказалось недостаточно?» — спросил Трига. «Ты веришь, что боги послали тебя сюда, чтобы связать меня с этой войной?»

«Я двигаюсь только к уничтожению моего врага», — ответила Танари.

Поза Триги расслабилась. «Именно по этой причине взгляд богов падает на тебя», — сказал он. «Именно это делает тебя достойным глашатаем и предвестником, моим предзнаменованием».

«Говори свои условия», — рявкнула Танари. «Говори их прямо. Иначе я вернусь с воинами и заберу силу, которую ты здесь накопил».

«Боги хотели бы, чтобы тебя убили за это», — ответил Трига. Он говорил небрежно, без всякого беспокойства. «Тебя и всех твоих сородичей, последних из демонов, восставших из вздымающегося Такблуда, последних из глупцов, бежавших с разрушенных вершин…»

Гуннар вспыхнул от ярости. «Покончи с ним», потребовала его кровь. Топором и копьем, вместе.

Он сделал шаг вперед, как и Танари.

«Знаешь, как знаю я, что именно мне боги отдают предпочтение?» — сказал Трига, удерживаясь на ступенях трона. «Потому что мне не нужно было торговаться за свою власть. Я принимаю дань. Я получаю дары. Я не торгуюсь. Когда племена восстали против меня, я победил их и отнял у них то, что мне было нужно. Когда пришли сигмариты, я разбил их и отнял у них то, что мне было нужно». Он навис над ними. «Когда крыса-демон нашептывал мне свои условия, предлагал свои схемы и сделки…»

Кровь Гуннара застыла.

«Я сказал. Нет!»

Трига взмахнул рукой и указал на край зала, на колонну, украшенную черепами — длинными черепами, черепами скавенов. Один из них был намного больше остальных, и именно к нему были прикреплены остальные. Ремни, связывавшие их, были пропущены через его глазницы, привязаны к его клыкам — и свисали с леса завитых рогов, которые вырывались из его мутировавшего черепа.

Гуннар и Танари замерли. Никто из них этого не ожидал. Было что-то неестественное в облике Триги — сила власти, которая висела вокруг него, как плащ. Гуннар хотел назвать это колдовством, но все инстинкты называли это даром.

«Я чувствовал себя одиноким», — добавил Трига, и его голос смягчился почти до шепота.

Гуннар услышал позади себя шаги, стучащие по камню.

«Я услышал твое послание, мое предзнаменование», — сказал он Танари. «Возвращайся к своему народу или отдохни здесь, как хочешь. Я буду искать волю богов в огне и тени, и в движении неба. Если их воля такова, как ты говоришь, я пошлю за тобой».

Эракен и толпа воинов собрались у входа в зал. Осаждатель повернулся к ним спиной, поднялся на шаг и сел на свою черную плиту, положив секиру на колени. Он выдохнул сквозь зубы с долгим, медленным шипением.

На мгновение наступила тишина, нарушенная ударом копья Танари о камень и звоном оружия и доспехов воинов.

«Волей лорда Триги», — сказал Эракен. «Врата Лоткарна открыты для тебя, королева войны. И для тебя, вождь».

Гуннар посмотрел на Танари, увидел ее лицо в профиль, ее выражение лица было напряженным. Она отвернулась от него и вышла из зала. Он оглянулся на трон, на Осаждателя. Затем, как это вошло у него в привычку, он последовал за Танари в угасающий вечерний свет.

«Я. Сказал. Нет!»

Эти слова преследовали Гуннара в лабиринтах Лоткарна. Танари направилась прямо к краю поселения, где ее люди начали возводить свои убежища, расставляя трофейные стойки, чтобы обозначить границу между собой и халрокерами. Когда наступила ночь, Гуннар решил побродить по зарослям.

Возможно, ничто другое не могло бы потрясти Гуннара так, как последние слова Воителя или вид его трофеев-скавенов. Неужели все это было коварством? — размышлял он. Неужели Темные Боги вручили ему оружие и приказали использовать его против скавенов? Но если это правда, разве это не было просто еще одним доказательством того, что он, как он утверждал, был благосклонен к ним обоим?

А если это не лукавство, то он сделал то, чего я не мог.

Даже когда Снежные вершины расступились, Гуннар знал, где он находится. Но здесь он чувствовал себя потерянным. Улицы поселения были для него более чуждыми, менее известными, чем любая гора. Их запахи сбивали его с толку. Жители, которые таились в углах Лоткарна, отшатывались при его появлении. Они боялись воинов, заметил он. Все его инстинкты говорили ему, что они были правы. Он чувствовал хищников в тенях — и это, только это, связывало это место с темными владениями его прежней жизни. Он наблюдал, как бледные, крючкоклювые птицы сдирали плоть с больного пеплобивня. Жалкое мычание зверя в равной степени восхищало и отвращало Гуннара. Зверь, которого его народ мог бы считать драгоценным, был брошен на эту жалкую судьбу. Он сделал тяжелый шаг к падальщикам, но они не разбежались. Они не боялись его, а продолжали пир.

В темноте ночи он постоянно искал голос внутри себя, чувство уверенности и цели, которые заставили бы его встать на путь, — но вместо этого слышал споры и разногласия.

Ты на Пути…

…но он только один, и ты не один, кто идет по нему.

Путь состоит из предзнаменований.

Он тоже их слышит, и, возможно, она тоже.

Ты у подножия трона…

…но на нем сидит другой.

Он подумал о Сингри. Безумие, которое она увидела в нем, контрастировало с ее собственной решительной сообразительностью. Кровь на ее клятвенном камне. Он понял тогда, что думал так же, как и она. Эти слова, которые бросили ему вызов, — они исходили из ее совета. И из более молодой, более осмотрительной части его самого.

Да, это были испытания, но это также была правда, а правда, как сказал Гуннар своему народу, была даром.

Он подумал о Танари и об уверенности, которую она излучала. Ее яростное упорство в движении по прямой к гибели ее врага. Неужели Осаждатель сбил ее с курса? Гуннар слишком уважал Королеву Войны, чтобы предположить это.

Но они были в большой опасности здесь. Был риск, что они уже сделали себя заложниками. Просто выжить было бы...

«Выживание — наше оружие».

Это был его собственный голос. Его собственный совет, его собственные слова. Эти слова возвращались к нему, когда он бродил по темным частям Лоткарна, впитывая его воздух в себя. Он начал бросать ему вызов, чтобы он изменил его, бросил вызов его пониманию своей судьбы таким образом, который не мог быть преодолен этой простой максимой.

«У нас более великая судьба.

Йорвак.» Гуннар был таким скептиком, когда-то. Таким настроенным на смертные дела. Было благом услышать эти слова снова, и на мгновение он с нежностью подумал о своем брате, который не придержал бы язык в присутствии Триги, как он и Танари. Стратегия не была одним из его даров.

Гуннар шел, пока поселение Триги не стало ему известно, пока он не понял его нюансы, его ограничения. Он слышал крики боли в темноте и голоса, возвысившиеся в песне и дикости. Наконец его странствия вернули его в Цитадель. Он не вошел, но задержался в тенях ее открытых ворот.

Халрокеры собирались группами вокруг жаровен и костров. Они пили, дрались и подстрекали друг друга, а тени, отбрасываемые их странными нарядами, демонически танцевали на древних стенах. Они оставляли свое оружие кучами у своих ног — мечи и трезубцы, дуэльные щиты, пращи и винтовки Вольных гильдий. Именно способ, которым они пировали, задержался в памяти Гуннара, когда он покинул это место ради относительного здравомыслия лагеря Танари. Халрокеры отрывали горсти мяса от туш, которые крутились на вертелах. Они делали это жадно, как группа, ни один воин не оставался голодным. С первого взгляда Гуннар определил, что тела на вертелах были человеческими. Он долго наблюдал за этим ужасным зрелищем, пытаясь сопоставить его со всем остальным, чему он был свидетелем.

Слова, которые пришли ему на ум, были такими:

«Лорд Трига не боится даров богов.»

КЛЯТВА

ВЗГЛЯД БОГОВ

ЗВЕРЬ

За пределами Лоткарна

У ног великих Адамантинов

Накануне войны

Они покинули Лоткарн, вдвоём, в самую жаркую и яркую часть дня. Расспросы королевы войны среди Халрокеров дал следующее: гончая жила во внутренних Адамантинах, в дне езды отсюда, предпочитая крутые и лабиринтные расщелины-отверстия, которые образовывали северный край. Никто не отваживался пойти туда, кроме тех, кто поклялся выполнить задачу, которая теперь выпала на долю Танари и Гуннара. Из них немногие когда-либо возвращались — и те, кто возвращались, стали известны как трусы, и их присутствие не отягощало Лоткарн надолго.

Когда Танари рассказала ему об этом, Гуннар вспомнил о кострах, вокруг которых ели халрокеры, и о телах, которые там жарились.

Другие, возможно, более смелые или просто более безрассудные, их сородичи, называли гончую благословением. Ее присутствие гарантировало, что опасности далекого севера не беспокоили их, позволяло им сосредоточить свою войну в другом месте — против ревущих стад и орруков, рыскавших по побережью, или крестоносцев, вторгавшихся в сезоны перед великими битвами. С достойными врагами, что приносили достойную добычу.

Другие утверждали, что только после той эпохальной битвы на западе, и после того, как варп-пламя разрушило южные горы, зверь дал о себе знать Халрокерам. Они говорили, что зверь беспокоил Осаждателя, и что несвоевременное упоминание о нем было неразумным. Они говорили, что гончая не была существом из этого мира, а демоном в самом прямом смысле, носителем ужасных знамений.

Несмотря на эти разрозненные рассказы, Халрокеры соглашались по нескольким пунктам. Гончая была реальной – и поэтому Гуннар и Танари были глупыми. Гончая была опасна и почти наверняка убьет их – и поэтому в случае победы будет слава. И у гончей было имя…

Ксархаст.

Из тех, кто столкнулся со зверем и выжил, многие рассказывали о тяжелом ошейнике из адской меди, который она носила, и о рунах, которые на нём были видны, — руны, которые кричали в умах тех, кто их видел. Из этой жуткой какофонии только одно слово позволялось произнести смертным языкам.

Ксархаст.

Первый Халрокер, произнесший это имя, предстал перед говорящими с Богом племени, чтобы отчитаться за все, что он видел. Никто не рассказал Воительнице, что тогда произошло, или была ли эта история правдой, за исключением того, что среди Халрокеров больше не было говорящих с Богом , а с теми, кто не выполнил клятвы в последующие сезоны, обращались гораздо менее снисходительно.

Эти рассказы не касались Гуннара. Было приятно узнать то, чего Халрокеры действительно боялись. Он чувствовал, что Танари чувствовала то же самое. Родня Триги пыталась запугать ее – намекнуть, что она скоро будет причислена к тем, кто пытался и потерпел неудачу. Жалкая прозрачность попытки была почти воодушевляющей. Халрокеры обнажили свои ожидания, а вместе с ними и свое пренебрежение. Они ясно дали понять, чего их лорд Халрокер не мог сделать, не сделает и она, и тем самым ясно дали понять, каким образом Требокровник и Клеймитель, каждый из них, могли бы превзойти его.

Гуннар также обнаружил, что было облегчением сосредоточиться на чем-то столь прямолинейном и простом, как убийство монстра. Он и Танари ехали вместе быстро и молча, пересекая плато и устремляясь в серое, каменистое пространство, которое ждало их за ним. Вершины Адамантинов были потеряны в знойном тумане, а лонжероны сверкающего обсидиана нависали над их головами. Копыта их лошадей были подкованы железом и высекали искры, когда они трещали о плотно утрамбованную землю, которая была такой же отвесной и такой же твердой, местами, как кусок кремня.

Рваные всплески темной растительности ползли между скудными трещинами в земле, но ничего кроме этого не могло тут расти. Регион, который они пересекали, был одной из кузниц Царства, местом, где вулканическое давление рождало камень, железо, медь и огонь. Это было место, где изготавливалось оружие и заканчивались жизни.

Поездка вселила в Гуннара чувство начала — начала и конца. «Последний забег», пообещал он себе. «Последняя охота.» Последний резкий рывок от своего народа, чтобы он мог вернуться к ним, с обещанной им силой, ведя их к великой судьбе.

Он подумал о Сингри. На какую добычу она охотилась в редких лесах Злобы Валка?

Он подумал о Дендреле. Будет ли он удовлетворен, спрашивал он себя, узнав, что Гуннар Клеймитель и Танари Требокровник теперь едут бок о бок? Или это безрассудство, которое они поклялись себе совершить, было не тем, что он имел в виду?

Гуннар не был уверен, чем закончится их охота.

Его мысли невольно обратились к Йорваку. Он думал о безрассудных планах. Опасность, боль, триумф и все, что за этим последует. Он сосредоточился на настоящем моменте. Сейчас — это не тогда. И эта охота, сейчас — это все, что должно его волновать.

Они отказались от сна и ехали всю ночь. Это решение истощило их коней, но оказалось правильным решением — расщелины-отверстия, которые, как говорили, были логовом Ксархаста, были хорошо видны в темноте, паутина тускнеющего оранжевого солнца на горизонте. Они добрались до них незадолго до утра и, столкнувшись с трудным спуском на опасную территорию, спешились. Привязав своих коней под защищенным навесом, Гуннар и Танари продолжили путь пешком.

Даже если бы это место не было настоящим логовом чудовища, оно намекало на это. Они шли вниз, в проходы естественного лабиринта. На каждую широкую пропасть, где они могли идти плечом к плечу, была другая, где они были вынуждены идти по одному или же карабкаться по скалистым стенам, чтобы обойти потоки открытой магмы. Здесь не было ничего живого.

Но было много мертвого.

Первый труп, на который они наткнулись, был слишком сильно изуродован временем и огнем царства, чтобы рассказать им о многом, представляя собой не более чем кучу почерневших костей. Следующим мог быть Халрокер при жизни — его костлявая рука все еще сжимала прямой короткий меч, а на его изуродованной коже был знакомый оттенок. Они нашли кости нескольких дуардинов — приземистые, сломанные грудные клетки, торчащие из маленьких кучек пепла. Среди их останков мерцали фрагменты золота, но Гуннар и Танари решили не отвлекаться от своей охоты.

Здесь также лежали мертвые звери, и существа, которые небыли простыми животными. Формы сломленных воинов у их ног были многочисленны – но было нечто общее.

«Черепов нет», — заметила Танари.

Они пошли по следу тел, но не увидели никаких признаков самой гончей. С наступлением рассвета идти стало легче. Затем Гуннар почувствовал дрожь в Царстве, за которой последовал далекий раскат грома. Его кожу покалывало, и он ощутил вкус озона. Его ноздри раздулись в предвкушении петрикора, а затем серые небеса разверзлись.

На них обрушились потоки едкого дождя.

Раздался звук рога.

Он и Танари отступили в укрытие за выступом скалы и вытерли глаза от теплого дождя. Гуннар вытащил оружие и попытался заглушить голос гнева, который поднялся в нем, воззвав вместо этого к своим инстинктам охотника. Он посмотрел на Танари и увидел, что она пристально смотрит вдоль пропасти, в которой они сейчас оказались. Она опустила копье. Гуннар проследил за ее взглядом. Затем она заговорила.

«Оно здесь».

Проход был длинным и узким, заканчиваясь неровным расколом, где он разветвлялся в нескольких направлениях. Смешение форм, света и движения скрывало эту конечную точку — грубые края камней и упавших валунов, свечение, посылаемое глубоко горящими кострами, пар, который поднимался там, где дождь шипел и лопался о горячие камни.

Но в этом тоже была закономерность. Зверь проявился с терпением хищника. Гуннар начал видеть то, что видела Танари – появляющуюся, тушу, наполненную злобой.

Что-то изменилось в восприятии Гуннара. Он увидел зловещие глаза цвета горящих углей. Темную, рептильную кожу цвета вулканической породы. Широкую, расклешенную оборку серой плоти, связанную на шее темной бронзой. Этот ужасный облик прорвался сквозь марево жара. Его пасть открылась, и из нее потек пар…

«УБИТЬ»

Приказ прогремел в крови Гуннара и в его разуме, но впервые он точно знал, что не один его слышит. Танари оттолкнулась от навеса, взмахнула копьем и взревела в бессловесном вызове. Теперь от нее тоже поднимался пар, и янтарный свет трещин становился багровым, когда встречался с ее глазами.

Гуннар почувствовал, как ярость Харра охватывает его, как это было в тени пирамиды. Он начал крадучись продвигаться вперед, следуя за стеной, один топор впереди, другой наготове позади него. Мускулы его ног жаждали прыгнуть вперед, а руки и плечи умоляли ощутить удар лезвия по плоти.

Демон-гончая вырвалась вперед сквозь поднимающийся пар, черные когти глубоко впивались в камень, когда она тащила свое длинное, безволосое тело вперед. Ее проход оставил тлеющие трещины на полу пропасти. Она протиснулась через щель в скале шириной с ее плечи, хлюпая и рыча.

«УБИТЬ».

Этот голос был услышан каждым из них, и каждый из них прислушался к нему.

Ксаркхаст первым напал на Гуннара, вытянув когти. Гуннар взревел и бросился вперед, рубя передние конечности гончей одним из своих клинков и замахиваясь на ее голову другим. Каждый удар достигал цели, но не был эффективным. Кожа зверя трескалась, выплескивая расплавленную кровь, но каждый нанесенный им удар также посылал отражающуюся силу обратно через его оружие, чтобы содрогнуть его тело. Гончая не теряя импульса, пыталась похоронить его под своей массой. Гуннар поднял свои топоры, чтобы удержать ее на расстоянии, когда ее широкие челюсти щелкнули для него, достаточно большие, чтобы схватить его голову одним укусом. Он зарычал и сплюнул, когда ее когти впились в его бока. Она была намного тяжелее, чем предполагал ее огромный размер, и ее ноги подгибались.

Королева Войны выставила вперед свое копье и ударила гончую в плечо, затем ударила снова, целясь в глаза. Она привлекла ее внимание, как раз когда она пыталась раздавить Гуннара, и она зарычала на нее, ее шипы и колючая оборка вокруг шеи вспыхнули. Появилась вспышка, словно огонь вырвался из треснувшего бревна, и сильный жар ударил по ним обоим. Гуннар вздрогнул, почувствовав запах горящей плоти и волос.

В этот момент Танари рванулась вперед и вложила всю свою силу в колющий удар, направленный в открытую пасть демона. Теперь она полностью завладела вниманием гончей.

«УМРИ!» — заорала Танари, ее голос заполнил пропасть. Гончая извернулась, отпустив Гуннара, и прыгнула в сторону, пытаясь ухватиться за стену пропасти, прежде чем броситься вперед и с силой обрушить челюсти на стальное древко копья Воительницы. Металл засветился, словно его перековывали. Танари шагнула вперед и поправила хватку, переместив одну руку так, чтобы схватить копье чуть ниже его наконечника.

Гуннар ускользнул с ее пути и встал, обходя зверя. Он рубанул его сзади, испытывая себя против того же, неестественного сопротивления, которое посылало вспышки боли через его тело с каждым ударом.

Ксаркхаст испытывал собственную силу против Воительницы, не обращая внимания на воина за спиной. Он надавил вперед, держа копье в пасти, и она уступила шаг, пригнувшись и опустившись на одно колено. Танари призвала силу в своей крови, и когда гончая надавила, она начала тащить свое оружие — а вместе с ним и зверя — назад. Его кипящая слюна лилась потоками вокруг ее рук. Затем она сильно пнула одну из передних конечностей Ксаркхаста и тем же движением дернула гончую вверх, шагнув под нее и заставив себя встать.

Гуннар увидел, как Танари исчезла под массой гончей, затем увидел, как она снова появилась, напрягаясь от усилий, пригнувшись, но поднимаясь. Она проверяла свою силу против этого аватара Харра и не нашла в себе недостатка. Она подняла существо вверх и над собой, заставив его отпустить свое копье. Она упала назад, перекатилась и поднялась в выпаде, заставив гончую катиться по проходу, к точке, где сходились несколько пропастей — к удобной местности для ее убийства.

Территория, которая подходила лучше, заметил Гуннар. Теперь он понял ее намерения. Она встала между ним и гончей и задействовала всю свою значительную силу, чтобы стать единственным объектом ее внимания. Ее фигура, закутанная в плащ и широкоплечая, на мгновение заслонила ему вид на их общую добычу. Тем не менее, он последовал за ней, нетерпеливо ожидая момента, когда он сможет снова проверить себя против…

Гуннар снова посмотрел на Танари. Она стояла к нему спиной, полностью сосредоточившись на звере, и он знал, что у него не отняли выбор убивать. Здесь его ждала слава — ее великолепие, ожидавшее его в этом месте, где изготавливают оружие.

«Тебя ждет большой пир.»

Он был позади королевы войны с топором в руке.

«Нет-нет!»

Клятвенные камни Гуннара вернули его внимание к настоящему моменту. Мысль о них – и ощущение каждого из них на его коже – это были границы, защитные обереги от безумия внутри, от зверства, которое ужасало его, даже когда он черпал в нем силу.

Танари и Ксархаст сражались друг с другом, продвигаясь к более открытой местности, а затем, когда у нее появилось достаточно места, Королева Войны схватила копье одной рукой и выхватила клинок, широко расставив оружие в знак вызова, окровавленная и великолепная.

Трига Трижды-Одаренный не режет камней, только себя, подумал Гуннар. Он не боится никаких даров и не принимает никаких ограничений. Это его я должен победить.

Не она.

Если открытая местность благоприятствовала Воительнице, то она, очевидно, благоприятствовала и зверю. Гуннар бросился в драку и напал на него сбоку, выставив сначала один топор, затем другой, пытаясь загнать демона на путь Танари. Она взмахнула копьем, нанеся удар, который рассек воздух и глубоко рассек бок гончей. Зверь пошатнулся вбок, неестественно содрогаясь, настолько благоухая яростью, что очертания стали неясными, туманными, как тепловой мираж, хотя от этого не менее опасными. В висках Гуннара стучало, а глаза жгло, когда он пытался сосредоточиться. Однако мысль, пришедшая ему в голову, была ясной и единственной: Танари ранила ее. Зверь мог страдать.

Вместе они окружили Ксархаста, пытаясь прижать его к стене пропасти и загнать в угол, где его можно было бы разделать. Но они его не удержали. Гончая снова стала телесной, когда она набросилась на Гуннара, заставив его нырнуть в сторону. Танари бросилась, чтобы ударить, но демон, в своей хитрости, задумал свою первую атаку как ложный выпад. Когда оружие Королевы опустилось, он повернул шею, пристально посмотрел на нее и отбросил ее в сторону одной из своих передних конечностей.

Это было так, словно Танари поразила молния. В один момент она стояла, уперевшись ногами, сильная и воинственная. В следующий момент она была в воздухе, плывя назад, весь ее вес и цель были отняты у нее силой молотового удара разъяренного демона. Она столкнулась со стеной, и Гуннар услышал тошнотворный треск.

Гнев. Страх. Решимость. Тень горя. Эти вещи свернулись в нем, подняли его на ноги, снова отправив его на демона. Это место не сделает из них клятвопреступников.

Гуннар бросился на Ксархаста. Его первый топор опустился на плечо зверя, но не долетел, и в ответ зверь взмахнул и пронзил его грудь когтями. Рана обожгла, но не замедлила его. Следующий удар был нацелен в сторону головы демона, но тот отступил назад и снова уклонился от него, затем резко вытянулся и поймал его вытянутое предплечье в свои челюсти.

Укус должен был раздробить кость, но та сила, что жила в Гуннаре, приказала его телу пока сохранять форму. Отвратительный запах поднялся там, где темная кровь Гуннара шипела на зубах монстра. Ксаркхаст зарычал, но не отпустил его. Теперь они были связаны вместе. Гуннар потерял из виду место, где упала Танари. Он опустил свободную руку и вонзил топор в плечо Ксаркхаста, наконец найдя опору. Существо снова содрогнулось, и Гуннар закричал сквозь стиснутые зубы. Боль в предплечье была не похожа ни на что, что он когда-либо испытывал.

Что-то ужалило пальцы его руки, и он увидел, что его топор раскалился добела, выйдя из тела гончей. Расплавленный металл свободно потек между его костяшками пальцев. Он отпустил хватку и яростно ударил демона один раз, второй. Он вкладывал всю свою нечестивую силу, чтобы остаться на ногах, зная, что упасть — значит умереть.

Его рука потянулась за спину и нашла череп-маску. В пылу этого момента она не обожгла его и не вызвала божественных мыслей в его разуме, но дала силу онемевшим пальцам. Он схватил ее и ударил ею Ксархаста по голове. Демон взвыл и укусил его еще сильнее. Гуннар взревел и ударил снова, и он почувствовал, как что-то хрустнуло, когда один из клыков зверя откололся, все еще оставаясь в его коже.

Его зрение поплыло. Он почувствовал привкус меди и понял, что его рот полон крови. Он снова попытался наброситься на Ксархаста, но когда он поднял руку, демон направил на него всю свою силу, и его ноги подкосились. Он упал назад. Твердые, острые камни впились ему в спину, а когти зверя прижали его к земле...

Рогатая фигура покачивалась над ним, на вершине стены пропасти. Вопреки сокрушительному удару, который ей нанесли, Танари поднялась на колени. Затем она поднялась, держась за жалящие, скользкие от дождя опоры, пока Гуннар отвлекал внимание демона. И она прыгнула.

Королева Войны упала вместе с дождем, ее копье сияло жаром Царства. Его наконечник пронзил шею Ксархаста прямо за тяжелым латунным воротником. Когда оно вышло с другой стороны, оно потеряло свою форму, став не более чем раскаленным добела осколком, который нырнул вниз и пронзил Гуннара прямо в грудную клетку.

Боги наконец отдали ему его боль. Он взревел, и Королева Войны присоединилась к нему, выпустив свой боевой клич, крепко держась за свое оружие. Демон извивался и боролся, и каждый из них наносил ему удары снова и снова. Когда зверь боролся, чтобы освободиться от копья, он наполовину обезглавил себя, пошатнувшись в сторону. Танари последовала за ним и обрушила на него свой гнев, и в конце концов зверь рухнул, его тело упало в сторону, лежа параллельно Гуннару.

Теплый дождь омыл его труп. Рёв Гуннара превратился в смех наполненный безумием, которым наделили его боги. Затем Гуннар услышал, что Танари тоже смеётся. Она пошатнулась к нему, затем протянула руку и вырвала своё сломанное копьё из его груди. Он захрипел и потянулся к ране. Расплавленная сталь смешалась с его кровью, которая уже была липкой на ощупь, сворачиваясь с неестественной быстротой.

Королева Войны протянула ему руку. Гуннар потянулся и взял ее, а затем начал подниматься.

ТРИЖДЫ ИЗБРАННЫЙ

ВЛАСТЕЛИН ВОЙНЫ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

ДАР

МОНСТРЫ

Давным-давно

Когда темный век начал осознавать себя

И отчаяние охватило живых.

Путь вниз был коварен, но какие пути не были? Не ходи одна, старейшина, говорили они ей. Чудовища найдут тебя, и тогда кто нас поведет?

Они не понимали, что некоторые вещи необходимо делать в одиночку. Они не понимали, что боги — старые и новые, светлые и темные — были слепы к их связям родства и племени. Боги видели лишь души — старые и новые, светлые и темные. Они видели их, как следопыт, как зоркий браконьер, наблюдающий за миграциями стада оленей или лошадей, как застрельщик, который терзает фланги племен грабителей и горов. То есть они заботились об отдельных людях, а не о шаблонах, по которым люди устраивались для собственного комфорта. Они искали особенно слабых или особенно сильных и всегда стремились увлечь их к окраинам своего вида, к границам и пограничным землям, где на них могли охотиться.

Именно в этих местах открывалась истина и узнавались судьбы. По этой причине они были священны для богов. Но это были не те места, где можно было прожить жизнь.

Прошла большая часть долгой жизни с тех пор, как Старая Верна в последний раз видела Укус Вулкатрикс. Она спускалась постепенно, шаг за шагом, тяжело опираясь на трость, которую Галнел вырезал для нее. У мальчика было доброе сердце, да пощадят его боги. Из всего выводка Алганиса он был любимцем. Галнел хотел узнать от нее ее секреты, Верна знала, хотел ее историй. Он хотел чего-то большего, чем горькая жизнь, и большего от своей смерти, чем заслужили для себя его деды, отцы, тети и кузены. Она немного баловала его в этом. Притянула его к себе. Показала ему искусство резьбы по камню и изготовления ловушек. Однако резьба по камню была его собственным искусством.

Череп птицы был прикреплен к набалдашнику ее трости. Это не драгоценность, и вряд ли она годилась в качестве ледоруба. Но Верна все равно сохранила это. Пока что это был символ без смысла, но Верна знала, что это было верно только до поры до времени.

Она поскользнулась на нескольких шагах, и ее сердце замерло в груди. Потребовалось несколько мгновений, чтобы ее дыхание успокоилось, а ее затянутые в кожу ноги снова обрели сцепление. Тропа была извилистой, и идти приходилось медленно, поскольку таяние снега прибывало, или же уже отступало. Под тонким слоем почвы и гравия лежал слежавшийся лед, который сулил опасность неосторожным. Упасть здесь означало сломать ноги, спину или череп, а сломать это означало умереть.

Старая Верна ворчала и болтала сама с собой, пока земля не выровнялась. Это было не дно ущелья — это был просто мыс — но он обеспечивал обзор, и пейзаж, который лежал перед ней, тянул ее назад через тайны и истории долгой, трудной жизни. Она вспомнила, как впервые увидела это место. Истории, которые ей рассказывали.

Огромный огненный зверь, бедствие для людей…

Теперь от него не осталось и следа, даже если в рассказе была хоть капля правды. Правда была в том, что повсюду были огромные звери. Но не было чудовища большего, чем само царство, за исключением, может быть, богов. Все боги, старые и новые, светлые и темные. Верна знала, что они тоже были чудовищами.

Укус Вулкатрикс. Старая Верна не скрывала своей злобы на это название. Клеймители были хрящом в челюстях мира с того момента, как ступили сюда. Мясом в движении, ожидающем, когда на него охотятся, перетекающее из одного места в другое. Прячась, сражаясь, охотясь, создавая жизни, теряя их.

Поиск гор был идеей Эшея, а Эшей, как и многие другие, был мертв. Эшей был мертв уже очень давно. Многие вели их за Эшея, но именно Верне чудовищное царство поведало свои секреты. Кому нашептывали боги? Верне, к которой прислушивалось племя, Верне, чьей мудрости они прислушивались.

Теперь ее называли говорящей с Богом.

Они сказали: не ходи одна, старейшина!

Они сказали: «Монстры найдут тебя!»

«Тьфу», — подумала старая Верна, продолжая свой кропотливый путь.

Если племя не будет действовать как единое целое, его ждет только крах, думает Гуннар во сне.

Тьфу, подумала старая Верна. В дикой природе можно услышать много голосов, и не все они несут мудрость. В нем она услышала напряжение перегруженной власти. Кем бы ты ни был, дух горы, оставь меня в покое, подумала она. Подслушивай, если должен, но дай мне услышать богов.

Следующий поворот на тропе заставил ее двигаться вперед, выступ за выступом, шаг за шагом, дрожа. Ее глаза были не такими острымм, как раньше. Она полагалась на них много лет, на свой глаз, но доверяла ему лишь иногда. Этот глаз наблюдал, как ее здоровый глаз лопнул между зубами зверобоя, и с тех пор он уже не был прежним. Оно было жестоко, то существо, злобное. Оно преследовало ее, пока она охотилась за дичью, напало на нее и пыталось медленно сожрать ее. Она сказала: «Боги, оставьте меня в живых», и они приказали ей убить и дали ей силы сделать это. Она вырвала горло зверочеловеку и понесла его тело обратно к своему народу, а затем они медленно сожрали его.

Такой пир был лишь в некоторых случаях. Старшие из них помнили, когда такая плоть считалась проклятой или, по крайней мере, родственной смертным людям. Для них ее употребление было грехом в глазах Громовержца и его великого пантеона.

Он молчал, сказала им Верна. Его вид вообще ничего не говорит. Те боги, которые говорили, говорили громко. И эти боги говорили: убей и пируй.

Ее вера в богов быстро умерла с уходом старейшин, и Верна внесла свой вклад, чтобы ускорить этот процесс. Какое-то время некоторые утверждали, что Темные Боги разрушили мир, и поэтому были врагом, с которым нужно сражаться и которого нужно бояться. Для Старой Верны то, что сделали Темные Боги, было развеянием иллюзии, лжи, которая не могла бы длиться долго. Они открыли правду: что царство, боги, судьба, все это были не просто монстры, а механизм, с помощью которого были созданы монстры.

Тогда ее народ сказал: какой у нас выбор?

«Вы можете выбрать, каким чудовищем вы хотите быть, — сказала она им. — Или вы можете отказаться от выбора, как это делают сумасшедшие и зверолюди».

Некоторое время они этому сопротивлялись, и тогда она сказала:

«Вы можеьн выбрать свой Путь к власти».

Гуннар смотрел на Сломанную Наджу, рядом, сгорбившись вместе с ней в ложбине под землей. Огонь танцевал в ее руках. Она держала что-то. Он видел неровные очертания этого, а затем эти очертания обрели конкретность, смысл. В нем загорелась злоба. Она держала череп Ксархаста и смешивала свой огонь с огнем демона.

Поднялся дым и Гуннар провалился в сон.

Верна достигла дна ущелья и пошла вдоль замерзшего русла ручья к лесам в его сердце. Здесь не было птиц, мало что двигалось, за исключением ледяных ящериц, которые цеплялись группами за стороны мокрых от инея валунов. Даже они двигались медленно, целенаправленно, напрягая свои маленькие тела при малейшем признаке опасности. В молодые годы Верна научилась ловить их и передала эти знания молодым членам племени.

Она замешкалась, проходя мимо особенно плотной группы. Такие скопления всегда давали самый верный результат. Нужно было приближаться медленно, очень медленно, широко раскрыв глаза и сосредоточив внимание. В конце концов, если повезет, вы можно увидеть ярко-голубые шары, уставившиеся. Завороженная, ящерица не двигалась, но позволяла приблизиться, даже когда ее сородичи убегали. Затем быстрой рукой она ловилась, чтобы могла стать едой.

«Доказывает мою точку зрения», — проворчала старая Верна. Она подумывала проверить эту теорию еще раз. Она была голодна и устала от сухого мяса. Но ей не нужно было опираться на грубые знания юности. Она воткнула трость в землю, сосредоточила внимание на камне и вывернула руку. Эфир содрогнулся и пошел рябью от нее, возвращая укус зимы в эту часть реки. Влага на камне замерзла, превратившись в плотный лед. Она приблизилась к своей добыче в своем собственном темпе. Их ноги замерзли. Они не могли двигаться, разве что дрожать. Она выбирала лучших из них, смакуя их извивающуюся плоть, хруст их хрупких костей.

Ведьма. Это был тот тип монстра, которого боги и царство сделали из нее, та сила, которую она получила на избранном ею пути. Это был полезный тип силы, тот, который уважали вожди. Он обозначил для нее особое место, даже среди Клеймителей, которые всегда не доверяли тем, кто выделялся.

Как ведьма, говорящая с Богом и старейшина, она направляла их. Она учила их направлять свои мысли на выживание, на мастерство, на силу и заслуживать все это действиями. Она делала для них карты, как и Эшей, — хотя ее карты не были начертаны на пергаменте, потому что пергамента не осталось, а были высечены на камне. Но это были не настоящие карты — не совсем — а руны и сигилы, ожидающие смысла. Это были карты к силе.

В конце концов, Клеймители поняли, что они не одни в горах. Иногда они натыкались на тела тех, кто искал убежища на вершинах, как и они, но вместо этого находил смерть. В других случаях они вступали в сражения с теми, кого считали демонами или безумцами, только чтобы обнаружить, что у них тоже сохранилась доля разума. Иногда с такими велись войны. Иногда проводились границы и устанавливались территории, хотя такие вещи редко длились больше сезона. Иногда у чужих племен были свои вожди, свои собственные говорящие с Богом, свои собственные рунические знания. Через кровопролитие и переговоры пути Клеймителей смешивались с другими племенами  изменяя их и изменяясь ими в свою очередь.

Духи горы часто говорили с Верной о таких вещах. Боги — реже, если только война не была особенно жестокой, тоска — особенно глубокой, уловка — особенно хитрой. Боги чувствовались в первобытных глубинах, в крови, а не в мелких заботах капризного народа.

В конце концов русло ручья достигло своего конца. Верна прошла еще милю в медленном размышлении, прежде чем выйти в рощу в самом сердце древнего леса. Земля здесь была сломана, приподнята и неровна там, где ее потрясло какое-то эпохальное происшествие. Но это было очень давно. Поляна была точно такой же, когда Верна в последний раз стояла там, где она сейчас стоит. Тогда она была молодой. И была охотником. Она плакала, стоя здесь, в то время, потому что именно здесь она похоронила Эшея.

«Приветствую тебя», — сказала она. «За мной никто не следил».

Она сказала это, чтобы развлечь себя, умилостивить духов, заглушить голоса внутри себя.

Слабые не выживут. Это была мысль, которая занимала ее в течение сезонов, которые они провели в этом месте. Хотя ее мысли всегда были сосредоточены на Снежных Пиках, Эшея считал — справедливо, во многих случаях — что опасность будет слишком велика, и что многие, кого они привели с собой из низины, умрут. Поэтому Клеймители остались здесь, по его приказу, пытаясь построить жизнь, смешавшись с Лютыми Клинками, пока они не стали одним народом.

«Ах», — сказала Верна, наклоняясь, чтобы коснуться земли. «Сильные тоже не выживают».

Укус Вулкатрикс тоже имел свои опасности. В Адамантинах были орруки и мигрирующие звери, которые проходили через ущелье каждый сезон или через сезон. Там были стада ревунов и грабители, всегда. Эшей трудился не покладая рук, сражаясь то в одной битве, то в другой, основывая новые лагеря, только чтобы быть вынужденным снова их покинуть. Он стал жестким. Царство и боги сделали его такой.

«Ему не нужно было просить у богов искусство, с помощью которого изготавливаются цепи», — говорил голос внутри нее.

«Возможно, дух, — подумала Верна. — Я не знаю, о чем просил он богов, когда смотрел на небо. Я знаю, о чем он просил живых, и как они отплатили».

Смерть нашла Эшея в дикой природе, от рук кровопийц, пришедших сюда из низин, привлеченных слухами о добыче. Но на самом деле его убили Клеймители. Его собственный народ. Он собрал вокруг себя слишком много власти, говорили они. Слишком много ответственности, слишком тяжелой ноши. Он должна разделить ее, чтобы не сломаться и, сломавшись, не обречь их, как когда-то были обречены их соседние племена. На это Эшей просто ответил: Нет.

Эшей сказал: «Я не строю себе трон. Я становлюсь тем, кем нужен племени».

Они изгнали его за это и угнали в глушь. Старый Алганис стал вождем на короткое время, пока болезнь не унесла его. После того ужасного сезона они наконец покинули Укус Вулкатрикс и поднялись в горы. Но Эшец был с ними даже тогда. После своих собственных ран, испытаний и болезней Верна начала слышать голос богов, и они нашептывали ей о войнах, которые он все еще вел за них.

Эшей мало изменился, на самом деле. Он осталась тем, кем и чем племя хотело его видеть. Монстром, зверем пограничья.

Когда боги привели Верну к телу Эшея, его форма все еще была человеческой, но даже в смерти сила, которая жила в нём, была очевидна. Трупы лежали вокруг, неразборчивая карта, нарисованная кровью рукой Эшея.

Верна забрала ее останки из того места и похоронила здесь, а затем поспешила воссоединиться со своим народом. Но она знала, что даже сейчас в пограничной земле были звери. Она слышала и их голоса, наряду с голосами богов, Царства и духов горы. Она мало говорила о них своему народу, но пришла сюда в поисках — чего? Причастия, возможно. Подтверждения.

Верна сделала медленный шаг вперед, затем еще один. Она искала на снегу место, где лежало тело Эшея. На следующем шаге она почувствовала, что под снегом была ледяная корка, скользкая, неестественно хрупкая –

Что-то треснуло, затем поддалось, и снежная земля рухнула вокруг нее. Она стояла на вершине широкой, глубокой ямы, поверхность которой была скрыта подо льдом и снегом. Верна тяжело упала. Она почувствовала, как что-то сломалось, и хрупкие осколки пронзили ее спину.

Она прерывисто дышала несколько мгновений, а затем, с последним вздохом, усмехнулась. Она упала в свою собственную могилу — здесь была ее могила, и только ее. Размеры ямы, ее неровные края — что-то вырвалось наружу, здесь. Что-то сбежало. Что-то первобытное, что-то в крови.

Из последних сил старая Верна собрала вокруг себя эфир и почувствовала, как земля под ней стала холодной и неподвижной.

«Ах», — сказала она. «Духи. Ах, боги. Это чудовищно — не умереть».

Верна рассмеялась и увидела себя со стороны, и поняла, что она тоже чудовище.

ГЛАЗ

Сейчас

Когда Гуннар проснулся среди корней черного дерева, ведьмы уже не было. Когда он вышел в слабый дневной свет и направился к убежищам Клеймителей, он сделал это с топором в руке, сначала медленно, затем стремительно. Его дыхание запотело от утреннего холода.

Он не стал дожидаться голоса богов.

Он не стал дожидаться, пока появится возможность выбора.

Он убивал.

Он убивал той же сильной, бездумной рукой, которая покончила со Скейром. Он выступил против каждого Халрокера, который все еще оставался в месте, построенном его народом, и одного за другим он рубил их. Когда они проклинали его и направляли на него свое оружие, он рубил их. Когда грохот резни пробудил их от незаслуженного отдыха, он рубил их.

Он окрасил виселицы красным. Он превзошел жестокость, с которой их устанавливали, превзошел жестокость сигмаритов и их ложную границу. Он превзошел все темные ожидания, которые вложили в них их первоначальные создатели. Он стал тем, что должно было отпугивать трупные эшафоты. Он стал страхом, ужасом неизвестной и неотмеченной страны, которая лежит за пределами разума.

Этими деяниями Гуннар помазал себя. Этими деяниями Гуннар оставил путь клятвопреступления и отдал свои почести Темным Богам согласно древним обрядам безудержной резни. Он позволил себе быть принятым истинным жречеством войны, чье причастие заслужено гневным самоотвержением, а не ревностной дисциплиной.

Причастие, которое нужно проглотить целиком или не проглотить вообще.

Он кормил лес кровью Халрокеров и отправлял их души богам. Он стал смертоносным посредником между царством и небом. Он видел себя монстром, тварью в лесу, хотя его собственное тело все еще было телом смертного человека.

Было ли это так? Когда клинки Халрокеров попали в  него, он не почувствовал этого, и он едва ли истекал кровью. Когда он ударял их, лезвие его топора рассекало сталь и железо, плоть и кости. Он слышал биение их сердец, когда они умирали, и пил их страх перед ним. Он сорвал обертки со своих рук и обнажил то, чем они стали: сильными, покрытыми шрамами, пронзенными костями, оружием.

Гуннар зажег факел в тлеющих остатках костра своего народа и понес это пламя с собой в лагерь Халрокеров. Он позволил огню коснуться каждого убежища, хижины, палатки и навеса, мимо которых он проходил. Пламя было голодным. Царство слишком долго держало себя в напряжении. Он шагал среди боевых штандартов Халрокеров и дал им этот пылающий дар. Он прошел по тропе лесного огня и принес ее истину Халрокерам, как и должен был сделать в Лоткарне.

Воины выбегали из своих укрытий, громкими голосами хватаясь за оружие. Он игнорировал их. Они не были его непосредственными врагами, и они могли еще послужить своей цели в грядущей войне. Если они нападали на него или вставали у него на пути, они умирали. Если они просто следовали за ним, неистовствуя и проклиная, он позволял им это. Их ненависть возвещала о нем, как это делал огонь.

Он шел дальше, через лес икон и трофеев к месту сбора. Теперь, наконец, небеса закипели.

В самом сердце этого бесплодного места стояла Сломанная Наджа с черепом Ксаркхаста в руках. Она танцевала и ткала, отражая узоры облаков и борясь с силами внутри них за контроль. Она неестественно содрогнулась, высоко подняла череп, и пасмурные небеса раздвинулись, и свет пронзительно упал на землю.

Ведьма всегда была его проводником. Теперь она оставила свои обязанности. Она позволила демоническому черепу упасть на землю и отплыла в сторону. Путь был свободен, и взор богов упал на поле.

Когда Гуннар достиг центра сборного пункта, разгневанные халрокеры собрались на его краю. Они швыряли ему свое презрение, сохраняя дистанцию. Они знали, что разделяющая их граница была священна для богов. Они знали, что приблизиться означало обречь себя на славу или уничтожение.

Только одна фигура осмелилась вырваться из толпы. Гуннар узнал ее по тому, как толпа расступалась перед ней. Танари целеустремленно шагнула к нему, коронованная и закутанная в свой военный наряд. В каждой руке она держала по копью: ту пару, что стояла у входа в ее жилище. Она сняла трофеи, которые когда-то украшали их — гниющие головы воинов жрицы войны — и повесила их себе на талию. Так она назвала своего врага, высказывала намерения и направление своей ярости.

Гуннар медленно кивнул, признавая еще одного из фаворитов Харра. Танари сократила расстояние с ним, затем остановилась. Она изучала его мгновение, затем вернула ему признание. Она протянула ему руку и раскрыла ладонь. Он взял предложенное копье и проверил его вес в своей левой руке. Затем он поднял его высоко, направив острие в дыру в небе.

Вождь, претендент на смерть, выйди на вызов. Гуннар позволил лезвию копья поймать свет на мгновение, прежде чем опустить его рукоятью вниз сквозь череп Ксархаста, глубоко вонзив его в кожу Царства. Череп гончей треснул и раскололся, разделившись на две неравные половины.

«Пара дураков».

Голос Триги сотрясал землю у их ног, когда он пробирался сквозь толпу своих Избранных и ступил на площадку для сбора.

«Значит, вы выбрали неудачу», — прорычал он. «Или вы предлагаете себя в качестве дани? Я принимаю её». Он двинулся вперед, и его глаза горели. «Я принимаю», — прошипел он.

Танари отступила от Гуннара, опустив оставшееся копье и отступив в сторону.

«Нет», — пренебрежительно сказала она. «Я не часть твоего Пути, Халрокер».

«Ты отступишь? Боги видят тебя, Требокровник. Они видят твою трусость».

«Мои глаза — вот что должно тебя волновать, Халрокер», — сказала Танари. Она стояла, уперев ноги в землю, держа копье низко и горизонтально. «Мои глаза — те, что видят пир».

Гуннар увидел, как ярость пронзила тело Трижды Благодатного. Земля задрожала, когда Гуннар шагнул вперед и снова сжал древко копья, которое дала ему Королева Войны, дар, которым она освятила смертельную задачу, стоящую перед ним. Он вложил топор в ножны, а другой рукой потянулся за спину и почувствовал обжигающее прикосновение еще одного из ее даров.

Он поднес череп-шлем к лицу и вдохнул через нос. Он почувствовал запах меди, кузнечного огня, пота и пепла, и он опустил реликвию на лицо.

«Гуннар», — сказала Танари. «Убей его».

Озаренный красным, Гуннар подтянулся вперед, вырвав копье и устремившись по расколотой земле. Он прошел под тенью призрачных башен.

УБЕЙ.

Это была не божественная мысль, и не приказ. Это было нечто более глубокое, чем инстинкт, истина столь фундаментальная, что она вытеснила само царство. Она царапала край реальности, требуя входа. Чистота цели, которую она даровала, сжимала виски Гуннара и вонзала ножи в его череп.

Его душа требовала, чтобы он назвал эту истину, иначе ее сила сломит его изнутри.

«ХАРР!» — проревел он — наполовину заявление, наполовину крик. У Темных Богов было много имен, он знал. Этот звук, который он издал, содержал их все.

Трига рванул вперед, чтобы встретить его, его возвышающаяся сила гнала его вперед, костяшки пальцев побелели там, где они сжимали его секиру. Его глаза вспыхнули, и он взревел, и голос демона вырвался из него. Жар хлынул на Гуннара, опалил его волосы и испек землю у его ног, но это не заставило его отступить. Незаслуженные дары Трижды Избранного утратили свою власть над ним.

Зубья секиры устремились на него. Он нырнул в сторону, от своего противника, но быстрее, и направил острие копья в сторону фланга Триги. Халрокер повернулся и позволил ему задеть его, затем ударил локтем по слишком вытянутому оружию с достаточной силой, чтобы вогнать его в землю. Гуннар отступил на шаг, увлекая за собой копье, затем поднял его в защите, когда Трига снова взмахнул своим оружием, на этот раз целясь в шею Гуннара.

Звук стали о сталь разнесся по смотровой площадке. Дым поднимался из частей военного лагеря, которые все еще пылали, и армии Трижды Благодатных начали сходиться.

Гуннар снова встал на ноги и снова бросился на Тригу, опустив копье в одноручный захват и держа его подальше от тела, как это делала Танари. Халрокер принял оборонительную позу, сохраняя расстояние между ними с помощью зазубренного наконечника своей секиры. Свободная рука Гуннара нашла его топор, который он резко поднял, чтобы отбить головку оружия Триги в сторону. Сделав это, он резко выбросил копье вперед и одним движением сократил захват, направив его наконечник прямо в живот Триги. Гуннар бросился вперед со всей своей силой.

Раздался крик, когда Халрокеры увидели, как их Повелитель пробежал мимо, — крик, который перешел в ликующий рев, когда Трига остался на ногах. Гуннар приблизился к своему врагу, отпустив копье и сильно ударив топором в подколенное сухожилие Триги. Когда он вырвал оружие, Халрокер отбросил его в сторону рукоятью своей секиры. Гуннар почувствовал, как ломаются кости. Он пошатнулся, и Трига ударил его тыльной стороной ладони, затем сделал тяжелый шаг вперед и ударил его головой о землю.

«Еще!» — потребовал Трига, из его живота торчало копье Танари. «Дай мне еще!»

Гуннар начал подниматься, ослепленный яростью, и Трига опустил локоть ему на спину. Еще один треск, еще одна сломанная кость. Но каждая рана была даром, Гуннар знал это. Каждый новый шрам был трещиной в границе, которая не давала богам полностью познать его.

Он был оболочкой, и эта оболочка разваливалась.

«Это не кончится!» — заорал Трига. «Я запрещаю!»

Халрокер поднял свой сапог и приготовился сломать позвоночник Гуннара. Гуннар оттянул себя в сторону кончиками пальцев и почувствовал, как содрогнулось царство. На мгновение потеряв равновесие, Трига отступил назад, чтобы удержаться, и в мгновение ока Гуннар поднялся на ноги и бросился вперед. Он схватил запястье Триги, сравнявшись с ним по силе и отведя его руку в сторону. Затем он рубанул по шее Халрокера, рассекая полосу рунических шрамов Триги. Повелитель Лоткарна взвыл и попытался схватить Гуннара своей свободной рукой. Гуннар приготовился и попытался сбить более крупного воина, впиваясь ногтями в плоть Триги, кусая и борясь за преимущество, как бешеное животное.

Трига сильно ударил коленом в грудь Гуннара и отбросил его назад, затем оттолкнул его еще дальше пьяным взмахом секиры. Кончик оружия рассек туловище Гуннара, рассекая его кожу. Он споткнулся, плюнул кровью и заревел в знак неповиновения.

Халрокер тоже взревел, и на этот раз жар его закипел в глазах Гуннара. Когда зрение вернулось, все, что он мог сделать, это поднять свое оружие и попытаться заблокировать режущее лезвие секиры Триги, когда оно обрушилось на него. Его рука подогнулась от удара. Его запястье неестественно согнулось, и он потерял хватку, его топор откатился в грязь.

Гуннар шатнулся вперед, безоружный, и Халрокер отступил назад, набирая дистанцию. С отработанной легкостью и неестественной силой Трига взмахнул своей секирой назад, разрезав Гуннара и снова заставив его замереть. Затем с убийственной поспешностью он взмахнул оружием над головой и обрушил его со всей оставшейся у него силой.

Какими бы хвастливыми ни были его заявления, этот удар выдал истинные намерения Трижды Благодатного.

Это был смертельный удар.

Гуннар лишь на мгновение увидел клинок, который опускался на него, когда внутренняя кромка секиры Триги врезалась в его череп, расколов череп-шлем. Ее пылающие зубья пробили его скальп, и сила удара разорвала его барабанные перепонки и лишила его зрения. Он рухнул на колени, звук его собственной крови заглушил шум, который поднялся от Халрокеров.

Трига отпустил свое оружие и поднял руки к небу. Гуннар встал на колени в грязь, удерживаемый на месте тяжестью короновавшего его оружия.

«Увидь меня!» — взревел Трига Трижды Избранный. Он указал сначала на небо, затем на своих людей, а затем, наконец, на Королеву Войны. Выражение ее лица было непроницаемым. «Увидь меня!»

Гуннар дернулся. Мускул за мускулом он боролся за контроль над своим сломанным телом. Он пытался снова обрести силу в своих руках. Кровь свободно текла из его открытого рта. Реликвия была расколота, но все еще сохраняла свою форму там, где встречалась с его глазами, и через глазницы черепа он увидел рукоять секиры Триги, блеск ее лезвия и ее хозяина, который призвал благословения богов на себя.

Дюйм за дюймом Гуннар поднял руки. Он сжал в ладонях секиру и начал вырывать ее. Он попытался еще раз призвать имя богов, но отдал им только свою кровь.

«Увидьте меня — ах!»

При этом третьем призыве внезапный удар силы украл слова Триги. Взгляд богов упал на него и увидел все, что он сделал. Мощь этого заставила его пошатнуться, споткнуться на несколько шагов, прежде чем он выпрямился, перенеся весь свой вес на свою неповрежденную ногу.

Новые благословения вошли в него. Его кожа вздулась. Он схватил голову руками и закричал — торжествующий, мучительный экзорцизм, который превратился в долгий, неестественный смех. Царство разорвалось под ним, посылая осколки камня и руды, которые остановились чуть не ударив его. Он пошатнулся среди этого гнезда копий и согнулся пополам, и Гуннар увидел, как его безволосый затылок раскололся, как и земля. Из него вырвался гребень шипов, сочлененный, как паучьи ноги. Трига откинулся назад, обнажив горящие глаза, плачущие черной смолой.

Дюйм за дюймом Гуннар освободился от клинка Триги. Дюйм за дюймом Гуннар встал.

Халрокер закричал: «Еще!»

Новая мышца сплелась вокруг выступающего древка копья Танари, в конечном итоге полностью поглотив оружие. Что-то вспыхнуло внутри плоти, и эта новая конечность хлестнула вверх, чтобы обвиться вокруг одной из рук Триги, сливаясь с ней, образуя единый, неестественный придаток.

Трига замахнулся на приближающегося Гуннара, но удар был медленным и неуравновешенным, и Гуннар увернулся от него. Трига развернулся и снова бросился на него. Голова Халрокера была откинута назад, рот открыт, и было неясно, какие из его чувств он все еще сохранил. Затем Гуннар увидел, что раны и ссадины на животе и плечах Триги превратились в нарывы, а внутри этих нарывов были глаза — налитые кровью, пытливые, человеческие глаза.

Именно тогда Трига Трижды Благодатный начал бояться своих даров.

Гуннар вытащил свой нож для чистки овощей и этим коротким лезвием он выколол каждый из этих глаз по очереди. Их кровь смешалась, когда растущий вес Халрокера обрушился на него. Гуннар наносил удары снова и снова, пока его рука не онемела, но даже его ярость не могла остановить изменения, охватившие тело его врага. В конце концов что-то схватило нож и жадно втянуло его в тело Триги — Гуннар отстранился, и то, чем становился Халрокер, побрело за ним.

Рана в ноге Триги превратилась в глубокую, прожорливую пасть миноги, усеянную мелкими, острыми зубами. Ее горло исчезло в ноге, где должны были быть кости, и когда Трига попытался на нее опереться, она полностью поддалась. Он рухнул вперед, жалобно булькая.

Гуннар собрался с силами и пнул Трижды-Одаренного на спину, затем отступил, чтобы подобрать секиру. Измученный и окровавленный, он поднял оружие и обрушил его на шею Триги.

Кожа раскололась, но вогнутое лезвие не снесло голову Повелителя. Вместо этого оно пригвоздило его к месту, где он лежал. Трига все еще был жив. Он неразборчиво визжал, бился и боролся за жизнь. Было неясно, какие движения были его собственными, а какие были навязаны ему богами.

Гуннар нашел свой топор там, где он упал, и наклонился, чтобы поднять его. Вернувшись к Триге, он заговорил.

«Это чудовищно — не умирать», — тихо сказал он, так, что его мог услышать только Халрокер.

Затем он опустил свое оружие. Он разрубил грудную клетку Триги, затем использовал плоскость лезвия, чтобы открыть рану. Протянув руку внутрь, он нашел сердце Халрокера и потянул.

Это было не сердце гончей. Оно было человеческим. Оно продолжало пульсировать в руке Гуннара, когда он поднял его на воздух. Он поднес его к линии глаз и увидел силу внутри — следы серебра, пылинки тьмы, дым, смешанный с яркой кровью.

«Либо полностью, либо не полностью.»

Гуннар крепко укусил и принял в себя всю эту мерзость и славу. Он проглотил все, что было даровано Триге Трижды Благодатным, приглашая это пустить корни в нем.

«Мое, — подумал он, — мое». Этим он исполнил свою клятву. С этого он начал подниматься.

Топор Гуннара упал на землю. Он вцепился в себя, рухнув на колени. Когда он выдохнул, он выпустил миазмы, которые затмили его зрение и заставили его разум закружиться. Кожа на спине покалывала. Его лопатки неестественно треснули и встали на место. Он снова почувствовал укус Ксархаста, призрак боли, но от этого не менее реальный.

Он увидел…

Так много.

Рог. Корона. Дерево. Мясо. Машина. Монстр. Железо. Всадник. Руины. Башня–

Трон.

Рост.

Он потянулся за топором, и он встал, и он почувствовал, что его ноги стали сильными. Его тело было целым, он был восстановлен. Он потянулся к рукояти секиры и вырвал ее, отрубив голову Триги. Он наклонился, чтобы поднять ее, потянув за клубок неестественных наростов, которые вырвались из нее, и закрепив ее на своем плече.

Это было хорошим предзнаменованием — забрать голову в самом начале битвы.

«Лошадь.»

Его голос был тихим и сильным, новым в некоторых аспектах, но узнаваемым. Он повторил себя.

«Приведите мне лошадь».

Он поднял голову и почувствовал на себе взгляды Халрокеров. Они не двинулись против него, но были напряжены аурой силы, исходившей от него. Он почувствовал на себе взгляды Наджи и Танари. Он кивнул каждому из них по очереди. Королева Войны подала сигнал, и один из ее Клятвопреступников вывел коня. Грубое создание, сплошь в шрамах и мускулах, оседланное для войны.

Гуннар подошел к нему и поднялся в седло, топор у бедра, секира внизу. Он поправил свой расколотый шлем и устремил взгляд на запад — в сторону леса, и битвы за ним, и своего народа.

«Следуйте за мной или нет», — начал он. Его голос отдавался в груди всех, кто смотрел на него. «Мне все равно. Выбор за вами. Вам не нужен хозяин, чтобы видеть, как горят наши враги», — сказал он халрокерам. «Но если вы должны преклонить колени, преклоните колени перед королевой войны».

Взяв поводья, Гуннар разжег огонь в груди своего коня и помчался по площадке для сбора войск, разгоняя халрокеров перед собой, навстречу своей великой судьбе.

СУДЬБА

ЛИНИЯ

 ПЛЕМЯ ВОЙНЫ

СЛОМАННАЯ ЛИНИЯ

КЛЯТВА

Позже

В Капиллярии

У этого места не было названия, которое было бы известно крысам. Ещё нет, пока нет.

Беги-беги-беги.

Маленькие коготки нашли опору на грубо отесанной древесине. Существо быстро и уверенно метнулось вверх по угловой опорной балке, затем проскользнуло и протиснулось, чтобы пройти через трещину в камне. Его кости сузились, он извивался вперед, кинжалом в ребрах руин.

Искать-искать.

Маленький разум, хрупкий сосуд. Когда-то он содержал крупицу жизни, но теперь был бездумным, опустошенным более великой волей. В этом отношении он был одним из неисчислимых многих. Миллионов только в этих землях. Каждый — слуга Короля Крыс, каждый — посланник его восставшего города, каждый — острый красный глаз на службе у Крысиного Бога.

Но из бесчисленного множества он был здесь один, единственный в своем роде.

Здесь, в этом месте, где был разрушен фундамент человеческих владений. Здесь, в этой уединённой части широкой Капиллярии, которая знала только грубую руку богов, снова и снова, из века в век, люди сходят с ума или изгоняются снова-снова-снова.

Но вот они снова здесь. Они построили убежища и хлева под камнем, среди деревьев. Они бродили повсюду и возвращались со свежим мясом, добычей. Они жили и росли. Они выживали.

Пролом в стене доставил существо в путаницу этого места, и оно двигалось сердцебиение за сердцебиением, тень за тенью. Было много звуков, много запахов. Молот и шипение кузницы, где трудились те, кто был в шлемах. Бормотание и рычание спящих гончих, врагов крыс. Подъём и падение голосов, отдыхающих смертных. Их тени были длинными и обещали опасность. Их очертания танцевали на каменных стенах, возвышались на отвесных полотнах.

Их было много. Они собрались и принесли с собой звуки, запахи и тени многих мест. У некоторых все еще был Грызь внутри. Он кипел и распадался в их коже. Они разнесут его далеко, очень далеко, от края мира до того места, которое они называли убежищем. Будет ли это их концом? Крыса верила в это.

Но были и другие. Они пришли из иных мест. Они несли шрамы, нанесенные их собственным видом, выстрелами и мечами. Они избежали того, что выросло в дикой природе – тех, кем Крысиный Бог не мог командовать, ибо они навсегда полусформированы, а их голод абсолютен и вечен.

Затем были те, чьи тела несли на себе следы всего этого и даже больше. Они прибыли первыми и остались первыми среди себе подобных, хозяева логова, чьим словам и рассказам больше всего прислушивались остальные.

Искать.

Поиски маленького существа завели его глубже, в темноту, окруженную камнем, где воздух становился неподвижным и холодным. Это место все еще знало Разрушегие внутри себя. Но после одного поворота, а затем и другого острые чувства ощутили прикосновение тепла, запах пепла. Прижавшись к холодному камню, существо поползло вперед, ища это тепло, несмотря на то, как его кожа и мех ощетинились. Противоречивые инстинкты вспыхнули в нем.

Искать.

Настойчивость гнала его вперед, и он вбежал в комнату, где сидел человек — один смертный человек, один. У его ног горел огонь, устроенный в ровной яме в полу комнаты. Его свет подхватил его снизу и посылал его тень к дальней стене.

Это было чудовищное существо, его тень, была больше чем видело угла либо крысиное существо. Длинные рогатые черепа украшали его плечи, и он сидел, увенчанный зловещей, ветвистой формой, которую они образовывали.

Останавись.

Его глаза устремились на огонь; человек был абсолютно неподвижен. Затем его глаза метнулись вверх, и он увидел...

Жизнь, тихая и суетливая. Скачет-скачет по камню, невидимая. Быстрый маленький посланник, быстрый маленький шпион.

Беги-беги-беги!

Существо напряглось, готовое бежать…

Остановись.

Существо остановилось.

Существо шаг за шагом пробиралось по полу. Его движения были медленными, трясущимися и неестественными, противоречащими всем его желаниям. Когда крысиное существо приблизилось к огню, пламя стало огромным над ним, слишком большим, и нагревало его сверх меры. Но существо шло, пока не достигло ног человека. Его рука опустилась, сильная, схватила его, и подняла, пока оно не оказалось на уровне его глаз.

Шерсть существа прижалась. Сердце забилось, и древний голос в его крови сказал: «Я-буду-съеден!»

Темные глаза великана впились в него, ища что-то в его душе, выискивая дух Разрушения, таящийся в нем, искра зеленого варп-пламени отражалась в этих дрожащих красных глазах.

Человек нашел то, что искал. Затем он показал зубы и заговорил.

«Меня теперь называют военачальником», — начал он, все еще глядя в глаза существа. «Вождем многих. Я не знаю, что значит для твоего рода слово «король», демон. Если это вообще что-то значит. Но мы говорим, что нельзя быть владыкой некоторых, но не всех. Полагаю, то же самое относится и к тебе».

Укуси-укуси!

Существо билось и рвалось вперед, вонзая свои маленькие клыки в плоть у основания большого пальца мужчины. Он рассмеялся, низкий рокот сотряс кости существа и подавил его агрессию.

«Нам не нужен твой город», — продолжил он. «Мы останемся здесь, в убежище, которое ты для нас расчистил. Если оно рухнет утром, мы найдем другое. В них нет недостатка. Ты показал мне это».

Кусай.

Его хватка усилилась.

«Это моя месть, демон. Это правда. Мы переживем тебя. Мы всегда выживаем. В этом я клянусь. Потому что ты желаешь только разрушения того, что есть, а мы те, кто провозглашает то, что будет. Мы те, кто выбирает выживание. Ты всего лишь паразит, нарушитель на моём Пути. Я вижу тебя и твоего бога, и я знаю, что вы оба притворщики».

Существо извивалось и беспокоилось. Тени собирались на краю всего, что оно видело, всего, что оно знало. Внутри него вспыхнула и погасла гневная искра. Оно увидело, как что-то вроде веселья начало распространяться по лицу того, кто держал его.

Веселье, решимость, безумие, истощение, надежда.

«Я разговариваю с крысой», — устало сказал Гуннар.

Легким движением запястья он сломал существу позвоночник и бросил его тело в огонь.