Перевел: AquariusNox

Редактура, форматирование: Sklivan

Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Земли. Он — Повелитель Человечества. С помощью мощи Его неисчислимых армий миллион миров противостоит тьме.

Хотя, Он - гниющая оболочка, в Разлагающемся Повелителе Империума поддерживают жизнь чудеса из Темного Века Технологий, и тысяча душ приносится в жертву ежедневно, чтобы Его могла продолжать пылать.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Это значит терпеть вечность резни. Это значит кричать от боли и скорби, заглушаемые жаждущим смехом темных богов.

Это – темная и ужасная эра, где вы найдете мало комфорта или надежды. Забудьте о мощи технологии и науки. Забудьте о перспективах прогресса и улучшения. Забудьте о любом понятии общей человечности или сострадания.

Нет мира среди звезд, потому что в мрачной тьме далекого будущего есть только война.

Вопрос не в том, как он умер. Противопехотная мина ближнего действия, образца Милитарума, была помещена под его сиденье, пришедшая в действие посредством нажимной пластины, когда он сел. А затем он встал, чтобы уйти.

Вопрос не в том, кто его убил. Инсургенты нацеливались на Имперскую инфраструктуру и штат девять недель.

Вопрос в том, как они пробрались внутрь?

Ибрам Гаунт стоит перед окном и смотрит вниз. Улица, Клавис Стрит, главная артерия, двенадцатью этажами ниже. Здесь нет ни выступов, ни упора для рук, ни упора для ног. Гнезда колючей проволоки цепляются за каждый контрфорс, на каждом этаже, вокруг направленных вверх шипастых верхушек.

Жарко. Город пахнет горячим пластеком и горящим топливом. Это бриз с востока приносит шум трафика и молитвенных горнов, но он сухой, как кожа.

Гаунт стоит еще немного, сложив руки за спиной. Он делает вид, что осматривает, но он уже увидел все, что хотел увидеть. Неприступная стена. Отсутствие ответов. Но, он стоит, ощущая легкий сухой ветер на своем лице. Вбирает его в свои легкие, представляет, что он был принесен из какого-то, более прохладного места в холмах, не обработанного жаром и дымом.

Отвратительный, отрывистый булькающий звук доносится из комнаты позади него. Шрапнель, может быть осколки кожуха устройства, может быть, осколки кости жертвы, пробили систему климата комнаты. Трубы повредились. Она, все еще, функционирует, но захлебывается своим собственным охладителем. Синяя жидкость стекает по стене из решетки. Воздух, порывисто дующий из вентиляционных отверстий, больше не холодный, и он воняет аммиаком. Он хочет отключить систему, потому что она звучит, как влажный предсмертный хрип, но он знает, насколько невыносимо станет без устройства.

Еще чуть-чуть на открытом воздухе, у окна, очищенного от стекла чрезмерным давлением.

— У нас есть имя? — спрашивает он.

— Талаксин, — отвечает кто-то. — Интендант, третий класс. Платежные ведомости и, хмм...

Кто-то проверяет свои записи.

Гаунт поворачивается. Офис практически в таком же состоянии, каким этот Талаксин, должно быть, видел его, когда пришел этим днем. Полки, файлы, две приколотые карты. Передняя часть рабочего стола изумительно незатронута, но нет другой стороны, и нет стула.

— Платежные ведомости? — говорит Гаунт.

Помощник от Администратума, чье имя Гаунту не сказали, все еще проверяет свой планшет.

— Платежные ведомости и снабжение продовольствием, — отвечает помощник. — Запросы на материальную часть, отвечает перед Интендантом Фалластрайном и Провиант-слэш-Аудитом.

Гаунт кивает, как будто это что-то значит. Милитарум и Администратум говорят на разных языках.

— Проверка безопасности во всех других офисах, — говорит Гаунт.

— Так было проинструктировано, сэр, — говорит помощник.

— Но она сделана? — говорит Гаунт.

Планшет помощника не говорит ему об этом, поэтому он кивает и выходит, чтобы проверить. Воздух в офисе пронизан недвижимым дымом. Здесь ореол из запекшейся крови, черной, как поджаренная патока, покрывающей остатки рабочего стола, пол, стены и книжные полки, потолок. Несколько потолочных плиток, выжженных, начинают отваливаться. Гаунт смотрит на Танитского санитара у двери. Чайкер принес мешок для тела. Нет ничего, что положить в него.

Гаунт снова выглядывает из окна. Наступают сумерки. Далеко внизу, у невозможного восхождения, он может видеть фигуры на улице, освещенные фарами грузовиков и транспортников Милитарума.

Климатическое устройство пыхтит, шумит, и отключается, всасывая свою собственную охлаждающую жидкость. Внезапное отсутствие шума подавляет. Не остается ничего, кроме приглушенной волны городского шума, и жужжания мух. Тотчас приходит неподвижное тепло. Гаунт чувствует, как на спине появляется пот до того, как он даже выходит из комнаты.

Роун ждет снаружи на улице в ранней ночи. Ждет, но не обязательно ждет Гаунта. Роун всегда, кажется, ждет чего-то. Благоприятную возможность. Темную аллею.

Он стоит с несколькими людьми из Первого Отделения, разговаривает, курит скрученную вручную сигарету с лхо. Их резко освещают фары транспортника-10 Милитарума. Их тени, худые и черные, прямо как они, падают на стену позади них, и на совершенно новую жестяную табличку, на которой написано «Официо Департаменто Администратум (Оккупационный Совет)». Она была прикручена болтами к фасаду поверх старой медной таблички, на которой написано «Налоговый Департамент, Винкула Сити».

Гаунт входит в интенсивное пятно света от машин. Мотыльки и другие ночные насекомые кружатся в ярком свете, как пшеничная шелуха.

Роун как бы выпрямляется, и как бы отдает честь.

— Обезопасили здание, — говорит он. — Первое, Третье и Пятое отделения. Вытащили наружу Литусцев.

В его обращении нет слова «сэр». И он не потушит свою сигарету.

— Литусцев? — безразлично спрашивает Гаунт.

— Привели их всех в столовую через улицу, — говорит Роун, расплывчато указывая. — Фейгор собирает показания.

— Всех? — спрашивает Гаунт.

Роун кивает. — Особенно тех, кто был на карауле у дверей на нижнем уровне, периметре, или проходе для грузов. Но, я подумал, что вы, в любом случае, захотите, чтобы вытащили их всех.

— Точно, — говорит Гаунт.

— Это то, что сделал бы Корбек, так что...

Гаунт кивает. — Снайперы? — спрашивает он.

— О, да, — говорит Роун. Он бросает взгляд наверх, не конкретно, на невидимые верхушки зданий, возвышающихся над Клавис Стрит. Они черные, как сажа, на фоне неба, которое было черным, как сажа, и беззвездным каждую ночь с тех пор, как они прибыли, шестью днями ранее. — Разместились, наблюдают, но ничего не будет.

— Давно ушел?

Роун кивает.

— Или здесь все время, — добавляет он.

Идея не ускользнула от Гаунта. Марауд мог пробраться внутрь, затем снова выскользнуть наружу. Но Б.Р.Е. Литусцев – солидный полк, опытный, и они охраняли периметр здания Администратума. Гаунт опросит их, но инсургент – марауд, согласно жаргону – должен был быть больше, чем просто хитрым, чтобы проскользнуть мимо. Документы, аккредитация, знание о запланированных доставках или протоколах передачи сообщений. Это маловероятно.

Гаунт смотрит вверх на фасад массивного правительственного здания. Над пятном от фар, это черная скала. Плоский гранит, бронированные окна. Он может разглядеть всего лишь выбоины нескольких дырок от снарядов, и отметки от ручного оружия рядом с уровнем земли, но, все равно, нет ничего, что могло бы служить в качестве точки опоры.

— Ты бы смог забраться наверх? — спрашивает он.

Роун нахмуривается. — Я что, выгляжу, как фесова ларисель?

Гаунт понятия не имеет. Он не знает, что это такое.

— Тогда, разведчик? Смог бы один из разведчиков?

Роун обдумывает это достаточно долго, чтобы показать, что это не совсем смешной вопрос, затем мотает головой.

Как и ожидалось. Марауд не проскальзывал внутрь, и он не забирался снаружи на двенадцатый этаж. Почти семьдесят процентов штата служащих, работающих в здании, и в правительственном компаунде, местные: местная бюрократическая инфраструктура, клерки, уборщики, общественное питание, техническое обслуживание. Кто-то, кто предполагался быть здесь, кто был авторизован быть здесь, принес противопехотную мину образца Милитарума К10 и нажимную пластину, чтобы поработать с ними этим утром.

Гаунт смотрит назад на Раглона.

— Достань полный список персонала, — говорит ему Гаунт. — Проверки безопасности, валидации, рабочее расписание. Мы просмотрим их все, и поглядим, если ли какие-нибудь пересечения с другими инцидентами – рабочее место, адреса проживания, пути до работы...

Раглон кивает.

— Значит, мы делаем это? — спрашивает Роун.

— Мы делаем это, — подтверждает Гаунт.

— Я просто подумал, что это можно скинуть Военной Разведке, — предложил Роун, пожимая плечами. — Они побыстрее будут.

— Ну, в Винкуле два офицера Военной Разведки, — говорит Гаунт, — и у них полно дел с общим анализом мятежа, так что, да, в идеале это было бы их работой, но делать ее будем мы.

— Я просто подумал, — говорит Роун, — теперь, когда их здесь больше...

Гаунт смотрит на него, его нахмуривание задает вопрос.

— Только что прибыли, — безразлично говорит Роун, делая жест в сторону большой группы фигур, ожидающих у транспортников на внешнем дворе. — Сопровождены из Волтиса.

— Ты не подумал сказать мне?

— Я не думал, что они нужны тебе в здании до того, как оно будет обезопасено, — говорит Роун, — и ты был занят. — Он говорит все это ровным тоном, который должен звучать разумно, но его словами, с таким же успехом, могли быть, — лифты были заблокированы, и я решил не тащить свою задницу на двенадцатый этаж, чтобы найти тебя.

Роун пожимает плечами, чешет шею, жест, который только привлекает внимание к его микробусине, которая была вытащена и болтается на его воротничке.

Гаунт зовет Адаре и Баффелса, и говорит им надзирать за изоляцией.

— Идем, засвидетельствуем свои наилучшие пожелания, — говорит он Роуну. Это не предложение.

— Серьезно? — спрашивает Роун.

— Это то, что сделал бы Корбек.

Корбек говорит, — Я, серьезно, не хочу это делать, — никому в частности. Возможно, себе.

Он не может видеть город, потому что тот окутан туманом. Туман поднимается каждый день, последние девять недель. Он не может видеть город, но, тем не менее, он пристально смотрит на него.

Дорден слышит его шепот. Он знает, что это адресовано не ему, но он единственная другая личность в комнате. Он надевает шерстяные рукавицы, пока ждет, пока машина с каффом разогреется. Он хочет сказать что-нибудь ободряющее. Возможно, напомнить Корбеку, что Гаунт сказал ему сделать это, что на него была возложена ответственность. Этот Гаунт видит это, как благоприятную возможность для Корбека научиться своим обязанностям, которые падают на старшего полкового офицера вне поля боя.

Но лучшее, что он может выдавить, это, — Ну, теперь ты здесь.

Корбек смотрит на него через плечо.

— Мудрые слова, Док, — говорит он.

В комнате холодно, и, практически, пусто. Она была замечательной, когда-то, величественной. Вы можете сказать это по высоким потолкам, лепным карнизам, медным дверным ручкам в виде карнодонов, и канделябрам. Но, канделябры не работают, и комната была очищена до коричневых досок на полу и бледных стен. Единственная фурнитура – это сервант для каффеиномашины, и кресло, которым Корбек не пользуется. Ощущается холоднее, чем на самом деле. Это из-за света. Он яркий снаружи, сильный дневной свет, но белый туман плотный, и свет, падающий сквозь величественные окна, рассеивается, как будто проходит сквозь бумагу.

Они оба могут слышать людей в следующей комнате, завтракающих. Домор рассказывает историю. Кто-то смеется.

Дорден кладет руки на каффеиномашину. Она едва теплая. Он решает, что нагревательный элемент сломан.

— Ты упомянул припасы? — спрашивает Дорден.

— Конечно, — говорит Корбек.

— Они нам нужны, — говорит Дорден. — Антисептики. Тампоны. Много тампонов. Прививки от свиной оспы. Бинты...

— У меня есть список. Ты дал мне список.

Дорден кивает.

— Итак, как я выгляжу? — спрашивает Корбек.

Трудно сказать. Корбек, всего лишь, темный массивный силуэт на фоне черной сетки решеток окна на фоне бумажно-белого света. Дорден шикает ему подойти. Корбек неторопливо идет в центр пустой комнаты и встает, как будто для парадного смотра. На нем его первоклассная парадная униформа.

Полковник производит впечатление, но трудно сказать, почему, не прозвучав невежливо. Он большой и бородатый, и форма не идет ему. Он выглядит, как очень большой ребенок, который добрался до ящика с нарядной одеждой. Он выглядит так, как будто, с неохотой, присутствует на свадьбе. Воротничок не может замаскировать его спутанную бороду. Рукава достаточны, чтобы вместить его предплечья, толстые, как бедра. Видны несколько татуировок. Официальное одеяние провалилось в приручении его варварской манеры держаться. Что есть, то есть. Дело не в том, что он необычайно умен. Дело в том, что ум не побеждает.

Дорден лижет подушечку своего большого пальца, и стирает грязь с полкового значка Корбека. Грязь была нанесена намеренно.

— Это не нужно, — говорит Дорден.

— Определенно, нет, — отвечает Корбек, делая себе двойной подбородок, пока, прищурившись, смотрит вниз на то, что делает Дорден.

— Как с иголочки, — говорит Дорден.

— Абсолютно.

— Фуражка? — спрашивает Дорден. Фуражка под рукой Корбека.

— Не налезает, — говорит Корбек. Полковник завязал свою черную гриву волос сзади. Рядовой Мерин достал какую-то помаду для волос, которая, как предполагалось, должна была пригладить волосы, но, кажется, она добавила объема, и теперь Корбек слабо пах лавандой.

— Ты это сделаешь, — говорит Дорден, потому что это правда. — Ты выглядишь командиром.

— Который час?

Дорден уже собирается проверить, но колокол на другой стороне площади начинает отбивать четверть. Звон доносится плоско и глухо сквозь туман.

— Лучше мне спуститься туда, — говорит Корбек.

— Знаешь дорогу? — спрашивает Дорден.

Они называют это лесом, но это не лес, не такой, какой был на Таните.

Отдельно стоящие, кривые деревья с белой корой и вялыми серыми листьями. — Сорняки, — делает замечание Ларкин, поэтому они будут называть их так. Их рядок над автомобильным мостом, а затем более густая лесистая местность покрывает долину за низиной.

Рассвет, сразу после него. Свет низкий и жесткий, и они за восточными окраинами Винкулы, где городская дорожная сеть встречается с сельским шоссе. Если инсургенты убежали по этому пути, тогда они давно пропали. Это открытая территория, холмистая. Местные знают пути. Они знают о фермах, амбарах, силосных башнях, которые стоят, одинокие и изолированные, на фоне горизонта. Они знают, где спрятаться.

Но Гаунт приказал прочесать, поэтому они вышли до рассвета. Три машины Таурос с открытым верхом, покрытые сухой грязью, едут по дороге одной колонной. Это просто колея. Она оправдывает название «сельское шоссе» не больше, чем лес – это лес.

Сержант Брэй командует патрулем, но Варл ведет передовую машину. Он весел, едет слишком быстро, несмотря на неодобрение Брэя с бокового сидения, и поэтому они резко останавливаются у моста.

На мосту стадо, и оно разбредается по загонам по обе стороны медленной реки. Варл, пробуксовывая, с трудом вырывается из грязи. Гроксы спокойные, песочного цвета, но они большие. Они останутся целыми и невредимыми после такого столкновения, которое Тауросы не выдержат.

Призраки спешиваются. Местные пастухи смотрят на них, с легким любопытством. На пастухах плетеные леггинсы и отделанные кружевом жилеты районного стиля, и большие шляпы от солнца. Брэй минуту осматривает их. Стадо выглядит так, как будто прошло половину моста с начала времен. Никаких признаков движения. Невозможно сказать, в каком направлении они должны идти.

— Поговори, — говорит Брэй Варлу. Варл кивает и идет по колее. Брэй подает сигналы, ловкими жестами. Призраки расходятся веером, по обе стороны дороги. Пара перелезает через сложенные без раствора стены, чтобы прикрыть поля.

Брэй указывает на Ларкина, указывает на кучку деревьев. Ларкин поднимает свой лонг-лаз и бежит в том направлении, за которым следует Баен, разведчик отделения.

Местность заросла кустарником. Земля сухая. Деревья даже более разочаровывающие вблизи. Они хрупкие и выглядят мертвыми. Ларкин поднимает прицел и осматривает долину впереди. Баен вынимает полевой бинокль, и делает то же самое, но стоя, прислонив бинокль к низкой ветке. Они могут слышать журчание реки, мычание скота. Здесь вонь навоза, которая щипет горло.

— Открыто, — произносит Баен. Он имеет в виду, что местность открытая, прямо до следующей линии деревьев, в полукилометре через пастбище.

Ларкин ворчит. — Это что? — спрашивает он.

Баен смотрит туда, куда указывает снайпер. — Тропинка, — говорит он. — Вдавленная тропа. — Она проходит, как шов, от дальней линии деревьев по краю пастбища, раскинувшегося почти до реки к западу от них, пока не петляет и не теряется в зарослях камыша.

Ларкин уже достал свою карту из кармашка на бедре, и складывает ее обратно, чтобы она была маленькой, но на нужном месте.

— Тропа погонщиков скота, — говорит он.

— Их полно на территории, — говорит Баен. Он помнит это из брифинга. — Это земля для выпаса скота.

Так и есть. Земля для скота. Пастбища обширные, как болота, усеянные сухими лепешками гроксового дерьма. Местные используют старые тропы, чтобы перегонять по ним свои стада туда – летом и обратно – зимой. Только изредка они пользуются дорогой, когда им нужен, например, мост, чтобы пересечь реку.

Тропа не выкопана. Ларкин может видеть, что это не ров. Это желоб, который за столетия проделал волочащий ноги скот.

— Если я спущусь туда, — говорит он Баену, — я смогу проделать весь путь до линии деревьев, а ты меня не увидишь.

Баен кивает. Он не сомневается в этом. Он бы сам так поступил. Значит, так поступил бы любой, и им не нужно было быть Танитским разведчиком.

— Я посмотрю, — говорит Баен.

Ларкин мотает головой. Он навел свой прицел на линию деревьев наверху тропы. У него намного больше увеличение, чем у бинокля Баена.

— Движение, — говорит он.

— Линия деревьев?

— Ага.

Баен ждет. Мухи жужжат. Насекомые стрекочут в сухой траве. На фоне, фыркающему скоту нужна вечность, чтобы пересечь мост. Глухой дзынь колокольчиков на ведущих бычках.

— И? — спрашивает Баен.

— Сейчас не могу это видеть, — говорит Ларкин. — Но, что-то.

— Засада?

— Нет, слишком высоко. Но, скажи саржу.

Баен чешет нос и медленно бежит назад вниз по склону к дороге.

— Ларкс что-то увидел, — говорит он Брэю, и указывает, где. Брэй отгоняет гроксовую муху от лица и сверяется с картой.

Варл бредет назад. — Они идут туда, — говорит он. — В город. Рынок, или что-то такое.

— Они могут ускориться? — спрашивает Брэй.

— Мне кажется, это они и делают, — говорит Варл. Низкое солнце под неправильным углом, светит прямо ему в глаза. Уже жарко. Он делает глоток их своей фляжки.

Брэй смотрит на карту. Он идет к ведущему Тауросу, и кладет ее на капот. Капот двигателя горячий, как верх печки. Он проверяет маршруты патрулирования, отмеченные жирным карандашом. Он снова проверяет их собственную позицию по ауспеку машины, который привинчен к приборной панели, и здесь есть только одна река, и только один мост.

Он залезает в нагрудный карман, и вынимает свою книжку с кодами. Коричневая бумага, легко сжигаемая. Страницы похожи на папиросную бумагу. Он проверяет назначенные числа дня.

Он подстраивает свою микробусину. Раффлану придется подготовить передатчик, если радиус действия слишком плохой.

— Два-два, — говорит он. — Два-два, это один-шесть-пять.

Он повторяет это. Три цифры для мобильного отделения. Две цифры для разведывательного подразделения.

Наверху, в кучке деревьев, Ларкин чувствует, как его микробусина жужжит. Связь активна. Он продолжает смотреть в прицел на линию деревьев.

Варл наклоняет голову.

— Контакт, — говорит он, слушая. — Это контакт.

Они могут слышать это. Резкие трески, как будто ломаются палки, и какие-то более глухие звуки, как будто кто-то бьет по пустой бочке молотом. Далеко. Это идет из леса, всего лишь в километре отсюда.

Отделение движется. Некоторые уже на позиции. Брэй включает связь.

— Два-два, два-два? Доложите. Два-два? Сообщите статус.

Больше тресков. Они единичные. Затем ничего.

— Видел вспышки, — докладывает Ларкин из кучки деревьев.

— Смотри в оба, — отвечает Брэй. Он говорит Раффлану принести основной передатчик и включить его, затем снова пытается связаться по бусине.

Лоелл отводит второй Таурос с дороги задним ходом так, что тот становится сбоку моста, и он может вращать вокруг .30 на его поворотной цапфе. Он зовет заряжающего. Кто-то подбегает.

Варл вытащил свою лазерную винтовку из передовой машины. Он проверяет ее заряд, пока бежит по дороге к мосту.

— Вы должны уйти! —  кричит он. Погонщики стоят и смотрят на него, как будто он дурак, что является знакомым ощущением для Варла. Один слегка ударяет по краю своей шляпы от солнца палкой, чтобы согнать мух.

— Уйдите! —  кричит Варл, жестикулируя. — Уходите! Уведите скот с моста! —  Гроксы, кажется, совсем не двигались, за исключением нескольких во главе, которые неспешно спустились по склону у дороги рядом с мостом и щиплют сочную траву рядом с берегом реки.

— Ну же! —  кричит Варл.

Он слышит выстрел, громкий и, по-настоящему, близкий. Он заставляет его вздрогнуть. Он смотрит налево, как раз вовремя, чтобы увидеть еще один приглушенный проблеск света в деревьях. Стреляет Ларкин, одиночными выстрелами.

— Движение в тропе, — говорит Баен по связи. — Тропа для погонщиков, дальняя сторона. Шестьдесят метров к западу от моста.

Варл начинает идти к деревьям, затем останавливается. Он смотрит на погонщиков. Они, все еще, бездельничают, смотрят, невозмутимые, за исключением пары, которая начала стучать по бокам своих гроксов своими палками, выкрикивая.

— Вам нужно уходить, — говорит Варл. Он подходит к ближайшему. — Астра Милитарум, — восклицает он в лицо человека, чрезмерно подчеркивая каждое слово. Он стучит пальцем по нашивке на своей униформе. — Вам нужно, сейчас же, очистить мост! Это приказ! Здесь не безопасно!

Человек смотрит на него в ответ. Его лицо морщинистое и очень темное. Он выглядит обеспокоенным, но не напуганным. Он выглядит так, как будто кто-то сказал ему, что позже этим днем здесь может разразиться буря. Он выглядит озадаченным.

Ларкин снова стреляет. Дважды, быстрой последовательностью. Глубокий и тяжелый шлепок лонг-лаза.

— Ларкс не может отследить их, — докладывает Баен. — Они низко в тропе. В тропе для погонщиков. Высокие стороны. Не может получить угол.

Лонг-лаз снова стреляет.

Брэй бежит от машин. — Маколл подтверждает контакт, — говорит он Варлу. — Марауды. Краткий контакт, сейчас они направляются в нашу сторону по тропе.

— Они уже здесь, — говорит Варл. — У Маколла есть количество?

Брэй мотает головой. Он начинает отдавать приказы по связи, улучшая их позицию. Есть причина, по которой он сержант. Он клёвый. Он работает с трезвой целеустремленностью. Он – один из самых подготовленных людей в полку, с опытом в народном ополчении.

У Варла всегда был больше «отсоси-и-выплюнь-если-нужно» подход к жизни. Он – клоун. Он выпендривается, и любит, чтобы его любили. Некоторые отмечали, что он, до сих пор, показывал необычную отвагу в боях, но Варл так бы не сказал. Он думает, что это глупость. Шансы оставаться в гуще боя, вне укрытия, потому что ты тупой и не полностью понимаешь динамику боя, могут выглядеть, как отвага.

Тупость выглядит, как отвага, снаружи, прямо как смерть выглядит, как сон.

Брэй направляется к краю сложенной без раствора стены, что даст ему угол на реку. Роскил лежит позади отдельного камня, который оставили дорожные рабочие. Нескон и Дерин спускаются с дороги в прибрежные заросли; Варл осознает, что он единственный человек из отделения, стоящий на открытом месте, как будто он фесов погонщик.

Раздается поток тресков, быстрых и грозных, как будто кто-то быстро стучит по туго натянутому барабану. Это происходит доли секунды, но Варл может проанализировать звук. Он отличается от тяжелого шлепка снайперской винтовки Ларкина, и не только потому, что это отличающееся оружие. Все дело в том, как этот звук формируется. Выстрелы Ларкина – тяжелые трески, которые постепенно стихают. Эти в противоположность, отрывистый вой.

Они идут с другой стороны. Это не исходящий огонь.

Это входящий.

Варл идет влево, останавливается, вместо этого идет вправо, снова останавливается, стоит на месте, как фесов член. Раздается еще один поток хрупких, шлепающих тресков. Варл слышит попадания, похожие на шлепки. Его лицо, внезапно, становится влажным.

Это кровь. В него попали.

В него не попали. Это распыленная кровь.

У огромного грокса в двух метрах от него дыра в боку, большая круглая выжженная дыра, и из нее вытекает кровь. Животное все еще стоит, тонна с половиной мяса, но оно сопит.

Варл падает в грязь. — Ложись! —  кричит он погонщикам. — Ложитесь, фес вас!

Он, как ни странно, видит, как прилетают следующие выстрелы. Быстрые иглы света почти невидимы в жестком солнечном свете. Он видит дрожь грокса, и клубы розового тумана. Этот начинает идти рысью вперед, мыча гортанной болью. Он движется не быстро, всего лишь тяжело бредет, но это быстро по гроксовым стандартам. Остальные начинают следовать за ним. Стадный инстинкт. У одного течет кровь, как вода из крана, кровь и яркий зеленый суп, полупереваренное содержимое одного из его многочисленных желудков. Еще один, внезапно, отходит в сторону, производя пронзительный звук больше, как свинья, чем массивная скотина. Он направляется в другую сторону от остальных, налево. Варл может видеть рану сбоку его головы, видит белую кость там, где оторвалась плоть. Грокс падает на бок рядом с мостом с ударом, который он может чувствовать сквозь землю. Ноги грокса пинают и молотят.

Погонщики, в конце концов, начали двигаться. Большинство бегут на луг за припаркованными машинами, держа свои шляпы на головах. Несколько кричат на скот, бьют их, пытаясь увести их с моста.

Падает еще один грокс, как будто его ноги забыли, как работать. Погонщик поворачивается. Варл видит, что в него попали. Он видит, что лазерный заряд снес ему челюсть, правое ухо и часть черепа. Каким-то образом, его шляпа от солнца все еще на месте.

— Камыши! Камыши! Камыши! —  кричит Варл, лежа на животе в грязи. Теперь он может видеть это. Как там это слово? «Оценка»? Остальное отделение вокруг стен у дороги или на речном берегу, за исключением Ларкина и Баена в деревьях, но они выпускают выстрелы в тропу погонщиков.

Это не то место, где враг. Больше нет. Враги спускались по погонщицкой тропе, но они уже покинули ее, прямо в самом ее конце, где она змеится и уходит в камыши на дальнем берегу. Варл может это видеть. Он единственный, кто может это видеть, потому что он единственный идиот на открытом месте на подъезде к мосту.

Он может видеть дульные вспышки в камышах. Два, может быть три стрелка. Он может видеть, как лазерные заряды пролетают вдоль медленной реки и врезаются в стадо, в берега реки, и крошат складку из земли и сухой травы там, где находятся Нескон и Дерин. Они могут ощущать приходящий огонь. Они не могут отследить его источник.

— Фесовы камыши! —  кричит Варл. — Прижмитесь под мостом! Ради феса!

Никто не отвечает. Он перекатывается на спину. Выстрел проносится над ним, кинжал из света, направляющийся к Винкуле. Он нащупывает свое ухо. Он вытащил свою микробусину из уха. Он вытащил свою микробусину из уха, а другой конец кабеля из компактной коробочки вокса на ремешке на его груди.

Он проклинает себя. Он пытается снова вставить кабель. Штепсель погнут. Он перекатывается. Он продолжает кричать «Камыши!», но никто не может слышать его.

Он встает, выстрелы проносятся по обе стороны от него. Ему нужно пометить это. У него есть хорошее оружие. Он поднимает трубчатый заряд для дальнего, верхнего броска. Заряд вращается, как метательный топор.

Заряд не долетает, падает в воду. Пауза, затем он взрывается. Круг на реке дрожит, рокочет, как раскат грома, и поднимается водяной столб, который заливает левую сторону моста.

Воздух наполнен мелкими каплями. Теперь, он отметил это. Отделение смотрит в его сторону с какого-феса лицами. Брэй смотрит в его сторону.

— Фесовы камыши! —  кричит Варл, указывая, почти подпрыгивая. Он видит, что Брэй кричит в свою микробусину.

Отделение начинает стрелять по камышам.

Варл видит стадо. Скоту не понравился трубчатый заряд. Они движутся в его сторону, и они начинают двигаться быстрее, чем должен быть способен грокс. Они поднимают пыль. Много пыли. Много мычания. Глубокие, басовые нотки боли. Земля дрожит.

Варл начинает бежать.

Он бежит назад по подъезду к мосту. Гроксы, сотни тонн взволнованной массы, прямо позади него. Он встречает Таурос 2, едущий с другой стороны. Ведет Раффлан.

Лоелл стоит на заднем борту, управляет .30. Брэй вызвал их, чтобы залить цель, которую пометил Варл. Варл видит шокированное лицо Раффлана, когда тот нажимает на тормоза. Варл прыгает животом на капот.

— Продолжай ехать! —  кричит он сквозь звук бури копыт. Раффлан направляет их вперед с широкими глазами. Варл с трудом забирается по капоту, хватаясь за все, за что может схватиться, для опоры. Он начинает подтягивать себя сквозь переднюю часть трубчатого каркаса, через приборную панель, на боковое сидение. Сотрясающий удар. Первый удар. Гроксы потоком несутся мимо них, врезаясь в Таурос. Повсюду пыль. Машина сотрясается, затем дергается влево, затем вправо, подпрыгивая на рессорах. Крыло сминается. Одна фара разбивается. Бидоны с водой, крепко привязанные сбоку, отрываются. Варл переворачивается почти вверх ногами, пытаясь извернуться на сидении и сесть прямо. Машина сотрясается. Он слышит ворчание Лоелла, — Нафес это.

Затем они снова едут вперед, таща за собой обтекатель колесной арки. Они, все еще, едут мимо гроксов, бегущих с другой стороны, но основная масса прошла. Раффлан резко поворачивает, чтобы избежать лобового столкновения, и животное толкает их, проносясь мимо. Варла едва не выбрасывает наружу.

Они поднимаются по подъезду к мосту.

— Там! Там! —  кричит Варл. Раффлан тормозит. Лоелл поворачивает оружие поддержки.

— Дай мне точку! —  кричит он. Варл может сделать лучше. Он забирается наверх, наружу и на задний борт, забирает рукоятки оружия у Лоелла.

— Будь готов к перезарядке, — говорит он. Лоелл кивает. Орудие тяжелого калибра скользит на своей, хорошо смазанной, цапфе, скользит, как шелк. Варл наводит его, наводит на камыши, покрывающие дальний берег. Отделение все еще пронзает зарядами территорию, даже Ларкин из деревьев.

Варл большим пальцем поднимает красную крышку с кнопки огня, и нажимает на нее.

Танцующий конус пламени окружает дуло. Орудие ревет, долгим воем непрерывного огня и скулением механизма заряжания. Пустые гильзы летят конским хвостом, стучат вокруг их ног, залетают в водительское отделение, и отскакивают от трубчатого каркаса и педалей. Раффлан ругается и стряхивает горячую медь с коленей.

Мощный огонь не приглаживает заросли камыша. Он не косит камыши. Он испаряет их в дымящихся облаках из водяной пыли, сока, волокон, листьев, побегов. Зеленый туман поднимается над водой.

Варл опустошает первую коробку. Когда .30 сухо щелкает, он убирает большой палец. Лоелл отсоединяет пустую коробку, и вставляет на ее место новую. Он вставляет и фиксирует патронную ленту, захлопывает крышку короба механизма подачи ленты, касается руки Варла, и Варл снова открывает огонь.

К тому времени, когда вторая коробка опустошается, на дальней стороне воды нет стоящих камышей, и ничего, стоящего в них.

Она говорит всякие штуки о клановых и этнических распространениях Миров Саббат. Она говорит много всякого. У нее, так же, есть вспомогательные данные, на трех планшетах, которые она достает из вещмешка. Роун, по правде говоря, не слушает. Он не подписывался на присутствие на лекциях. С другой стороны, он не подписывался и на тупик. Не для этого. Он прислоняется в углу кухни и позволяет этому омывать себя. Он не слушает, но ему нравится тон ее голоса.

Они в Доме Мемнон, в Нижнем Квартале города. Это то место, куда ее назначили. Но здесь еще не очистили офисы или рабочие зоны, и здание все еще прочесывают. Поэтому Гаунт находит пустую кухню на цокольном этаже, напоминающую о тех днях, когда Дом Мемнон был учреждением торговой делегации, и принимает здесь ее брифинг.

Здесь нет стульев. Кухня – просто грязные, покрытые плиткой, стены, рокритовый пол, ржавые раковины и плиты, и длинные стальные стойки. У света над головой, кажется, проблема с тем, чтобы оставаться постоянно включенным. Он тускнеет и мерцает.

Здесь, так же, нет циркуляции воздуха, не здесь, внизу.

Эйволт располагается у стола для приготовления еды, и стоит там, говоря вещи, как будто она обращается к лекционному залу. Гаунт располагается у ряда кухонных плит, со сложенными руками, и слушает. Роун может сказать, что он устал. Гаунт еще не спал. Он всю ночь опрашивал персонал Литусов и сотрудников Администратума. В его глазах взгляд, который говорит, что он хочет спать, или, по крайней мере, сесть, но в нем, так же, решимость послушать ее и понять ее материал. Роун стоит в стороне, позволяя плиточной стене принять на себя его вес. Он знает, что возможно спать стоя. Он задумывается, заметят ли они.

Воздух душный и жаркий. Ее тон – расслабляющий. Роун пытается следить за вещами, о которых она говорит – «Бишраби», «Ваешист», «Магмета» и остальными – надеясь, что умственное упражнение от следования за ее аргументами будет держать его начеку. Но это не помогает.

Он начинает соскальзывать в сторону, когда Гаунт задает вопрос, и это будит его.

— Как долго они здесь? — спрашивает Гаунт. Роун может сказать, что Гаунт задает вопрос, чтобы тоже не заснуть, но не потому, что ему скучно. Он стремиться понять, просто он валится с ног от усталости.

— Определите «они», сэр? — говорит Эйволт.

— Изначальное население, основное население, — спрашивает Гаунт. — От колонистов, я полагаю.

— Более двенадцати тысяч лет, — говорит она. — И, конечно же, они колониального происхождения.

— Конечно же? Это подтверждено?

— Да, сэр. — Она выглядит удивленной, или смущенной. Роун не уверен, что из этого. — Путем систематического и досконального биосканирования и генетической переписи. По некоторому их количеству, на самом деле, проводимому периодически на протяжении, по крайней мере, последней тысячи лет. У нас, так же, есть ранние записи. Вы подумали, что были какие-то сомнения?

Гаунт пожимает плечами. — Есть несколько теорий, — начинает он.

— Нет, серьезно, — говорит она. — Исторически, было множество заявлений о происхождении человека. В некоторые люди верят. Но, ни у одной нет какой-либо научной поддержки. Доказательства очевидны, сэр. Все пришли с Терры. Это вас удивляет?

— Нет, — говорит Гаунт. — Это то, чему меня учили в Прогениум. Просто убеждаюсь, что модель с тех пор не изменилась.

Раздается стук в дверь. Это Рядовой Каффран.

— На пару слов, сэр? — говорит он. Гаунт кратко кивает Эйволт, и идет к двери.

— Не тот кафф, на который я надеялся, — говорит Гаунт. — Мы запрашивали немного примерно час назад.

— Все еще работаем над этим, сэр, — говорит Каффран. — Кажется, здесь нет чайника, который бы работал. Или нагревательного элемента. Или воды.

— Продолжайте искать, — говорит Гаунт. — Что я могу для тебя сделать?

Каффран вручает ему полевой доклад на тонком клочке бумаги. Он – один из самых молодых солдат, но его юное лицо не может скрыть его хроническую горечь. Потеря пробегает по нему, как кольца по дереву. Она пробегает по всем ним, но Каффран молод, так что это, вероятно, ранит сильнее. Там была девушка. Роун рассказывал эту историю, но он не может вспомнить ее имя. Первая любовь, острая, как серебряный нож. Для Каффрана, хранящего это в сердце, это должно быть похоже на жизнь с сосущей раной в груди каждый день.

Каффран был назначен в качестве адъютанта Гаунта на день, вероятно, чтобы дать Раглону отдохнуть. Роун не понимает, почему Гаунт не может довольствоваться одним несчастным фесером0, и строить рабочие отношения. Поэтому каждые несколько недель – это очередь еще какого-нибудь ублюдка. Никому это не нравится. Может быть, Гаунт еще не нашел правильного человека. Это должен был быть Клюгган, возможно. По мнению Роуна, которого никогда не спрашивали, парень был бы наилучшим вариантом. Бедному фесу больше нечего было делать. Он, даже, не был Гвардейцем. И Роун точно знает, что парень делал работу за кулисами неделями, после Косдорфа, по крайней мере, штопая униформы, полируя сапоги, убеждаясь, что все так, как должно быть. Пытаясь найти себе место там, где места не было. Гаунт должен был понять. Ему просто нужно было дать парню временное звание, или, по крайней мере, зачитать ему командные коды, чтобы он мог вести журнал.

Гаунт оставляет Каффрана в дверном проеме и идет к ним, перечитывая полевой доклад.

— Адаре закончил опрос, — говорит он, — так что Литусцы могут вернуться к обязанностям. За исключением девяти из них, которые были на дверях, и за исключением нескольких штатных сотрудников Администратума. Их снова опросят.

— Командующему офицеру Литусцев это не понравится, — говорит Роун.

— Командующий офицер Литусцев может это вытерпеть, — отвечает Гаунт. — Кто-то отфесался, или что-то увидел, а его люди несли ответственность. И, последнее, что я слышал, он отвечает передо мной.

Роун кивает. Его забавит, когда Гаунт использует Танитский диалект. Он не может решить, делает ли Гаунт это, чтобы незаметно смешаться и звучать, как один из парней, или он просто бессознательно адаптировал «фес», потому что это настолько практично и универсально. Может быть, и то, и другое. Это звучит неправильно, исходя из его рта. Роун решил не обижаться на это. Есть намного более значимые вещи, на которые можно обидеться.

— И, я боюсь, мне нужно идти, — добавляет Гаунт. — Мы только что получили известие о жестком контакте на восточном шоссе сразу после рассвета. Один-шесть-пять мобильный вступил в бой с вероятными мараудами.

— Один-шесть-пять – это Брэй, — говорит Роун.

Гаунт кивает.

— Жертвы? — спрашивает Роун.

— Не могу сказать, — говорит Гаунт. — Они на пути назад, так что я хочу встретить их и узнать последствия лично.

Он смотрит на Эйволт.

— Простите, что прерываю все это, — говорит Гаунт. — Я принимаю во внимание, что это важно, и мне будут нужны некоторые дополнительные данные. Майор Роун останется здесь до окончания брифинга, все запишет, и передаст заметки мне. Затем, я вернусь к вам, когда позволит время.

— Я? — произносит Роун. Гаунт даже не смотрит на него.

— Конечно, полковник-комиссар, — отвечает Эйволт. Гаунт останавливается, снова смотрит на доклад, затем делает символ аквилы.

— Продолжайте, — говорит он, и выходит из кухни за Каффраном.

Эйволт смотрит на Роуна с легким поднятием бровей.

— На чем мы там остановились? — спрашивает она.

— Все пришли с Терры, — говорит Роун. Это единственная вещь, которую он помнит. Он мешкает. — Что это, вообще, значит? — спрашивает он.

— Что вы имеете в виду, что это значит?

— Я имею в виду... — он замолкает.

— Человеческая жизнь зародилась на Терре, — мягко говорит она. — Вся человеческая жизнь. Генетический профиль каждого человеческого существа в Империуме и за ним происходит от Терранского рода.

— Ну, не все они, очевидно... — говорит Роун.

— Да, майор, все они. Где вы получили образование?

Он не отвечает на это. Это был бы длинный и неприятный список из младших Схол, перевоспитывательных школ, исправительных учреждений и одной дорогостоящей академии, которая, на самом деле, не подходила ему. Или училища.

— Кровавые Племена... — говорит он.

— Люди, — отвечает она.

— Архонат, Архивраг...

— Люди. По большей части, и по происхождению. Генетические исследования доказывают это. Разве вы не слушали?

— Я, я… я, — произносит Роун. Ему, внезапно, становится очень трудно постичь это. — Я думал, что были различные линии человеческого генофонда? Терранское генеалогическое древо, древо Восточной Окраины...

— С точки зрения культуры, это правда, — говорит она. — Но это очень распространенное заблуждение. Я, откровенно, потрясена, что сталкиваюсь с этим настолько часто. Человеческая жизнь не появилась, независимо, в многочисленных местах по всей галактике. Она появилась на Терре. Мы, конечно же, прошли долгий путь. Были древние периоды экспансии, колонизации и внешнего прогресса, которые распространили человечество по звездам. Это до-Имперский, до-Объединительный период. Исторические записи весьма разрозненны, но мы знаем, что это произошло, и у нас есть генетические доказательства, чтобы доказать это. Человечество распространилось с Терры, возможно, по своим собственным причинам, возможно, из-за влияния ксеносов. Затем контакт был потерян, на очень долгий период. Великий Крестовый Поход, и последующие фазы Имперской экспансии, снова вошли в контакт с потерянными колониями, потерянными аванпостами… с целыми, на самом деле, цивилизациями. В многочисленных случаях, эти цивилизации мало знали, или совсем не знали о том, что они возникли на своем родительском мире. Мы, все еще, находим это в современную эпоху… В Мирах Саббат, Кровавые Племена, дикие звезды… Все они – люди, майор. Люди, с которыми вы сражаетесь, со своими нечеловеческими верованиями и чуждыми привычками, все они – люди. Разве вы об этом не знали?

Роун открывает рот, затем снова закрывает. Он усаживается на кухонные плиты там, где прислонялся Гаунт, и сидит там, пялясь в пол.

— Я, на самом деле, никогда не думал об этом, — говорит он.

 — Теперь вы понимаете, почему расширенное понимание племенных и этнокультурных связей может быть полезно? Мы не можем просто освободить человеческие миры и предположить, что они думают так же, как мы. Многие человеческие культуры в Мирах Саббат были под влиянием Архоната, прямо или косвенно, тысячи лет. Некоторые переходили из рук в руки множество раз. Культурное влияние огромно. И сам Архонат, не принимая во внимание ксеносов и нечеловеческие ветви, человеческий. Вы с Танаска?

— Танита, — говорит Роун.

— Простите меня, да. Я устала. С чего начинается история Танита, майор? Откуда происходят его люди?

— Он всегда был там. Мы всегда были там.

— Шесть тысяч лет, по меньшей мере, возможно, намного больше. Но драчливый и гордый независимый Танит произошел от Терры. И они жили в тени Архоната… ну, так долго, сколько себя помнят.

Она поднимает планшет и пролистывает его.

— Самые последние исследования говорят, что Танит относится к человеческой генетической ветви, названной Магмета, которая является этнической ветвью, которая имеет несколько геномных маркеров, предполагающих изначальное происхождение из Старых Терранских регионов Альбии и Европы.

Роун слезает с плит.

— Нам нужно выпить. Каффа или чего-нибудь еще, — говорит он.

— Тот молодой солдат, кажется, не думал, что в здании что-то такое есть, — говорит Эйволт.

— Значит, мы покинем здание. Мы здесь обезвожимся.

— Впереди еще множество материала.

— Берите его с собой, — говорит он. — Гаунт сказал сделать заметки. У меня нет даже ручки. Так что, мы прогуляемся.

Она смотрит на него, нерешительно.

— Я ваш назначенный связной, — говорит он. — Здесь я решаю.

Фасад Здания Оккупационного Совета яркий от жесткого утреннего солнечного света, но стоянка для транспорта на боковом дворе окутана тенью. Дневной жар наступает очень быстро, быстрее, чем поднимающееся солнце, и двор заполнен выхлопными газами и запахом мусора. Брин Майло стоит под жестяным скатом крыши мастерской, с постоянным свистом силовых драйверов позади него. Слесари быстро меняют колеса на запасных транспортниках, приводя дополнительные машины в исправное состояние. Грузовики стоят в линию на дворе, с включенными двигателями, ожидая уведомлений об отправке. Водители слоняются без дела.

Здесь, все еще, куча недавно прибывших сотрудников Администрации, которым нужно уехать к предназначенным им квартирам, или к вспомогательным рабочим местам. Мало кто уехал из-за ночных проверок безопасности. Здесь, так же, местные рабочие, ожидающие транспорт, грузы со снаряжением и ящики с документами готовы к перевозке.

Майло выглядит, как один из Танитских солдат, черное обмундирование, плащ, ранец. Но, если вы присмотритесь к нему, вы можете увидеть, что он не солдат. Он моложе самого молодого, мальчик, хотя он уже начал превращаться в крупного мужчину, которым он станет. Ни оружия, ни нашивок, ни герба или значков звания.

Ни цели. Ни роли. Он болтается поблизости, помогает, старается не вставать на пути; старается, кажется, показать всем, включая себя, что у него есть веская причина для его присутствия.

Призраки, даже Гаунт, кажется, любят его, но в этом есть грань. Док Дорден говорит, что это потому, что, в качестве одинокого гражданского, Майло слишком сильно напоминает им о том, что было потеряно. В этом кое-что есть, но это не вся история. У Майло есть способность к проницательности, к предвидению, которое заставляет людей чувствовать себя некомфортно. Он хорош в предположениях о вещах до того, как они происходят. И он много мечтает. Он уверен, что все так делают, но в его мечтах особое качество. Он часто мечтает о чем-то, о какой-то детали, и на следующий день, или послезавтра, или через неделю или около того, это произойдет. Майло рассказал только старому медику об этих мечтах, и его не обеспокоило выражение на лице Дордена, когда он это сделал.

Поэтому он апатичный, изолированный, его жизнь своего рода забвение. Ни гвардеец, ни Призрак, но, так же, и не гражданский, потому что здесь нет гражданской жизни, чтобы ей жить. Нечего делать, официально или неофициально. Больше, как талисман, вещь, которую Танитцы вынуждены таскать с собой. Он причиняет неудобство, но они не могут заставить себя признать это и оставить его позади. Как результат, он пытается заполнить свои дни, и не стать проблемой для кого-либо. Он проводит большую часть своего времени с Дорденом, но доктор отправился с Корбеком на закупки в Волтис Сити.

Поэтому, он ждет. Он не уверен, чего.

Он видит рабочую команду Муниторума, входящую через дворовые ворота, тащащую пластековые мешки, с вениками на плечах. Они были у фасада, собирали стекло, разбросанное взрывом. Майло смотрит, как они сваливают звенящие мешки в бочки для мусора. Отсутствующее окно на двенадцатом этаже – это маленькое темное пятно на залитом солнцем фасаде, как потерянный зуб, или глазница выбеленного черепа. Он видит солдат Литуса с кислыми лицами, бредущих, чтобы сменить Танитцев у высоких бронированных ворот двора и в гнездах на стене. Скупые обмены словами. Б.Р.Е. Литусцев знает, что они отфесались, или, что это, по меньшей мере, на них, и они знают, что Танитцы знают.

За исключением того, что это не они. Майло так не думает. Это была работа изнутри. Безопасность жесткая, хорошо работает. Это должен был быть кто-то, кто не привлек внимания. Кто-то невидимый, кто выглядит так, как будто подразумевается, что он должен быть здесь. Повар, клерк, младший рубрикатор. Кто-то, кто может войти внутрь, показать бирку.

Майло додумался до этого, потому что он тоже невидимый. Никто не ставит под вопрос его присутствие. Просто еще один Танитец, так? Если бы у Майло было в голове нанести удар ради Архиврага, он смог бы это сделать. Он смог бы войти. Он смог бы попасть в здание, без оклика или второго взгляда. Внутренние двери безопасности были бы сложнее, но прямо с того места, где он стоит, он может видеть, что бирка с кодом одного из водителей Муниторума висит на боковом зеркале, а еще одна лежит на верху вещмешка, пока человек меняет свою майку. Просто пройти мимо, в карман ее, уйти до того, как кто-нибудь заметит, что бирки нет.

Может быть, даже не так. Двое из рабочей команды не несут бирки, или, по крайней мере, не несут их открыто. Никто не остановил их у ворот.

Конечно же, ему была бы нужна взрывчатка. Но здесь, во дворе, паллеты с ней. Сложенные ящики с полевыми минами. Контейнеры с гранатами, ожидающие, чтобы следующие свободные сервоподъемники подняли их в кузов транспортника-6. Все заняты, или устали, или и то, и другое. Никто и не заметит.

У Майло нет намерения делать что-либо из этого. Но он может видеть, как это могло быть сделано. Он может видеть это очень ясно. Он удивляется, почему остальные не могут. Может быть это потому, что он тратит свое время, ожидая, ожидая и наблюдая, потому что у него нет приказов, которым следовать, и ничего лучше, что делать.

Он слышит смеющихся людей. Танитских солдат, стоящих рядом с транспортниками. Всех их привлекли на работу водителями. Мактейна, Фейгора, Макталлу, Гахина, Брагга. Больше всего Брагга. Большего, чем все они, более громкого, чем все они. Более счастливого, чем кто-либо.

Брагг сообразительный, и сильный, и он тяжело работает, но он может быть неуклюжим, как будто он живет в мире, который не построен в правильном для него масштабе. У него есть прозвище, потому что, обычно, ему нужно два подхода, чтобы выполнить заданную задачу. Но все любят его, потому что тяжело не любить, и так оказалось, что у него неподдельный талант в качестве водителя, особенно на больших транспортниках.

Брагг видит, что Майло смотрит в его сторону, и кричит и машет ему. Майло медленно подходит.

— Бринни, мальчик! —  улыбается Брагг, и взъерошивает волосы Майло. Любой другой получил бы пощечину за это, включая Роуна, но, каким-то образом, есть только привязанность, когда Брагг делает это.

— Что тут? — спрашивает Майло.

— Ух, транспортные дела, весь день, — говорит Брагг. — Автопарк… автопарк… вещи. — Он достает помятую бумагу из куртки, как будто собирается проконсультироваться с ней, затем лениво взмахивает ей, и кладет обратно. — Вещи, — повторяет он. — Нужно отвезти нескольких типов из Администрации на квартиры в Восточном Городе, потом забрать кое-что со склада на обратном пути. Шины, я полагаю. Шины и канистры с прометиумом. Снаружи жарко, так ведь?

Майло кивает.

— Не жарко, — уточняет Брагг, задумавшись на мгновение. — Но неправильная жара, понимаешь? Жара – хорошо, но это влажно. Липко.

— Удушливо, — говорит Майло.

Брагг смотрит на него, прищурив один глаз, покачивая указующим пальцем в направлении мальчика.

— Это именно то слово. Удушливо. Ты как?

— Так себе, — говорит Майло. — Думал, что смогу пробраться в кладовые, вздремнуть там, где есть циркуляция воздуха.

— Это намного лучший план, чем у меня, — говорит Брагг.

— Хотя, у меня нет пропуска, — говорит Майло.

— Нет пропуска?

— Никогда не давали. Не комбатант.

Брагг нахмуривается. — Можешь взять мой на время. Возьми мой.

— Я не думаю, что так работает разрешение на доступ, — говорит Майло.

Брагг кивает, отмечая здравый смысл. Он вытаскивает керамическую фляжку из набедренного кармана. Она обернута тканью до горлышка. Он предлагает ее Майло.

— Слегка рано, — говорит Майло.

— Слегка поздно, — поправляет его Брагг. — Никогда не рано. Я на этом, хм, с прошлой ночи? Какой сейчас день?

Он делает глоток. Майло может кратко чуять сакру, как и запах Танита в соке налового дерева. И наилучшее качество, тоже. Домашнее варево Брагга заслуженно известно.

— Ты обезвожишся, — говорит Майло.

— Нет, нет, — говорит Брагг. — Я все продумал. Система. — Он хлопает по другому набедренному карману. — Я чередую с водой. Гидрация, затем капля сакры, чтобы держать себя в тонусе. Гидрация, тонус, гидрация, тонус.

Он произносит слова, словно мантру, с покачиванием своих рук и верхней части тела. Майло не может не смеяться.

Звучит сирена, на краткое время заглушая шум молитвенных горнов, двигателей и силовых драйверов.

— Ой, мне пора, — говорит Брагг.

— Увидимся, — говорит Майло.

Сотрудники Администратума и другой персонал выходят на двор, вместе с несколькими Литусцами и водителями Муниторума. Старший помощник начинает выкрикивать приказы о перемещении, считывая с планшета. Люди группируются, и направляются к ожидающим грузовикам. Водители тушат пятками свои сигареты с лхо. Майло видит, что Брагг направляется к одному из транспортников-6, грузовику с закрытым кузовом с зарешеченными окнами вокруг пассажирского отделения. Брагг говорит с двумя клерками Администратума и младшим офицером Литусцев, ожидающими рядом с грузовиком. У них всех сумки.

Затем Брагг поворачивается и машет Майло, подзывая.

— Что такое? — спрашивает Майло, подходя к нему.

— Ожидалось, что Гатс будет моим партнером, — говорит Брагг. — Читать карту, ну ты знаешь.

— И?

— Его отозвали, в последнюю минуту. Очевидно, ему нужно отвести Гаунта к Восточным Вратам. Хочешь прикрыть?

— Поехать вместе?

— Ага, и читать карту. Ты можешь читать карту?

— Могу.

— Хорошо, потому что я не могу, — говорит Брагг.

— Я не уполномочен. Без бирки.

— Ну, я знаю тебя, — говорит Брагг, — и ты сделаешь мне одолжение, потому что в противном случае мне придется сидеть здесь еще два часа, а это никого не сделает счастливым, особенно меня. — Он смотрит на мальчика. — Помоги мне, — говорит он. — Что ты еще собираешься делать? Торчать здесь весь день?

Именно это, думает Майло. В точности и абсолютно это, сегодня, и завтра, и послезавтра.

Он, мгновение, обдумывает это. Что-то, инстинкт, которому он, все еще, учится доверять, говорит ему, что он не должен говорить «да». Не потому, что это может навлечь на него и Брагга проблемы за отступление от операционного протокола, хотя это было именно этим, но из-за глубокой, смутной тревоги. Но, тот же самый инстинкт, так же, говорит ему, что именно поэтому он должен поехать.

— Хорошо, — говорит он.

Они идут в нескольких улицах от Дома Мемнон в неприятной жаре позднего утра. Это Нижний Квартал, и здесь есть шрамы от недавней войны, как и везде. Поверхность дороги помята и потрескана бронетехникой, испещренные стены, дырки от снарядов, которые стали окнами, кучи кирпичей, кучи мусора. Улицы оживленные, импровизированный рынок. Непонятно, что у кого-то есть на продажу, или, что они этим покупают. Роун мельком замечает несколько картонных коробок с пайками Милитарума, переходящих из рук в руки. Местные, по большей части скрытые под своими большими шляпами от солнца, уделяют им мало внимания.

Или они нарочно не смотрят? Офицер Милитарума, вооруженный, и чиновник Администратума с помпой охлаждения под ее макинтошем, оба относительно чистые, относительно сытые, явно иномирцы. Разве не стоит посмотреть? Или безопаснее не смотреть?

Они чуют еду, и находят столовую, скрытую на боковом дворе. Раньше она была больше: половина здания исчезла, крышу заменили леса из шестов и брезента. Это выглядит, как жилое пространство чьего-то дома. Роун решает, что, вероятно, так и есть.

Еда готовится в больших кастрюлях на плите за небольшой аркой. Они могут слышать бульканье кипящих кастрюль, и шипение жира. Запах аппетитный и почти опьяняющий. Роун не уверен, когда он в последний раз ел еду, которая не была вынута из обернутой фольгой упаковки Муниторума, или не из столовой Милитарума.

Место полно местных, поедающих ланч из глиняных мисок. Они прекращают разговаривать, когда Роун ведет Эйволт сквозь занавес из бисера. Такое ощущение, что все они хотят дать деру.

— Мы вторгаемся, — шепчет ему Эйволт.

— Нет, это столовая, — заверяет ее Роун. Он осматривается. Никто не встречается с ним взглядом.

Затем, внезапно, вперед выходит старая женщина. Она в кружевной сорочке, и ее шляпа от солнца болтается на ее лопатках на шнурке вокруг ее шеи. Она выглядит румяной, как будто ее лицо было слишком близко к плите какое-то время. Она, так же, не делает зрительный контакт, но она настойчиво подзывает их, что-то бормоча на местном языке. Она убирает с маленького столика, и вытирает с него, чтобы они могли сесть. Она бормочет другие вещи. Роун не понимает, но он кивает, пытается выглядеть так, как будто пытается, и указывает на кувшин для воды на ближайшем столике, на бутылку на другом, и, в общем смысле, на миски с едой, которую едят люди. Затем он достает немного Имперской наличности, всего лишь несколько монет, и кладет их на стол. Старая женщина не берет их. Она, кажется, даже не смотрит на них. Но она что-то бормочет, затем что-то выкрикивает.

Затем она уходит. Разговоры вокруг них медленно возобновляются.

— Что вы заказали? — спрашивает Эйволт.

— Никакого фесового понятия, — говорит Роун.

— Я запрашивала серво-переводчик, — говорит она, — но, по всей видимости, есть только один для департамента. Недостаточно для личного использования.

— Ресурсы растянуты, — говорит он.

— Это – другой мир, — странно произносит она.

— Что это значит?

— Мое первое распределение, — говорит она, и слегка смеется, смущенная. Это первый раз, когда он видит ее лицо, изображающее что-то другое, кроме невозмутимости. — Три года в Администратуме Сектора, на Сан Велабо, затем два в Историографических Исследованиях, на Коциаминусе. Все – теория, майор. Все настольная работа. Я хотела практики.

— Почему?

Она снова смеется.

— Хм, теперь, когда я здесь, я не уверена. Нет. Неправильно. Теперь, когда я здесь, я уверена. Моя работа – о людях, и если к ней отнесутся серьезно, она будет иметь огромное влияние на населенные центры этого сектора. Поэтому, я думаю, что мне скорее нужно знание из первых рук, чем обучение из книг.

— Обучение из книг переоценено, — говорит он.

— Нет, на самом деле, — говорит она.

Он пропускает это мимо ушей.

— И, это будет? — спрашивает он.

— Что?

— Иметь огромное влияние?

— Да, — произносит она, с абсолютной уверенностью. Она расстегивает застежку-молнию на своем капюшоне, и опускает его вниз, расстегивает верхнюю часть своего макинтоша. Роун видит, что теперь люди смотрят: ее волосы настолько белокурые, ее кожа настолько бледная. Она даже больше иномирец с убранным капюшоном. Она тяжело дышит, почти задыхается.

— В этих вещах становится очень душно, — говорит она, обмахивая свое лицо.

— Ага, мне не нравятся эти охлаждающие костюмы. Лучше просто привыкнуть, — говорит он. — К жаре, я имею в виду. С этими костюмами проблема в конденсации. Запечатав его и работая весь день, все окончится тем, что вы будете перед сном выжимать свои панталоны.

Она смотрит на него, с каменным взглядом.

— Просто говорю, — говорит он.

— Значит, это будет иметь огромное влияние? — говорит он, потому что пауза затянулась слишком надолго.

— Да. Это не моя работа, понимаете. Это генеральная информационная программа, которой Администратум отдал предпочтение в ответ на некоторую обратную связь, полученную от оккупационных сил. И высшее командование полагает, что она полезна, и мне поручили ее. Поэтому, я обратилась с просьбой на практическое распределение, чтобы принять участие в процессе инструктажа. И, я, я уверена, это то, чего я хотела.

Она смотрит на него. Ее глаза очень голубые.

— Там, где я работала, — произносит она, — на Сан Велабо, у меня не было окна.

— Здесь у них нет многих, — говорит он. — Больше нет.

— Я на открытом воздухе, майор.

— Я предполагал, что отсутствие солнечного света объясняет то, насколько вы бледная. Объясняет все, насчет вас.

Она нахмуривается.

— Нет, — говорит он. — Вы с Хулана, Я знаю. Это была шутка.

— Разве вы не верите, что практика перевешивает теорию, майор? — спрашивает она.

— В большинстве случаев, — кивает он. — Почти во всем, на самом деле. За исключением моей линии работы, где практическая часть чересчур отсасывает.

Старая женщина возвращается, и ставит вещи на стол между ними; тяжелые миски с каким-то тушеным блюдом, маленькую тарелку с пресным хлебом, порезанным на куски, тарелку с блюдом из сдобренных специями и жареных овощей, две маленькие стеклянные стопки, и флягу. Трудно сказать, что это за еда. Женщина произносит несколько слов, но, опять же, местный диалект проходит мимо них. Она, тотчас, снова уходит.

— Я думаю, что это гелшахе, — говорит Эйволт, уставившись в свою миску. — Я думаю, что она сказала это слово. Это тушеная задняя часть грокса. Обычная Бишрабийская кухня.

Роуну, на самом деле, плевать, что это такое. Это хорошо пахнет. Он тянется к фляге. Это старая емкость для воды, выпущенная Муниторумом, но она была использована повторно, и в ней не вода. Жидкость прозрачная со слабым запахом фенхеля. Он наливает немного в их стопки.

— Это не вода, — отмечает она.

Он пробует. На вкус слегка напоминает сакру.

— Нет, — говорит он, подавляя кашель.

— Баху, — говорит она, развеселенная. — Местное пойло из зерна.

Она откидывается назад, не прикасаясь ни к своей еде, ни к стопке.

— Это едва ли завтрак, — говорит она. — Или вода. Или кафф. И мы понятия не имеем о гигиенических протоколах, за исключением того, что они, вероятно, необязательные. Нам нужно гидратировать и достать несколько упаковок с едой...

Роун зачерпывает немного тушеного блюда куском хлеба. Вкус насыщенный и очень острый, вероятно для того, чтобы замаскировать плохое качество ингредиентов, и он очень чуждый для него. А, так же, это самая вкусная вещь, которую он ел за последние месяцы.

Он с жадностью съедает еще немного, затем делает должный глоток пойла. — Ресурсы растянуты, — говорит он ей.

— Да, но... — произносит она, нерешительно.

— Это – практика, — говорит он. — Этого же вы хотели, так ведь?

Она, мгновение, пристально смотрит на него, пока он ест. Она поднимает свою стопку.

— Пакс Империалис, — произносит она, провозглашая тост, а затем опрокидывает стопку одним глотком.

Транспортники сбиваются в кучу, пока покидают территорию Здания Оккупационного Совета. Клавис Стрит оживленная, а центральный район Винкулы обрамлен серией концентрических колец из контрольно-пропускных пунктов, которые наблюдают за основными перекрестками. Остановка и обыск на различных контрольно-пропускных пунктах увеличивают трафик. На какое-то время машины образуют ползущий конвой, хотя они разделятся и отправятся к различным пунктам назначения, как только выедут из центра.

Майло сидит впереди, в кабине, рядом с Браггом. Он проводит время за просматриванием карты и нахождением пути к квартирам в Западном Городе, их первому сбросу груза. В кузове двое чиновников Администратума сидят и разговаривают, их сумки у них на коленях или на полу между ног. Майло не может слышать, что они говорят. Младший офицер Литусцев дремлет на сидениях за кабиной. Он выглядит так, как будто был на ногах всю ночь. У него тяжелый автоган с барабанным магазином на сидении рядом с ним, и он держит его рукой, чтобы автоган не соскользнул, даже пока он спит.

В кабине очень жарко. Брагг включил воздуходувку, но она только гоняет горячий воздух. Окна опущены, чтобы предоставить небольшое движение воздуха, но все, что заходит внутрь – это еще больше жара, пыли и шума. Улица кишит толпами, из местных, по большей части, снующими между медленно двигающимися машинами. Здесь звуки двигателей, вонь выхлопов, шум голосов и передвигающихся ног, короткие звуки нетерпеливых гудков. Сверху, молитвенные горны Министорума громко разносят догматы Имперской веры, их уровень звука настолько высок, что Майло не может отличить таинство от предписания. Это индустриальный шум, жестоко искаженный стареющими системами громкоговорителей, назначение которых было изменено миссионерским отделом, или более новыми устройствами, которые были поспешно установлены и не проверены на акустический баланс. Просто шум. Майло предполагает, что для некоторых, для верующих, есть кое-какой небольшой комфорт даже в этом: вы не можете различить слова, но вы знаете, что слушаете бесконечное выражение божественности Терры.

Брагг остается достаточно радостным, несмотря на жару и стоп-старт. Он болтает о том о сем, очевидно довольный компанией Майло.

Они добираются до конца Клавис Стрит, где ее пересекает Улица Танталус. Трафик снова замедляется. Здесь контрольно-пропускные пункты: рокритовые орудийные мешки забивают дорогу, окруженные по бокам колючей проволокой и бетонными барьерами. Четырехполосная дорога сужается в два канала, один – выезд, другой – въезд. Каждую машину проверяют, каждую пачку документов. Часовые Литусцев в длинных пыльниках управляют проверкой, очки от пыли опущены, тяжелое оружие бросается в глаза. В орудийных мешках орудия поддержки на лафетах. Майло может видеть, как стрелки водят своим оружием по линии трафика, тени внутри щелей орудийных мешков.

За барьерами, и зарослями мачт вокса на верхушках орудийных мешков, он может видеть Круг Танталуса, и сухие останки от однажды величественного канала. Трудно сказать, кто когда-то проносился галопом по воде. Лошади, возможно, или олени. Скульптура давно пропала. Из карты Майло знает, что они повернут на запад у Круга, на Улицу Калодин.

В конце концов, очередь доходит до них. Брагг останавливается у контрольно-пропускного пункта, и солдаты Литуса изучают их документы. Брагг приветливо разговаривает с ними. Их лица каменные, пот блестит на небритых щеках под их затемненными очками. Суровые взгляды. Один человек обходит транспортник-6 с зеркалом на металлическом шесте, внимательно осматривая дно.

Майло начинает чувствовать напряжение, внутреннее ощущение, особенное для него, предвкушение, которое заставляет других чувствовать себя некомфортно. Это заставляет его чувствовать себя некомфортно тоже. Что-то не так. Что-то не правильно. Воздух, внезапно, ощущается тяжелым, за гранью уже душного качества, как будто звук притупился. Он начинает остро осознавать мельчайшие детали: муху, ползущую по воротничку солдата Литусцев; помятую крышку колеса, оставленную прислоненной к бетонному барьеру; то, как другой караульный Литусцев, наблюдающих за проверкой, держит палец на спусковом крючке автогана, вопреки правилам стрелковой дисциплины. Его оружие на ремне, охватывающем его тело, но его палец в предохранительной скобе спускового крючка, человек боится быть слишком медленным, человек напряжен от истощения и нервов, человек ожидает худшего, катастрофа вот-вот должна произойти.

Все это время Брагг охотно болтает, отпускает шутку. Майло чувствует себя так, как будто его начинает трясти, как будто он начинает излучать какой-то свет, который ему не принадлежит, но который, в любом случае, исходит из него. Его инстинкт скрывается где-то под его грудиной и, кажется, пульсирует, как биение сердца. Он чувствует головокружение. Звуки слишком громкие и сальные. Запахи тоже сильные. Он чувствует привкус во рту, похожий на дренажную воду. Что должно произойти? Что-то должно произойти. Что-то –

Караульный машет им проезжать. Брагг выкрикивает свою благодарность и ведет их через барьерную линию. Они едут, присоединяясь к свежей циркуляции трафика. Кто-то сигналит им. Брагг показывает им палец, непринужденно проводя тяжелый грузовик через две полосы.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — произносит Майло.

— Ты затих, — говорит Брагг.

Звуки снова нормальные. Привкус исчез.

— Едь по кругу, — произносит он. — Второй поворот.

Брагг кивает, меняет передачу. Транспортник-6 вздрагивает. Майло чувствует себя глупо.

Они сворачивают на Улицу Калодин, солнце теперь светит им в глаза. Они догоняют еще четыре грузовика, которые покинули компаунд вместе с ними, все направляются в одну и ту же часть города.

Майло откидывается назад и контролирует свое дыхание. Ларкин показал ему, как. Техника снайпера, чтобы уменьшить дрожь, но она, так же, помогает с нервами. Теперь они снова движутся, теперь здесь есть воздух, дующий в окна кабины, теперь его пульс более ровный. Майло может видеть, что только что произошло, и чем это было.

Не предчувствием. Не шестым чувством, которое удержит его и уничтожит. Просто вина быть собой. Он был чужаком после падения Танита, чужаком для всего. Он не соответствует или принадлежит, даже полку. Он продолжает ждать неизбежного момента, когда кто-то укажет на это, и поймает его, как самозванца. На контрольно-пропускном пункте, это были его документы. Он ожидал того, что Литусец поставит под вопрос его присутствие, заметит, что у него неправильная печать, неправильный код пропуска. Даже не штатский, просто нечто, всегда неподдающееся классификации.

Вина. Это было именно этим. Вина и стыд.

— Ты когда-нибудь думал об этом? — спрашивает он.

— О чем? — спрашивает Брагг.

— Таните, — произносит он.

Брагг кивает.

— Что ты думаешь? — спрашивает Майло.

— Печальные мысли, — говорит Брагг. Он быстро бросает взгляд на Майло, и находит где-то запасную улыбку. — Понимаешь, Бринни, когда я завербовался, я понимал, что никогда не увижу его снова, вот так вот. Но я всегда думал, что он будет там.

Они едут дальше. Трафик снова замедляется. Огромные руки Брагга едва касаются большого рулевого колеса, легчайшее прикосновение.

— Хотя, у тебя есть что-то, что делать, — говорит Майло.

— Как так?

— Ты – солдат. Гвардеец. У тебя есть роль для игры, цель, даже если Танита нет. Ты можешь двигаться дальше… продолжать, делать что-то еще. Ты можешь...

— Попытаться еще раз? — спрашивает Брагг.

— Я не собирался говорить это.

Брагг, мгновение, думает.

— Полагаю, что так, — говорит он. — Всегда есть какая-нибудь задача, какая-нибудь тяжелая работа. Я подписался служить Трону, который я люблю, и это не уменьшилось. Я полагаю, что благословлен, потому что я жив, чтобы делать что-нибудь еще. Что-нибудь стоящее, во имя Его. Я имею в виду, посмотри на меня. Я веду грязный грузовик по грязной улице во славу человечества, так что у меня нет жалоб. Ты намекаешь, что у тебя чего-то нет?

— Не так много.

— Я это понял. Но, ты просто мальчишка. Что-нибудь подвернется. Я имею в виду, ты здесь, читаешь мою карту.

Теперь они ползут. Еще один контрольно-пропускной пункт. Транспорт впереди останавливается. Еще больше караульных Литуса, еще больше останавливающих грузовики баррикад, еще пара огневых мешков. Они проверяют трафик, приходящий с обеих сторон. Здесь, так же, проверка пешеходов, дорожки для прохода в один ряд по краям орудийных мешков, люди ожидают изучения документов и лиц. Здесь очередь из людей, все местные, тащащих мешки и пожитки, несущих детей, направляющихся на рынок или к станциям помощи. Майло видит усталые лица, беспокойные лица, глаза, которые смотрят в мостовую и избегают Имперский личный состав.

Брагг останавливается. Двигатель работает на холостом ходу.

— Хочу достать себе одну из этих шляп, — говорит он, кивая в сторону местных в очереди с их широкополыми головными уборами. — Что думаешь?

— Весьма заманчиво, — говорит Майло. Он пытается звучать легко, но напряжение возвращается.

Младший офицер на сидении позади них резко просыпается. — Мы уже там? — спрашивает он, сбитый с толку.

— Еще нет, дружище, — говорит Брагг через плечо.

Перед ними еще один транспортник-6, а перед ним транспортник-8 у барьерной линии. Литусцы досматривают его, задавая вопросы водителю. Майло пытается контролировать свое дыхание. Он пытается найти что-нибудь, на что смотреть. Люди в очереди. Фермеры, пастухи, работники рынка. Они все напряжены, широкополые шляпы опущены. Те мешки, которые они держат, те корзины, вероятно, содержат все, что у них есть, или все, что они могут выделить, чтобы продать. Большинство крепко держат их, несмотря на вес, несмотря на жару. Они слишком ценны, чтобы отпустить. Некоторые поставили свою ношу у своих ног, пока ждут внимательного досмотра. Слишком тяжелая, чтобы держать ее, когда в этом нет необходимости. Кого-то обыскивают. Кто-то еще умоляет на местном диалекте, потому что Литусцы завернули их назад.

Узелок напряжения за его грудиной. Майло отказывается позволить этому затопить его в этот раз. У него есть мера этого. Это – ничто.

Это просто вина. Это просто вина.

Когда он пробуждается, он придавлен. Его поместили в печь и придавили наковальней. Нет никакого звука.

Майло двигает головой, которая покоится на наждачной бумаге, и выплевывает песок из своего рта. Но, это не песок, это куски ветрового окна, и они режут его губы. Нет никакого звука.

Наковальня сокрушает его бедро. Он не может двигаться. Его плечо прижато под комическим углом. Очень жарко. Он может чувствовать дым, но он не может слышать горение. Отсутствие звука – это очень странно.

Это не наковальня. Это многоместное сидение кабины. Транспортник-6 лежит на боку, и он распростерт сбоку кабины, на двери, его щека покоится на разбитом рокрите дороги. Рама сидения рухнула на него, прижав его к распоркам кабины. Все оранжевое, оранжевый свет, оранжевый воздух, плотный туман из оранжевой пыли. Она у него в глотке. Он кашляет, и не может слышать свое собственное кашлянье.

Все не правильной стороной вверх. Он видит Брагга. Брагг тоже неправильно стоит. Большой солдат истекает кровью из раны на голове, и покрыт грязью. Он кричит Майло. Он кричит имя Майло. Майло может видеть, что губы Брагга двигаются, формируя очертание его имени, но нет никакого звука.

Брагг стоит на дороге снаружи кабины. Кабина потеряла свое ветровое окно. Брагг, должно быть, выбрался этим путем. Он стоит там, кричит Майло, тянется внутрь, чтобы добраться до него. Волны жара продолжают омывать кожу Майло.

В конце концов, звук. Барабанная дробь, тяжелый стук, похожий на пульс. Биение его собственной крови. Он понимает, что должен двигаться. Он не может вспомнить, как. Брагг наклоняется вперед, хватает его. Теперь есть скользкий звук, звук влажных пальцев, трущихся о стекло. Голос Брагга. Все, что он может услышать из голоса Брагга, это приглушенный, скользящий, погруженный в воду шум.

Брагг тянет его. Что-то причиняет боль, Майло не двигается. Брагг кричит что-то еще, и обращает свое внимание на сидение. Он пытается переместить его. Он пытается согнуть раму и снять ее с Майло. Жар приходит порывами. Майло чувствует, как каждый опаляет его волосы на черепе и шее. Улица в огне. Никто не сможет сдвинуть это сидение, даже Брагг. Майло видит огромные мускулы перед своим лицом. Ничто не двигается.

Затем, все двигается. И все происходит. Звук возвращается порывом, который ошеломляет его: звук ревущего пламени, клаксонов, воплей, криков Брагга. Наковальня больше не на нем.

Брагг вытаскивает его через проем ветрового окна кабины.

— Убираемся! —  кричит Брагг. — Убираемся нафес!

Контрольно-пропускной исчез. Один орудийный мешок представляет собой кратер, извергающий дым; другой был обожжен и рухнул сам в себя. Дым окутывает улицу. Свет оранжевый из-за пожаров, вырывающихся из зданий по обе стороны улицы, и из транспортника-6, который был впереди них, который теперь уже перевернут и исковеркан. Земля покрыта пылью, осколками стекла, кусками рокрита, кусками металла, ветвями порванной проволоки, и кусками мяса. Люди, ближайшие к эпицентру, испарились. Те, кто был не настолько близко, были изуродованы. Поблизости два тела, Литусцы. На них тяжело смотреть. Через дорогу, еще трое, и несколько гражданских, и на них, так же, трудно смотреть. Повсюду вопли. Некоторые из них доносятся из их грузовика. Брагг пытается забраться внутрь.

Майло поворачивается, чтобы помочь ему, качающийся и ошеломленный. Задняя часть транспортника-6 в огне, и чиновники Администратума пронзительно кричат, пойманные в ловушку погнутого металла и задней оси, которая пробила напольные пластины. Они сгорают заживо.

Брагг вытаскивает младшего офицера Литусцев. Он сделал это только для того, чтобы быть в состоянии добраться до интендантов. Младший офицер мертв.

Металлическая перекладина ограждения пронзила его лицо и вышла из задней части его головы. Каким-то образом, человек, все еще, держит свой автоган, и он громко стучит, когда человека вытаскивают.

— Ты не сможешь туда пробраться! —  кричит Майло.

— Феса я не смогу! —  орет в ответ Брагг, и пытается протиснуть свою массу за сидения.

Подбегает человек. Б.Р.Е. Литусцев, офицер. Его затемненные желтым очки потрескались, и один из рукавов его плаща отсутствует.

— Уходите! —  кричит он. — Уходите к черту отсюда!

— Террорист, — говорит ему Майло. — Старик. Местный. Поношенная шляпа от солнца. Это было в его мешке.

Офицер дико осматривается вокруг. Поблизости нет никого, кто не мертв, или лежит, или наклоняется, чтобы помочь кому-нибудь, кто мертв или лежит.

Офицер проталкивается мимо Майло, либо чтобы помочь Браггу, либо чтобы вытащить его, не понятно, что из этого. Вопли чиновников Администратума больше не человеческие. Теперь они просто шум, похожий на пронзительные визги промышленной дрели.

Что-то приземляется позади Майло. Это тяжело врезается в землю, поднимая пыль. Это тяжелый металлический громкоговоритель молитвенного горна, который упал с фасада здания позади него. Майло тупо смотрит на него, не обращая внимания на тот факт, что он едва не раздавил его, озадаченный тем, что он больше не производит шум. Голосу Терры перерезали горло. Они сами по себе в огне.

Майло падает на колени. Он не уверен, почему. Это не от шока, или от страха, или для молитвы. Узелку внутри него, который не исчезал, показалось это хорошей идеей, поэтому он делает это.

Раздается хлопающий звук. Треск сухих костей. Майло знает этот звук. Оружейный огонь. Может быть, пули поджарились в огне. Край громкоговорителя перед ним деформируется и продырявливается. Он видит появление дырок.

Кто-то стреляет. Это не пули поджарились. Кто-то, на самом деле, стреляет.

Майло видит человека, идущего сквозь поднимающийся дым и танцующие искры. Местный, фермер, погонщик; шляпа от солнца, леггинсы, отделанный кружевом жилет, грязный плащ. Он молод, не сильно старше, чем Майло.

У него автоматическая винтовка. Он стреляет из нее от бедра. Он стреляет в мертвых, в умирающих, в спасателей, оказывающих помощь. Присевшие фигуры поднимают взгляд, затем падают на тела, которые они боролись спасти.

Он стреляет во всех. Он стреляет в Майло.

И он бы уже попал в него, если бы Майло уже не стоял на коленях позади громкоговорителя. Пули выбивают искры из металлического раструба громкоговорителя. Они проносятся над головой Майло. Они ударяют по кабине перевернутого транспортника-6, и они попадают офицеру Литусцев в спину. В него попали три раза между плеч, и он падает внутрь, на Брагга, и только его тело и его нательная броня предотвращают попадание в Брагга.

Стрелок идет прямо к упавшему горну. Он видит Майло, но у него закончились боеприпасы. Очень спокойно, он вынимает свой магазин и засовывает руку в свою сумку для перезарядки.

Майло откатывается. Опять же, это не он, не осознанно. Это узелок в его грудине, пульсирующий, побуждающий его. Он перекатывается в пыли, врезается в распростертый труп младшего офицера, и становится на одно колено, испачканный кровью младшего офицера и нацеливая надежный тяжелый автоган младшего офицера.

Стрелок вставляет свой магазин на место, поднимает свое оружие. Майло быстрее. Автоган рявкает, дергается в его хватке. Он тяжелый, как фес, и у него зверская отдача, намного большая, чем у лазгана. Но Майло наклоняется к нему и выпускает очередь. Барабанный магазин вибрирует. Стрелок дважды дергается, ударенный невидимыми кувалдами, затем падает спиной на раструб горна.

Майло секунду ждет, слушает. Поблизости еще оружейный огонь.

Он протягивает руку к трупу младшего офицера, и стягивает с него сумку, бесцеремонно, одной рукой. Он слышит стук двух, может быть, трех барабанных магазинов в ней.

Затем, он встает.

Он оттаскивает мертвого офицера от транспортника-6 за лодыжки. Все тяжелое: человек, оружие на нем, сумка с боеприпасами, воздух.

— Брагг!

Брагг выглядывает из обломков на него, забрызганный кровью, озадаченный.

— Выбирайся оттуда! —  кричит ему Майло.

— Но...

— Они мертвы! —  произносит Майло. Вопли из задней части машины прекратились. Там только полотно пламени, струящееся из покореженного кузова.

Брагг выбирается наружу. Майло толкает его вниз. Еще выстрелы летят в их направлении. Твердые пули, которые врезаются и отскакивают от дороги. Толстый клинок света из лазлока, который пронзает крышу транспортника-6.

— Пригнись, не вставай! —  кричит Майло.

В пенящемся дыме и летающих искрах, он видит следующего стрелка, быстро идущего вперед, выпускающего очереди.

Майло поднимает тяжелый автоган и стреляет в ответ.

Майло припал к земле позади крыла брошенного транспортника-8. Оружие становится тяжелым, и его руки болят от его веса и отдачи. Он опустошил два барабанных магазина. Он думает, что убил четырех человек. Улица все еще накрыта кружащимся дымом, и несколько жилых зданий полностью в огне, изливая пламя из каждого окна. Небо затерялось в черноте. Жар сильный. Всё, все еще, оранжевое, как будто он смотрит сквозь очки от пыли Литусцев.

Он отсоединяет второй магазин, вытаскивает третий, и со щелчком вставляет его на место. Ощущается легче. Он думал, что в сумке мертвеца их было три, но в ней было только два.

Выстрелы провывают мимо него из дыма. Позади него, двое Литусцев на открытом пространстве, спешат с носилками. Выстрелы попадают в одного, и в тело на носилках. Человек падает вместе с носилками. Другой поворачивается, отпускает ручки носилок, тянется к своему оружию. Еще больше выстрелов попадают ему в грудь и лицо, и отбрасывают его спиной вперед.

Майло высовывается, не поднимаясь. Он видит двух приближающихся стрелков с поднятыми автоматическими винтовками. Он дает очередь, которая сбивает одного из них на землю. Второй открывает ответный огонь. Твердые пули пробивают кузов, откалывают краску, разбивают подфарники, сбивают боковое зеркало. Майло стреляет в ответ. Пушку заклинивает, опустевшую. Третий барабанный магазин был почти пуст.

Он пригибается, так низко, как может. Он яростно копается в сумке в поисках еще одного магазина, или отдельных патронов, которые он может зарядить вручную. Оружейный огонь молотом врезается в транспортник-8, разбивая окна кабины, и вырывая дерн из дорожной поверхности. Майло поджимает ноги. Боеприпасов нет. Совсем нет. Горячий уголек в его груди подстегивает его скользнуть под машину, чтобы выкатиться на другой стороне, чтобы машина оказалась между ним и стрелком.

Он слышит треск лазгана. Два, три выстрела. Из-под колесной арки он видит, как стрелок падает. Человек падает, переворачивается, лежит неподвижно. Его шляпа от солнца слетает и останавливается, поля болтаются, как раненая птица.

— Брин!

Подбегает Брагг, пригибается, кричит на него под крылом. У Брагга лазерная винтовка Мк II. На ее прикладе трафаретная надпись «Б.Р.Е.».

— Идем, идем, идем! —  кричит он. Его лицо красное, мокрое от грязного пота, стекающего вместе с кровью с его головы.

Майло ползет, извиваясь, задом к нему. Брагг хватает его за ногу, и вытаскивает его.

— Ты фесово сумасшедший человек, Бринни, — произносит он, и смеется, хотя и не над чем смеяться. Заряды из лазлоков вонзаются в дорогу поблизости. Один уничтожает окно на другой стороне улицы. Брагг приседает, и целится из лазгана над простреленным крылом транспортника. Оружие, основная боевая винтовка, кажется очень маленькой в его огромных руках.

Он начинает стрелять. Съежившийся позади него, Майло выглядывает. Брагг ни во что не попадает.

— Ради феса, — произносит Майло. — Попробуй снова.

— Закрой свой фесов рот! —  отвечает Брагг. Он снова стреляет. В этот раз его прицел немного лучше.

Пока большой человек стреляет, Майло осматривается. Позади них старое здание, пока еще не тронутое неконтролируемым огнем с соседних строений. Построенное в старом величественном стиле, Имперском колониальном, оно закрыто и с закрытыми ставнями. Должно быть, это когда-то было счетный дом или офис чиновников. Им не пользовались какое-то время.

— Туда! —  кричит Майло. Он сбрасывает бесполезный вес пушки и сумки. Он бежит к портику. Брагг выпускает еще несколько выстрелов, затем бежит за ним, пригнув голову, болтая руками, как норовистый грокс.

Портик – это четыре каменные колонны, не много в плане укрытия. Главные двери закрыты и закреплены старыми металлическими прутьями.

— Открывай! —  рявкает Брагг. Прутья не поддаются. Брагг отодвигает Майло в сторону, отдает ему лазерную винтовку, и хватается за прутья. Майло хочет посмотреть, но, вместо этого, он прикрывает их спины, целясь из винтовки. Он видит фигуру, двигающуюся в дыму, и производит выстрел в ее сторону.

Прутья медленно гнуться в руках Брагга, выдирая заклепки из твердого дерева. Брагг стонет от усилия, мускулы его огромной спины и плеч растягивают его униформу. Он отбрасывает прутья в сторону и пинком открывает двери. Они ныряют внутрь. Брагг захлопывает двери, и осматривается в поисках чего-нибудь, чем их подпереть.

Внутри странно тихо, странно спокойно. Шум снаружи становится далеким. Старый счетный дом, неосвещенный, с темными панелями на стенах, высоким потолком, старыми конторками из твердого дерева, на полу густая, как снег, пыль. Она взмывает вверх, когда они движутся, наполняя воздух, как дым, ловя оранжевый свет, попадающий внутрь сквозь большие окна из матового стекла. Брагг находит кресло рубрикатора и ставит его у дверей, чтобы держать их закрытыми.

— Это не удержит их, — говорит Майло.

— Заткнись, мы не остаемся, — говорит Брагг. — Давай найдем путь отсюда. Должен быть один.

Майло кивает. Он отдает лазерную винтовку Браггу. Брагг берет ее, затем достает свой пистолет из кобуры. Назначенный на перевозки, Брагг не брал свою винтовку, только вспомогательное оружие. Он отдает пистолет Майло. Он компактный, матово-серый, вспомогательное полковое оружие.

— Назад, — произносит Брагг. Он начинает заходить за угол. Майло проверяет лазерный пистолет, и снимает с предохранителя.

— Как ты узнал? — спрашивает Брагг, пытаясь открыть заднюю дверь, которая оказывает шкафом для канцелярских принадлежностей.

— Что узнал?

— О бомбе?

— Там был старик, — говорит Майло. — Он положил мешок, потом не забрал его. Это было...

Он хочет сказать «предчувствие». Он хочет сказать «внутренний инстинкт». Он хочет признать, что у него, может быть, были грезы насчет этого, даже не тогда, когда он спал.

Вместо этого, он произносит, — Это показалось странным.

— Не думаю, что мы были бы здесь, если бы ты не заставил меня дать задний ход, — говорит Брагг. Он нашел дверь. За ней, узкий, темный, выложенный плиткой коридор, ведущий к задним офисам.

Он смотрит на Майло.

— Я не забуду это, — говорит Брагг.

Майло думает, что он собирается отчитать его. — Что?

— Люди, люди Администратума, — произносит Брагг. Он выглядит больным, как будто его сейчас вырвет. — Литусский парень, он бы ничего не почувствовал. Но те двое, бедные фесы. Я не забуду эти вопли. Я не смог добраться до них. Я пытался...

— Было слишком поздно, — произносит Майло.

— Не нужно было брать тебя с собой, — говорит Брагг. — Помещать тебя во все это.

— Уже сделано.

— Меня повесят за то, что я сделал это. Хотя, я не был бы жив, чтобы меня повесили, если бы я не взял тебя с собой, так что… дилемма.

Майло может сказать, что Брагг сокрушен. Адреналин, боевой порыв, истекают из него, Майло чувствует это так же ясно и остро, как пикт высокого разрешения. Плотный узелок в его грудине все еще здесь, и он снова пульсирует. Им обоим нужно оставаться начеку. Это еще не конец.

— Очнись, — произносит Майло. — Ты главный.

Он говорит это, потому что он надеется, что это вернет Брагга назад. Напоминание об ответственности, чтобы вбить назад немного концентрации. Это не помогает. Помогают оба матовых окна, последовательно разлетающиеся позади них.

Окна взрываются внутрь, сокрушенные оружейным огнем. Стекло разлетается, мерцая, как осколки льда, в пелене пыли. Куски оконного стекла скользят и падают, как отколотые куски ледника. Многочисленные заряды из лазлока врываются в окна, ударяя по каменным стенам, оштукатуренному потолку, деревянным конторкам, по панелям на задней стене. Брагг хватает Майло за воротник и практически кидает его в задний коридор. Он следует за ним, двигаясь вперед спиной, подняв винтовку, но он не стреляет, потому что понимает, что это бесполезно.

Врываются еще больше зарядов. Каждый заряд лазлока, толстый и мощный, проделывает дыру в старых деревянных панелях размером с обеденную тарелку. Дыры дымятся, как маленькие кратеры от метеоритов. Щепки и древесные волокна присоединяются к пыли, кружащейся в воздухе.

Брагг с Майло начинают бежать, высматривая запасной выход или, по меньшей мере, выгодную для обороны позицию. Коридор узкий, так что это начало. Потенциальная коробка смерти. Двери боковых офисов закрыты. Брагг пинает одну. Он ранит свою ногу первым пинком. Его второй пинок, от злости, открывает дверь настолько широко, что она летит на своих петлях и врезается во внутреннюю стену.

Оказывается, здесь нет выхода. Задний офис ведет в еще один задний офис, и кладовую, все покрытые пылью, а затем к двери, которую Брагг выбивает своим плечом, которая ведет в широкий внутренний двор в задней части счетного дома. Внутренний двор окружен со всех сторон высокими каменными стенами, с более высокими зданиями за ними. Есть уличные ворота, но они бронированы и заржавели наглухо. Это был счетный дом, и этот внутренний двор был тем местом, куда казначейский грузовики доставляли десятину. Конечно же, стены высокие. Конечно же, ворота бронированные. Даже Брагг не пройдет сквозь них. Тем не менее, он начинает пытаться.

Майло осматривается, становясь безумным. Он, все еще, может слышать оружейный огонь, с главной улицы за зданиями. Дым от ближайшего инферно струится через двор, формируя завесу на высоте второго этажа, подобно брюху черного грозового облака. В нем кружатся искры. Хлопья пепла падают на двор. Брагг продолжает бросать себя на ворота, сбивая потоки ржавчины со швов с каждым сорванным ударом.

Здесь есть низкая рокритовая погрузочная платформа. Ржавый каркас грузовой тележки, сорняки, растущие между ржавых колес. Больше ничего. Стены слишком высокие. Они не могут забраться на них. Майло не сможет добраться до самой низкой, даже если Брагг подсадит его, а если и сможет, он никогда не затащит Брагга наверх за собой.

Брагг снова врезается в ворота, и отшатывается назад, держась за плечо. Если он так продолжит, он что-нибудь порвет, и не только Имперский рекорд по тщетным усилиям. Он просто хочет спасти мальчика. Он не беспокоится о себе. Он просто хочет вытащить мальчика из всего этого. Майло понимает, что это все, что движет большим человеком.

Майло стоит, пристально смотря на заднюю дверь, из которой они вышли. Пульс все еще у него в груди, трепещет внутри его грудной клетки. Он убеждает его, что враг близко. Недостаточно времени, чтобы что-нибудь рассмотреть, даже если бы там и было что-то, чтобы рассмотреть это, а там ничего нет.

— Брагг, — произносит Майло.

Брагг уже собрался разбежаться еще раз.

— Брагг, возьми свою фесову пушку, — говорит Майло.

Брагг бросает на него взгляд, тяжело дыша. Он тянется к лазерной винтовке, которую он положил на вымощенную булыжником землю.

Первый инсургент появляется в задней двери. Майло поднимает пистолет, который дал ему Брагг, и делает три выстрела. Он закручивает инсургента первым, повреждает дверную раму двумя другими. Марауд ныряет обратно внутрь. Оружейный огонь начинает лететь в них из теней коридора, больше, чем одно оружие. Стекло разбивается, и выстрелы, так же, начинают лететь из заднего окна. Заряды лазлоков и пули пронзают задний двор. Они врезаются в заднюю стену и ворота, и раскалывают булыжники.

Брагг с Майло укрываются за краем погрузочной платформы. Брагг начинает отстреливаться, но без особого эффекта. Его прицел типично паршивый, но и не только это. Угол плохой. Они слишком стеснены, чтобы сделать приличный выстрел в дверной проем. Окно тоже невозможная цель.

Майло держится низко. Он смотрит на ржавую грузовую тележку. Она на другой стороне внутреннего двора, и угол огня от нее к двери намного лучше. Но узелок внутри него дает ему знать, что он никогда не сможет сделать рывок.

Темп огня усиливается. Выстрелы молотят по верхней части погрузочной платформы, и наполняют воздух каменной пылью и песком. Заряд лазлока промахивается мимо головы Брагга на сантиметры.

Большой человек теперь злой. Обычно, он не сильно злится. Это разочарование, невозможность делать что-то эффективное. Он поднимает лазерную винтовку наверх и стреляет в дверной проем. Он сжигает ячейку винтовки. Кажется, это уже не имеет значения. Майло тоже начинает стрелять. Если они смогут заставить их прятаться, может быть, он сможет совершить этот рывок.

А если он не сможет, сколько выстрелов у него еще осталось? Есть ли у Брагга запасной магазин для пистолета? У него, определенно, нет ни одного для винтовки.

Они поливают дверной проем, и испещряют зону дырками от выстрелов.

— Я пустой, — стонет Брагг, и плюхается обратно в укрытие. У Майло, все еще, есть несколько выстрелов. Он готовит себя. Первый инсургент, вышедший из двери, получит один. Второй, кто выйдет, еще один. Мараудам придется войти во двор, чтобы добраться до них, и каждый, кто покажет свое лицо, получит в него заряд.

Стрельбы в их направлении ослабевает, затем прекращается. Майло слышит голоса, зов и ответ. Оружейный дым, белый, как зимнее облако, лентами ползет по двору.

Нога тревожит разбитое стекло. Они идут.

Первый марауд выходит из дверного проема. Майло стреляет, держа пистолет обеими руками, и попадает ему прямо в шею. Второй прямо позади него, и он выпускает очередь, которая пролетает далеко от Майло. Майло сносит ему челюсть, и откидывает его в дверной проем.

Появляется третий. Четвертый вылезает из фесового окна. Майло целиться в третьего, но его магазин пуст. Пистолет щелкает. Третий марауд стреляет из своего лазлока, и пролетающий жар заряда опаляет щеку Майло.

Затем третий марауд опять исчезает в дверном проеме. Он не отходит назад, или ныряет назад. Он улетает, как будто вокруг его талии крюк, и цепь от него дернули. Его ноги покидают землю. Кровавые брызги покрывают дверной проем.

Громкий звук разряда эхом проносится по внутреннему двору. Нечто с большей мощью, чем у лазлока. Четвертый марауд, наполовину вылезший из окна, пересматривает свои варианты, и начинает дико царапать, чтобы снова попасть внутрь. Еще один звенящий грохот, и марауду помогает попасть обратно через окно единственное, громогласное попадание.

Выстрелы идут снаружи. Майло смотрит вверх, ищет. Какого феса?

Внутри счетного дома раздаются внезапные очереди оружейного огня. Мощная перестрелка, приглушенная толстыми стенами. Очередь, очередь, очередь.

Дисциплина Милитарума, зачистка комнаты. Это продолжается около сорока секунд, затем прекращается. Все затихает. Дым вырывается из задней двери.

Майло слышит свист. Он поднимает взгляд. Кто-то кричит его имя. На плоской крыше, находящейся над внутренним двором, неожиданно возникает Ларкин с лонг-лазом в руке. Он бросает Майло нахальный салют и исчезает.

— Во дворе! —  кричит голос из счетного дома. — Имперцы? Назовите себя!

— Имперцы! —  кричит в ответ Майло.

— Туда, где мы можем видеть вас! —  кричит голос. Майло с Браггом поднимаются и выходят из-за погрузочной платформы.

Баен и Сержант Брэй выходят из задней двери с оружием наготове.

— Фес меня, — произносит Брэй.

— В точности мои мысли, — произносит Брагг.

Рядовой Каффран бежит назад к нему сквозь дым.

— Один-шесть-пять докладывает, что территория безопасна, сэр, — говорит он.

Гаунт кивает. Маколл только что вернулся с остальными из Два-два и доложил то же самое.

— Активных стрелков больше нет, — говорит Северт. — Если там в живых еще кто-нибудь остался, они залегли.

Потому что они сделали больше, чем достаточно, думает Гаунт. Они достигли того, чего намеревались достигнуть.

— Главные подразделения Литусцев обезопасили перекрестки и контрольно-пропускные пункты, — говорит Северт. — Продвигаются в эту сторону, чтобы прочесать все здания.

Гаунт деактивирует свой цепной меч и убирает его в ножны. Он почти разочарован. Он хотел зарыть его во что-нибудь, зарыть глубоко и повернуть, излить свой гнев на убивающего врага. На врага, на Ночеса Стурма, на жалкий беспорядок Вольтеманда, на неразрешимое горе Винкулы, на Северта и таких, как он, на политику высшего командования, на ненужные потери, на потраченные впустую возможности, на растраченный потенциал, на сдерживающие приказы, на невыгодные задачи и неподходящие обязанности, на отсутствие сна, на смерть.

Но, в основном, на врага.

Он смотрит на Маколла. Лицо старшего разведчика нечитаемо, если только мрачность не имеет специфического значения. Позади него, такие же темноглазые и мрачные, ожидают Каобер, Дойл и Маквеннер.

— Дело не в том, что я не доверяю опытности Литусцев, — начинает Гаунт.

— А вы не доверяете опытности Литусцев? — спрашивает Каобер.

— Для меня безопасность значит больше, чем доверие, — говорит Гаунт. — Я хочу, чтобы прочесали еще раз. Не только Калодин, но и примыкающие улицы.

— Я могу привлечь еще несколько разведывательных отделений, — говорит Маколл.

Гаунт кивает на это. — Если там кто-нибудь из них все еще жив, они скрываются, или они пытаются покинуть целевую зону.

— Они не смогут выбраться из города, — говорит Северт.

— Может они не хотят этого, — говорит Гаунт. — Может им и не нужно. Посмотрите на них.

В десяти метрах от них на земле мертвый марауд, рухнувший между двумя гражданскими. Только оружие в его руке отмечает его, как другого. Гаунт помнит то, что сказал Варл. Он помнит каждую страницу анти-инсургентского учебника Префектуса.

— Они могут смешаться, — говорит он. — Они могут залечь. Спрятать оружие и просто уйти среди настоящих выживших. У них будут тайные укрытия. Подвалы, чердаки, убежища. У них будут друзья, принимающие их, сочувствующие. Или они заставят местных спрятать их, угрожая возмездием. Давайте запрем Калодин, затем пойдем наружу. Нам нужно найти их, даже если нам придется разобрать Винкулу и снова ее собрать. Этого не должно снова случиться.

Маколл кивает, и поворачивается к своим разведчикам. Они начинают решать, как разделить их поиски.

— Один-шесть-пять нашел еще выживших в бегах, — говорит Каффран. — Они докладывают, что среди них несколько наших. Рядовой Брагг и, ух, Брин Майло.

Гаунт принимает это. Он даже не собирается начинать спрашивать, что фесов мальчишка делает здесь.

— Приведите их, — говорит он. — Я хочу знать, что каждый видел. Местных тоже. Любая деталь может помочь.

Внизу улицы появляются первые отделения поддержки Литусцев. Гаунт видит Капитана Ронуса, второго офицера Б.Р.Е. в провинции. Человек выглядит потрясенным. Он сегодня увидел слишком многих погибших из своего полка. Он хороший солдат, Гаунт не жалуется, Но Литусцам нужно улучшить свою игру. Как они упустили устройство на контрольно-пропускном пункте? Как они упустили мину в Оккупационном Здании? Им нужно работать сильнее, и им нужно работать с Призраками. У Литусцев превосходящее число и более тяжелая поддержка. Он собирается с духом для разговору с Ронусом. У него уже была серьезная ссора со старшим офицером Ронуса в последние двадцать четыре часа.

— Нижний Квартал? — произносит он, смотря на Северта.

— Взрыв у Флигеля Администратума на Мемнон Роуд, — говорит Северт. — Схожего размера с этим. Немного жертв, потому что там не было настолько оживленно, но достаточно. Отряды Литусцев и Танитцев запирают территорию, прямо, как здесь.

— Стрелки появились после взрыва? — спрашивает Гаунт.

— Да, — произносит Северт. — Некоторые еще активны. В Нижнем Квартале множество крысиных путей, переулков...

— Я хочу, чтобы его обезопасили через час.

Слишком много смертей сегодня. Инсургенты сыграли в серьезную игру. Две массовые цели, идентичные тактики. Это эскалация. До сих пор они шли на отдельные удары, по отдельным, низкоуровневым целям. Наращивают ли они силы перед прибытием Балграды? Пытаются ли они напугать его? Или они, внезапно, наложили свои руки на свежие запасы боеприпасов, которые у них зудело использовать?

Это стоило им многого. Гаунт не знает, сколько мараудов были убиты здесь сегодня, или сколько на Мемнон Роуд, но это будет исчисляться дюжинами. Это высокая цена за генерирование страха. Но это то, как они действуют. Для инсургентов, для фанатиков, назад пути нет. Это слава, момент, эффект. Они не совершают такие зверства думая, что они уйдут. Это вдвое сокращает планирование и поддержку, которые им нужны. Они ожидают смерти. Они просто готовятся забрать настолько много жизней с собой, сколько они могут, и оставить страх после себя.

Страх делает город нестабильным. Страх делает население непокорным и тяжелым для управления. Страх выигрывает войны. Он нейтрализует власть и разъедает контроль.

— Эти ублюдки многих потеряли сегодня, — говорит Северт. — Серьезные потери. Это что-то, по крайней мере.

— Они все были мертвы, когда проснулись этим утром, — говорит ему Гаунт. — И они знали это. И им было плевать. И это то, что делает их настолько фесово опасными.

Северт, кажется, собирается ответить, чтобы выразить нечто стоическое и хорошо продуманное с обнадеживающими не-словами, но он достаточно умный, чтобы прочесть лицо Гаунта и удержать рот закрытым.

Приближается Сержант Брэй, с Раффланом и Баеном. Брагг и мальчик устало тащатся за ними. Гаунт поднимает руку, чтобы они ждали. Прибыл Ронус.

— Сэр, — произносит он, отдавая честь Гаунту. На нем длинный, пестрый баллистический мундир, и он отодвинул свои затемненные очки на свой глянцево-красный шлем. На его спине, на обвязке, многоствольный пулемет с трубчатым питанием. У него сильный акцент, а его тон мрачный.

— Плохой день, Орман, — говорит Гаунт. — Мы оплакиваем ваши потери.

— Пока даже не знаю, какие они, — отвечает Ронус. — Будь проклято это место, да? Этот город, этот мир. Дерьмовую задачу они на нас свалили.

Гаунт кивает. Он разберется с этим позже. Ронусу не по рангу выражать оперативную критику.

— Безопасность? — спрашивает Гаунт.

— От линии Западного Города до сюда, — говорит Ронус. — Мы установили периметр, привели немного легкой бронетехники. Поисковые команды в действии. Затем мы можем привести медиков и команды огневого подавления.

Гаунт уже собирается ответить, когда кто-то выкрикивает его имя. Его имя, «Ибрам». Не «сэр» или «Гаунт» или «полковник-комиссар». Это фесов мальчишка, Майло. Он прорвался мимо Брэя и бежит прямо на него с дикими глазами и тянущимися и хватающими руками.

Именно в этот момент приходят первые попадания. Очередь лазерных выстрелов, кинжалы огня. Каждый заряд попадает в мягкую цель, за исключением одного. Только один промахивается и попадает в стену позади них.

Каффран складывается, как будто его пнули в живот. Ронус поворачивается в сторону, его лицо взрывается внутри его шлема. Северт тяжело падает, трясется, попадание в голову, кровь вырывается из его пробитого черепа.

Гаунт падает на землю в тот же самый момент, что и Ронус.

Свет слишком яркий.

Глин Северт мертв, Орман Ронус мертв. Рядовой Каффран получил лазерный ожог вдоль своего живота, и он не мертв просто потому, что планшет, который он держал, принял на себя основную мощь выстрела.

И, как Брэй неоднократно заявлял, потому, что Каффран не был целью. Гаунт получил ушибы ребер и локтя из-за того, что на него налетел Брин Майло, а заряды, которые попали в Каффрана и стену позади них, предназначались ему.

Два высокоценных убийства. Могло быть три. Могло быть самым большим обезглавливанием в провинции. Дэйбелл, явно потрясенный новостью о смерти Северта, продолжает настаивать на том, что это было целью дневной атаки. Убрать офицеров, чем выше по рангу, тем лучше. Привести их на открытое пространство, и убить их.

Гаунт не считает, что он прав. Он это же сказал Дэйбеллу. Это слишком, слишком много, слишком много переменных. Две бомбовые атаки, вся эта живая сила инсургентов, брошенная в жернов и потраченная? Чтобы совершить три призовых убийства? Нет, это нонсенс, даже по стандартам Архиврага. Цели мараудов были шире и более просты: страх, паника, повреждение инфраструктуры, самый высокий список жертв, которого они могли достигнуть. Три высокоценные цели были просто незапланированными. Удачным моментом. Неожиданной вишенкой на ядовитом торте.

— Я думаю, что вы ошибаетесь, сэр, — говорит Дэйбелл.

— Я думаю, что Военная Разведка – это оксюморон, но что есть, то есть, — отвечает Гаунт. У него плохое настроение. Его ребра беспокоят его. Свет слишком яркий.

Все беспокоит его.

— Извиняюсь, — тихо добавляет он. Дэйбелл кивает, как будто он прекрасно понимает.

Они, все еще, получают данные. Пятьдесят семь Литусцев мертвы, еще двадцать ранены. Сто тридцать восемь гражданских мертвы, в обоих местах ударов, число выживших раненых неизвестно, но, скорее всего, их будет больше двухсот.

Тринадцать чиновников Администратума или оккупационных сил мертвы, включая трех интендантов, которые прибыли последней ночью, еще девятнадцать ранены. Плюс Северт, плюс Ронус. Сильный ущерб району Улицы Калодин. Значительный ущерб Флигелю Магистратума в Нижнем Квартале, плюс несущественный в окружающем районе. Энергия отключена в двух районах. Системы данных отключены в других, с рваным покрытием в других местах. Какое-то глушение связи, источник которого никто не может найти. Комендантский час. Строгая изоляция. Состояние страха. Общегородские волнения. Оставшиеся активные силы, Танитские и Литусские, растянулись до предела, обеспечивая безопасность, прочесывая улицы, и осуществляя помощь и восстановление.

Сорок четыре известных инсургента мертвы. Число может быть изменено, потому что Нижний Квартал все еще бурлит. Никого не захватили. Никого.

— Что это в плане количественного отношения, как вы полагаете? — спрашивает Гаунт.

— Сорок четыре? — спрашивает Дэйбелл. — В провинции такого размера? Это, должно быть, почти все члены региональных ячеек. Марауды потратили львиную долю своей живой силы и ресурсов, добиваясь того, чего они добились сегодня. Мы перестроимся и восстановимся. Они – нет.

Гаунт втягивает носом воздух.

— Возможно ли, капитан, — спрашивает он, — что Астра Милитарум недооценила силы мятежников в Провинции Винкула? На Вольтеманде, в целом?

— Вы так думаете? — спрашивает Дэйбелл.

— Да, — говорит Гаунт. — Я не думаю, что они бросили на нас все за один заход. Это просто не террористическая тактика. Я думаю, что сорок четыре – это крупица от их истинного размера.

Дэйбелл смотрит на свой планшет, обдумывая.

— И почему сегодня? — спрашивает Гаунт.

— Время...

— Балграда прибывает завтра. Почему не завтра, если это было все-или-ничего?

— Они хотели напугать Губернатора Балграду.

— Это более эффективно, чем убить его?

— Когда Губернатор Балграда прибудет завтра...

— Если он прибудет, — произносит Гаунт.

— Он не будет откладывать...

— Я могут отдать приказ о переносе.

— Вы не можете, — говорит Дэйбелл. — У вас нет власти.

— Эта провинция – моя сфера компетенции. Здесь моя сфера компетенции. Безопасность здесь. — Он помнит, как Северт говорит ему это, как кажется, неделями назад.

— Губернатор Балграда прибудет завтра...

— Тогда, Губернатор Балграда идиот, — говорит Гаунт. Он встает. Свет, в самом деле, слишком яркий. Свет едкий. Он заставляет его чувствовать себя больным. Ему отвели эти комнаты в особняке позади Здания Оккупационного Совета, когда он прибыл.

Они простые, большие, подходящие. Больше, чем ему нужно, хотя и не слишком. Когда наступает ночь, а ночь уже опустилась на долгий, плохой день, свет включается автоматически. Либо он будет включен, либо он выключит его. Кромешная тьма или слишком ярко.

Он снимает свой мундир, и кладет его на стол рядом со своей фуражкой. Мундир покрыт пылью на рукавах и спине. Он расстегивает свою портупею, и кладет ее рядом с мундиром, осторожно кладя цепной меч в ножнах. Он вытаскивает свой болт-пистолет из кобуры, очищает его, вынимает магазин, и кладет их рядом с портупеей.

Дэйбелл наблюдает за ним. Гаунт хочет, чтобы он встал с дивана и просто ушел. Он разве не понимает, когда в нем нет необходимости? Гаунт хочет побыть один. Дэйбелл просто сидит там, с планшетом в руке.

— Вы можете обсудить любые операционные опасения с губернатором, когда он прибудет, — говорит Дэйбелл.

— Есть еще что-нибудь насчет глушения?

— Нет, сэр.

— И это не вы? Не Военная Разведка?

— Нет, сэр.

— Значит, они глушат устройства, и они получили доступ к нашей технике, что, весьма вероятно, означает, что это тоже наша техника. Прямо как со взрывными устройствами, и кое-чем из нашего оружия.

— Мы еще не идентифицировали тип использовавшихся устройств...

— Это были противотанковые мины, Дэйбелл, — говорит Гаунт. — К25, или К27. Я видел кратер на Улице Калодин. Я видел разрушения на Мемноне. Они используют наше оружие против нас. Я хочу знать, где они его достают. Мины, противотанковые мины. Марки три...

— Вы говорите, что подозреваете, что инсургентов обучили? — спрашивает Дэйбелл. — Обучили военной технике? Что ячейки управляются опытными воинами?

— Разве вам так не кажется?

— Мне интересно, на чем вы основываетесь?

— Я поделюсь этим, когда у меня будут приличные доказательства.

— Полковник Фарек из Литусцев ожидает, чтобы увидеть вас, — говорит Дэйбелл. — Он хочет обсудить события...

— Я не в настроении для еще одного состязания в криках.

— Полковник обеспокоен и огорчен потерями, которые его полк понес сегодня, и ударами, нанесенными по городу и Трону. Он желает скоординировать с вами...

— И я должен буду рассказать ему, как управлять его полком, — отвечает Гаунт. — Как координироваться с другими подразделениями Гвардии. Как осуществлять основную фесовую безопасность на уличном уровне. Как делать его фесову работу. Вот почему я не хочу еще одного состязания в криках сегодня.

— Ясно.

— Убирайтесь отсюда, пожалуйста, Дэйбелл. Мне нужно сделать несколько вещей.

Дэйбелл начинает объяснять, что есть еще несколько вещей, которые нужно обсудить. Гаунт поднимает свой пистолет. Он разряжен, но угроза подразумевается. Дэйбелл встает, желает ему доброй ночи, и выходит из апартаментов, сжимая свой планшет.

Мне понадобится новый планшет, думает Гаунт. И новый адъютант тоже. Настройка реостата для этих комнат. Новое назначение, если оно есть. Выход из этого бардака. Или кто-нибудь, кто прислушается к его рекомендациям, если выход отсюда невозможен. Гаунт сомневается, что это будет Балграда. Он встречал человека в прошлом, тогда, в Волтис Сити. Достаточно умный, старательный, но напыщенный. Слишком озабоченный своим продвижением по карьерной лестнице в Администратуме, в котором полноценное губернаторство провинцией – это приличный шаг, а не какая-либо фактическая ответственность, включающая настоящие жизни.

Он смотрит на болт-пистолет в своих руках. Он не хотел угрожать Дэйбеллу, бедному фесу. Он даже не хотел намекать на угрозу. Это привычка. Он разбирает и чистит свой болт-пистолет каждую ночь, даже в такие дни, как этот, когда он его не использовал.

И он хочет, чтобы у него был шанс на это.

Это единственная причина, по которой он поднял его. Он собирался почистить его. Простая, систематическая рутина. Практический фокус для ума, и отвлечение. Он задумывается, где его набор для чистки. Персонал особняка пришел, когда он ушел, и заправил его кровать, и почистил вещи, и переместил вещи. Они положили его куда-то. Вероятно в то же самое место, где и неуловимый реостат. И климатический контроль. В особняке хорошие системы охлаждения, но они расположены слишком низко, как будто для того, чтобы противостоять дневной жаре Винкулы. Здесь слишком ярко и слишком холодно.

Он выдыхает. Он в плохом настроении, и он это знает.

Раздается стук по внешней двери. Если это вернулся Дэйбелл. Если он, все-таки, привел Фарека…

— Да?

Это Сержант Баффелс.

— Сэр.

— Новые данные? — спрашивает Гаунт.

— Нет, сэр.

— Сообщения от Корбека?

— Нет, сэр.

— Местоположение Майора Роуна?

— Все еще ничего, сэр.

— Стук в мою дверь ничего не стоил, или нет, сержант?

— Шеф Маколл ожидает снаружи, сэр. Так же, Сержант Брэй привел Рядового Брагга и мальчика.

Гаунт кивает. — Очень хорошо. Пошли их сюда, Баффелс. Всех.

Он кладет оружие и идет к окну. Темные занавеси закрыты. Он обдумывает раздвинуть их. Он хочет посмотреть на город. Но городское освещение ничего не скажет ему. Винкула будет хранить свои секреты. Пристальный взгляд на нее не поможет. Он хочет идентифицировать врага. Понять силы врага. Это целый город, целая провинция. Какая часть населения враждебная? Тогда, в Косдорфе, это были все из них. По крайней мере, можно так сказать.

Он хочет услышать Маколла. Кажется, Два-два почти поймали приоритетную цель на Улице Калодин. Это должно было сказать им, кто высший эшелон, военные специалисты, управляющие мараудами. Но Два-два потерпели неудачу. Маколл, Маквеннер, Каобер… они провалили это. Он понятия не имеет, как это вообще могло произойти. Его лучшие люди. Из всех потерь, которые они понесли сегодня, из всех неудач и тяжелых ударов, это, каким-то образом, ощущается худшим из всего.

Входят Призраки. Гаунт подзывает Маколла к себе, и показывает остальным – Брэю, Браггу и Майло – ждать у двери. Мальчик стоит, направив взор вниз, замкнутый. Брагг стоит по стойке смирно, выпятив грудь, настолько точно, насколько возможно, несмотря на засохшую кровь и грязь на нем. Он ожидает худшего, и он собирается встретить это с гордостью.

У окна Гаунт тихо разговаривает с Маколлом.

— Что произошло? — спрашивает он.

— Мы думали, что поймали его. Но, нет.

— И как это случилось? — спрашивает Гаунт.

Маколл колеблется. Это первый раз, когда Гаунт видит его озабоченным, чем-либо. Это смущение из-за неудачи? Или это страх?

— Объект был опытным. Он умудрился ускользнуть от нас. Мои извинения. Он выбрался. Обстановка была...

— Была какой?

— Вы прочитали мой доклад, сэр.

— Он тонкий, шеф, — говорит Гаунт. — Вы загнали его в угол. Он перебрался через стену. У тебя были люди на другой стороне, но он, так же, избежал их.

Маколл смотрит на него. — Объект был высококвалифицированным, сэр.

— Это та же… личность, с которой вы столкнулись у тайника этим утром? — спрашивает Гаунт.

— Не могу сказать, — говорит Маколл. — Схожее изображение навыка и тактики. Если это не был он – или она – тогда это был кто-то, обученный той же самой технике. Обучение скрытности высокого уровня.

— Милитарум?

— Высокие уровни Милитарума, определенно. Я бы сказал, элитный уровень. Но Милитарум не единственный источник искусной военной подготовки. В этом регионе есть дюжина миров, которые поддерживают надежные постоянный армии, силы обороны, независимые...

Гаунт кивает. — Значит, у нас здесь действуют один или больше специалистов уровня Милитарума или профессионалов военного уровня? Специалистов по маскировке. Специалистов по подрывной деятельности. У Вольтеманда никогда не было постоянной армии такого калибра, так что мы говорим об иномирцах. Об импортированном таланте.

— Если только Архонат, внезапно, не развил профессиональные воинские дисциплины, в нашем понимании, это мое мнение.

— Или, внезапно, не показал, что у него есть такие возможности?

Маколл поджимает губы. Он не хочет соглашаться с этим. — Это кажется маловероятным, сэр, — произносит он. — Несомненно, мы бы встретились с ними раньше. Крестовый поход столкнулся бы с врагами такого уровня раньше. На Длинном Халенте или Балгауте.

— Ну, Балгаут был поворотной точкой для обеих сторон, Маколл. Режим сменился в нашу сторону, смена командования, изменение в плане того, что мы делаем дело. Их Архонт погиб на Балгауте. Может быть, Архивраг испытал схожую реорганизацию. Новая кровь, новые лидеры, новая тактика, новая философия ведения войны, новые оперативные подходы.

— Но им пришлось бы взять откуда-то эти подходы, сэр, — говорит он. — Вы не просто просыпаетесь и думаете о них. Вы учитесь им. Годы опыта. Поколения...

— У твоих Танитцев были эти навыки, когда я пришел в вам.

— Я не уверен, что вы имеете в виду сэр.

— Как и я, — признается Гаунт. — Просто говорю, что если я принимаю твое мнение, и я думаю, что должен это сделать, ты говоришь о иномирных специалистах, и, весьма вероятно, что эти специалисты – перебежчики. Предатели. Бывшие Имперцы, бывшие представители Милитарума, или бывшие Имперские союзники.

— Да, сэр.

— Маколл?

— Да, сэр.

Голос Гаунта еще понижается. Он не хочет, чтобы остальные слышали.

— Есть вероятность того, что ты ошибся? — спрашивает он. — Ты, и остальные из Два-два? Вы пошли неверным путем, повернули не туда. Там многое происходило. Может, вы просто упустили этого врага? Может, он просто увильнул по счастливой случайности? Может, вы смотрели в неправильном месте, а он уже исчез, благодаря свои счастливые звезды?

— Нет, сэр.

— Слушай, я не собираюсь делать тебе выговор, — говорит Гаунт. — Такое случается.

— Здесь такого не было, — говорит Маколл. — Там кто-то был. Он выстрелил в Маквеннера. Затем, он исчез.

— Через высокую стену?

— Через ту, через которую мы не могли перебраться. Я не могу объяснить это.

— И он не появился на другой стороне?

— Опять же, я...

— Это не просто хороший солдат, так ведь? — спрашивает Гаунт. — Это сверхъестественное. Пост-человек. Ты думаешь, что мы имеем дело с чем-то, что обладает сверхчеловеческими способностями? Ксенос? Аугметика?

— Я не могу прокомментировать.

— Ладно, — произносит Гаунт. — Я хочу, чтобы ты мобилизовал отделения разведчиков и продолжил пристальный и предвзятый поиск. Докладывай мне обо всем. В противном случае, держи это при себе. Мысль о том, что что-то, как это, в Винкуле… Мысль о том, что здесь есть больше, чем одна такая тварь...

— И, когда я говорю, докладывай мне обо всем, я имею в виду, обо всем.

— Да, сэр.

— Иди.

Маколл отдает честь и уходит. Он не часто отдает честь. Гаунта беспокоит то, что Маколл чувствует необходимость в этом. Знак официального уважения. Мера того факта, что он чувствует себя отфесаным. Или показатель того, как он озабочен ситуацией.

— Теперь вы, — произносит Гаунт, делая жест остальным. Брагг с Майло делают шаг вперед. Брэй ожидает позади них.

— Это не вина Бринни… Брина… Майло, сэр., — говорит Брагг, настолько сосредоточенный, чтобы стоять по стойке смирно, что это забавно. Он пялится на дальнюю стену.

— Мальчик не уполномочен осуществлять какие-либо официальные обязанности, Рядовой Брагг. У него нет никаких разрешений.

— Нет, сэр. Я лишился...

— Просто отвечай на вопросы, Брагг, — резко произносит Брэй.

— Чего ты лишился, Брагг? — спрашивает Гаунт.

— Своего навигатора. Я лишился своего навигатора, сэр, — говорит Брагг. — Вы одолжили его, сэр. Гатса, сэр. Мне просто был нужен читатель карты. А Бринни… Майло, ему больше нечего было делать. Никогда не было. Поэтому я попросил его прикрыть. Я единственный, кто заслуживает наказания, сэр, не он. Ему просто всегда нечего делать, что, я считаю, вопиющим позором. У него должны быть какие-нибудь обязанности. Я думаю, но я не предполагал, что это причинит какой-либо вред...

— Брагг! —  рявкает Брэй.

— Это моя ошибка, сэр, — произносит Брагг, слишком тонким голосом по сравнению со своим большим телом.

Гаунт смотрит на Майло.

— Ты видел террориста?

Майло кивает.

— Говори, — предупреждает Брэй.

— Да, видел, — говорит Майло. — Местный. Фермер. У него был мешок, и он положил его на землю. У контрольно-пропускного пункта. Никто не обратил внимания...

— Но ты обратил, — произносит Гаунт. — Ты предупредил Брагга. Он дал задний ход прямо перед взрывом. Как ты заметил?

— Я просто смотрел из окна...

— И все?

— У меня было ощущение, — произносит Майло.

Гаунт нахмуривается. — Ощущение?

— Предчувствие. Это просто ощущалось неправильным.

Гаунт чешет щеку. — Точно местный? — спрашивает он.

Майло кивает. — Старик. Никто не бросит на него мимолетный взгляд.

— Никто и не бросил, — говорит Гаунт. — Кроме тебя. Я думаю, что это весьма плохое отражение деятельности Милитарума, когда не комбатант замечает нечто, что все остальные на территории, обученные военные, ответственные за замечание вещей, упускают, так ведь? Силы безопасности Литусцев, Рядовой Брагг здесь? Это была их обязанность замечать угрозы.

— Я думаю, что это потому, что это не было моей обязанностью, — говорит Майло. — У меня нет обязанности. У меня было время смотреть, ждать. У меня нет обязанностей. Я... — он замолкает, пожимает плечами.

— Кажется, вы оба попытались подавить атаку, — говорит Гаунт. — Импровизированное сопротивление. Я слышал, что вы оба убили. Приличное количество.

— Сэр, — произносит Брагг. — Майло был первым. Сделал первоклассную работу. Заслуживает медаль, по моему мнению...

— Никто его не спрашивал, рядовой, — произносит Брэй.

— Ладно, — произносит Гаунт. — Вы нарушили правила. Это ясно. Но вы, отчасти, искупили вину, действуя быстро, чтобы уменьшить эффект плохой ситуации. Могло быть нафес много хуже, если бы вы не уменьшили их число в самом начале. Брагг, ты не обвиняешься официально. Возвращайся к своим обязанностям. Не отфесайся снова.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— Рядовой, одно наказание для тебя, — говорит Гаунт. — Принеси мне бутылку своей лучшей сакры. Это твое взыскание.

— Сэр? — бормочет Брагг.

— Это для лотереи, Брагг.

Брагг кивает. — Прошу разрешения говорить, сэр, — говорит он.

— Нет. Иди, — говорит Гаунт. — Ты тоже, сержант. Иди, выясни, смогли ли саперы идентифицировать тип устройства, использовавшийся в Калодине.

— Да, сэр, — произносит Брэй, и он подгоняет Брагга выйти из комнаты.

Гаунт смотрит на Майло.

— Люди продолжают говорить мне, что я должен найти какое-нибудь дело для тебя, — говорит он.

Майло кивает.

— Но ты делаешь очень много, по своей собственной инициативе. Ты находишь, что делать.

— Я устал, — говорит Майло. — В ранние дни, в начале… вещей. После того, как Танит взорвался. Вы предложили, чтобы я работал вашим помощником. Вашим носильщиком. Но это так ни к чему и не привело.

— Помощник или адъютант – это военная должность, — говорит Гаунт. — Инструкции ясны. Ты – штатский. Поэтому, мои руки связаны.

— Тем временем, я устал, — произносит мальчик.

— Ты нашел кое-что сегодня, — говорит Гаунт. Он бредет к столу. — Мы держим тебя рядом, — говорит он, — потому что это правильно.

— А куда еще мне идти? — спрашивает Майло.

Гаунт пожимает плечами. — Схола Прогениум? Школа для подкидышей? Ты хочешь оставаться с нами?

Майло кивает.

— Ну, тогда для нас это расточительство содержать тебя, а для тебя расточительство ничего не делать. Просто болтаешься поблизости, как .. как...

— Талисман?

— Трон, да. Я повидал слишком много полков, выглядящих смешно, потому что они проводят парад с каким-нибудь полковым волкодавом или орлом на шесте. — Он снова бросает взгляд на Майло. — И я обязан тебе, — произносит он. — Лично. Тогда, на Таните...

— Я просто оказался там, — говорит Майло.

— А теперь ты здесь. — Он смотрит на мальчика. — Ты можешь разобрать и почистить болт-пистолет?

— Да, — произносит Майло.

— Почисть этот, — говорит Гаунт.

Майло смотрит на оружие на столе.

— Да, сэр, — произносит он. — Могу я воспользоваться набором для чистки в серванте?

— Как ты узнал, что он там? — спрашивает Гаунт.

— Разве вы не туда его положили?

— Нет, — произносит Гаунт.

— Он в том серванте, — говорит Майло, указывая. — Тем, который ниже поворотного переключателя для контроля света. Я не понимаю, почему вы сделали здесь так ярко.

Его люди под очень мощным огнем от Врат Олигархии, и от огневой позиции на южной стороне, и от линии деревьев. Он настолько мощный, что всем нужно лежать, распластавшись на земле, потому что если вы даже припадете к земле или встанете на колени, в вас попадут. Гаунт лежит на спине, разговаривая со своими офицерами, и они все тоже лежат на спинах, пока лазерный огонь пронзает воздух над ними. Люди Архонта зажали их с двух сторон, но Гаунт полагает, что он может видеть выход. Он начинает объяснять свою идею своим людям, но его беспокоят горящие деревья, а его люди говорят, что там нет деревьев, но они ошибаются, потому что он может видеть деревья. Деревья огромные, выше, чем Титаны, и они покачиваются, пока инферно завывает в них, сжигая ветви и листья, и наполняя черное небо кружащимися спиралями искр. Кто-то начинает стучать во врата, и Гаунт удивляется, кто будет стучать, чтобы выйти, и он начинает вставать, чтобы расследовать, даже хотя его люди говорят, что он не должен, но стук становится громче.

И это идет от двери его апартаментов, и он сидит на краю своей кровати, куда он повалился спать полностью одетый, пытается вспомнить, где он. Винкула, на Вольтеманде. Не Балгаут.

Он встает, пытаясь выгнать липкий туман снов из своей головы, но к тому времени, как он оказывается на ногах, кто-то уже отвечает у двери. Он слышит тихие голоса, затем звук снова закрывающейся двери.

Он выходит из спальни. Мальчик поворачивается, чтобы посмотреть на него, держа что-то.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гаунт.

— Вы не отпустили меня, поэтому я остался, — отвечает Майло. — Здесь было несколько вещей, чтобы сделать.

Апартаменты были опрятны раньше. Теперь они кажутся опрятнее в некоторой степени, который имеет смысл. Его болт-пистолет, разобранный, почищенный и снова собранный, лежит на столе.

— Кто был за дверью? — спрашивает Гаунт.

— Сержант Баффелс, — говорит Майло. — Он хотел дать вам это. Он говорит, что есть неотложные вещи для вашего внимания.

Майло протягивает кожаный портфель. Гаунт берет его и открывает. Замененный планшет для командного состава, прочная полевая модель, присланная из Муниторума. Он прикладывает печатку, вводит свой код авторизации посредством краткой вспышки лазера, и включает его. Сообщения пурпурного (Криптокс) уровня тотчас появляются.

— Черт, — бормочет про себя Гаунт. Балграда в пути. Его, первоначально, ожидали в полдень, но он передвинул прибытие на время сразу после рассвета. — Сколько времени? — спрашивает Гаунт.

— Первый час после полуночи, — отвечает Майло. — Прямо за полночь. Вы не долго спали.

Гаунт замечает сбоку стенограмму Дэйбелла, отмечающую его настойчивый совет, чтобы Балграда отложил свое прибытие. Рекомендация была отвергнута офисом Балграды. Потраченное усилие, но Гаунт удивлен увидеть попытку вмешательства Дэйбелла.

— Мне нужно собрание командиров отделений через тридцать минут, — говорит Гаунт, а затем останавливается. Он смотрит на мальчика.

— Мне нужен адъютант, — произносит он. — Мы прискорбно разрежены, и нет запасного человека, а тебе, кажется, нечего делать, и у тебя есть готовность к выполнению обязанностей.

— Да, — произносит Майло.

— И?

— Я думал, что это было против правил.

— Кажется, я научился плохим привычкам от Танитцев, — говорит Гаунт. — Я начинаю воспринимать правила и инструкции гибкими. К тому же, последний раз, когда я проверял, я был главным.

— Хорошо, — произносит Майло.

— Значит, мне нужен адъютант, — говорит Гаунт. Он садится за стол и начинает набирать распоряжение на планшете. — Временное назначение, посмотрим, куда это приведет. Но сейчас, ночью, нужно сделать много работы.

— Из-за прибытия губернатора? — спрашивает Майло.

— Откуда ты знаешь об этом? — спрашивает Гаунт.

— Разве все не знают об этом? — отвечает Майло. Он пожимает плечами. — К тому же, я бываю во многих комнатах, где говорят вещи. Никто не уделяет мне особого внимания.

— Он прибывает прямо после восхода, — говорит Гаунт. — Он пересмотрел свое расписание. Вероятно, показ власти. Иди в офис безопасности. Я только что проинструктировал их выдать тебе пропуск и код допуска. Этот код, так же, позволит тебе работать с этим планшетом. Возвращайся сразу, как получишь его. Здесь есть каффеин?

— В кастрюле, — говорит Майло.

— Когда ты вернешься, мне нужно, чтобы была готова моя первоклассная униформа.

— Уже готова, — говорит Майло, делая жест в сторону гардероба.

Гаунт кивает. — Быстро, однако, — произносит он.

Мальчик поворачивается, чтобы уйти.

— Майло? — произносит Гаунт. — Как ты узнал о бомбе в Калодине? Или о стрелке?

— Я держу глаза открытыми, — говорит Майло. — Я уделяю внимание.

Гаунт делает жест, и мальчик уходит. Он идет к кастрюле на горячей плите и наливает себе кружку.

Неудивительно, но каффеин свежий.

Роун просыпается, потому что он испытывает жажду. В ее квартире темно, потому что все, кроме одной свечи, сгорели, хотя розовато-лиловый свет льется сквозь открытое окно в главной комнате. Он встает и хромает из спальни в главную комнату, хватая по пути бутылку с водой со стола. Эйволт, все еще, спит.

Он выглядывает из окна. Сейчас самая спокойная, самая тихая часть ночи, часть, которую он всегда считал самой опасной. Ничто не шевелится за периметром компаунда. Город кажется погруженным во мрак, как пациент, которого анестезировали ради его же блага. Небо запачкано темно-серым и пурпурным, и оно беззвездно. На дворе, десятью этажами ниже, он может видеть Литусских часовых, патрулирующих проволочное ограждение в морозном свете ламп. Вечерний воздух теплый на его лице, пронизанный запахом пепла и пыли.

Он ищет свою одежду в темноте. Он должен спуститься вниз, снова попробовать связаться по воксу. В спальне, Эйволт произносит что-то во сне, и переворачивается. Он минуту смотрит на нее, затем осторожно кладет сдвинутую простыню на ее обнаженную спину. Оказалось, что на ней ни следа, кроме нескольких несущественных ссадин. Он проверил, дважды.

Он находит свои сапоги. На боковом столике планшеты, которые она показывала ему перед тем, как они упали в кровать второй раз. Он берет один, открывает его кодом, который, как он наблюдал, она использует, и просматривает изображения. Племенные эмблемы, клановые отметки Кровавых Миров, символы, которые она называла Магметанскими и Бишрабийскими, и всеми другими словами. Некоторые из них некомфортно знакомы: версии символов, которые он знал всю свою жизнь, вырезанные на деревянных дверях и на каминных полках и на низких связующих балках таверн Танитской Аттики.

— Ты уходишь? — спрашивает она.

Он бросает на нее взгляд. Она, все еще лежит, но ее глаза открыты, наблюдают за ним в темноте.

— Просто собираюсь проверить вокс, — говорит он.

— У меня был сон, — говорит она.

— Я в нем был? — спрашивает он.

— Ты был, — отвечает она. Она видит вспышку белого в темноте, ее зубы, когда она улыбается. — Но это было насчет вчера. Марауды...

— Это пройдет, — говорит он, кладя планшет. — Есть сны после чего-то такого, как это. У всех нас. Они называет это муками.

— Кто?

— Люди, — произносит Роун. — Это травма, что-то в этом роде. Ты снова переживаешь вещи. Но они исчезнут. Поверь мне. Они уйдут.

Она садится.

— Я уверена, — произносит она, — но послушай меня. Инсургенты, которые охотились на нас, мы слышали, как они говорили. На улице и в переулках. Когда мы были на крыше.

— И?

— Они не говорили на Бишрабийском.

— В твоем сне?

Эйволт пожимает плечами. — Да, но, так же, вчера. Я, тогда, действительно не заметила, но сейчас я уверена. Я помню это. Это не был Бишрабийский, или местный, производный от Бишрабийского, диалект, на котором тут говорят. Это был Гауринский, или Айзиринский.

— Ты говоришь на этих языках? — спрашивает он.

— Нет, — произносит она. — У меня, так же, ничего, кроме поверхностных знаний о Бишрабинских мирах, но я знаю достаточно, чтобы понять отличие. Местный диалект – это субформа Готиканско-Бишрабийского, а это было очень отличным.

— Я думаю, что тебе это приснилось, — мягко произносит он.

— Нет, Эли, — произносит она. Это первый раз, когда она использовала его имя в разговоре. — Может быть, так я запомнила это, но мои воспоминания хороши. Это был Архонат Гаурин, или, возможно, Архонат Айзири.

— Они были иномирцами? — спрашивает он.

— Или они использовали это преднамеренно, — говорит она. — В качестве личного языка.

— Как… боевой язык? Боевой жаргон?

Они кивает. Она выбирается из постели и встает.

— Хотела бы я лучше разбираться в акцентах, — говорит она. — Сказать о различиях между местными Винкулцами, говорящими на Гауринском, и говорящим на Гауринском. — Она смотрит на него. — Нам нужны переводчики, — произносит она.

— Тебе нужно что-нибудь надеть, или вернуться в кровать, — говорит он.

— Это важно, — говорит она. — Нам нужны переводчики...

— Ты знаешь, что здесь их нет, — говорит он. — Не много, по крайней мере...

— Я отправлю приоритетный запрос...

— И что мы будем переводить?

Эйволт садится на кровать. — Ну, — произносит она, — если кого-нибудь взяли живым. При допросе, мы могли бы...

— Никого не взяли живым, — говорит Роун. — Их, вряд ли, возьмут живыми.

Она бросает на него взгляд.

— Это важно, — произносит она. — Гаурит и Айзир – прочные линии Архоната. Кровавые Племена. Если их язык был произнесен здесь, это означает посторонних. Лазутчиков. Если это было произнесено местными, тогда взаимосвязь этнических групп более сложна, чем мы думали. Верность и принадлежность будет труднее различить. Есть известные Бишрабийские элементы на стороне Архоната, особенно на окраинах территорий Саббат. Но, так же, есть большие части, которые считаются про-Имперскими, или ручаются, что они Имперские подданные.

— У нас даже может еще не быть вокса, — говорит он. — Если он у нас будет, я направлю официальный запрос через Гаунта направить команды переводчиков из Волтиса.

Он начинает натягивать свою одежду. Он неуклюжий, его спина, все еще, болит.

— Я хочу, так же, увезти тебя отсюда, — говорит он. — Переместить в более безопасное место.

— Ты сказал, что здесь безопасно, — отвечает она, следуя за ним в главную комнату.

— Да, — произносит он. — Более безопасно. Центр города. Как только транспортировка снова заработает, я перевезу тебя. Тебе нужно поговорить с Гаунтом.

— Хорошо, — произносит она. — Но мне здесь нравится.

— Нравится? — произносит он.

— Приятные воспоминания, — говорит она. — К тому же, смотри ¾ она делает жест — У меня, наконец-то, есть окно.

Они идут от особняка к Зданию Оккупационного Совета при первом свете. Сквозь ячеистое ограждение, мимо охранных башен и стены компаунда, низкий край неба светится белым. Это собирается быть еще одним жарким днем. Гаунт уже может чувствовать груз тепла в воздухе.

— Губернатор уже приземлился на Поле Винкулы, — говорит Дэйбелл, консультируясь со своим планшетом, пока они идут. — Он направляется сюда под эскортом, бронированным конвоем. Его прибытие сюда ожидается через час.

Гаунт кивает. Рокритовая крошка хрустит под его полированными сапогами.

— Церемония введения в должность будет в полдень, — говорит Дэйбелл. — Присутствие обязательно для всего штата Администратума.

— Он знает, во что ввязывается? — спрашивает Гаунт.

— Да, сэр.

Гаунт смотрит на башню здания совета впереди. — Он, с таким же успехом, мог бы нарисовать гигантскую цель на ней, — говорит он.

— Я решительно проинформировал его о проблемах с безопасностью, — говорит Дэйбелл.

— Да, я знаю.

— Вы будете отменять? — спрашивает Дэйбелл.

— Я не вижу, как могу это сделать, — отвечает Гаунт. — Он, явно, намерен орудовать всей силой, данной ему мандатом, власти.

Он останавливается, и смотрит на разведчика. Очки Дэйбелла – белые диски, отражающие рассветный свет. Он не может видеть глаза человека.

— Мятеж был разрозненным с самого начала оккупации, — говорит Гаунт. — Низкоуровневые цели, публичные цели, уничтожение всего, до чего они могли добраться.

— Оппортунистическим, — соглашается Дэйбелл.

— Любое убийство – это хорошее убийство для них, — говорит Гаунт. — Любое бессмысленное насилие. Подрывает боевой дух, ослабляет уверенность...

— Распространяет страх, — произносит Дэйбелл.

— И Балграда – это большой трофей, — говорит Гаунт. — Я думаю, что они будут ждать его. Я думаю, что они наносили истощающие удары до тех пор, пока у них не появилось нечто стоящее, на чем сфокусироваться. Я думаю, что они собираются повысить ставку в своей игре. Было ли бы это вашей оценкой?

— Да, сэр, — произносит Дэйбелл.

— Хорошо, потому что раньше мы не были в ногу, — говорит Гаунт. — Вы, я… Северт.

Дэйбелл, кажется, слегка вздрагивает.

— Он был хорошим другом? — спрашивает Гаунт.

— Да, — произносит Дэйбелл слабым голосом. — Лучшим. Глин был… Мы...

Он останавливается, и прочищает глотку.

— Хотя, Майор Северт был профессиональным офицером, — говорит он. — Любил управлять согласно правилам, и держать свою простыню чистой. Он стремился применить Пакс Империалис, согласно строгим требованиям, которые установил Губернатор Балграда.

— И вы поддержали его?

— Он был моим командиром, сэр.

— Я думаю, что он был больше, чем этим, — говорит Гаунт.

— Мы были хорошими друзьями, — говорит Дэйбелл.

Гаунт снова начинает идти. — Мои трения с Разведкой рождены опытом, — говорит он. — Военная Разведка часто вмешивается, и действует тайно, иногда таким образом, что это конфликтует с обычными операциями Милитарума. Когда вы прибыли, я был бестактным, и моя позиция отражала мои предубеждения. Мои извинения.

— Сэр, нет необходимости.

— Я ожидал, что вы будете неискренними, Дэйбелл, но Северт просто таким не был. Я всегда считал Военную Разведку более утонченным и изобретательным оружием.

— Я не совсем уверен, на что вы намекаете, сэр, — произносит Дэйбелл.

— Я верю, что вы начинаете понимать сложность ситуации здесь, Дэйбелл. Смотрите сами, не только так, как это представлял Северт. Вы вышли из его тени, трагично. Моя точка зрения такова, что если я попытаюсь взять верх над Балградой, мы втянемся в столкновение ведомств, Милитарума, Администратума. Это не сделает дела более простыми. Мне приходит в голову, что есть способ следовать его приказам, и, в то же самое время, не следовать им.

— Продолжайте, — тихо произносит Дэйбелл.

— Мы согласны, что Балграда сейчас – главная цель. Я верю, что мы можем защитить его здесь, хотя это логистический кошмар, без которого я мог бы обойтись. Я не вижу смысла в том, чтобы помещать всех интендантов в перекрестие прицела вместе с ним. Они – вторичные цели. Всегда были, по правде, но теперь, когда Балграда здесь, они отошли на задний план. Он хочет, чтобы они присутствовали на церемонии, чтобы увеличить свою собственную важность. Мы можем передать по воксу приказы о перевозке, и выделить живую силу, чтобы эскортировать интендантов сюда на церемонию.

— Да, сэр.

— Но приказы необязательно должны быть получены.

Дэйбелл слегка нахмуривается.

— Из-за… глушения? — невинно спрашивает он.

— Да, — произносит Гаунт.

— Журнал покажет, что приказы были отданы, — задумчиво произносит Дэйбелл, — но они могут не дойти. Не вовремя. Церемония может быть не очень хорошо посещена.

— Балграда будет выражать недовольство, — говорит Гаунт. — Но записи покажут, что мы следовали его инструкциям.

— И мы не создадим одну большую цель, — говорит Дэйбелл.

— Я уверен, что Протокол Перехвата Военной Разведки сделает все, что можно, чтобы побороть проблему глушения, — говорит Гаунт. — Погодите… Это же ваш отдел, так ведь, капитан?

Дэйбелл кивает. Его улыбка мелкая и нервозная.

— Да, я сейчас займусь этим, сэр, — произносит он. После паузы, он произносит, — Я забыл, что вы были политическим офицером до того, как стали кадровым солдатом, сэр.

— У меня есть небольшая игра в обоих департаментах, — говорит Гаунт, — и я буду использовать оба, без угрызений совести, когда на кону стоят жизни.

Они доходят до пристройки безопасности здания совета. Призраки, обеспечивающие оборону, отдают честь.

— Я не был в тени Глина, — говорит Дэйбелл. — Ну, возможно и был. Но там я был счастлив.

Гаунт кивает.

— Продолжайте, капитан, — произносит он.

Роун стучит в дверь и входит, когда она зовет. Эйволт работает за маленьким столиком в главной комнате, и Роун рад видеть, что для этого ей не потребовалось надеть слишком много одежды.

— Вокс, все еще, лежит, — говорит он.

— Да? — спрашивает она. — Или это просто предлог для того, чтобы ты остался здесь?

— Разве не может быть и то, и другое? — спрашивает он. Он принес две кружки горячего каффа. — Вообще-то, интендант, я обижен вашим предположением, что я не осуществляю свои обязанности должным образом. Защищая вас.

Она улыбается, берет кружку у него. Здесь жарко, даже с открытым окном. Легкий ветерок дергает грязную штору. Снаружи даже жарче. Компаунд запекается в жестком солнечном свете.

— Скоро будет приличная еда, — говорит он. — Персонал запустил кухню. Я спущусь вниз и достану немного через некоторое время.

Он смотрит в окно. Далеко, над центром города, он видит точки в воздухе. Летательные аппараты, движущиеся низко. Вероятно, прибытие губернатора. Он, кажется, помнит, что это было в расписании.

— После обеда я собираюсь посмотреть, смогу ли я договориться о транспорте, — говорит он. — Вывезти тебя в здание совета. Должная безопасность.

— Это было моим назначением, — говорит она.

— Тебе нужно рассказать обо всем Гаунту. Обо всем, и вещи, которые ты говорила о диалектах. Так что, тебе нужно быть там.

— Где безопаснее?

— Где… там, где ты можешь делать свою работу, — говорит он.

— Посмотри на это, — произносит она. Она показывает ему планшет. На нем изображен пикт.

— Робби Росс, — произносит он.

— Прямо такой же, как на твоем плече.

— Откуда это? — спрашивает он.

— Балгаут, — говорит она. — Боевое знамя в Музее Античности. Возрастом в двадцать девять тысяч лет. Символ Магметанского клана. Магмета, так же, заселила регионы Балгаута.

— Ну, забавно, — произносит он.

— И на это, — произносит она, переключаясь на следующее изображение.

— Еще одна змея, кусающая свою жопу.

— Я показываю тебе, что этот символ повторятся. Он очень старый. Он общий для основанных Магметой культур. Не только для них, на самом деле. Этот возрастом около четырех тысяч лет, из феодальных архивов Манзипора. Эмблема военного вождя.

— Где это?

— Манзипор? Дальний край Сектора Хулан, фактически Харкосс, на настоящее время. Очень далеко отсюда. Я думала, что ты должен был слышать о нем.

— Почему?

— Это то место, где вырос ваш командующий офицер, — говорит она.

— Почему меня должно это заботить? — спрашивает он.

— Я не знаю, — произносит она, пожимая плечами. — Возможно, это демонстрирует кое-какое старое родство? Разделенное наследие?

— Может быть, — произносит он.

— Я просто говорю, что изображение очень распространенное, на самом деле.

— Ты собираешься провести все утро, разглядывая картинки? — спрашивает он.

— Мне нужно закончить стратегический отчет, разве нет?

— Есть другие вещи, которые мы можем сделать, — говорит он.

— Взрыв устройства, жилой Западный Город, — произносит Майло, считывая с планшета. — Взрыв устройства, жилые здания Мерси Роуд. Взрыв устройства, Винкард. Взрыв устройства, Поларис Роуд.

— Дай мне его, — говорит Гаунт. Он смотрит на список. Все местоположения назначены в качестве мест проживания интендантов Администратума, или как рабочие места Администратума или Муниторума. Список растет. Фарек у двери вокс-центра. Балграда позади него, с Слоканским комендантом. Оба кричат.

— Уведите их отсюда, — рявкает Гаунт Фареку. — В защитный бункер.

Фарек кивает. Несмотря ни на что, есть вероятность, что Фареку практически нравится следовать приказу.

— Мне нужны мои командиры отделений, — говорит Гаунт вокс-офицерам. — Мне нужна связь с Дэйбеллом, и мне нужна прямая связь с моим шефом разведки.

Они пытаются. Он может видеть, что пытаются. В списке еще три вещи. Рынок Бисарти. Еще один взрыв в Винкарде. Релейная станция связи на Айвиндер Стрит. Сигнальные дисплеи начинают становиться пустыми. Каналы падают до тишины.

Они хороши. Они очень хороши, в самом деле. Они – специалисты.

— Куда вы идете, сэр? — спрашивает Майло.

Гаунт не отвечает. Он не получит ответа по воксу. Он направляется к двери, вынимая свой цепной меч.

К ночи, нет тела. Следующим днем тоже не тела, несмотря на обследование разведчиками крыш и переулков вокруг сыромятни. Б.Р.Е. Литусцев даже трупных собак.

Ни тела, ничего, несмотря на то, что Ларкин, Рилке, Логрис, и еще трое других со снайперскими нашивками докладывают о чистых попаданиях в движущуюся, но видимую цель на крыше сыромятни. Ни тела, ничего, за исключением длинного, прямого боевого ножа, забранного из сыромятни – приличный, но дешевый боевой нож, который мог появиться с любого мира в Мирах Саббат, включая Вольтеманд – и клочок камуфляжа, который оказался стандартной тканью Милитарума.

Гаунт сидит в своих апартаментах в особняке, готовя свой доклад губернатору.

Полная ревизия стратегии безопасности, общее представление о мерах противодействия, сосредоточение на личной защите для персонала Администратума, даже для низших рангов.

Раздается стук в дверь. По кивку от Гаунта, мальчик отвечает на него. Это Корбек.

— Я ожидал тебя этим утром, — говорит Гаунт.

— Пробки, — произносит Корбек. — Туман.

— Ты потерялся? — спрашивает Гаунт.

— Мы не теряемся, — произносит Корбек. — Все остальные идиоты – да. Дорожный трафик застрял на часы. — Он вручает пакет с приказами Гаунту. — Я слышал, что было оживленно, — произносит он.

Гаунт кивает.

— Не в хорошем смысле, — добавляет Корбек.

Гаунт смотрит на него. — Совсем не в хорошем, — говорит он. Он открывает пакет.

— Ты получил мое сообщение? — спрашивает Корбек.

— Да, получил.

— Полезно?

— Проницательно и полезно. Но запоздало. Ты увидел правильный взгляд на ситуацию до того, как я. Почему это?

— Потому что я не идиот? — осмеливается Корбек.

— Я знаю эту часть, — произносит Гаунт.

— Меня проинструктировал Хадрак, — говорит Корбек. — Есть кое-что, что нужно обсудить, только ты и я. — Он бросает взгляд на Майло, ожидающего поблизости.

— Я могу выйти, сэр, — говорит Майло.

Корбек осматривает его сверху донизу. — Ты теперь адъютант или что-то такое? — спрашивает он.

Майло кивает.

— Имеет смысл, — произносит Корбек. — Тебе выдали коды доступа и все такое?

— Да, сэр.

— Хорошо, — произносит Корбек. — Иди на склад и получи свежую рубашку. На той, которая на тебе, дырки. Вообще-то, достань себе штаны и куртку тоже, и пришей нашивку на руку, стандартную эмблему рядового. Теперь ты, технически, гвардеец, парень.

Гаунт встает, изучая открытые документы.

— Приказы о перемещении, — произносит он. — Прямо от Хадрака. Мы здесь освобождены. Даны инструкции подготовиться к поднятию на орбиту, за пять дней. Нас перебрасывают.

— На передовую? — спрашивает Корбек.

— Да, — произносит Гаунт.

— Куда?

— Не говорится, но Калигула было бы моим предположением.

— Ты не выглядишь довольным, — произносит Корбек. — Думал, что ты ненавидел быть здесь. Думал, что тебе страстно не нравилась эта оккупационная обязанность.

— Так и есть, — произносит Гаунт. — Но мы не закончили. Здесь, все еще… Я имею в виду, ситуация, все еще, плохая. Марауды, все еще, активны. Я хотел немного больше времени, чтобы я смог внести некоторые должные изменения в план безопасности.

— Ну, теперь это проблема какого-нибудь другого феса, — говорит Корбек. — Вы забавный парень, сэр, если позволите мне говорить все очереди, и все такое… Сначала вы хотите уйти, потом вы хотите остаться.

— Мне нравится заканчивать работу, — говорит Гаунт. — Назначенную обязанность.

— Некоторые обязанности никогда не заканчиваются, — говорит Корбек.