Каифа Морарг стоял на коленях, проваливавшихся в темную почву Терры. Кулаки космодесантника с силой ударили землю. Его вывернуло.
На голове Каифы был шлем — старый шлем типа II, и он быстро заполнился рвотой. Прежде это не доставило бы проблем. Включились бы фильтры брони, очистив дыхательные пути и откачав блевотину. Но сейчас фильтры были забиты, и Морарг почувствовал, как ноздри и рот наполняются едкой горечью, а глаза туманятся от кислоты и слизи.
Он глотнул воздуха и потянулся к клапану на шее. Тот не открывался. Застежка проржавела три дня назад, и с тех пор воин не мог ее расстегнуть.
Он должен был захлебнуться, но этого не произошло. Он должен был подавиться собственной рвотой, но рефлекс не сработал. Морарг сглотнул и открыл глаза. Он чувствовал, как его лицо окружает склизкая субстанция, но отчего-то у него не было нужды в том, чтобы дышать, глотать или видеть.
Он успокоился. К нему вернулось некое подобие зрения, хотя и подернутое мутной зеленой дымкой. Он увидел собственные пальцы, скребущие перегной. Он увидел, как пыль Терры, почерневшая от горящих боеприпасов и химических выбросов, хлопьями ложится на щитки его латной перчатки.
Затем перед его взглядом возник чей-то сабатон. Морарг поднял глаза и смутно увидел, что над ним стоит Задал Крозий. Апотекарий грузно опустился на колени рядом с ним.
— Что беспокоит тебя, брат? — спросил он.
Морарг хрипло засмеялся, извергнув еще порцию желчи:
— Наверное, все?
Крозий не засмеялся. Пожалуй, происходящее давалось ему тяжелее, чем прочим. На первых порах апотекарии Гвардии Смерти пользовались славой. Они руководили воинами, способными нейтрализовать любые яды и продолжать бой, даже когда над окопами катятся отравленные облака. Кроме того, они с непревзойденным искусством создавали собственные яды — те, что излечивали, что проникали в кровоток и сражались на клеточном уровне. Но что апотекариям оставалось делать сейчас? Им следовало отыскать какое-то другое занятие, чтобы оправдать свое положение в легионе. Не осталось никаких лекарств — не теперь, когда все, абсолютно все стало болезнью.
Каифа с трудом перевернулся, откинувшись в густую грязь. Было приятно хоть на мгновение дать отдых ноющим суставам.
— Почему меня опять выворачивает? — кисло спросил он. — Я ведь много дней ничего не ел.
Как и остальные Гвардейцы Смерти. Припасы на всех военных кораблях поразила гниль. И хотя никто из легионеров, судя по всему, не нуждался в еде рано, или поздно поесть им все-таки придется.
Крозий достал гайковерт, потянулся к вентилю на горле Морарга и сумел открыть его. Рвотные массы вытекли наружу, запятнав и без того грязный нагрудник еще одной коричнево-серой полосой.
— Ты до сих пор задаешь вопросы, — сказал Крозий. — Это хорошо. Немногие продолжают спрашивать.
— Возможно, они мудры.
Крозий просканировал боевого брата ауспиком. Линзы прибора тоже покрывали потеки грязи.
— Не нравится мне эта апатия. Она хуже, чем все остальное. Нам никогда не было свойственно безразличие.
Он встал. Морарг тоже поднялся на ноги, хотя и неуклюже. Сервоприводы на правой стороне брони заклинило, а это означало, что ему приходилось таскать вес доспеха усилиями собственных мускулов. Как следствие, двигался Каифа намного медленнее, чем раньше. С другой стороны, само его тело тоже менялось. Кто знает, чем закончится этот процесс? Может быть, его подвижность вернется. Или ее сменит нечто более полезное… Морарг потянулся за своим клинком — гладием с затупившимся лезвием, блестящим от пленки химикатов. На потрескавшихся губах легионера все еще оставался привкус рвоты и желудочных соков.
Перед ним простирались равнины, испещренные траншеями — массой сообщающихся заградительных рубежей, созданных защитниками Тронного мира. Унылый ландшафт, затянутый клубами дыма, усеянный разрушенными орудийными башнями и разбитыми боевыми машинами. На горизонте можно было различить стены самого Дворца, напоминающие высокий серый заслон. Они вздымались, будто континентальный шельф или разлом в земной коре. И до них по-прежнему было очень далеко.
Вокруг Каифы, растянувшись неровной линией, двигались другие Гвардейцы Смерти — серые тени в тумане, медленно бредущие вперед, шаг за шагом. Их марш был пугающе тихим: чавканье сабатонов в грязи, хрип дыхательных систем, скрежет заржавленных сочленений брони. Время от времени чье-нибудь оружие разражалось вспышкой плазмы или свистом фосфекса. Жесткой классификации больше не существовало, вместе с ней исчезли правила применения разных видов вооружения, и воины использовали то, что подворачивалось под руку. У некоторых ружей отросли новые луковицеобразные придатки, пульсирующие, как легочные мешки. Другие выглядели так, словно вот-вот развалятся на части.
Перед легионерами высилась одинокая оборонительная башня, торчащая из ядовитого болота, как нос корабля, почерневшая от множества обстрелов, но все еще действующая. К ней отступили защитники сектора — остатки трех или четырех разбитых пехотных батальонов из захваченных участков траншей. Эту постройку следовало сровнять с землей, хотя такая перспектива наполняла Морарга усталостью. Он хотел просто прилечь в грязь. Немного отдохнуть.
Крозий, однако, уже шагал дальше, вскидывая на плечо какую-то тупоносую пушку, которая уютно улеглась между гниющих зарослей игл и гнезд экстракторов.
— За работу, брат! — проговорил апотекарий.
Морарг последовал за ним.
— Как всегда… — кисло пробурчал он.
Трудно вспомнить, как все это случилось. Каифа Морарг понятия не имел, сколько они проторчали в варпе, прежде чем подойти к Терре на расстояние атаки. Возможно, целую жизнь. А может быть и того дольше.
Все поддавалось определению с большим трудом. Гвардеец ощущал себя странно древним, и все же перемена произошла аккурат перед тем, как флот вырвался обратно в реальное пространство. На самом деле Морарг был новехоньким, недавно переделанным, только что окрещенным в купели разложения.
От самого превращения в его памяти остались лишь клочки да обрывки. Он запомнил длинный отрезок времени, когда пребывал в сознании, скорчившись на полу длинного извилистого коридора на борту «Терминус Эст», и наблюдал, как из сломанных клапанов воздуховодов струятся мухи. Он пытался отползти от них по коридору, тяжело лязгая сочленениями доспехов, и его броня оставляла вмятины в панелях пола. Несмотря на это, мухи копошащимся роем проникли внутрь, забивая его воздухозаборники, расползаясь по его плоти. Воин закричал, и они хлынули ему в горло, и Морарг давился и давился ими.
Чем закончилась та борьба? Он не помнил. Он даже не знал, действительно ли все случилось так. Много дурных снов, безумных снов остались запертыми в тех узких трубах и проходах — снов, растянутых на часы, дни, месяцы, годы. Все корабли обернулись гробницами, неподвижно висящими в варпе, их защитные покровы были нарушены, а внутренности звенели от криков, или снов о криках, или видений о снах.
Он снова поднял глаза. Оборонительная башня была в пределах досягаемости выстрела, но Морарг не взял в руки оружие. Он все еще держал клинок, и этого вполне хватало. Он различал цели, сальные пятна на внутреннем сканере визора — группы потрепанных имперских отделений, отрезанных во время предыдущего наступления и пытающихся вернуться в башню. Они двигались пешком, хромающей трусцой. Морарг различил, что облачены эти люди в мешанину мундиров и бронепластин. Одни из солдат были хорошо оснащены и несли с собой тяжелое вооружение, которое все еще работало как следует. Другие выглядели немногим лучше голодранцев. Это были пережившие более крупные наступления жалкие останки собственных частей. Горизонт от края до края полыхал яростными стычками, заставлявшими землю дрожать и брыкаться, но здесь царили тишина и запустение; здесь нашли себе пристанище медлительные и неуместные, здесь была окутанная туманом глухомань, куда стекались всяческие отбросы. Гвардейцев Смерти ожидает долгий путь, прежде чем они достигнут пекла обещанных им битв.
Крозий опередил Морарга. Гвардеец увидел, как апотекарий выстрелил из наплечной пушки. Вырвалось коричнево-зеленое облако, и какой-то снаряд ударил прямо в центр отступающей группы защитников. Он взорвался с влажным хлюпаньем, забрызгав дюжину людей светящейся пленкой. Все они разом завопили, вцепившись в свои шлемы. Несколько солдат, находившихся за пределами радиуса поражения, развернулись, чтобы открыть ответный огонь, и послали в Задала потоки лазерного огня и пуль. Апотекарий просто впитал все это, упорно продолжая идти вперевалку и готовясь к новому выстрелу.
Даже до превращения Крозия подобные бойцы не создали бы ему серьезных затруднений, но в те времена он, по крайней мере, предпринял бы какую-то попытку уклониться от выстрелов или ответить на них с большей яростью. Возможно, бросился бы на этих людей и вошел в зону досягаемости клинка, избавив себя от необходимости тратить впустую снаряды. Теперь же он просто шел, словно в оцепенении, закутанный в свою новую впитывающую кожу из пятнистого керамита-и-плоти.
«Мы еще способны чувствовать хоть что-то?.. — спросил себя Морарг, уставившись на собственные руки, покрытые грязью. — Я еще могу разогнать свою кровь?..»
Затем он взглянул на башню. Это прочное уродливое здание было построено из скалобетонных блоков, окружающих металлический сердечник. Лазерный огонь извергался с верхней площадки в количествах, способных причинить некоторый ущерб. Там обосновались несколько сотен защитников. Бедолаги, спасающиеся бегством от Крозия, могли бы пополнить их число, если бы апотекарий не перебил их на открытом месте. Им следовало знать, что они все до единого умрут здесь, отрезанные от главного отступления, оставшиеся в одиночестве посреди пустошей.
Они уже отчаялись? Готовы заключить договоры с любыми силами, в которые верят, надеясь предотвратить свою гибель?
Эта мысль странно разозлила Морарга. Но злость была благом. Он принялся крутить клинком вокруг себя, смазывая стыки своей брони, пытаясь вернуть хоть какие-то ощущения.
Башня маячила впереди. Теперь Гвардейцы Смерти приближались, медленно продвигаясь поодиночке и парами, не принимая никакого построения, просто наступая толпой со всех сторон.
— Готовьтесь… — проворчал Морарг, размахивая клинком. — Готовьтесь!
После боя Крозий и Морарг сидели в бывшем наблюдательном пункте на самой вершине оборонительной башни. Все окна были разбиты, приборы — уничтожены. Воины уселись спина к спине. Крозий достал из своего ранца какой-то инструмент — нечто тонкое и паукообразное — и теперь вертел его в ладони. Морарг положил клинок на колени. Лезвие покрывала свежая кровь, липкими ручейками стекавшая по доспеху.
На них смотрела голова, недавно отсеченная от прилагавшегося к ней тела. Принадлежала она человеческой женщине. На ней все еще был шлем, и под испачканным забралом виднелись грязные щеки. Валялись на полу и другие куски тела — на одних еще оставались бронепластины, другие напоминали куски гниющего мяса и уже источали зловоние.
Морарг посмотрел на голову.
— Когда ты видел его в последний раз?
— Кого? — уточнил Крозий.
— Примарха.
На мгновение апотекарий задумался.
— Давно.
Сам Каифа Морарг в последний раз видел Мортариона на мостике «Стойкости», несколько дней назад. Окруженный туманом химических газов, настолько густым, что его силуэт был едва различим, примарх обмяк в своем командном троне. Морарг, однако, заметил огромные новые крылья, похожие на паутину из грязной марли, распростертые вверх и в стороны, согнутые под балдахином трона.
— Он сделал выбор, — угрюмо сказал Морарг.
— Это его бремя.
— Так где же был ты, когда понял?
— Понял?..
— Что это сделал он. Ради всех нас.
Крозий задумался над этими словами. Иглы в его устройстве защелкали, когда что-то втянулось внутрь, и это слегка отвлекло Задала.
— Я не помню. «Терминус Эст»? Думаю, тогда. Все мы тогда изменились, не так ли? Когда Тифон…
— Не произноси его имени.
— Калас. Так лучше? Когда он… Сдается мне, я был там. Внутри пахло как-то иначе, даже раньше, чем все началось. — Голова Крозия медленно запрокинулась, упершись в скалобетон. — Я видел примарха в центре всего этого, хотя и издали. Он поднимался с нижних палуб. Я был болен. Мы все болели. Я не мог помочь ни себе, ни кому-либо еще. Я следовал за ним, я хотел поговорить. Я надеялся, что сумею… Но к тому времени все уже закончилось.
— Ему ничего не понадобилось бы от тебя.
— Знаю, но я действовал бездумно. Как и все мы. — Крозий выдохнул, и из решетки его шлема выскользнул тонкий серый дымок. — Я на мгновение заметил его лицо, хотя электричество то гасло, то снова включалось. Так что я видел его не полностью. Урывками. Временами казалось, будто он смеется. Временами — будто кричит. Я окликнул его. Я сказал, что это проделка варпа. Нам нужно было копать глубже. Я ждал: отдаст ли он приказ? Скажет ли он мне, что делать? Я сделал бы что угодно. Мы все готовы были умереть, если бы получили такой приказ.
Морарг слушал.
— И что он сказал?
— Я не знаю, слышал ли он меня. Там было такое… завывание. Все время. Думаю, это длилось неделями. Ты ведь помнишь, как это было. Этот вой на кораблях, внушающий мысль, будто ты сошел с ума.
Морарг не помнил. Он никогда не слышал, как воет корабль. Вместо этого были мухи — в глазах, в его животе, жужжащие, кусающие.
— Но потом, — продолжил Крозий, — он все же увидел меня, а я увидел его, и он уже менялся, и тогда я понял: он что-то совершил. Все дело было в его облике. Ничего подобного я никогда раньше не видел. Прежде он бывал зол. Он бывал мрачен. Черт, я даже видел его испытывающим боль, хотя и всего на миг!
Каифа посмотрел на голову. Она начала опрокидываться в лужу собственной крови.
— Так что же изменилось?
— Не знаю. Как будто в тот момент он что-то осознал. Как будто нечто донимало его годами, а теперь он понял, что это такое. Он не был шокирован. Он не был удивлен. — Апотекарий задумался. — Лишь однажды я видел подобное выражение лица. Еще во время приведения Акасты к Согласию. Я лечил боевого брата от давней травмы позвоночника, мешавшей ему сражаться. Он увеличил нагрузку своих тренировок на тридцать процентов, чтобы разделаться с травмой. Он пришел ко мне лишь по приказу. Мы нашли проблему. Его позвоночник был в полном порядке. Дробинки повредили ему разъемы «черного панциря», так что проблема была в доспехе. Когда я сообщил это легионеру, я увидел то самое выражение. Он понял. Он осознал, почему все усилия не помогали. Они изначально не имели никакого смысла. Его старания были напрасны, но теперь он мог это исправить. — Пальцы Крозия вернулись к игольному набору, двигаясь бессознательно. — Он не обрадовался. Да и как тут радоваться, если столько времени потратил зря. Так что это даже не было облегчением. Это больше походило на…
Апотекарий замолчал.
Морарг какое-то время ничего не говорил. Разговаривать стало еще труднее, чем прежде. У него в горле стояла мокрота, и он никак не мог откашляться.
— Сейчас я спрошу тебя кое о чем, — сказал он наконец. — Спрошу один раз, и никогда больше. — Крозий обернулся к нему и приготовился слушать. — Он принял верное решение?
Ответа не последовало.
— Я имею в виду… — начал Морарг и, только произнеся эти слова, понял, что остальные толпятся на подходе. — Мы жили ради этого. Никто не способен выдержать больше, чем мы. Но я даже не помню, как долго это продолжалось. Наверное, это был обман. Ведьмовство. Смогли бы мы такое пережить? — Он покачал головой. — Взгляни на меня. Я не знаю, что за сделку он заключил. И я не уверен, что эта сделка пошла нам впрок.
Крозий рассмеялся. По крайней мере, это звучало как смех.
— Разве? С воображением у тебя всегда было туго, брат. — Он поднял в руке игольный набор. — Теперь, когда в меня стреляют, я почти ничего не чувствую. Мне не нужно есть. Мне не нужно спать. У меня лучше варит котелок. Раньше я был грубым мясником. Я извлекал прогеноиды и зашивал раны от болтов. Тратил время впустую. Но не теперь. Теперь у меня есть идеи.
Апотекарий наклонился, убирая набор, и встал. Весь процесс занял втрое больше времени, чем прежде, и каждое движение было неуклюжим, словно давалось ценой тяжких усилий.
— Ты прав, — проговорил Крозий. — Никогда больше не спрашивай об этом. Мы с тобой оба знали его на Барбарусе. Мы оба были на том корабле. Он не отдавал неправильных приказов. Он такой, какой есть.
Затем Крозий грузно двинулся прочь. По пути его ботинок раздавил отсеченную голову, раздробив шлем, словно фарфоровый.
Морарг смотрел брату вслед.
— Тогда почему его нет с нами? — спросил он вслух. — Почему мы в этом мире, а его здесь нет?
Из башни Гвардия Смерти направилась на север, продвигаясь к первой линии дворцовых стен. От флота на орбите не поступало никаких приказаний. В прошлом распоряжения тщательно подготавливались с учетом всех возможных обстоятельств и отправлялись заранее. Все маршруты проникновения были нанесены на карту, вехи отмечены, обязанности распределены. Легион Мортариона не славился тактической гибкостью, но всегда отличался склонностью к дотошности и педантичности.
Однако теперь корабли на орбите молчали. Воины, высадившиеся на поверхность, действовали самостоятельно, опираясь лишь на расплывчатые инструкции. Гвардейцы Смерти знали место назначения и вероятные уровни сопротивления, но все остальное было как в тумане.
Это не имело значения. Они маршировали подобно автоматонам, привыкая к тому, как функционируют ныне их тела, чувствуя тяжесть гравитации этого мира, чуждого для большинства из них.
Возможно, в этом и состояла идея. Позволить им раскрыть себя. Размять новые мускулы в слизи и грязи перед настоящим испытанием — очередной битвой против Легионес Астартес.
Морарг пробирался сквозь клубы вони. Он вступил в бой, когда в этом возникла необходимость: некая отчаянная группа защитников вырвалась из-под прикрытия разбомбленных домов в попытке убить его. Рельеф вокруг него когда-то был городом, полным обитаемых шпилей, способных посоперничать с чем угодно в целом Империуме. Теперь же Гвардейца Смерти окружала плоская равнина с кучами щебня и острыми шипами-руинами, накрытая желчно-черным небом и сотрясаемая постоянным грохотом снарядов. Солнца не было видно, вместо него полыхал северный горизонт, заставляя все тени бежать на юг. Лишь изредка, после какой-нибудь колоссальной вспышки, можно было увидеть очертания самого Дворца, монументальные и недвижимые, — силуэт левиафана, распростершегося над краем мира. Но к нему еще предстояло приблизиться, не говоря уже о том, чтобы его проломить.
Чем ближе подходил Морарг, тем тяжелее становилась его поступь. Ему начало казаться, что перед ним дрожит огромный купол жара, отталкивающий его назад. Словно чему-то или кому-то было известно, что сделали с Гвардейцами Смерти, что за распухшие создания кишат в их загустевшей крови. Чему-то, что теперь отбрасывало их всех прочь.
Он больше не смыкал глаз. Сон был рудиментом другой жизни — той, в которой его доспехи аккуратно отделялись от разъемов в теле. И все же иногда его посещали сны — грезы наяву, с открытыми глазами. Он видел, как во мгле впереди него крадутся правители старого Барбаруса, молочно-бледные и ухмыляющиеся, прямо как тогда, во время их владычества.
Победа над ними стала великим достижением. После того как Властителей убили, короткое время казалось, что нет больше ни тиранов, ни страданий, а есть лишь открытое небо.
Вот почему Гвардейцы Смерти следовали за ним, не обращая внимания на причуды, одержимость, промахи. Они знали, что примарх тоже страдал, брошенный в мир, который ему не принадлежал, истязаемый и раздираемый сомнениями. Они видели, что их родитель сохранил в себе нечто важное и добился триумфа. А позже увидели, что он не получил за это никаких наград от империи, частью которой стал. Им пренебрегали, несмотря на все его свершения. И это пренебрежение сплотило легион, сделало его крепким, как стиснутая в кулак латная перчатка. Каждое оскорбление запоминали и лелеяли, а каждую крупицу силы накапливали и держали наготове, чтобы позже свести счеты.
Морарг не сомневался, что другие легионы обожают своих примархов и хорошо сражаются за них, стремясь заслужить похвалу или избегнуть позора. Но также знал он и то, что немногие любят своего господина так, как его легион. На посторонний взгляд, Гвардейцы Смерти были угрюмой бандой чумазых работяг, презираемых даже собственными союзниками. Однако для посвященных они были именно тем, чем сотворила их Вселенная, — твердой сталью, прочно сплавленной и закаленной в горнилах презрения. Ржавчина — по крайней мере, раньше — служила лишь маскировкой, уловкой, скрывающей их мощь и заставляющей врага недооценивать их.
— «Гвардия Смерти», — сказал как-то Мораргу один такой чужак, Ультрамарин, во время напряженной совместной кампании. — Иногда само ваше имя кажется мне болезненным.
Каифа не стал оправдывать перед воином название легиона, но если бы он открыл рот, то, возможно, сказал бы, что сын Макрагга, воспитанный в мирах, где царят стабильность и порядок, ничего не может знать о настоящей смерти. Если бы смерть окружала Ультрамарина с рождения и легионер осознавал ее как часть существования, такую же привычную, как вода или стук собственного сердца, он бы понял. XIV легион не чествовал смерть, но и не страшился ее и не пытался обуздать. Еще до великого изменения Гвардейцы Смерти держали гибель в своих объятиях, чувствуя, как ее холодное дыхание мешается с их собственным, окутывая космодесантников белой тенью
Затем Каифа поднял глаза, очнувшись от мыслей. В нескольких сотнях метров поодаль проявлялся из клубов конденсата еще один огромный бастион, вздымающийся ввысь. Его венец, не тронутый разрушениями, был утыкан статичными пушками. На темных склонах вспыхивали и гасли слабые красные огоньки, а на высокой перемычке была вырезана аквила, черная, как и окружающий ее камень.
Морарг остановился. Это укрепление будет не так-то легко сокрушить. Гвардия Смерти остановилась, растянувшись в тонкую линию, — крошечные точки против нависшей громады крепости.
Он посмотрел вниз, на свой клинок. Затем поднес его к слабому свету и увидел, как яростное зарево пылающего горизонта отражается от режущей кромки.
Однако пылал не горизонт. Свет лился с высоты: огненный, преломляющийся и бурлящий, как вода. Пыль у ног Каифы зашевелилась, поднятая внезапно встревоженным воздухом. Маслянистая жидкость, скопившаяся на дне воронок, оставленных взрывами, зарябила и забулькала. Где-то впереди, возможно, в самом бастионе, завыла тревожная сирена.
Морарг поднял глаза. Мчащиеся в небе облака разорвались. Их пронзили лучи бледного света, копьями устремившиеся к почерневшей земле. К ним пробился огромный затененный парящими «Грозовыми птицами» челнок. Дымящийся, объятый пламенем после орбитального перехода, он был оборудован массивом тяжелых двигателей, с натужным гудением замедляющих его посадку.
Оскальзываясь, Морарг неуклюже попятился назад, пытаясь отойти как можно дальше от штуки. Вокруг снижающегося челнока потрескивали молнии, танцуя на кованых металлических панелях с эмблемой Гвардии Смерти. А когда посадочный модуль завис над поверхностью, Каифа увидел глубоко въевшиеся повреждения на каждой его части: ржавчину, отсутствующие заклепки, трещины. Однако это не были отметины, нанесенные оружием. Челнок изменялся сам по себе точно так же, как и легионеры.
В конце концов огонь потух, и челнок тяжело опустился на землю. Выпущенные опоры шасси на метр утонули в грязи. Выдвинулся и пошел вниз трап. Наружу заструился бледный газ, вырвавшись из решеток и устьев труб, каскадом стекая по длинному пологому склону.
Из отверстия менее чем в двадцати метрах от того места, где стоял Каифа, появилось восемь фигур. Семь из них были огромными. Доспехи покрывала корка грязи, настолько толстая, что сама по себе образовывала абляционную завесу. Воины несли клинки жнецов; окованные железом подошвы сабатонов лязгали в такт их спуску.
Восьмым оказался их повелитель. Он был колоссален. Примарх непотребно увеличился, вытянулся вверх, словно под пальцами нетерпеливого бога. Кости его хрустели, а серая кожа рвалась. Лицо скрывал респиратор, а глаза были затенены ветхим капюшоном. Крылья, делавшие примарха похожим на огромного мотылька, развернулись при его появлении: слишком большие, чтобы их можно было не заметить, и, несомненно, слишком хрупкие, чтобы поднять его в воздух. Что они такое — показное украшение или проклятие?
Прихрамывая, он спустился по аппарели, опираясь на древко своей косы. Морарг вместе со всеми прочими Гвардейцами Смерти наблюдал за приближением отца. Воины молчали. Некоторые из них не взирали на примарха с тех пор, как произошла великая перемена. Даже Мораргу, одному из тех, кто долгое время был его близким советником, после этого не удавалось рассмотреть отца как следует. Лишь сквозь тени и завесы.
Сейчас же примарх вновь стоял на виду, подсвеченный слабым солнцем своего родного мира. Он выглядел слишком высоким, слишком вытянутым — пугало в пестрых доспехах, скрепленных гниющими полосками ткани, или колдовством, или его собственной волей.
Мортарион, Повелитель Смерти, дошел до конца аппарели. Раздвоенные носки его сабатонов утопали в изрытой почве. Когда они коснулись земли, грязь высохла, растрескалась, и вверх взметнулись щупальца темной поросли, оплетя ноги примарха, перед тем как усохнуть, замерзнуть и умереть. Воздух сгустился, и зловоние серы примешалось к терпкой симфонии из множества тошнотворных запахов.
Примарх замер. Потом медленно опустился на колени, вытянул клешню и зачерпнул комок земли. Какое-то мгновение он мял землю в пальцах, а затем прижал к своему респиратору, словно хотел попробовать ее на вкус, вдохнуть аромат или просто ощутить ее иссохшей кожей.
Потом он встал. Движения были неуклюжими, медленными, как под водой, сопровождаемыми визгом и скрипом пришедшей в негодность брони.
Морарг опасливо подступил к нему, толком не понимая зачем, зная только, что прошло много времени, а советнику надлежит быть подле своего владыки.
Мортарион позволил ему подойти. Воины Савана Смерти отступили назад.
— Я хотел попробовать ее на вкус, — сказал примарх голосом, подобным дребезжанию ветра в могильных колокольчиках. — Но, конечно, она изменилась. Как и мы.
Морарг остановился перед своим примархом, вытянув шею, чтобы взглянуть ему в лицо:
— Мои сердца радуются, что я вижу вас снова, повелитель.
Лицо Мортариона сморщилось под капюшоном, как будто его черты исказила сухая улыбка — или гримаса.
— Мне следовало прийти раньше. Мой отец сделал эту планету отравой для меня. Возможно, единственным ядом, который способен подействовать на меня сейчас. И все же я к этому привык. — Он посмотрел вдаль, посмотрел вверх, и взор его упал на бастион впереди. Сооружение внезапно утратило свой неприступный вид. — Но теперь Он слабеет. Мало-помалу Его мощь разрушается. Мы Его прижмем, а? Мы выжмем из Него эту холодную кровь до последней капли.
Морарг не понимал. Собственный разум казался ему более вялым, чем прежде. Или он просто изменился: более уверенно схватывает одни вещи, но совершенно не воспринимает другие. Его замешательство, должно быть, не укрылось от примарха, ибо Мортарион не двинулся с места и не поднял свою косу, а остался там, где был, стоя по щиколотку в гниющей растительности, сотворенной его присутствием.
— Ты уже не тот, что прежде, Каифа, — сказал Мортарион. — Когда-то ты был оборванцем на ядовитой планете. Я сделал из тебя нечто другое. Затем мой отец, в свою очередь, сделал из тебя нечто, отличающееся и от первого, и от второго. А теперь вмешивается более древняя сила, и ты изменен в третий раз. Ты все тот же человек? У тебя то же самое имя… Быть может, это и есть наша связь с источником?.. Наши имена. Наши обозначения. Все прочее — клинки, плоть, силы — все недолговечно.
Он придвинулся ближе к Мораргу, возвышаясь над ним, с каждым движением источая все более отвратительный смрад.
— Я стал тем, что ненавидел прежде. Стал не имеющим ни конца, ни начала. Стал неестественным. Я не могу пересечь Его границу. Я оскорбляю Его чувство… чистоты.
Следующее слово слетело с губ Морарга слишком легко, будто вызванное заклинанием:
— Демон.
— Это состояние несет с собой дары, — согласился Мортарион. — Сейчас я вижу, где блуждает Его разум. Вижу Его природу, горящую, как пламя в пустоте. И даже понимаю кое-что из сделанного Им. — Хриплый смех. — Конечно, теперь слишком поздно.
— И все же… это правда? — В голосе Морарга слышалось отчаяние. — Вы могли бы вернуть нас, не так ли? Если бы пожелали?
Казалось, примарх не услышал вопроса. Или тот не заслуживал ответа.
— Я провел жизнь, разыскивая способ положить всему конец, — тихо произнес он, разговаривая сам с собой. — Я хотел положить конец страданиям. Я хотел покончить с желаниями, что меня терзали. Затем я хотел уничтожить эту прогнившую империю, думая, что это мое последнее испытание. Всякий раз, когда я получал то, чего хотел, я видел впереди новую цель, что-то еще, чего нужно достичь и с чем покончить. Но затем, на проклятом корабле Каласа, я сделал финальный выбор и разрушил саму идею. Вот в чем парадокс — я произнес то слово и с тех пор делал это всегда. Я всегда был таким, как сейчас. У меня есть воспоминания о времени, когда я еще не родился. Воспоминания о событиях, которые еще не произошли. Я вижу осязаемый мир как расстеленный передо мной смятый плащ и изо всех сил пытаюсь удержаться за его подол.
И тогда Морарг понял: пути назад нет. Он не просто невозможен — даже думать о нем теперь бессмысленно. Больше не существует никакого назад.
— В таком случае… — неуверенно начал он, чувствуя, как внутри него вскипают хвори, как атрофируются мышцы, — что же теперь делать?
Мортарион распрямился во весь рост. Он вытянул клешню, и земля Терры высыпалась из его разведенных когтей.
Воздух сгустился. Жужжание усилилось. Стало заметно жарче. По земле пронесся грохот, с треском разверзлись расселины.
Морарг почувствовал горький привкус в горле, звон в ушах и обнаружил, что ему хочется убежать прочь. Он распознал острый запах с «Терминус Эст», издаваемый теми же силами, что свирепствовали на охваченных болезнями палубах.
Его взор проследил за направлением руки примарха — как раз вовремя, чтобы увидеть, как равнина вокруг далекого бастиона взорвалась. Земля под бастионом взбесилась, разрываясь на части в облаках бешеного жужжания. По наружным стенам взбежали огромные трещины, из которых, словно кишки, вывалилась черно-зеленая листва. Все громче звучали многочисленные сигналы тревоги, такие жалкие на фоне нарастающего грома раскалывающейся земли. Раздался взрыв, исторгший всплески зеленоватых молний, затем еще один. Сторожевая башня рухнула в облаке каменной пыли, а величественная аквила раскололась надвое. Казалось, тысячелетия распада пронеслись за несколько мгновений, свирепствующих в безумной вид-последовательности.
Собравшиеся Гвардейцы Смерти безмолвно наблюдали. Никто не проронил ни слова. Наблюдая за развернувшимся опустошением, один за другим они начали маршировать в сторону крепости. Когда внешние стены рухнули, воины молча нацелили оружие в многочисленные проломы. Смерть и обещание смерти снова взывали к ним.
Мортарион зашагал вперед вместе с ними, все это время удерживая колдовскую хватку на бастионе. Пока он шел, воздух вокруг него раскалывался, лопаясь и скользя, словно жир по стеклу. Мортарион сжал клешню, и еще больше адамантиевых взрывозащитных пластин свернулось в крутящиеся обломки. Вместе с ним шел Саван Смерти — призраки гибели и разложения, и их косы трещали от черных разрядов энергии.
Аура разрухи была маскировкой. Все это время Каифа Морарг наблюдал мощь, сокрытую в ветхой оболочке из лохмотьев. И тогда он осознал, о чем шла речь. Перед ним была мощь за пределами грез. Мощь, неподвластная времени. Безысходность, заквашенная в вечности. Первобытная боль, которая однажды задушит сами звезды.
Он зашагал позади Мортариона, безмолвно печатая шаг.
— Что делать? — выдохнул он, взяв на изготовку свой тупой клинок. — То же, что и всегда. Быть стойкими.